Рядом с зоопарком

НЕ ТРОНЬТЕ ЛОШАДЕЙ

Глава первая

Утром мы запускали ракету. Я заметил, что утром ракеты взлетают гораздо выше, чем в другое время. Это, наверное, потому, что утром настроение хорошее, пока еще никем не испорченное. И ракета, точно чувствуя твое настроение, весело фыркает дымом, чертит в воздухе сизую полосу, превращается в точку и вспыхивает белым куполком парашютика.

Но с той ракетой вышло иначе. Три попытки запустить ее не удались. На четвертой она взорвалась. Осколок, стрельнувший, как пуля, задел петуха Марии Семеновны. К счастью, рана оказалась не смертельной. Окровавленную шею петуха мы обмотали бинтом и сдали птицу хозяйке. Но Мария Семеновна не оценила благородного поступка. «Бандиты! — кричала она. — Обидели моего Петечку, моего единственного доброго дружка». В общем, она выложила все, что думала о нас. Потом то же самое пришлось выслушать родителям Вадика Еремина.

«Хватит заниматься детством», — сказал дядя Федя Еремин. И полпачки пороха, шесть гильз шестнадцатого калибра, кусок олова, два — канифоли, заодно с ними и паяльник, бумкая по железной кишке мусоропровода, исчезли навсегда.

«Хватит заниматься детством», — повторил Генка, и мы сразу повзрослели на целый год.

Взрослые, как правило, своих странностей не замечают. Но не упускают случая прочитать мораль. Между прочим, надо еще подумать, что такое «заниматься детством» в наш век: строить модели ракет или в обычной однокомнатной квартире держать петуха, выгуливать его, как собаку, кормить из блюдца, как кошку.

А было так. Мария Семеновна купила на рынке петуха, чтобы сварить бульон. «Уж очень худой», — решила она и целую неделю обильной пищей нагоняла в него жиру. Через неделю у Марии Семеновны рука на петуха не поднялась. Обыкновенный петух стал для нее «Петечкой», «единственным добрым дружком».

Так вот, после того как взорвалась ракета, мы еще часа два гоняли по дороге консервную банку, бомбя ее камнями, но вскоре нам это надоело. Потом стояли у Генки на балконе и грызли семечки. У нас уже болели языки, но мы все равно грызли, потому что делать было ну решительно нечего! И тогда-то Генка сказал — ни с того ни с сего:

— Я вот что думаю: отсюда по балконам можно слезть на землю.

— Ну вот и слезь, — посоветовал я.

— И слезу, — сказал Генка.

Вадик, как всегда, принялся рассуждать:

— Теоретически это, конечно, возможно, но если практически… — Он плюнул вниз и подождал, пока не хлопнуло об асфальт. — Все-таки пятый этаж!

— Посмотрим, — сказал Генка и закинул ногу на перила.

— Пошутить нельзя. — Я стащил Генку с перил: вовсе не хотелось терять своего лучшего друга.

— Кончай, в самом деле! — сказал Вадик.

Генка и слушать нас не захотел. Зная, что спорить с ним бесполезно, мы взяли одеяло и пошли вниз: однажды, когда я был еще маленьким, видел в цирке, как прямо из-под купола одетый в серебристую одежду человек прыгал на полотнище, которое держали четверо силачей.

— Можно! — крикнул Вадик, и Генкино тело повисло над нами, стало медленно раскачиваться… Я закрыл глаза.

— Ты что одеяло-то опустил? Натягивай, — почему-то шепотом сказал Вадик.

Я поднял голову… Генкины руки перебирали балконные прутья, скользили по ним, цепкие пальцы застывали на бетонной плите… Его стоптанные ботинки не дотягивались до железной полоски перил с полметра. Генка вытянул носки — расстояние на самую малость уменьшилось. Долго он так, конечно, не мог висеть.

Я впился глазами в него и молил: «Ну что же ты, Генка, давай!» Генка шевелил носками — очевидно, готовил какой-то цирковой трюк…

Один ботинок соскользнул с ноги и полетел прямо в меня — я едва успел отклониться. Одеяло натянулось. Бом! Ботинок, чуть подпрыгнув, застыл. Страховка получилась что надо.

— Стойте! Сейчас же прекратите это безобразие! — Со всех ног, перепрыгивая через лужи, к нам мчалась наша классная, Анна Георгиевна. Она была в шлепанцах на босу ногу, в передничке, в руках — поварешка. Видно, суп разливала, да увидела нас в окно: ее дом стоит напротив.

На крик Анны Георгиевны сбежался весь двор. Ой, что тут началось: кричат, бегают, разные советы подают!

— Ну и Генка! Ну и обезьяна! — одобрительно гудел дядя Сережа, поглаживая стриженую бороду.

— Убьется, негодяй! Убьется, разбойник! — бурчал управдом Андрей Силыч.

Когда Генка был уже на втором этаже, балконная дверь распахнулась и какой-то старик в белом, как у моряков, кителе схватил его за рукав.

— Я тебе покажу, я тебе покажу, бездельник, как по чужим балконам лазить!

Но Генка легко вырвался из его рук. Не успел никто и ахнуть, как он перемахнул через оградку балкона и мягко приземлился — совсем рядом с Анной Георгиевной.

— Ты что, ты это зачем? — накинулась она на него.

Он взял у меня башмак, надел его.

— Хотел узнать, разобьюсь или нет.

За Генкино любопытство нам крепко досталось от родителей. Если рассказывать, кому и как, получится скучная история. Поэтому расскажу лучше, как закончился день. Что ни говори, первый день каникул!

Наши дома стоят почти на самой окраине города. Надо пройти мимо кучи строительного хлама с торчащими в разные стороны бетонными балками и обломками панельных плит, мимо барака, мимо домишек-развалюх — и улица кончится. Дальше учебный аэродром. Его лучше обойти: ругаются, если увидят. Потом пересечь поле, там мы в прошлом году картошку сажали, — и окажешься у карьера. Нам повезло с карьером. Когда-то здесь добывали щебенку, а потом яму залило водой. Образовалось целое озеро. Многие здесь не купаются: говорят, грязно. Зря говорят. Не Байкал, конечно, но все-таки вода прозрачная, если никто не взмутит, на дне можно увидеть покрышку от трактора «Беларусь» и несколько бутылок-утопленниц. И самое главное, вода теплая, теплее нигде не найдешь.

Искупнулись, значит, и сидим, радуемся: каникулы! Наконец-то можно вздохнуть свободно. Хотим мы так вздохнуть — не особенно получается, потому что мешает, застряла в горле обида на школу. Мне, откровенно говоря, надоело быть троечником, даже твердым. Мог бы, конечно, хоть по литературе иметь четверку. Вадик немного не дотянул до отличника. Генка по поведению чуть было тройку не схлопотал, а это, говорит наша классная, может иметь очень дурные последствия.

Сидим. Смотрим — вдруг зашевелились кусты ивы. Они были еще почти прозрачными — легкие зеленоватые облачка на каждом, вот и все. Лошадь появилась неожиданно: не сломалась ни одна веточка, не треснул ни один сучок — просто выплыло еще одно облачко, только рыжее.

— Лошадь?! — удивился я.

— Ясно, не корова, — Вадик вроде не очень удивлялся.

Лошадь опустила голову, вытянула шею. Бархатистая шерсть лоснилась, глаза полуприкрыты. Словно здороваясь с нами, она опустила голову еще ниже. Черные блестящие ноздри дрогнули. Она втянула губами пучок жидких, только что пробившихся из земли травинок. Лошадь нисколько нас не боялась, потому что думала, наверное, только об этих травинках и ни о чем больше.

Передние ноги у нее были спутаны веревкой. Передвигаясь, она напряженно взбрыкивала ими. Генка сказал:

— Вот же гады, животных мучают! — и развязал веревку.

Лошадь помотала головой, и нам было непонятно, радовалась она освобождению или хотела сказать, что ей все равно.

Генка нарвал немного травы и подставил под мокрые лошадиные губы. Травинки исчезли с его ладони, а ладонь стала мокрой.

Генка у нас такой: никогда не знаешь, что вытворит в следующую минуту. Положил руку на высокую лошадиную шею и — можно было подумать, что сто раз это делал, — взлетел на лошадь. Она привстала на задние ноги, ржанула и сначала как бы нехотя, потом все быстрее и быстрее побежала по полю. Генка вцепился в черную длиннющую гриву, его подбрасывало, как в кузове грузовика, когда едешь по ухабистой дороге. Медленно, но верно он сползал с лошади. Через минуту-другую Генка должен был разжать пальцы и спикировать на землю. Мы бежали вслед за ним и кричали: «Держись!» Не проехав и ста метров, он мешком свалился на кучу прошлогодней картофельной ботвы. Конечно, об нее больно не ушибешься. Однако Генка сидел не шевелясь, в глазах у него стояли слезы.

— Что, больно, да? — спросил Вадик.

— Не-е, — протянул он. И вдруг вскочил и заорал: — Здорово! Братцы! Это черт знает что!

Генка сошел с ума. Генка хохотал во все горло. Плясал, набрасывался на нас с тумаками. Сначала мы стояли открыв рты, потом его сумасшествие передалось и нам. Орали, бросали вверх прошлогоднюю картофельную ботву и землю. А потом, обнявшись, запели:

Эх, тачанка-ростовчанка!

Наша гордость и краса!

Конармейская тачанка —

Все четыре колеса!

Пока шли до дома, спели «Тачанку» пять или шесть раз, здорово спели, громко — песня что надо. Мы ее в четвертом классе разучивали.

Глава вторая

Каникулы! Почему-то был уверен — скучать не придется. И завтра и послезавтра будут такими же, как сегодня. Неудачи в школе забылись. Словно бы все плохое, что было за год, случилось не со мной, а с другим человеком. Такое бывает только тогда, когда почувствуешь свободу и вздохнешь полной грудью. Кажется, я почувствовал, кажется, вздохнул. Но я знаю по опыту: если жить интересно, то время бежит так, что не успеваешь его и замечать. И вечером, когда я сидел один в своей маленькой комнате, подумал: а что, если записывать события, которые происходят со мной? Не все, конечно, только самые интересные, чтобы впоследствии, когда каникулы кончатся, вспоминать о прошлом.

Анна Георгиевна как-то на уроке литературы рассказывала, что Толстой вел дневник шестьдесят три года и только благодаря этому стал великим писателем. В своих записях он делился мыслями с самим собой и потомками.

С тройкой по литературе мне не светило стать великим писателем, да и потомков я представлял плохо, зато с самим собой на страницах дневника можно было быть вполне откровенным. Я взял одну из толстых маминых бухгалтерских книг и надписал печатными буквами: «Дневник». Потом, подумав, вывел подзаголовок: «Будни красного разведчика Кости Мухина».

В тот же день я сделал первую запись.

«Сегодня, только забрезжил рассвет, командир вызвал нас в штаб. Разговор был коротким.

— Я пригласил вас, — откашлявшись, начал он, — чтобы поручить очень важное и ответственное задание. От того, выполните вы его или нет, зависит судьба боя: вы должны проникнуть в расположение белых в деревне Березовка и хитростью завладеть обозом с оружием и боеприпасами.

Труден путь в горах Сихотэ-Алиня. Всюду подстерегает тебя опасность. Один неверный шаг — пропасть заключит тебя в свои объятия, освободиться из которых никому не суждено. Там, где тропа выходит к горной речушке, хозяин тайги — тигр — поджидает свою жертву. Но лютей всякого зверя генерал Гнилозуб со своей шайкой. Никому нет житья от белого генерала…»

Глава третья

На следующий день мы снова пришли к карьеру. Надеялись увидеть лошадь. Не только увидеть, конечно… Мы уже знали, правда, пока еще со слов Генки, какое это необыкновенное удовольствие — чувствовать под собой разгоряченный круп коня, мчаться, мчаться, мчаться… Генка промчался не больше ста метров. И вряд ли так, что ветер свистел в ушах. Скорее, не промчался, а проехал, но мы все равно завидовали ему. Поэтому он начал немного задаваться, что вообще-то для него не свойственно. Хотелось выглядеть знатоком лошадей. Ну, таким, как Дроздов из передачи в «Мире животных». Знатоками мы стали все, но позже. Особенно Вадик. Больше в теории, конечно. Записался в городскую библиотеку и кипами таскал оттуда журналы «Коневодство и конный спорт». И еще потому, что он был ближе к Алексею Петровичу, который разбирался в лошадях, может быть, даже и лучше, чем Дроздов. Генка же не любил вообще никаких теорий, зато в практике… Впрочем, я уже забегаю вперед. А надо бы все по порядку.

Так вот, мы пришли к карьеру. Дул легонький ветерок. За кустами он и вовсе не ощущался. Солнце пекло по-настоящему — прямо лето.

Мы с Генкой разделись на ходу и со всего разбега — в воду. Ох и здорово подхлестнуть себя криком, поднимая тучу брызг, пробежать, почти не касаясь ногами острых камешков, и кинуться в прохладную глубину! Становится немножко страшновато и в то же время чертовски приятно!

Вадик ничего этого не понимал. Прежде чем зайти в воду, он обязательно философствовал, почему вода мокрая, почему жидкая, и если заходил, то мелкими шажками, постепенно. А тут совсем отказался купаться. Сбросил кеды и уселся на берегу. Генка взял его кед и зашвырнул в воду. Пришлось Вадику раздеваться и нырять.

Мы бултыхались в воде, а наша обувь сохла над костром: Вадик не захотел оставаться в долгу — нам тоже пришлось порядком понырять и пошарить по дну руками.

Все же он был наказан за трусость. Один кед высох у него что надо. Им можно было бы забить с сотню голов в ворота противника, зато на второй просто невозможно было без смеха смотреть. Это уже был не кед, а спекшийся кусочек резины.

В знак солидарности с Вадиком я предложил Генке сжечь и наши башмаки, но тот не поддержал идеи, не хотел получить выволочку от матери, и мы повесили их досушиваться на дерево. Дурачиться надоело, а сидеть просто так без дела было скучно, и мы решили, пока сохнет обувь, сходить в Березовку, от карьера до нее рукой подать.

Мы бежали по раскаленному асфальту, потому что босиком идти шагом просто невозможно. Наши пятки танцевали, как танцуют на ладони только что вынутые из костра печеные картофелины. Но вот мы свернули на деревенскую дорогу.

О, это было роскошное, царское шествие!

Ноги по щиколотку утопали в мягкой пыли. Она приятно текла меж пальцев, она щекотала подошву. Ее можно было поддеть носком, лениво вытянув его и замедлив на секунду движение. И было приятно, будто ты задеваешь теплый кошкин бок. Пыль совсем не пылила. Это была вовсе не та пыль, въедливая и нахальная, которую мы с папой каждое воскресенье выбивали из ковров. Эта пыль — ручная. Она не лезла в нос, не заставляла чихать, не пачкала воротничок рубашки. Она лежала на дороге мирно и спокойно, точно ее никто не шевелил сто лет.

Мы подходили к дому Алексея Петровича, можно уже было различить красную звезду на черном, покосившемся срубе, означающую, что в доме живет фронтовик, когда к нам неслышно подкатили «Жигули». Дверца открылась, и мы увидели Ленку Крутикову. За рулем сидел ее отец, майор танковых войск.

Ленка всего год как в нашей школе. Учится хорошо, но ее часто ругают за то, что забывает надевать форму. У Ленки есть желтый дипломат, который для нее как собака, потому что берет его с собой, если даже собирается просто погулять на улице. Но однажды она позволила Генке донести это бесценное сокровище до самого своего подъезда. Генка нес, а мы с Вадиком двигались на некотором расстоянии сзади молчаливым почетным эскортом. Вообще Ленка заметно отличается от наших девчонок. Посмотришь — сразу ясно, что она приехала из другого, красивого, какого-то даже столичного города.

— Приветик! — сказала Ленка. — Вы куда?

Мы только рты открыли от удивления.

— Купались на карьере, — зачем-то сообщил Вадик, — кеды вот сожгли, а сейчас думаем в Березовку податься.

С Вадиком иногда бывает такое: говорит, говорит… Генка стоял красный, как вареный рак, и все пытался прикрыть одной ногой другую. У меня тоже было такое чувство, будто застали за каким-то не очень приличным занятием.

— И мы в Березовку, — сказала Ленка. — Там птицефабрика, поэтому куры дешевые. Надо купить две-три. Мы часто там бываем. Это ничего не стоит проехать на своей машине несколько километров.

Подумаешь, «своя машина»!

Майор открыл дверцу пошире и скомандовал:

— Садись, пацанва!

Мы обязательно бы сели на мягкие, покрытые медвежьей шкурой сиденья, мы слушали бы журчание транзистора, смотрели бы на широкую спину майора. Он бы что-нибудь рассказал. Это был бы потрясающий рассказ. Но Генка все испортил.

— Да мы уже и сами дотопали, — сказал и захлопнул дверцу. И сказочное видение из зеркального никеля, дрожащих стрелок, мягких шкур и шуршащих шин исчезло, будто его и не было.

Но я недолго жалел об этом. Правильно Генка отказался. В конце концов, такое удовольствие можно получить и в городе. Очень даже часто дядя Леша, муж нашей классной, сажал нас в свой «уазик» и гонял по городу.

— А плюньте вы на эти «Жигули»! — видя, что мы повесили носы, сказал Генка.

Я плюнул в пыль. Вслед за мной плюнул Вадик. И Генка тоже плюнул.

— Помните, мы в прошлом году в кузницу к Алексею Петровичу заходили, — ударился в воспоминания Вадик, — и он мне еще подкову подарил?

— Как же, тебе?! — возмутился я. — Не тебе, а нам троим, только ты ее прикарманил.

— У меня день рождения был, — вывернулся Вадик.

— И не в прошлом, а в позапрошлом году, — уточнил я.

— Но я же помню! — кричал Вадик.

— Я же знаю! — орал я.

— Ни-че-го-вы-не-пом-ни-те, ни-че-го-не-зна-ете! — зажав уши, старался перекричать нас Генка.

Мы подошли к мастерской, заглянули в окно кузницы, но увидели совсем не то, что ожидали. Кузница была пуста: не было ни кузнечного горна с механическим молотом, ни высокого металлического верстака, ни бочки с водой, в которой Алексей Петрович охлаждал металл, только в углу валялся всякий хлам: моток спутанной проволоки, черенки для лопат, кучка стекловаты.

Я-то помню точно: позапрошлым летом Алексей Петрович выковал ту самую подкову. Длиннющими щипцами выхватил из пышущего жаром горна раскаленный докрасна железный брусочек. Нажал на педаль — пинг-панг, клинг-кланг. Потом еще опустил бордовый, как солнце на закате, кусочек железа в бочку с водой. Забурлило, зашипело в бочке, поднялся пар до потолка. И нате вам — готово! Держит подкову в руках Алексей Петрович, а она с синим отливом, с тоненькой пленочкой окалины и теплая, как живая, — берите! Вот Вадик и сунул ее в карман. Теперь Алексей Петрович редко заходит в мастерскую: на пенсии он теперь.

— Вам подковы нужны, пожалуйста, мне не жалко, — Вадик держал в руках штук пять подков. Но это были, конечно, не те подковы. Ржавых, грязных, их валялось вокруг мастерской до чертиков — спасибо, даром не надо.

Заглянули в другие окна мастерской — никаких изменений: стоят станки; наждачное колесо будто крутится, но людей нет.

Улица Свободы в Березовке мне нравится больше всех. Очень правильно ее назвали: свободная, это точно — по ней в ряд могут проехать с десяток машин. Но машины здесь почти не ездят, и прямо на дороге растет трава-мурава, прохладная даже в жаркий день, мягкая — мягче любого ковра. По самой середке Свободной стоят колодцы-журавли, кланяются длинными шеями, а в них — самая настоящая колодезная вода. Мы подошли к одному, достали полнехонькое ведерко. Правда, всего ведра мы не смогли осилить, но что ополовинили, так это точно. Подкатившие на лошади с сорокалитровым молочным бидоном березовские ребята Витек и Коля поворчали, что мы, как свиньи, устроили грязь у колодца, но драться с нами не стали. Пробовали как-то — обожглись. Витек поправил в упряжи один из ремней, по-хозяйски похлопал лошадь по рыхлому боку — это чтоб нам завидно стало. Они отчалили, а мы побрели дальше и тут же снова захотели пить. Завидев кого-нибудь с ведрами, мы обязательно просили: теть, дай напиться, дядя, дай воды. В конце концов наши животы раздулись, как барабаны.

Подошли к длинному приземистому зданию. Грязная штукатурка почти вся слезла с него. Крыша хлопала отставшими от деревянных ребер кусками толя.

— Конюшня! — восторженно произнес Генка и глубоко вздохнул.

К конюшне, цепляясь кривыми жердями за стену, примыкал выгон, где паслось несколько худых, со слезящимися глазами лошадей. Той, на которой скакал Генка, будто бы не было.

Мы приоткрыли скрипящую громадину ворот и скользнули в образовавшуюся щелочку. Пахло лошадиным потом, кожей, травой и еще чем-то особенным, неповторимым. Слева и справа за редким забором стояли лошади. При сумрачном свете разобрали табличку над одним из стойл: «Ветка».

— Ветка! — мечтательно закрыл глаза Генка. — Хорошее имя, правда?

— Ветка! Веточка! — позвал я.

Лошадь повела ушами, сделала осторожный шаг к нам, потерлась мордой о дверцу. Генка просунул руку между жердями, погладил лошадь по белой звездочке на лбу, потрогал пальцем черные ноздри, будто хотел удостовериться, что перед ним в самом деле живая, настоящая лошадь.

— Вот бы прокатиться! — сказал Вадик. — Давайте попросим у конюха, может, даст.

— Ага, догнали и дали.

— Скептик! — заклеймил Генку Вадик не совсем понятным мне словом.

Конюха мы нашли в закутке.

Он сидел на лавке и не обращал на нас никакого внимания. Конюх был занят: втыкал кривое шило в желтую полоску кожи, потом протаскивал сквозь отверстие кожаный шнурок. На стенах, сбоку от него и над головой висели какие-то ремни, плетки, куски рогожи. На полу валялись обрезки кожи, окурки и вообще всякий мусор.

— За кем пришли? — не скоро спросил конюх.

— За лошадью, — выпалил Вадик.

— Известно дело, за лошадью, — вздохнул конюх и отложил шило. — Корма плохие ноне. Лошадей-то мало рожается.

— Мы по одному разу прокатимся и вернем, — сказал Генка.

— А кого я те дам? Селиваниха ноги сбила. Карьку на ферму взяли… А вы вообще-то кто такие, чтоб я вам так сразу и дал?

— Из города мы, — сказал я.

— Вижу — не наши. Ну, так вот что… — Он встал, засунул руки за ремень, прошелся по комнате. — Вы покуда посидите в конюховке, а я счас же вернусь.

— А что нам сидеть! — воскликнул Вадик. — Пока вы ходите, мы тут мигом порядок наведем! — он схватил веник, стоявший в углу, и принялся мести пол.

— Это можно, — разрешил конюх.

Через пять минут конюховка блистала чистотой. Через пять минут дверь резко отворилась и вошел человек в милицейской форме. Вслед за ним юркнул конюх.

— Вот они, субчики. Накрыли!

Милиционер сел на лавку, снял с плеча полевую сумку, достал какие-то бумаги.

— Ну что, будем знакомиться, граждане угонщики?!

— Мы только по разочку хотели прокатиться, — сказал Вадик. Веник он все еще держал в руках.

— Угоняют, угоняют каждую ночь, — пожаловался конюх.

— Это не мы, — сказал я.

— Все вы так говорите, — сказал милиционер. — Итак, значит, фамилии, адреса… да смотрите мне, не врать, все равно проверю!

Потом, уж не знаю почему, нас спрашивали, знаем ли мы Крота.

— Знаем, конечно, — сказал я.

Его весь город знает. Старшие ребята из нашего двора учили: если встретят тебя в темном переулке, попросят закурить или десять копеек, говори: «А ты Крота знаешь?» И эта фразочка-выручалочка отобьет у твоих противников охоту драться. Она помогала и тем, кто Крота и в глаза-то не видел. Но сейчас, наверное, лучше было не говорить «знаем», потому что милиционер сразу же как-то по-другому на нас посмотрел. Но сказать «не знаем» было нельзя: ведь мы с Васькой Кротовым живем в одном доме.

Глава четвертая

На карьер мы ходили чуть ли не каждый день. Вроде купаться ходили, но вообще-то надеялись увидеть там лошадей. И увидели. На лошади подъехал Васька Крот. Он сидел на ней легко, небрежно держал в руке узду. Вместо седла — ватник?

— Слышь, Муха, — сказал мне Васька, — подержи узду, я покурю покуда.

Лошадь смотрела на меня слезящимися глазами, бросая на землю клочья пены. От ее спины валил пар. Крот достал пачку сигарет, закурил сам и предложил нам. Взял только Генка.

— Кляча — ништяк, но ленивая, — сказал Крот и красиво сплюнул сквозь зубы.

— Я прокачусь, Крот, ладно? — сказал Генка.

— Лады, — разрешил тот.

Лошадь сделала несколько шагов и остановилась. Генка ерзал на мокрой лошадиной спине, дергал за узду, но от этого не было никакого толка.

— Устала, наверное. — Генка спрыгнул на землю, подвел скакуна к нам.

— Дурит, поганка, — выругался Васька Крот и, одной рукой взяв узду, другой наотмашь ударил лошадь но зубам.

— Ты что делаешь, фашист? — Генка схватил Ваську за плечи и тряхнул.

— На кого прешь, на Крота? — взревел Крот и тоже схватил Генку за пиджак. Они уперлись друг в друга лбами. Генка молча сопел, а Крот сквозь зубы ругался: — Я ж ему прокатиться, а он же, гад, вместо спасиба… счас рога обломаю! — и все такое в этом роде. Вообще он умеет страх нагонять.

Долго никто никого не мог сдвинуть с места. Но мы-то с Вадиком знали: хотя ростом они почти одинаковые, Васька сильнее и, главное ведь, в драках опыта больше. Не дожидаясь, пока он подомнет под себя Генку, Вадик подставил Кроту подножку — и тот повалился на землю. В руках он держал воротник Генкиного пиджака. Я хотел припечатать Кроту в то место, где у него на брюках наклейка «Ну, погоди!», так, чтоб след остался, но подумал, что не дело это — втроем на одного. Генка тоже так подумал, потому что сказал:

— Вставай! Будем драться один на один. А вы не мешайте!

И мы отошли. Про лошадь мы, конечно, забыли. А ей драка не была интересна вовсе, она ушла, не дождавшись, чем кончится дело.

Обоим крепко досталось, но Генке больше.

Потом, когда возвращались домой, Крот и Генка, как два бойца, вспоминали подробности боя: кто кого как ухватил, куда врезал. И тогда-то Крот Васька сказал Генке: «Знаешь, старик, если бы нам с тобой попасть в Мехико, о, мы бы себя показали!» — «А что такое Мехико?» — спросил Генка. «Как, неужели не знаешь?! — вытаращил глаза Крот. — Да колония для малолеток, ну которая в поселке Мехи». И он начал расписывать эту самую колонию. Выходило, что не жизнь там — малина.

Вечером в нашем подъезде при тусклом свете мы пришивали к Генкиному пиджаку воротник, закрашивали известкой огромный синяк под глазом. Зря мы старались, зря все втроем ввалились к Варламовым, надеясь, что при нас тетя Нина постесняется лупить Генку. Тетя Нина мыла пол. Она сразу принялась хлестать Генку тряпкой. «Сил моих нет, — приговаривала она, — горит на тебе все, как в огне! Совсем новый пиджак ишо был. Отец и трех лет не носил, а ему на один раз!» Потом она припомнила Генке ботинки: пока мы ходили в Березовку, наша обувка-то исчезла.

Так вот, тетя Нина хлестала Генку тряпкой по чему попало, а он стоял себе спокойно и только говорил: «А мне не больно, а мне не больно…» Наверное, и в самом деле ему не было больно, стоял себе как ни в чем не бывало, а тетя Нина рядом с ним маленькая такая, на полголовы ниже его. Потом ему, видно, это надоело, он выхватил у нее тряпку, бросил на пол. Тут мы решили, что нам самое время уйти, и потихонечку прикрыли за собой дверь.

Глава пятая

Вся эта история с лошадьми могла быть очень короткой, если бы мы больше не пришли к конюшне. Но было обидно, что милиционер записал нас в свою книжицу, обидно, что вызывали с родителями в детскую комнату к Валентине Павловне. Не угоняли мы лошадей! Почему никто не верит? И мы решили: если так, если говорят, что угоняли, — угоним разочек. Чтоб не напрасно говорили, чтоб по справедливости… И угнали. И покатались… И вот результат: в 18.00 комиссия по делам несовершеннолетних.

Что за такая за комиссия, я не знал, но со слов Валентины Павловны выходило: лучшее, что нас может ожидать, — спецучилище, худшее — колония для малолеток. Я надеялся на лучшее, хотя толком не понимал, чем отличается одно от другого.

Времени оставалось мало. Оперся локтем на подушку, удобно пристроил на кровати дневник. Сделаю последнюю запись и подсуну дневник под мамины счеты. Мама найдет его, когда буду уже далеко от дома, в каких-нибудь Мехах за колючей проволокой. Она прочитает и поймет, какие мы в общем-то хорошие ребята и как все с нами несправедливо обошлись. Она пойдет в газету, напечатает хотя бы несколько глав, и тогда все узнают, тогда все поймут…

«И вот мы в самом логове врага. Белые уже седьмой день празднуют свою черную победу в бою под деревней Березовка. Перед тем как войти в село, мы переоделись. Наш комиссар Геннадий Иванович снял свою кожаную куртку и закопал ее под раскидистым тополем. Вместо нее надел форму с погонами поручика царской армии. Ротный командир Еремин надел мундир ординарца. Я же обрядился в несколько свободную для меня, будто на вырост взятую, трофейную черкеску.

Мы прошли по широкой улице села. Никто нас не остановил. У богатого особняка с белым флагом мы остановились сами. Навстречу нам вышел офицер. Один глаз его прикрывала черная повязка, другой светился, как оловянный грош.

— Доложите генералу Гнилозубу, — обратился к нему Геннадий Иванович, — что поручик Варламов, ординарец Еремин и есаул Мухин просят аудиенции.

— Слушаюсь, — сказал офицер и исчез. Через минуту он снова возник перед нами. — Ихнее высокоблагородие белый генерал Гнилозуб просют вас.

Мы зашли в просторную горницу. Генерал сидел за столом, уставленным всевозможными деликатесами. Дымилась нарезанная крупными кусками баранина, аппетитно пахла колбаса сервелат.

— Что вас ко мне привело, господа? — приветливо спросил он.

— Мы просим у вас помощи, Гнилозуб. Не далее третьего дня наш отряд потерпел поражение в бою с красными антихристами. Мы остались без оружия и без патронов, перебои с продовольствием, жрать, извините, нечего.

Гнилозуб кивал головой. Создавалось впечатление, что он клюнул на нашу удочку. Он, конечно же, не видел, что наш красный комиссар Геннадий Иванович держал в кармане фигу (поэтому он так легко и свободно врал).

— Господа, — весьма учтиво обратился к нам генерал, — не откушаете ли бургундского?

— Нет, я и мои спутники предпочитаем отечественную самогонку. К тому же, когда Расея в опасности, видит бог, мне противопоказано, — мягко, но в то же время решительно отклонил предложение переодетый комиссар.

— Браво! — сказал Гнилозуб. — Но с оружием у нас тоже не густо, вряд ли я могу помочь. Всего-то в наличии имеем шестьдесят стволов.

— Плохи дела, есаул Мухин, — вздыхает мнимый поручик, а сам незаметно наступает мне на ногу. Ага, думаю, ясно: надо запомнить цифру. Запоминаю. Хорошая память — необходимое качество разведчика. У меня как раз хорошая.

— Ну, ладно, — вдруг смягчился генерал. Он встал, засунул руки за ремень, прошелся по комнате. — Я дам вам три винтовки, тридцать патронов и три палки колбасы сервелат.

Он выдал нам оружие и продовольствие, но с патронами почему-то тянул.

— Ну а теперь, — он вдруг жирно засмеялся, показывая нам свои гнилые зубы, — идите в конюшню и выберите себе по жеребцу. Какие понравятся, тех и седлайте. Вы пока выбирайте, я тут счас… по одному делу распоряжусь…»

— Лошадь! Господи, зачем это?! Ты спятил! — в комнату вошла, нет, не вошла, прямо-таки влетела мама.

Она сорвала со стены блистательного жеребца ахалтекинской породы, которого только вчера подарил мне Вадик. Р-раз — и нету жеребца — рваная бумажка.

— Мама!!! — Я бросился к ней.

— Ах, ты еще со мной разговариваешь?! Ты еще смеешь?!

Она не забыла, конечно, что в 18.00 меня будут разбирать в райисполкоме.

Пришел с работы папа и сказал:

— Собирайся.

Я давно уже был собран.

Всю дорогу папа молчал, о чем-то думал. Честно говоря, мне было ужасно стыдно перед ним, и я страстно желал, чтобы он прочитал мне нотацию. Ну, сказал бы, что я дрянной, отвратительный человечишка, недостойный своих родителей. И стало бы легче и ему, и мне. Папа молчал. Папе было жарко. Он то и дело промакивал лоб платком.

В исполкомовском вестибюле на мягких красивых стульях сидели Вадик со своим отцом, Генка с матерью и еще много незнакомых мне людей. Взрослые начали говорить о чем-то своем, наверное, о воспитании, и мы отошли в сторону, чтобы им не мешать.

Дверь, в которую нам предстояло войти, открылась — вышли Крот и небольшого росточка с красным лицом человек, должно быть, его отец. Одет он был как-то странно: в болотные сапоги, выцветшую гимнастерку.

— Ну, что? — спросил Генка у Крота.

— Хотели пришить угон мотоцикла, да не вышло.

— А лошади? — спросил Вадик.

— И лошади тоже.

— Не вышло? — спросил я.

— Эт фигня — лошади, за них не потянут.

Не успели мы его толком расспросить, как и что, чей-то начальственный голос позвал:

— Лошадники, заходите!

И мы, лошадники, то есть Генка, Вадик и я, зашли.

Мы встали перед длинным столом, за которым сидели пять женщин и один мужчина в форменном костюме с серебряными звездочками. Наших пап и мам разместили в переднем ряду небольшого зала.

— Варламов, — громко сказала одна из тех пяти женщин.

— Ну, — поднял голову Генка.

— Сколько раз катался на лошади?

— Один.

— Все вы — «один».

— Ну а ты, Мухин, что скажешь?

— Один.

Все сидящие за столом смотрели на нас и качали головами — не верили. И тогда я сказал:

— Три раза.

Раз одного мало, пусть будет три, мне не жалко. Генка и Вадик вытаращили на меня глаза, зато из-за стола сказали:

— Вот сразу бы так и говорили.

На самом-то деле я прокатился только один раз. Но стоило закрыть глаза, как я снова представлял себя на лихом жеребце Карьке.

…Его копыта едва касаются земли. Скачу, слегка откинувшись назад, за узду почти не держусь. Воздух переполнил грудь, от сильного ветра на глаза выступили слезы. Рыжая теплая спина подбрасывает меня и мягко ловит. Вдруг земля проваливается… Все внутри холодеет… Я закрываю глаза, но верный конь переносит меня через канаву. Он мчит меня еще быстрее. Узда выскользнула из рук, я вцепился в черную, трепещущую на ветру гриву. С каждым дробным ударом, с каждым головокружительным взлетом я сползаю набок. Поле кончилось. Карькины копыта трещат по деревенской улице. Из-под них с кудахтаньем разбегаются куры. Из домов высыпали люди, смотрят на меня, что-то кричат. Улочка сужается. Слева и справа толстые стволы кленов. Ветки неистово хлещут меня, я прижимаюсь к разгоряченной спине Карьки, и мы пулей вылетаем из зеленого коридора. Передо мной вырастает забор — некрашеные, полусгнившие доски. За какое-то мгновение успеваю рассмотреть на них каждый сучок. Мой скакун резко сворачивает, я же лечу прямо в забор, с оглушительным треском пробиваю в нем дыру и благополучно приземляюсь, точнее, приводняюсь в огромную бочку, из которой в сухую погоду конюх поливает огурцы…

— Мухин, я тебя спрашиваю, будешь еще кататься на лошадях или нет?

Я смотрю на папу. Он вытирает платком лоб. Платок уже совсем мокрый. Папе очень хочется, чтобы я сказал «не буду», всем очень хочется…

— Не буду.

Вадик уже сказал свое «не буду», и теперь очередь за Генкой. Но тот почему-то молчит. Я его толкаю локтем: дескать, не тяни резину. Он толкает меня и молчит.

— Ты думаешь, Варламов, мы с тобой нянчиться будем? Надоело, знаешь ли! Отправим в колонию — и делу конец, — сказал молчавший до сих пор человек в форменном костюме.

— Слушай, что говорит Иван Степаныч. Он прокурор, и ему в судебной практике не раз приходилось…

— Он больше не будет, — не дала договорить тетя Нина и заплакала.

— Мамаша! — прокурор постучал толстым указательным пальцем по столу. — Вы за него не отвечайте. Вы за самих себя не можете ответить.

— Если в семье пьющий, то не жди ничего хорошего, — сказала одна из похожих друг на друга женщин, сидящих за столом.

Генка стоял, опустив голову и сжав кулаки. Таким он был всегда перед дракой.

— Вы меня разбирайте, а мамку не трогайте, — разжал он губы.

— А как он учится?

Из-за спины наших родителей поднялась Анна Георгиевна.

— Способный, но ленивый. Еремин, тот совсем неплохо. О Мухине говорить нечего. Кроме двоек и троек, его дневник оценок не видывал. Поведение у всей троицы, конечно, оставляет желать лучшего.

В моем положении с Анной Георгиевной, конечно, не имело смысла спорить, но она была несправедлива. Хоть и не часто, бывали у меня четверки, а в прошлом году я даже пятерку отхватил за то, что стихотворение наизусть рассказывал. Из классики.

Я помню, чудное варенье

Однажды мне сварила ты.

Я дал коту. О миг прозренья!

Варенье не едят коты.

И тэдэ в том же роде. Анна Георгиевна вкатила бы мне единицу за такую «классику», но ее заменяла в то время практикантка, хорошая, смеялась вместе со всем классом и, хотите — верьте, хотите — нет, поставила пятерку.

Генка все еще стоял, опустив голову и сжав кулаки. И никакими силами нельзя было выдавить из него «не буду». Сказал бы, и все давно бы кончилось. Ясно же, нас хотят простить. Но он так и оставил при себе свое «не буду».

Последним выступал колхозный зоотехник: «Кто-то мучает лошадей», — говорил он. Но нас это уже не касалось: ведь мы же не мучили, поэтому совершенно справедливо молчали.

Потом, уже в коридоре, Вадик шепнул нам:

— Крот мучает лошадей. Это я точно знаю.

Глава шестая

— Костик, — сказала мне мама, — у нас хлеб кончился, сходи в магазин.

Я был рад исполнить любую просьбу. Столько огорчений доставил папе и маме, что сделал бы все, чего бы они ни пожелали. Им и без меня достается: у папы неприятности на работе, у мамы отчет на носу.

Через минуту я уже мчался вниз по лестнице, неся в кармане двадцатикопеечную монету.

У подъезда стояли Вадик и Генка. Тут же толкался Крот.

— Муха, дай десять копеек, — сказал он, — на курево не хватает.

Конечно, надо было сказать «нету», но Крот смотрел на меня наглыми глазами и ждал. Этот проклятый двадцатик прямо-таки жег через карман ногу. Я достал монету, и Крот сгреб ее. Сдачи он, конечно, не дал.

Крот куда-то ушел, а мы сидели на лавочке под акациями и говорили о лошадях. Вернее, говорили Вадик и Генка, а я молчал — не мог простить себе малодушия: дома ждут хлеб, а я отдал деньги Кроту.

Неподалеку Мария Семеновна выгуливала своего петуха. «Петечка, дружочек, вот тебе зернышки, — говорила она, доставая из кармана хлебные крошки. — Скоро солнышко зайдет, Петя спать домой пойдет».

Тьфу, слушать противно!

— А не махнуть ли нам в Березовку? — предложил Генка.

— Ты, что ли, псих? — удивился Вадик.

— Посмотрим на лошадей — и назад… Ты как, Муха, не против?

— Мне все равно.

Сначала мне на самом деле было все равно: просто не хотелось идти домой, объясняться с мамой. Ну а после, когда мы прошли полпути от дома к деревне, поворачивать назад, сами понимаете, не имело смысла. Стемнело. Мы шли и шли и даже не свернули с дороги, чтобы посмотреть, как там карьер.

И тут совсем рядом в кустах грохнул выстрел. Мы припустили со всех ног. Будто кто целил нам в спину и тянулся пальцем к спусковому крючку. Только у дома Алексея Петровича перевели дух, отдышались. Протопали по широченной улице Свободы, подошли к конюшне.

У конюха горел свет. Мы залегли на бруствере. Отсюда очень удобно было наблюдать, что происходит за мутноватым оконцем.

Вот конюх сладко зевнул, похлопал ладонью по открытому рту, подсел поближе к столу, и в руке у него появился стакан.

— Зачем мы сюда притащились? — вздохнул Вадик. — Неужели для того, чтобы смотреть на этого пьяницу? Уж лучше передачу по телику о вреде алкоголя.

Рассудительный у нас Вадик — слушать противно.

— По-моему, ты просто темноты боишься, только и думаешь, как бы домой смотаться, — сказал Генка.

— Я-то боюсь? А сами? Драпали до деревни, а от кого — и не знаете. Подумаешь, пальнул кто-то!

— Ты-то где был, разве не бежал рядом с нами? — сказал я.

— Я за компанию, — вывернулся Вадик. — Бежите — ну и я рядом.

Между тем конюх поднялся и исчез из поля зрения. Видимо, ушел в конюшню. Мы слышали его хриплый голос: «Ну, Карька! Ну, зараза! Погоди у меня! Схряпал все сено! Смотри, опилки заставлю есть!»

Начал накрапывать дождь, но мы не обращали на него внимания, так и лежали на бруствере.

Наконец конюх вернулся, снова сел, зевнул несколько раз, и его косматая голова опустилась на стол.

Мы вошли в конюшню. Где-то в глубине помещения тускло светила лампа. Ветер скрипел плохо притворенными воротами — стыла кровь от этого скрипа.

Я подошел к Карькиному стойлу. Жеребец косил из темноты фиолетовым глазом, прямо впитывал им меня. Я погладил его по гладкой шерсти. Он склонил голову, будто в благодарность за ласку.

У нас и в мыслях не было, я даже не знаю, как это произошло, только вскоре мы скакали на трех лучших лошадях. Дождь припустил вовсю. А мы орали что-то и мчались почти наугад.

Вспыхнула молния — справа от дороги я увидел кусты, а за ними блеснувшее озерцо карьера. Я резко дернул узду на себя — и чуть не перелетел через Карькину шею. Рядом била копытами землю Селиваниха, на которой сидел Генка. Когда к нам подъехал Вадик, Генка сказал:

— Ну а теперь посмотрим, кто из нас не трус. Я вот что предлагаю: каждый, кто считает себя не трусом, обойдет карьер вокруг и вернется назад. Конечно, пешком, не на лошади.

Мы смотрели на Генку и не понимали: шутит он или говорит серьезно. Какой смысл? Страшно, конечно, идти одному в темноту. Да еще выстрел…

— По-моему, мы уже доказали, что не трусы, — сказал Вадик.

— Подумаешь, лошадей украли! — вспылил Генка.

— Вовсе не украли! — возразил Вадик.

— А как это, по-твоему, называть?

— Только не украли, не знаю. — Помолчав, Вадик тоном, будто до смерти обиделся на Генку, продолжил: — Вечно ты что-нибудь придумаешь, а расхлебывать приходится нам троим. Правда, Муха?!

— Правда.

— Держи. — Генка сунул мне хвостик узды и потопал к карьеру.

— Холодно, — пожаловался Вадик.

Я вспомнил про злополучные двадцать копеек и подумал, что папа и мама давно ждут меня, беспокоятся.

— Муха, — услышали мы тихий Генкин голос, — идите скорее сюда.

Мы продрались сквозь кусты и увидели у самой воды лежащего лицом вниз человека.

— У него на голове кровь и на рубашке тоже, — сказал Генка.

— Не кричи, может, они рядом, — сказал Вадик.

— Кто — они?

— Кто стрелял.

Со стороны Березовки сердито, будто ругая жуткую дорожную грязь, ревел тяжелый «МАЗ», с поворота скользнул на нас лучом, слабым, едва не затерявшимся в жидких ветках ивы, в дожде, скользнул — и нет его. Как раз в этот момент человек со стоном перевернулся, попробовал подняться, и мы узнали в нем Алексея Петровича.

— Алексей Петрович? — вскрикнул Генка. — Что с вами?

— Вас, что ли, ранили? — заикаясь, спросил я. — Мы сейчас кого-нибудь позовем.

— А ты сам что! — зарычал ни с того ни с сего Генка.

Я пожал плечами.

— Ждать нельзя, — сказал Генка.

— Ничего, ребята, не беспокойтесь, ерунда. — У него что-то хрипело и булькало внутри.

— Кто это вас? — спросил Вадик.

— Да поди ж тут разберись… — Он вдруг резко отклонился назад, и Генка, не ожидавший этого, едва не уронил его на спину.

— Может, вам искусственное дыхание сделать, я читал, как, — предложил я.

— Дурак! — отрекомендовал меня Генка. — Кровь течет. — Он показал нам свою руку: на ней трудно было что-нибудь увидеть.

— Как же теперь, если кровь, а?

— Беги!

— Куда беги?

— Каждая минута дорога.

— До телефона беги! — сказал Вадик. — Звони ноль три.

— Так я на Карьке?

— На Карьке, — подтвердил Генка.

— Так я бегу?

— Беги!

Я вышел на дорогу и вытащил за собой Карьку. Послышалось урчание мотора. Два ярких желтоватых луча вынырнули из темноты.

— Стойте! — закричал я. — Стойте!

Чуть притормозив на яме, обдав меня отработанными газами, машина ушла в темноту. Еще несколько мгновений горели звезды ее фонарей, но и они растаяли.

Я вскочил на жеребца, отчаянно ударил его ногой.

Напрямик, самым коротким путем, через аэродромное поле…

Карькина спина ходила подо мной ходуном, я хлестал и хлестал кончиком узды по лошадиному боку. Но мне все казалось, что я стою на месте.

Я никогда не думал о жизни и смерти. Я много читал книжек и видел картины о войне, где человек падал, сраженный пулей. Солдаты умирали красиво. Их смерть была далека от меня. Теплыми летними вечерами, когда мы с Генкой и Вадиком, задрав головы, глазели на усыпанное звездами небо, казалось, что мы будем жить всегда и все, что вокруг нас, будет вечно. Оказывается, человек слаб и беззащитен.

Дождь стихал.

В глаза ударил свет. Светило справа и слева, спереди и сзади. Ослепленный, я мчался с прежней скоростью, не догадываясь притормозить Карьку. Копыта выбивали пулеметные очереди. Но вскоре я перестал слышать их: землю начал сотрясать страшный грохот. Он поглотил все звуки. Свет впереди становился все ярче, превращался в солнце. Свернуть в сторону я не мог — летел на свет, как мотыль. Солнце с дикой скоростью мчалось на меня, увеличиваясь в размерах. Почти коснувшись моей головы, взревев так, что у меня, казалось, полопались барабанные перепонки, оно взмыло надо мной вверх.

Тут только я сообразил, что скачу по взлетной полосе учебного аэродрома, а над моей головой промчался набирающий высоту самолет. «Пронесло», — подумал я. И тут вместо спины жеребца ощутил под собой пустоту. Я приземлился на мягкую стриженую травку в двух шагах от бетонной полосы. Хотел встать и не смог. Сидел и тер ногу.

— Лошадь? Откуда лошадь? Я вас спрашиваю! — Прямо на меня двигались три тени. Я отполз подальше и залег за прожектор.

— Лошадь ведь не сама по себе.

— По-моему, на ней кто-то ехал.

— Может, и ехал.

— Ну, вот что, — должно быть, этот голос принадлежал начальнику, важный такой голос, — особенно никому об этом не трепитесь. Лошадь заприте в гараж и сейчас же звоните Климову, поднимайте его с постели. Пускай приезжает и забирает свою лошадь. Ну, колхоз! Ну, деятели! Лошадь! Ха, лошадь!

Когда они ушли, я встал, опираясь на прожектор, сделал шаг, другой. Ничего, как-нибудь дохромаю, — успокоил себя.

Вот она, телефонная будка, без стекол, с полуоторванной дверью, но все как надо: аппарат, трубка, гудок в ней.

Ответил женский очень строгий голос.

— Тетенька, — сказал я, заикаясь, — приезжайте на карьер…

— Я вот тебе покажу карьер, в другой раз не захочешь баловаться! Житья от них нет!

— Да я!..

Но трубка гудела короткими гудками. Я снова набрал номер.

— Опять ты, мальчик!

— Я вам не мальчик! — злость прямо душила меня. — Понимаете, человек умирает.

— Вот как… — голос в трубке стал более заинтересованным.

— Надо проехать по дороге на Березовку три километра…

— Что с ним?

— Пуля… Выстрелили.

— Выезжаем.

— Я жду вас на дороге.

Прошла целая вечность, я думал, что машина уже не придет, но завизжали тормоза — белая «Волга» с крестом остановилась передо мной.

— Это я звонил.

— Садись, — сказал врач в белом колпаке.

Я влез в машину.

— Так что произошло?

Я ничего не мог сказать. Не помню, когда я плакал в последний раз, думал, что с этим давно покончено, что все это осталось в далеком детстве. Я даже не плакал, когда дрался с Володькой Пекшевым из 8 «б» и он расквасил мне нос. Но сейчас я ничего не мог поделать со слезами. Они текли из меня, текли и тогда, когда мы подъехали к карьеру.

— Здесь, — сказал я, и машина остановилась. Алексей Петрович уже сидел совсем рядом у дороги, прислонившись спиной к гибкому стволику ивы.

— Ранили? — спросил врач, осматривая Алексея Петровича.

— Да нет же, не в меня вовсе стреляли…

— Что, в кого-то другого?

— В воздух.

— И что же?

— Иду из города, слышу выстрел, подошел: пацаны из обреза палят, лет по пятнадцать им, не больше. Думаю, перестреляют друг друга… Так вот они, чтобы не лез не в свое дело, и накостыляли… странно, откуда это у них… ногами.

— А… — врачу будто сразу стало скучно. — Ничего, — вроде спохватился он, — все равно хорошо, что позвонили.

— Настоящие парни, — сказал Алексей Петрович.

— Тс-с, не разговаривайте, — приказал ему врач, точно не он сам задавал всякие вопросы, без которых спокойненько можно было бы обойтись.

Алексея Петровича устроили на лежаке. «Волга» уехала, и тогда только я перестал всхлипывать.

— А куда ты Карьку дел? — спросил меня Генка.

— А ваши лошади где?

— Отпустили.

Тогда я сказал, что Карьку заперли в пустой гараж.

— Будет нечестно, если мы его там оставим, поехали выручать.

— Нет, — сказал Вадик, — мне домой пора.

— А ты, Муха, как?

— Мне все равно, как вы, так и я.

Мне было на самом деле все равно, потому что в тот момент я не помнил про двадцать копеек. Мы оказались у гаража, за дверью которого томился Карька.

— Парни, — сказал Генка, — надо провернуть одну операцию.

— Какую опять операцию? — фыркнул Вадик.

— Вы подождите меня здесь, я мигом… — не дожидаясь нашего согласия, Генка исчез.

Целый час или даже больше мы ждали его, ругая на чем свет стоит.

Наконец мы услышали мерное позвякивание, будто кто камешком в консервной банке брякал, и увидели Генку, который тащил за веревку корову.

Корова как корова: хвост, четыре ноги с копытами, только вместо двух рогов — один, к нему-то и была привязана веревка. Шла корова неохотно, головой мотала.

— Где ты ее взял? — спросил Вадик.

— Да паслась.

— Зачем нам корова? — сказал я.

— Сейчас узнаете. Открывайте.

Вадик поковырял гвоздиком в замке — и дверь гаража открылась. Оттуда вышел Карька, живой и невредимый, только самую малость бензином пахнул. Генка потянул корову в гараж, в освободившееся от Карьки место. Тут мы поняли идею и согласились, что не зря он целый час убил. Однако животное попалось на редкость вредное: уперлось передними копытами в деревянный настил — и ни с места. Сначала мы втроем тянули за веревку, но у Вадика возникло опасение, не обломится ли рог, потом Варламов — за веревку, а мы — сзади. Но легче, наверное, было стронуть с места застрявший в грязи грузовик, чем эту корову. Когда у нас уже не оставалось ни капельки сил, когда мы уже решили плюнуть на Генкину идею как на неосуществимую, Вадик с досады, конечно, хлопнул корову по костлявому боку, а та, словно этого и дожидалась, вошла в гараж, при этом, правда, мотнула хвостом и угодила мокрой кисточкой точно мне в глаз. Вадик и Генка схватились за животы — и ну хохотать. Тоже мне, нашли юмор.

Едва мы успели прикрыть дверь и затащить Карьку за гараж — уже подкатывал колхозный «уазик». Бежать было поздно. Мы стояли, прижавшись к стене, зажимая Карьке ноздри, чтобы случайно не фыркнул, и слышали, как приехавшие ругались: «Лошадь? Да какая же это лошадь?» — «А кто же это, по-твоему?» — «Корова, известное дело!» — «Точно, корова! Розыгрыш! Хорошенькое дело, мать их так! Среди ночи!.. Ну, Баранов, ты у меня ответишь, в райкоме ответишь!» — «Вроде лошадь фыркала. Но раз корова, возьмем корову: наша ведь!» — «Почем знаешь, что наша? Ты что, всех их в лицо помнишь?»

Мы доставили Карьку в конюшню и только после этого пошли домой. Уже светало. Серые стены нашего дома будто перекрасили. Они стали розовыми от мутного, словно плохо выспавшегося, солнца.

Со стороны скамьи, что стояла в кустах акации, слышались треньканье гитары, чей-то смех, хриплый голос Крота.

Прежде чем идти домой, я подождал, пока Вадик поднимется к себе. Через две-три минуты форточка на кухне Ереминых отворилась и оттуда вылетела булка хлеба.

Она попала точно мне в руки.

С хлебом под мышкой я доковылял до двери. Открыла мама. Никто не спал. Ждали меня.

— На кого ты похож? — всплеснула руками мама.

— Мы обзвонили все больницы, — тихо сказал папа.

— Вот хлеб… я потом все объясню, — пробормотал я. И, добравшись до кровати, тут же уснул.

Глава седьмая

Проснулся только к обеду.

Я сидел за столом в своей комнате, перелистывал дневник. Иногда выхватывал страничку, читал. Нравилось. Все как в жизни, только интереснее…

«Мы зашли в темную конюшню, но не успели сделать и нескольких шагов, как зажегся яркий свет. Ощетинились штыки, на кончике каждого — смерть.

— Игра окончена! — услышали мы голос Гнилозуба. — Руки вверх!!!

— Это ошибка! — сказал Геннадий Иванович.

Генерал противно захихикал…»

Надо мной стояла мама — не заметил, как вошла, — очки сползли на кончик носа, она смотрела то в стекла, то поверх них, будто никак не могла меня рассмотреть, будто удивлялась мне, как чуду заморскому.

— Штраф двадцать рублей — раз. — Мамин палец с аккуратным лакированным ноготком щелкнул счетами (счеты всегда у нее под рукой). — Штраф двадцать рублей — два. — Снова косточка скользнула по железной спице. — Папе сообщили на работу, у него неприятности. — Сразу несколько косточек начинают и тут же заканчивают свой бег — три.

С каждым щелчком счет моих провинностей рос. «А если просчитать всю мою жизнь, — подумал я, — сколько будет?»

— А все из-за того, что ты не умеешь друзей выбирать, — подвела всему итог мама. — А может, тебя в секцию записать? Кстати, у меня есть знакомый тренер, хочешь, я ему позвоню?

Мне почему-то расхотелось рассказывать о том, что произошло вчера. Однако я решил для себя: никогда, никогда больше не расстраивать маму и папу.

Целый месяц я вел себя почти идеально. Почти — это потому, что все-таки один раз ходил в Березовку в гости к Алексею Петровичу. Он себя чувствовал неважно, поэтому к нему приехала дочь с Украины. Заходим, а она чемодан распаковывает, корзинку раскладывает. В корзинке яблоки, персики, сливы. Нас сразу усадили за стол угощать, но мы только по одному яблоку съели, больше не стали.

Татьяна Алексеевна говорила, что поживет в Березовке лето, поухаживает за Алексеем Петровичем. Но какая она ухаживальщица, хоть и дочь, а старенькая уже.

Потом, когда они начали говорить про свои семейные дела, мы пошли в другую комнату, прохладную. На окне кустился столетник и тянулись к свету какие-то розовые блеклые цветочки, прыгала в клетке канарейка. На стене — фронтовые фотографии, аккуратно вставленные в рамочку под стекло. На них Алексей Петрович молодой, чуть старше Генки, в папахе и с лихими, как у Чапаева, закрученными вверх усами. Вот стоит со своими боевыми товарищами, улыбается, а сзади два бойца лошадь распрягают — пушку тащила. На колеса грязь налипла. Вообще у Алексея Петровича много интересного. Есть самая настоящая шашка. Он разрешал нам подержать ее. Да, такой не просто было размахивать — тяжелая.

И еще запомнилось в тот день — Татьяна Алексеевна сказала Алексею Петровичу:

— Может, продадим дом да уедем, чего жить бобылем?..

А он отшутился. Дескать, здесь он человек нужный и его ждут в скором будущем большие дела. При этом он многозначительно посмотрел в нашу сторону. Будто не только его, но и нас ждали большие дела. Было непонятно, что он имеет в виду. Объяснять же он ничего не стал, заметил только:

— Мы уже все обдумали с нашими деревенскими ребятишками.

Мне всегда снижают оценку за то, что я отвлекаюсь от темы. Так вот, о моем примерном поведении. Однажды пришла из магазина мама и сказала:

— Ты будешь вознагражден за свое примерное поведение. Лопнут у вас с отцом мозги, не догадаетесь, что я такое придумала!

— Конечно, — сказали мы с папой, — откуда нам знать.

— Завтра мы едем ловить карасей. — И она принялась доставать из сумки рыболовную оснастку. — Вот — крючки, вот — леска, вот — грузила. Что бы завтра ни случилось, пусть снег пойдет или дождь — все равно едем. Утром, в девять, мы должны быть на автовокзале. Чем мы хуже, других, все ездят. Помню, была маленькой, карасей ловила. Забавно! Только поведет леску — подсекаешь. И раз — снимаешь его с крючка как миленького.

До глубокой ночи мы готовили снасти. Ночью я несколько раз просыпался и смотрел на часы. Боялся, что проспим.

Когда я встал, из кухни уже доносились аппетитные запахи. В большой чугунной сковороде потрескивали пирожки, мои любимые, с морковкой. Но только зря я им радовался. Мама поставила слишком много теста, и оно никак не могло кончиться. Когда мы толкались в дверях, маме вдруг показалось, что у нее мятое платье. Пока она гладила, часы отбили одиннадцать раз.

Жара в тот день стояла страшная. Асфальт раскалился, и, может, только полградуса не хватало, чтобы он потек, как река. Мы шли к автовокзалу, шли быстро, но только поравнялись с обувным магазином, мама воскликнула:

— Стойте! Я только на минуту!

Не успели мы понять, в чем дело, как она исчезла в толпе около магазина.

Мы стояли с папой на самом солнцепеке. Видно было сквозь папину тенниску, как тяжелеют капельки пота, стекают ручейками вниз.

— Клев пропадет, — вздохнул я.

— Ничего, — успокоил меня папа, — к обеду они, рыбы, еще больше проголодаются и не очень-то будут разбираться, где пища, а где приманка, — вот мы их и зацепим.

Подошла мама и почему-то шепотом произнесла:

— Сапоги. Зимние. На «манной каше».

— Ну и что? — сказал я. — Зачем тебе зимние? Сейчас лето.

— Только о сегодняшнем дне думаете! Надо постоять, только боюсь, нам не хватит.

— Хорошо, что не хватит, а то жарко — стоять неохота, — сказал папа.

— Мы же на рыбалку поехали, — напомнил я.

— Вы всегда так. Вам ничего, ничегошеньки не нужно! А я одна как белка в колесе! — И мама побежала к телефонной будке, потом ко второй, потом к третьей.

Мы стояли около магазина. Я в своем трико, широченном, натянутом чуть ли не до груди. Эта мамина привычка — покупать все на вырост! Хорошо, хоть рядом стоял рюкзак, — видно, люди собрались за город. Тут, как назло, еще Ленка Крутикова мимо нас продефилировала, нарядная, в белом невесомом платьице, на тонюсенькой шее красные, как клюква, бусы, свой «приветик» бросила. Я ничего не ответил, отвернулся.

Подошла мама и невесело сообщила:

— Придется на базу идти: там есть одни.

И мы потащились на базу. Сначала ехали на автобусе в противоположный конец города, потом шли мимо красных обшарпанных бараков, на одном из которых было крупно написано: «Дураки», мимо свалки. Перешли через железнодорожную линию, оказалось, не в том, где положено, месте, и какой-то старичок в выгоревшей кепке пытался взять с нас штраф — три рубля шестьдесят копеек. Это ему, конечно, не удалось. Наконец путь нам преградил забор. Отодвинув одну доску, мы выбрались на заросший лопухами пустырь. Здесь стояли два небольших здания с заколоченными окнами…

Мы подходили к этим зданиям, и тут еще собаки… целая стая свирепых псов. Псы стремительно приближались. Лай и грозное рычание все громче и громче. Спрятаться было негде. Я видел оскаленные пасти и уже представил, как пес с грязной и свалявшейся шерстью, который бежит впереди всех, бульдожьей хваткой впивается мне в ногу, срывает трико, рвет его на части. Мы остановились как вкопанные. Мама закричала, папа уронил темные очки. Звякнув о камень, они разлетелись на мелкие осколки. Жаль, очень уж красивые были. Папа обещал дать их мне поносить.

Но произошло чудо. Приблизившись к нам, собаки остановились. Некоторые, наверное, самые добрые, хвостами даже виляли.

— Нахалюги! — крикнул папа и поддел одну ногой. — Порядка не знаете!

Потом мама пошла на базу, то есть в одно из этих кирпичных зданий, а мы сидели с папой в лопухах и ели пирожки, чтобы легче было назад рюкзак нести. Собаки давно уже ушли, потому что пирожков мы им не дали.

Откуда ни возьмись на небо набежали тучи. Стал накрапывать дождь. Мы прижались к кирпичной стене, но все равно измокли до нитки.

— Ну, вот, — сказал папа, — а ты хотел на рыбалку: вымокли бы, как собаки, и толку — никакого.

Только к вечеру добрались мы домой, мокрые и без покупки.

Глава восьмая

Как-то мы сидели под акациями на лавочке и плевались — кто дальше. Подошла Анна Георгиевна и протянула нам коробку. В ней — сетка и две ракетки.

— Когда мы были молодыми, никогда так бездарно время не проводили. Находили чем заняться: комплексы ГТО, сбор колосков на поле… Займитесь хоть спортом. Вот вам теннис, хорошая игра.

Приволокли со стройки досок, сколотили стол. Получилось не очень здорово. Щели, доски кривые — шарик скакал, куда ему хочется, но резались мы в теннис с утра до вечера. Только однажды я увидел вместо стола четыре ямки в земле. Стол вытащил вместе со столбиками и разломал дядя Федя Еремин, потому что мы сильно шумели под окнами: ребята приходили со всего квартала и спорили здорово.

Многие с Вадиком разговаривать перестали. Зря. Каждый должен сам отвечать за свои поступки. Правда, если так рассуждать, то надо отменить родительские собрания, чтобы по справедливости было, чтобы папы и мамы за наши поступки не отвечали. А что, это мысль!

Несколько дней Вадик не появлялся на улице, потому что стыдился поведения своего родителя, и мы убивали время вдвоем с Генкой.

Сидели мы как-то на лавочке. Подошел Крот, предложил «прошвырнуться». Мы с Генкой ничего против не имели. Вообще-то мне не очень хотелось — пошел так, за компанию. Еще был с нами Длинный Федя. Они с Кротом были неразлучны. И оба — знаменитости.

Про Крота я уже рассказывал. А с Длинным Федей вот какая история приключилась. Когда он учился в пятом классе, на уроке пения проглотил рубль, металлический, юбилейный. Не просто так проглотил, а на спор. И тем прославился на всю школу, на весь наш микрорайон.

Мы с Кротом и Длинным Федей сели в автобус и целый час «пилили» до центра.

— Это — «брод», — сказал Крот, когда мы вышли на проспект Космический.

Крот здесь был своим человеком. Патлатые, в джинсах парни подходили к нему, первые тянули руки. Длинного Федю тоже многие знали. Мы спустились по проспекту вниз, потом снова поднялись вверх, и тут нам навстречу выплыла девчонка, в туфлях на высоких каблучках, длинном платье.

— Привет, Свет, — сказал Крот и небрежно, одной рукой обнял ее.

Ну, думаю, сейчас эта Света влепит ему пощечину. Вовсе нет.

— Ну что ты, Кротик, прическу помнешь, — запричитала она.

Никакой у нее прически не было — обыкновенная стрижка «под мальчишку».

И снова мы вышагивали по проспекту. Крот все здоровался с парнями, обнимал каких-то девчонок. Я дергал Генку за рукав, делал знаки, что нам пора сматываться отсюда, что оттоптали все ноги, что дома у меня наверняка будут осложнения, если приду после одиннадцати. Но, как назло, Крот предложил сходить к Вальке послушать «Пинк Флойд». Мы нырнули в арку, прошли под ее гулким сводом и оказались в уютном, старом, заросшем тополями дворике.

— Сбегай пронюхай, предки у Вальки дома или нет, — приказал Длинному Крот. — Только шустро! — И тот побежал «пронюхивать».

— Все о’кэй, — через минуту сообщил Длинный.

— Слушай, Муха, — сказал Крот, — посиди покуда на лавке, а мы в случае чего тебя позовем.

Я сел на лавку, а они ушли.

На третьем этаже распахнулось окно. Завизжали, зазвенели гитары. Наверное, у Вальки было что-то не в порядке с аппаратурой, потому что, когда еще и запели, показалось, что начинают лопаться стекла в доме. Рядом в нескольких окнах вспыхнул свет, и я подумал: сейчас кто-нибудь из соседей не вытерпит и пойдет громить Вальку. Но ничего не случилось. Раз «все о’кэй», думал я, то сейчас выглянет в окно Крот и скажет, чтобы я зашел, и я сидел, ждал, вместо того чтобы встать и уйти. Прошел час или еще больше, но я прямо прилип к скамейке. Уж лучше бы кто-нибудь в самом деле пришел к Вальке и прекратил эту музыку. И еще я думал о том, что хорошо быть вот таким, как Крот: сильным, никого не бояться, чтоб все знали тебя, здоровались за руку и звали всякие там «пинкфлойды» слушать.

Несколько раз музыка замолкала, и у меня возникала надежда, что магнитофон выключили наконец и, значит, сейчас выйдет Генка. Но там меняли кассету. И снова раздавался рев. Я начинал потихоньку ненавидеть Крота, притащившего меня сюда неизвестно для чего. Почему-то вспомнил, как несколько дней назад я ему проиграл в теннис. Была возможность выиграть, а я проиграл. Счет 20:16 при моей подаче. Крот уже страшно нервничал и, наверное, готов был запустить в меня ракеткой (когда у него выиграл Вадик, он так и сделал — до сих пор тот ходит с рассеченным лбом). Надо было выиграть. С подачи у меня хорошо получается, шар крученый идет, прикоснется к столу — и в сторону. Но тут, как назло, три подачи в сетку и две за стол. Испугался, что ли?..

Надоело думать и про теннис. «Теннис не стоит дохлого жука. Крот и «Пинк Флойд» — все это ерунда, — решил я. — Лошади — это да!» Я думал о лошадях и смотрел на окна домов, которые постепенно гасли. Глаза начинали слипаться, я задремал.

— Проснись, Муха!

— А! Я не спал. Ты один, что ли?

— Крот с Длинным остались… Ты извини, что так долго. Неудобно было сразу уйти.

— Я ничего, мне все слышно было… Слушай, Генк, а Валька симпатичная?

— Да не, это не девчонка — парень.

Папа и мама не очень удивились моему позднему возвращению: видно, начали привыкать. Мама сказала:

— Девочку провожал, да?

— Нет, я с ребятами.

— Ну-ну, не скажи, — и она засмеялась каким-то неестественным смехом.

— Рано ему еще, — заметил папа, — у него еще тачанки в голове.

Глава девятая

Я проснулся часов в пять вечера, как раз к приходу с работы мамы, и сидел перед ней в трусах, дрожал от холода. Хлопнула форточка, в комнату ворвался ветер, приподнял тюль, и он, как облачко, поплыл у меня перед глазами. Холод стал совсем невыносимым, не было никаких сил унять дрожь.

— Что с тобой, Костик?- — спросила мама. — Ты почему трясешься? — она потрогала мой лоб, щелкнула счетами: — Ты заболел.

Я очень обрадовался, что заболел. Люблю болеть. Под голову тебе взбивают две громадные пуховые подушки, пристраивают к кровати журнальный столик, а на нем чего только нет: и конфеты, и дефицитный зефир в шоколаде, и располосованный на части ананас — запашище на всю квартиру! Но главное, конечно, не в этом. Главное, папа и мама во время моей болезни становятся совсем другими.

— Хочешь, Костик, я прочитаю тебе про шпионов, — предлагает папа.

— Попей молочка, Костик, — просит мама.

Когда я болею, мне угождают, меня просят, со мной советуются, словом, я чувствую, что что-нибудь да значу.

Однако на этот раз все было не так.

— Папа, — попросил я, — почитай мне вот отсюда. — И я отчеркнул ногтем в «Чапаеве». «В черной шапке с красным околышем, в черной бурке, будто демоновы крылья, летевшей по ветру, — из конца в конец носился Чапаев. И все видели, как здесь и там появлялась вдруг и быстро исчезала его худенькая фигура, впаянная в казацкое седло».

— Да ты и так его наизусть знаешь, — отмахнулся от меня папа.

А мама занялась шитьем и тоже на меня не очень-то обращала внимание. И уж вовсе расхотелось валяться в постели после того, как пришел ко мне Вадик.

— Что это такое? — спросил он, увидев на столике мой дневник.

— Не видишь, что ли? — ответил я, любуясь красиво выведенными буквами.

— А зачем?

— Да так…

Он раскрыл дневник. Я не стал отбирать, потому что был уверен — Вадик придет в восторг, прочитав хоть страницу.

«…И стали нас допрашивать.

Белый генерал и четыре белых офицера сидели за длинным столом. Три отважных разведчика стояли перед ними со связанными руками.

— Нуте-сс, нуте-сс, — сказал генерал Гнилозуб, — и сколько же мы раз ходили в разведку?»

Странное дело, но в голосе Вадика слышалось самое неприкрытое издевательство.

«— Вот ты, к примеру, любезный, не имею чести знать настоящей фамилии, — он ткнул крючковатым пальцем в Вадима.

Тот только пожал плечами.

— А ты? — теперь палец генерала упирался в Геннадия Ивановича.

— Чистосердечное раскаяние смягчает вину, — заметил один из белых офицеров.

— Будете запираться — будем пытать. У нас такой порядок, — сказал другой.

Геннадий Иванович стоял набычившись, сжав плотно губы.

— А, что с ним церемониться! — вскричал, теряя терпение, Гнилозуб. — Всыпать как следует — и в погреб, а наутро — расстрелять!..»

— Все — вранье, — захлопнул мой дневник Вадик. — А вообще-то, я смотрю, ты неплохо устроился. Умудрился ведь как-то простудиться… А меня к следователю вызывали!

Нашел чем хвалиться. Я тоже, между прочим, говорил со следователем. Не знаю, с тем же самым или с другим. Странным он мне показался. Сколько знаю, в кино таких следователей не показывали. И познакомился я с ним, можно сказать, при странных обстоятельствах.

Вышел утром в самое свое любимое время, около девяти. Еще не жарко было. Солнце как бы пробовало свои лучи. Выпустит, потом спохватится: не слишком ли горячие, нельзя же вот так сразу жарить людей. Закроется облаками, вроде застесняется.

У нашего подъезда стоял дядь Лешин «уазик». Я подошел к машине, попинал колеса, как это делают шоферы. Появился дядь Леша, вытер руки тряпкой, улыбнулся: «Ну что, — говорит, — поедем?» — «Мне что, — говорю, — поедем». Я сел в кабину, жду. И дядь Леша чего-то ждет, не включает скорость.

— Ты подожди, сейчас Анну Георгиевну отвезем в одно место, а потом поедем заправляться, не возражаешь?

Я хотел возразить, но не успел — открылась дверца, и на заднее сиденье села Анна Георгиевна. Только «здрасте» сказал, смотрю — стрелка спидометра уже у сорока задрожала.

Пока мы ехали по нашей улице, я надеялся, что ничего плохого моя нечаянная встреча с Анной Георгиевной не принесет, но, когда, постояв перед красным глазом светофора, мы свернули на всегда чистую, подметенную Калинина, меня начали мучить дурные предчувствия. Мы неумолимо приближались к ненавистному мне дому. Ага, точно. Калинина, 15, детская комната. «Уазик» остановился. Радиоприемник, настроенный на «Маяк», пропикал девять ноль-ноль.

— А ты знаешь, по какому делу я сюда приехала? — спросила меня Анна Георгиевна и сама же ответила: — О тебе, между прочим, разговор-то будет. За тебя приходится отдуваться.

— Я не просил, могу сам отдуться.

— Что ж, это хорошо, что сам можешь.

— Пойду, чего там.

— Ну, дела, — пожалел меня дядь Леша, — думал, мы с тобой заправляться поедем, а ты вот… вызвался.

«Как бы не так — вызвался», — тоскливо подумал я.

Вылезая из машины, я поклялся, что никогда в жизни больше не сяду в этот проклятый «уазик».

…В детской комнате нас уже ждали. Кроме Валентины Павловны сидел еще незнакомый мне мужчина. В очках, очень строгий на вид — следователь. И началось…

— Мы тебе добра желаем, — говорила Валентина Павловна. — А вопрос стоит очень остро: отправить вашу троицу в спецучилище.

— Отправляйте, — согласился я. — Специальность там получу. — А про себя подумал: «Спец» — значит специальность, Крот объяснял».

— С Кротовым дружбу завел, нашел с кем, — как бы угадав мои мысли, сказала Анна Георгиевна.

— А что?! — с вызовом сказал я. — Что Кротов? Что Кротов?

Надоели мне все эти разборы. Пусть, думаю, хоть куда отправляют, только хватит разборов.

— Как ты думаешь, кто Алексея Петровича тогда, ночью?.. — запинаясь, произнесла Валентина Павловна, и лицо ее пошло красными пятнами. — Кто?!

Крот? А может, и правда он? Я видел однажды, как он дерется. Решал примеры по математике и вдруг слышу топот и крики, подбежал к окну и увидел: лежит на земле человек, а Крот пинает его в лицо, в живот, куда попало. А в стороне четыре долговязых парня курят как ни в чем не бывало…

— Кто?!

Откуда же я мог знать — кто. Хотя вполне может быть, что Крот.

— Костя, — вдруг сказал молчавший до того следователь, — давай поговорим с тобой как мужчина с мужчиной. — И мы вышли в коридор, чтобы поговорить наедине.

Я ожидал, что он первым делом спросит, сколько раз я катался на лошади, где мы, украли корову и тэдэ, поэтому мучительно соображал, что бы такое ответить.

— Ты любишь лошадей?

Странный вопрос.

Следователь смотрел на меня и улыбался. Теперь он мне казался вовсе не строгим и совсем молодым.

Я кивнул.

Чем-то мне понравился следователь. Мы с ним говорили о разных вещах, которые к делу не имели никакого отношения. Его интересовало, в какие игры мы играем, что я читаю, жила ли у нас в доме когда-нибудь кошка или собака, кто самый сильный во дворе. Он все время улыбался, будто ему было очень даже весело со мной разговаривать.

Потом, уже в дверях, я услышал, как Валентина Павловна сказала:

— Любят лошадей, а мучают.

А он:

— Надо что-то предпринять, а что — не знаю. Может, прав Алексей Петрович…

Оказывается, следователь знал и Алексея Петровича.

Я болел целую неделю. К вечеру температура поднималась. Я лежал один при включенном свете с закрытыми глазами. Иногда мне казалось, что какая-то сила подхватывает меня и очень быстро, так, что кружится голова, поднимает вверх. Я становился невесомым, я летал в небе, как облако, меня подхватывали ветры и несли за тридевять земель. И не было никакого страха. Я открывал глаза, тело становилось тяжелым, я падал, и сердце замирало, как на качелях.

Глава десятая

Все та же лавочка. Акация та же. Только листья жесткие и сухие, а стручки коричневые, растрескавшиеся: лето кончается. Не пройдет и месяца — снова в школу.

Мария Семеновна выгуливала своего Петю. «Чок, чок, чок, очень славный червячок», — приговаривала она, находя во взрыхленной под кустами земле жирного дождевого червяка. Петух хлопал крыльями, подпрыгивал, выклевывая из рук свое петушиное лакомство.

— Долго мы терпели, — сказал Вадик.

— Тыщу лет, — уточнил я.

— Пойдем? — спросил Генка. — В последний раз.

И мы пошли, вернее, поехали в Березовку. Заплатили за проезд в автобусе тридцать копеек, которые мне папа на мороженое дал, и через пятнадцать минут уже шагали по Свободной. Вон она, конюшня. Ворота настежь. Добро пожаловать! Мы и вошли.

Я заглянул в Карькино стойло и убедился, что оно пустое, обернулся к ребятам, и вдруг прямо на меня, откуда-то сверху, свалился целый стог сена. Не так-то просто было выбраться из-под него. А отчихавшись и продрав глаза, я увидел перед собой совсем небольшого, наверное третьеклашку, пацанчика с деревянной шашкой на боку.

— Так это ты, малявка, подстроил? — бросился я на него.

Но тут, не знаю, то ли кто мне подножку подставил, то ли я наступил на собственные шнурки, только опять зарылся в сено. Поднялся — вокруг стоят и смеются ребята, среди них старые знакомые — Витек и Коля. Вадика держали за руки. Генки не было. Когда смех утих, Витек сказал:

— Кулаками можете не махать — бесполезно.

— Это ты точно знаешь, да? Ты уверен, да? — ехидно, как иногда говорил Крот, спросил Вадик.

— А вот узнаешь.

Они повели нас, как пленных. Интересно, думаю, пусть ведут, посмотрим, что будет дальше. Мы подошли к мастерским, к той самой двери, за которой раньше размещалась кузница. Прежде чем войти, я успел разглядеть доску. На ней было написано: «Штаб ЮК», а сверху нарисована очень красивая голова лошади.

Витек, чтобы я не задерживался в дверях, подтолкнул меня коленкой, и я оказался в просторной, чисто прибранной комнате с земляным полом. За мной вошел и Вадик. В глубине комнаты, окруженный ребятами, стоял Алексей Петрович… С чего бы это?

— Лошадников поймали, Алексей Петрович, — сказал Витек, — еще один, который с ними был, удрал.

— Вовсе не удрал, было бы от кого! — В комнату вошел Генка.

«Вот друг! — подумал я. — Не бросил…»

— Ну и встреча! — удивился Алексей Петрович.

— Надо кого-нибудь за участковым послать, — сказал Генка.

— Зачем? — опешил Алексей Петрович.

— Ну, чтобы это… арестовать нас за конокрадство… — Твердости в голосе Генки я не услышал.

— Сами разберемся, что к чему. Верно, ребята?

— Верно, — ответили те.

— Это мои старые знакомые: Костя, Вадик и Гена. Ребята неплохие. По крайней мере, я знаю наверняка, что они любят лошадей.

— Так уж и любят, — усмехнулся Коля. — Его пухлые щеки покраснели, и конопушки на них стали совсем незаметными. — Карьке холку натерли, Селиваниху запалили!

— Копыта сбили у Ветрогона. Он ведь не подкован, а они по асфальту…

— Ага, валите теперь все на нас, — справедливо возмутился Вадик.

Тут дернул меня черт сказать, что ездим мы еще получше их.

— А вот давайте посмотрим, кто лучше! — сказал Коля.

Все высыпали во двор, и Коля вывел из конюшни серую, в яблоках, с длинной белой гривой лошадь. Она была совсем небольшого росточка, вся какая-то округлая, невзаправдашняя. Когда я был маленьким, у меня была похожая на эту, только деревянная и на колесах.

— Садись, кто из вас смелее, — сказал Коля.

— На самом деле? — не поверил я.

— А что, по-моему, Коля очень хорошо придумал, — сказал Алексей Петрович. — Прокатитесь по разу. Вы же за этим сюда пришли. Верно?

— И прокатимся, — разозлился я.

Я объехал конюшню кругом и, как мне показалось, лихо спешился.

— Галопом и дурак сможет, — сказал Коля, — ты рысью смоги.

Я проехал вокруг конюшни рысью.

— По всему видно, ты и натер холку Карьке, — сказал Витек. — Не можешь рысью.

— Слабовато, — согласился Алексей Петрович. — Сидишь, как на скамейке, надо же на ноги опираться. Ну, хорошо, попробую вам задать один простенький вопросец. Предположим такую ситуацию: три часа кряду вы скачете на лошадях, три часа за вами по пятам мчится погоня. Лошади в мыле. Но вам повезло: на последнем дыхании вы оторвались от преследователей. Теперь вы в безопасности и намерены расположиться на отдых. Ваши действия?

— Костер разожгу, — выпалил Вадик, — и ужин начну варить.

Не знаю, что они нашли в этом смешного, только все, и даже Алексей Петрович, засмеялись.

— А ты что скажешь, наездник? Это, значит, я.

— Лошадь сначала напою.

— Она же взмыленная.

— Вот поэтому и напою.

— Теперь ясно, кто Селиваниху запалил, — сказал Коля.

— Да, — покачал головой Алексей Петрович, — в теории вы совсем слабы. Любить лошадей — это, конечно, похвально. Но что это за любовь к животным, если она только вредит им. — И он посмотрел на нас, будто спрашивая: что же мне теперь с вами делать?

Мы молча разглядывали землю под ногами. Сто раз уже нас разбирали, но так стыдно еще не было.

— Ребята, — сказал Алексей Петрович, — а что, если мы примем Костю, Вадика и Гену в наш ЮК?

— Чтобы они и моего Рыжку запалили? — возмутился самый маленький пацанчик.

— Для того как раз и примем, чтобы они научились правильно ухаживать за лошадьми. Вот ты, Дима, возьмешь шефство над Вадиком, Косте может помочь в этом деле Коля, если, конечно, хочет. Гене — Витя.

— Нам не жалко, — сказал Витек, — только намаемся с ними: они устав не будут выполнять.

— Почему не будут, он же справедливый! — сказал Дима. — Ведь будете?

— А что такое ЮК? — спросил Вадик.

— Эх вы, — вздохнул Коля, — догадаться не можете: Юная Конармия, вот что. — И он показал самодельный значок, который был приколот у него на груди: голова лошади и две буквы «Ю» и «К». Такие же значки были у каждого из ребят.

К конюшне подъехал стог сена. Такой он был большой, что лошади и тем более сидевших на нем рыжего Шуры и его двоюродного братишки Вовки почти не было видно. Ребята сразу потеряли к нам интерес, побежали разгружать сено. Остался только Витек, но и он, постояв минут пять, посмотрев на свои электронные с синим циферблатом часы, буркнул, что ему пора молоко в садик везти, и пошел запрягать Карьку. Мы с Алексеем Петровичем вернулись в штаб, чтобы теперь уже неторопливо все там разглядеть. Стены штаба почти сплошь были оклеены листами ватмана с нарисованными на них лошадьми всяких пород, сбруей, коляской и всего такого. Нарисовано все было, может, и не особенно хорошо, но со старанием, даже гвоздики на подметке сапога наездника видны.

— Ну как, нравится здесь? — спросил Алексей Петрович.

— Ничего, — ответил я.

— Тогда приходите завтра.

— Посмотрим, может, придем, — сказал Генка.

— Придем, — сказал Вадик.

Глава одиннадцатая

И пришли. Хорошо, конечно, сделали, что пришли. С того самого дня, когда мы, отчеканивая каждое слово, прочитали слова устава юконовцев и поклялись быть верным ему, для нас началась совсем другая жизнь. Почти целый месяц мы учились ухаживать за лошадьми, ездить на них. И вот наконец долгожданные учения.

Мы выстроились в шеренгу, держа под уздцы оседланных лошадей. У каждого из нас — у меня, у Вадика, у Генки — блестели на груди юконовские значки.

— Конармейцы! — обратился к нам Алексей Петрович. — Сегодня у вас непростая боевая задача.

«Ну как?» — подмигнул я Вадику.

«Ничего особенного, — подмигнул он мне. — Будни красных разведчиков…»

— Вы пойдете в разведку, — продолжал Алексей Петрович. — Будете брать «языка». Детали узнаете по ходу дела. Для начала же разделимся на две группы. В одной будет десять человек, в другой — всего двое. И еще один связной, связным назначаю Диму. Группа из двух человек будет обозначать противника. Ну, кто у нас будет условным противником?

Все молчали. Противником, пусть даже условным, никто не хотел быть. Тогда мы кинули жребий. Не повезло Вадику и Коле. Пошептавшись с Алексеем Петровичем, они исчезли.

Мы взлетели в седла и поскакали. Остался с Алексеем Петровичем только связной Дима.

Раньше я никогда не бывал в этих местах. Мы ехали по полю. Трава била по ногам, скользила по лошадиному брюху. Она была высокая, идти пешком — с головой спрячет. Она колыхалась от свежего ветра, как море, золотисто-желтое, зеленое море… Ехать бы так долго-долго. Ни о чем не думать. Просто ехать, и все.

Ехали шагом. Я замыкал колонну. Я даже немного отстал от всех, потому что задумался. Точнее (так сказала бы Анна Георгиевна о каком-нибудь великом писателе), я «вынашивал идею» — решал, что сделать с коварным генералом Гнилозубом.

«Нас пытали, но мы не сказали ни слова. Тогда нас бросили в погреб. Тяжелая, мореного дуба крышка захлопнулась — мы оказались в кромешной тьме. Спасения ждать было неоткуда. Казалось, часы наши были сочтены.

— Жить осталось до рассвета, а мы такие молодые, — вздохнул Еремин.

— Не надо, Вадим, не расслабляйся, ты же ротный командир. Меня вон как разукрасили, я и то ничего, — поддержал упавшего духом товарища наш комиссар Геннадий Иванович.

В самом деле, ему досталось больше всех: под глазом синяк, нос вспух так, что высморкаться и то больно.

— Красные за нас отомстят, — сказал я.

Мы долго молчали, каждый думал о своем. Потом Геннадий Иванович спросил дрогнувшим голосом:

— Костя, можно я тебя попрошу об одном деле?

— Валяй.

— Если ты останешься жив…

— Не надо, Гена, мы все…

— Если ты останешься жив… — комиссару было трудно говорить, даже в темноте было видно, как он покраснел от напряжения, — передай Ей, что я любил Ее.

Я не спрашивал, кому «Ей». Ясно, что Ленке Крутиковой. Горько стало у меня на душе. Ведь я хотел ему сказать то же самое: «Передай Ей, что я…» — и так далее. «Нет, — подумал я, — пусть это будет неправдой, но я скажу совсем другое».

— Однажды она мне сказала, что полюбила тебя сразу и навсегда.

— Это правда?

— Правда, — твердо ответил я, хотя слезы душили меня.

Уставшие от многих бессонных ночей, измученные жестокими пытками, мои боевые товарищи уснули. Я же не спал, думая над тем, как бы перехитрить коварного генерала.

Вдруг я услышал артиллерийские залпы. Я разбудил товарищей. Не показалось ли? Не галлюцинации ли? «Нет, — сказали они, — наши наступают». Но успеют ли они освободить нас? Уже слышатся шаги палача, бряцание ключей. За нами идут. Заржавленный замок долго не открывается. Отлично, нам бы только оттянуть время. Обидно умирать, когда победа совсем рядом. Выстрелы звучат все громче и громче. И вдруг: ба-ба-бах — снаряд попал прямо в дом, в погребе которого мы сидим. Оглушенные, засыпанные землей, мы некоторое время лежим, пока не приходим в себя. Потом вскакиваем, выбираемся из ямы. Кругом убитые и раненые вражеские солдаты. Выхватываю у одного саблю, рублю направо и налево. Прямо на меня мчит очумелая от дыма и крови лошадь, хватаю ее за узду, ловко впаиваюсь в казацкое седло, врезаюсь в самую гущу врагов — ну, держись, Гнилозуб, достану и тебя!..»

— Стойте, парни! — Витек поднял руку, и мы остановились. — Кажись, не туда едем.

Мы достали карту, долго изучали ее, крутили компас, наконец решили свернуть немного вправо. И хорошо сделали, потому что вскоре увидели одинокое дерево с дуплом. Сухое и разбитое молнией. Кора с дерева давно слезла, гладкие, словно полированные, уродливо изогнутые сучья торчали в небо. Наверное, дерево стояло здесь тысячу лет, с тех времен, когда на этом месте шумел могучий лес.

Витек сунул руку в дупло, пошарил в нем и вытащил неизвестно откуда взявшуюся там рваную галошу, потом дверную ручку и наконец то, что искал, — сложенную вчетверо бумагу, в которой было точно изложено, что нам следует делать дальше.

— Ну, как? — спросил я у Генки. — Интересно, правда? Теперь мы каждый день можем приходить в Березовку, и каждый день будет что-нибудь такое же интересное. Завтра придем?

Воспользовавшись остановкой, Генка подкармливал Селиваниху горбушкой черного хлеба.

— Завтра не знаю. Завтра я обещал Кроту.

— Зря ты. Завтра тебя Алексей Петрович командиром назначит.

— А мне до лампочки — командиром, — огрызнулся Генка. — Кем командовать? Вот этими? Малявочником?

Но я-то знал, почему он был в тот день такой хмурый — обиделся, что не его назначили командиром сегодня.

Строго выверив угол по азимуту, мы нацелились на узкую полоску леса, видневшуюся вдали. Где-то там начиналась линия фронта, невзаправдашняя, но, подъезжая к ней, я волновался, будто на самом деле в этих кустиках скрывался враг. Как и было нарисовано в нашем плане, полоска леса делилась на два вытянутых островка с расстоянием между ними метров сто — не больше. Ну и пришлось мне и Витьку попотеть на этой стометровке. Здесь на нашей самодельной карте были нарисованы квадратики, а внутри их кружочки, и означали они не что иное, как минное поле.

— Минер, ко мне! — скомандовал Витек.

И мы, то есть я и Витек, оставив лошадей на попечение товарищей, ползли по полю, тыча впереди себя железными прутьями.

Мягкая болотистая земля продавливалась под нашими локтями и коленками, сверху выступала вода. Мы продвинулись всего на несколько метров, но рубахи и брюки, отяжелевшие от болотистой жижи, прилипли к телу. Поначалу это было приятно: не так жарко. Потом стало тяжело. Я перевернулся на спину, раскинул руки, решив отдохнуть, но тут же услышал:

— Ну, ты как на пляже!

Мы проползли уже больше половины пути, но мина пока не попадалась, зато я прямо-таки воткнулся головой в куст голубых с белым налетом ягод. Они сами просились в рот.

— Что это? — спросил я у Витька.

— Голубицы никогда не видел? — он зацепил целую горсть и отправил в рот. Я последовал его примеру.

Мы объели кустик, я приступил к другому, но Витек стукнул меня по руке.

— Ты не по ягоды сюда пришел, понял?

Мы ползли дальше, приминая животами ягодные кусты, смешивая с грязью голубичный сок. Меня все больше и больше злил Витек. Почему, с какой это стати мы ползаем с ним локоть к локтю, как самые лучшие боевые товарищи? Нет, на его месте должен быть Генка, Геннадий Иванович, красный командир.

До конца поля оставались считанные метры, когда мой штырь наткнулся на что-то твердое. Мы осторожно разгребли землю и достали большую жестяную банку из-под селедки. На ней красной краской было написано: «Мина противотанковая».

— Ура, мина!!! — закричали мы и давай плясать, ну, прямо как дикари, вокруг консервной банки.

Но вдруг что-то совсем рядом как затрещит. «Пулемет», — догадались мы и плюхнулись на землю.

— Ну и дураки! — ругнулся Витек. — На войне бы нас в один момент укокошили.

Мы быстро доползли до деревьев. Как и было условлено, Витек трижды крикнул филином — и тогда ребята, сев на своих лошадей и взяв под уздцы наших, проскакали по обезвреженной от мин полоске. Теперь нам предстояло выполнить самую ответственную часть операции: взять «языка». Где-то здесь прятался «враг». Важно было увидеть его первым, застать врасплох, но мы уже обнаружили себя — наверняка за нами наблюдают. И действительно, только мы вышли на небольшую, заросшую пахучими белыми цветами полянку, как на весь лес затрещало: «тра-та-та-та-та». За огромным корневищем вывороченного грозой дерева сидели Вадик и Коля, вовсю накручивая трещотку. Мы бросились на них. Коля сразу поднял руки вверх и сказал: «Гитлер капут». Мы его, не церемонясь, связали. С Вадиком же пришлось повозиться. Я покатился ему под ноги. Витек насел сзади, но Вадик успел лягнуть меня под дых, поэтому я лежал и корчился от боли. Резко нагнувшись вперед и упав на колени, он сбросил на землю Витька, но тут двое «наших» крепко схватили его за руки, все выше и выше заламывая их.

Генка не принимал участия во всей этой кутерьме. Я только мельком посмотрел на него, но сейчас, как тогда, отчетливо вижу: стоит, прижавшись лбом к боку Селиванихи, руки на лошадиной спине, ноги широко расставлены, точно вросли в землю. А Селиваниха воротит к нему морду и принюхивается, будто собака.

Связанных по рукам и ногам «языков» Вадика и Колю мы погрузили на лошадей, как мешки.

Коля ерзал под веревками. Время от времени его белобрысая голова приподнималась и вещала:

— Ой-ей, больно туго, ослабьте веревку!

Я сказал:

— Терпи, раз ты «противник».

А Вадик ничего. Он терпел. На лбу у него сидел набухший кровью комар, но он точно не замечал этого. Из уважения к мужественному противнику я прихлопнул кровососа.

Мы выстроились в шеренгу: и «наши», и «противники». Алексей Петрович подробно разобрал занятие. Выходило, что мы довольно неплохо справились с заданием. Но вот забыли об основной заповеди разведчика: быть осторожным, двигаться бесшумно, нападать неожиданно.

Отдыхая после разведки, мы запалили небольшой костерок. Алексей Петрович достал из полевой сумки несколько картофелин, сунул их в угли.

— А все-таки жаль, что лошадей меньше становится, — сказал Коля.

— А может такое быть, что их совсем не станет? — спросил Дима. — Если вдруг война, так как я без Рыжка?

— Если, не дай бог, война, — сказал Алексей Петрович, — лошади не решат, конечно, ее исхода. Один кавалерийский полк на всю страну всего и остался. И его бы не было, если бы не нужда в кино снимать. Но дело-то не в этом. Лошадь, она может научить мужеству, дать самому человеку уроки человечности.

Алексей Петрович рассказал много интересных историй. В том самом месте, где мы скакали на лошадях, во время гражданской шли самые настоящие бои. Алексей Петрович в то время был такой же, как мы, может, на годик старше, но ему здорово повезло: он воевал у бесстрашного красного командира Лемеха в кавалерийском полку. И был бой, бой за наш город, как раз там, где мы играли в войну. Бригаде Лемеха было поручено отрезать неприятеля от тыла, по возможности захватить артиллерию. С замиранием сердца ждал Алексей Петрович команды. И скакал на вороном жеребце Ветрогоне с шашкой наголо…

А над головой свистели пули, строчил настоящий пулемет…

Глава двенадцатая

— Эй, Муха, скачи сюда! — позвал меня Генка.

Я подъехал.

— Споем? — предложил он мне и Вадику.

— Еще как! — сказал я.

Эх, тачанка-ростовчанка!..

У нас у троих она получалась не хуже, чем по радио передают, а тут еще ребята поддержали. Мы въезжали в деревню, как настоящая конармия после победного боя. Я старался, я пел громче всех, чтоб деревенские бабушки, деды, малышня, которые вышли из домов посмотреть на нас, обратили на меня внимание. Ах, как я ловко сижу в седле, ах, какая у меня породистая лошадь!.. И все такое. На третьем куплете произошла какая-то заминка — в этот момент мы уже к конюшне подъезжали. Все уже кончили петь, а я все продолжал надрываться, не понял, почему заминка-то, и надрывался до тех пор, пока Витек не стукнул меня по затылку. Не сразу я обратил внимание на жалкую, растерянную фигуру конюха. Он стоял в распахнутых настежь воротах конюшни и бурчал под нос:

— Давай, грят, лошадей. Не дашь — замочим, и обрез наставляют. Я и дал лошадей-то. Двух дал и уздечки присовокупил. Дак им ишо седлы давай. Одно дал, больше, грю, нету-ка.

— Ничего не понимаю, — сказал Алексей Петрович. — Кому лошадей, какой обрез?

— Я им и грю, некого давать. А они: считаем до трех.

— И дали?

— Ваньку, меринка, и эту… как ее… — конюх забирал в кулак небритый подбородок, скреб его желтыми, прокуренными пальцами, никак не мог вспомнить, кого еще.

— Так ведь там больше никого и нет. Работают лошади, а остальные у нас.

— А Ветка?! — осенило Витька.

— Ее и дал.

— Так она жеребая! — сказал Коля.

— Жеребая, — зашумели ребята. — Ветку никак нельзя.

— Ну что же вы, — развел руками Алексей Петрович, — ведь заездят ее.

— Я ничего, я в милицию позвонил уже.

— Правильно сделали, — буркнул Алексей Петрович. — Лошадей отведите в конюшню, сенца не забудьте подложить, — сказал он нам, а сам — в седло и поскакал куда-то.

— Ну что, будем ждать милицию? — спросил Витек, похлестывая себя по руке кончиком уздечки.

— Между прочим, — сказал Вадик, — их двое, да еще с обрезом. Я хочу сказать — Алексею Петровичу туго придется.

— Он, что ли, Ветку поехал выручать? — пропищал Дима.

— А ты молчи, малявка, — надвинул ему на глаза фуражку Витек.

— Ну что, по коням, значит?! — сказал Генка.

— Я думаю, надо всем в разные стороны, — сказал я, — так мы их быстрее найдем.

И мы разъехались. Мне, Вадику и Генке выпало скакать по направлению к городу. Генке по дороге через карьер, Вадик держал курс на элеватор, я прицелился на водонапорную башню.

Поначалу мы пересвистывались, но скоро перестали слышать друг друга. Проехав с километр, я увидел двух всадников, ленивой рысцой пересекающих картофельное поле. Они были гораздо ближе, чем Генка и Вадик, но я заметил их не сразу: всадники двигались на оранжевый диск заходящего солнца. Пыль поднималась из-под копыт, тянулась следом, временами они совсем исчезали из виду. Я погнал наперерез. Ванька и Ветка по резвости ни в какое сравнение не могли идти с Карькой — догнать всадников мне было нетрудно. Впрочем, от меня никто и не собирался удирать. Я разглядел их. Это были Крот и Длинный Федя. Длинный Федя сидел на Ваньке, как на стуле, видно, взобрался на лошадь в первый раз. Не знал он, конечно, характера Ваньки — спокойный меринок, медлительный, но иногда взбрыкивал. Для верховой езды не годился. Федя уже, наверное, не раз пикировал с лошади: лицо, брюки, рубашка — все в пыли.

— Крот! — крикнул я. — Слезай с Ветки.

— Чего? — не понял он.

— Она жеребая. Слезай!

— Ты это кому? Мне?

— Ну да!

— Ме-не?! — Он потыкал себя в грудь и расхохотался, заерзал, будто его щекотали под ребрами в две руки сразу.

Смотрю: шерсть у Ветки мокрая, лоснится на солнце, из ноздрей пар валит, розовые клочья пены падают в пыль, на листья картофельной ботвы, и дышит тяжело, как старый, больной человек, когда взбирается по лестнице.

— Ей больно, Крот, слезь! У Ветки жеребенок!..

Но Кроту становится еще смешней.

— На ветке ребенок? А может, на дереве, ха-ха! А ну, догони! — И он хлещет кончиком узды по Веткиной длинной морде, по белой звездочке на лбу, по черным бархатным губам, в налившийся кровью глаз, но лошадь едва перебирает ногами.

— Вась, ну Вася, — молю я Крота.

У него в руках появляется ножичек, узенький, блесткий, он перехватывает его в кулак так, что виден лишь острый кончик длиной не больше сантиметра, сует его под Веткину черную как смола гриву. Ветка срывается в галоп так резко, что любой бы вывалился из седла, но Крот не валится — цепкий, попробуй теперь угонись за ним.

Длинный Федя пытается справиться с Ванькой, который в очередной раз сбросил его.

Крот гонит Ветку кругом, как по громадной арене цирка, в центре — Длинный с Ванькой.

Долго мы так скакали. Карька уже в мыле. Я боялся, как бы еще Карьку не загнать, однако, срезая круги, все же настиг Ваську. Еще немножко — и сцепился бы с ним, но вдруг передние ноги у Ветки подломились, она с ходу рухнула на землю. Крот перелетел через ее голову, несколько раз перевернулся и сел, потом встал как ни в чем не бывало, отряхнулся, сплюнул — красиво так, через зубы.

Ветка рыла копытами землю, пытаясь встать, дергала головой, тянула шею. Крот подошел к ней, потянул за удила: «Ну, дохлятина! Вставай!» — и пнул ее в раздутый живот. И тут меня будто подхлестнули: я прыгнул на Крота прямо с Карьки, вцепившись в его мелкие, бараньи кудряшки, и мы покатились по земле. Крот цедил сквозь зубы грязные слова, но я ничего не слышал, ничего не понимал — видел только перед собой его ненавистную рожу, прыщавую, с большущим, словно с чужого лица приставленным, подбородком. Крот давил мне в шею кулаком, я задыхался, с десяток оранжевых солнц хороводились перед глазами. Крот уже лежал на мне, злость мешала ему ударить как следует, и было не очень больно, когда он раза два сунул мне в челюсть. Я уперся в гребень, которыми было разлиновано картофельное поле, — и мы перевернулись: Крот оказался в яме, а я на нем.

Грянул выстрел.

«Хорошо, что не просто так — в схватке», — мелькнуло у меня в голове. Будто что-то лопнуло в груди, обдало холодом, и руки онемели. Крот тоже сразу обмяк. Может, я ранен, не убит? А может, Крот?

Нет, оба невредимы.

Обрез выстрелил сам по себе: наверное, Длинный случайно нажал на спусковой крючок при очередной попытке взобраться на Ваньку. Дробь улетела в небо.

— Выродок! — сказал я Кроту и двинул его в подбородок. Кулак отскочил, как от боксерской груши.

— Да ты что? — вылупил он глаза и срезал меня классическим нокаутом.

Когда я пришел в себя, Алексей Петрович, ухватив за ботинок, стягивал Крота с моего Карьки, ему на подмогу бежали два милиционера. На выстрел подъехали Генка, Витек, Вадик и другие ребята. Милиционеры, взяв Крота под руки, поволокли к машине. Крот такие «синеглазками» называет из-за синей лампочки-мигалки на крыше. Сначала он упирался, взрыхливал ботинками землю, но деваться было некуда.

— Ладно, сам пойду.

Прежде чем влезть в машину, где уже сидел Длинный Федя, Крот, найдя глазами Генку, картинно сделал ручкой:

— До встречи в Мехико, юные конокрады, чао-какао!

— Нет уж, — сказал Генка, — поезжай один!

Резко взяв с места, машина испарилась, оставив после себя шлейф пыли, клубившийся от дороги к кустам карьера.

— А где же Ветка? — вспомнил Вадик. — И Ванька?

Они были уже далеко. Они плыли, как два красных островка по волнам поля, Ветка и меринок Ванька, временами останавливаясь, чтобы прихватить росшую среди картофельной ботвы травку.

ВАЛЕРИК

Глава первая

СНЕГИРЕВ ГОВОРИТ ОБ ИСКУССТВЕ

Валерик пришел во Дворец культуры задолго до открытия выставки. Кружил по пустынному фойе — старые паркетные доски поскрипывали под ногами, мягкий утренний свет от окна лился по ним холодными дорожками. Время от времени он искоса поглядывал на развешанные по стенам работы. Вот Лилькины акварельки, цвета чистые, прозрачные. И все аккуратно, как она сама. Дальше — рисунки Алика, в основном гипс. Запрокинул голову «Умирающий раб», слепо смотрит выпуклыми глазами «Венера». А вот иллюстрации к «Вию» — это уже графика Димы Мрака. Соответственно все в мрачном духе.

Валерик отошел к окну, почувствовал спиной успокаивающее движение холодного воздуха, отважился взглянуть на свои пейзажи — голова кругом, мысли, как малышня в ТЮЗе перед спектаклем.

Вадим Петрович, руководитель изостудии, рассказывал, и из книг Валерик знал: иногда выставка делала художнику имя, круто меняла его судьбу. Ну вот Куинджи, к примеру… Когда выставлялась «Лунная ночь на Днепре», желающие взглянуть на картину не вмещались в зале, тянулись по всей Морской улице, и это несмотря на дождливую погоду.

Ничего подобного на выставке в ДК произойти, конечно, не могло. Валерик не маленький, понимал, что эта выставка не настоящая — детская. Как игра. И придавать ей особое значение не следует. Зато потом, в будущем, может быть, совсем в недалеком, произойдет кое-что такое, от чего уже сейчас захватывает дух.

— Привет! Ты уже здесь? — это Алик. Попереминался с ноги на ногу, прикнопил пальцем очки, которые всегда норовили соскользнуть с недостаточного для них носа, подошел. — Прибарахлился, я смотрю, Валериан. Ничего костюмец! — Он оттянул пиджак за пуговицу, наглядно продемонстрировав, что обновка свободновата.

Да уж, с костюмом Валерику не повезло, но делать нечего, обречен носить, пока из него не вырастет. Не раз они с мамой приходили в магазин к тетке Полине, примеряли с десяток, а то и больше костюмов, среди них были импортные, модно сшитые, но ни один из них не подошел. Тогда доверились портному. Купили шерсть по 35 рублей, сверху, с шестого этажа, где располагалась мастерская массового пошива, спустилась закройщица Миля, тут же в кабинете заведующей за плечистым сейфом сняла с него мерку. Ловкими холодными, похожими на виноградинки, пальцами она прикладывала к плечу, к спине, к руке сантиметр, потом быстрым движением обняла им талию, отчего мгновенно выступила на теле гусиная кожа… Валерик стоял истуканом, уставившись на комнатные тапочки закройщицы, расшитые золотыми нитками, такие же, наверно, красивые, как гоголевские черевички. Конечно, он не мог предполагать, что она, такая модная и симпатичная, сошьет такой костюм. Но может, это тетка попросила ее сшить на вырост. Валерик физически ощутил, что вместе с запахом уксуса и утюжки исходят от костюма, въедаются в него какая-то скованность, какая-то тягостная неуверенность в себе.

Больше всего он надеялся на «Березы», но сейчас без всякой видимой причины стало за них отчаянно стыдно. Плоские. Кроны точно из жести. Зачем он только их написал? После Куинджи, после других талантливых художников.

А «Березовую рощу» он видел в подлиннике, только раз, конечно, когда они с отцом ездили в Ленинград. Потом он много думал об этом пейзаже, представлял его. За деревьями чистые, залитые солнцем лужайки. Смотришь — и забываешься, что стоишь в зале музея. Кажется, идешь босиком по прохладной траве-мураве, и перед тобой открываются одна прекраснее другой картины. Заросшие кувшинками болотца, где устраивают концерты лягушки, светлые полянки с ягодами и грибами. И если идти дальше, непременно увидишь чудеса. Выходят навстречу горбоносые лоси, волки с умными глазами и много разных зверей, мирных и добрых. Чем дальше уходишь, тем необыкновенней и сказочнее становятся места. В такой картине хочется оставаться подольше, плыть в безмятежных мечтах. «Березовая роща» втягивала его в себя. Валерик открывал тогда свойство настоящих картин — втягивать. Чтобы человек хоть какое-то время мог пожить в другом, знакомом лишь по сновидениям мире… Но это Куинджи. Он и подтолкнул Валерика изобразить нечто подобное. Тем более не надо себя с ним сравнивать. Лучше с Димой Мраком, с Аликом…

— Что за мной не зашел? — это Дима. Под синей школьной курткой — белая рубашка, которую он надевал только по праздникам.

Валерик на минуту смутился: действительно, как это он мог забыть о друге.

— Я не обещал, — нашелся он.

Вот и Лилька. Потопталась у дверей, вошла, встала у стенки напротив него. Он попробовал перехватить ее взгляд, вызвать на разговор глазами. Лилькины ресницы молчали… Все-таки от выставки кое-что зависит. Похвалили бы, тогда, может, Лилька относилась бы к нему иначе, не как к младшему братику.

Ведя под руку свою бабушку, утонченную ценительницу живописи, прошествовал Слава Кузовлев, появился длинноногий Аркаша, и уже толклись в фойе ребята из других студий. А потом вдруг разом навалилась толпа — откуда столько? «Началось!» — взяла Валерика оторопь. Прозвенел звонок, толпа хлынула, втоптала красную ленточку. Не надо было гадать, что это за люди, — открылась дверь в кинозал, около нее встала билетерша: с одиннадцати крутили французский фильм с Бельмондо.

И ведь почти никто из пришедших в кино не заметил, что стены фойе не пустые, как всегда, а живопись на них, графика. Двое мальчишек, правда, приостановились и, слизывая подтаявшее мороженое, поглазели на Лилькиного фокса Ромку, лопоухого веселого пса. Обидно, когда так: лижут мороженое и смотрят на твою картину. Уж скорее бы все это кончалось.

Но вот старинные дворцовые часы отбили одиннадцать — в фойе вошла торжественная процессия. Тут руководители студий, среди них Вадим Петрович, директор ДК Николай Васильевич, две женщины из профкома, одна из которых зажимала под мышкой солидную красную папку.

Заслуженный художник Снегирев в центре. Он — председатель жюри. Ступал мелкими шажками, важный. Опирался на резную, со змеей, палку, рука в сплетениях вен, похожа на лесную коряжку. Отставит палку в сторону, прищурится на рисунок, застынет на несколько секунд, потом тряхнет большой львиной головой — и дальше. Вадим Петрович что-то с жаром говорил ему, забегая то с одной, то с другой стороны. Заслуженный Снегирев благосклонно внимал руководителю изостудии и, кажется, соглашался с тем небесспорным утверждением, что каждый из воспитанников на удивление талантлив. Жюри двигалось по кругу, переходя от одной работы к другой. Снегирев все кивал, как будто соглашался, однако свое мнение не торопился высказывать. Ребята, затаив дыхание, следили за выражением его лица. Ему понравится — значит, понравится всем.

Валерик стоял в стороне, поскрипывал паркетной дощечкой. Жюри медленно двигалось, неотвратимо приближалось к «Березам». Стоп. Паркетная дощечка замерла, перестала скрипеть. Вадим Петрович потянулся к заросшему серым волосом уху заслуженного Снегирева, сказал что-то — тот тряхнул гривой. Значит, понравилось… Только почему так быстро перешли к Алику? И Алика, то есть его гипс, рассматривали долго, наверно, с четверть часа. Снегирев цокал языком:

— Техника! Вы посмотрите, какая изуверская техника!

И все смотрели, и все цокали языками.

Просмотр выставки закончился, и все устремились в пустующий концертный зал. Прошло еще томительных полчаса, прежде чем были подведены итоги. Заслуженный Снегирев долго взбирался на трибуну, а взобравшись, обстоятельно укрепился на ней локтями.

— Я очень рад видеть сразу столько мальчиков и девочек, которые любят рисовать, — изрек он и надолго замолчал, разглядывая каждого из ребят, будто стараясь запомнить на всю оставшуюся жизнь. — Конечно, не все из вас станут настоящими художниками… — И он опять замолчал и опять принялся прощупывать всех взглядом, вероятно, определяя, кто станет, а кто — нет.

Не все, конечно, соглашался со Снегиревым Валерик, вон сколько всех, ползала набилось. Только к нему это не относится. Уж кто-кто, а он-то обязательно станет. Однако и сидевший рядом Дима тоже думал, все не все, а уж он точно станет. А может, и каждый так думал.

— Но не это важно, — продолжил речь Снегирев. — Важно то, что вы научитесь смотреть на мир сквозь чудесный, магический кристалл, — и в людях, и в том, что вас окружает, откроются глубины… Н-да, и вы, мои юные друзья, станете тонко подмечать оттенки цветов там, где раньше видели тусклое серое пятно. Ваша жизнь станет неизмеримо богаче…

Сначала Снегирев говорил об искусстве вообще, потом постепенно перешел к вопросу, какое отношение имеет к искусству каждый. По его словам выходило, что у Димы Мрака своеобразное видение мира, у Алика «изуверская» техника. Много говорил о незнакомых Валерику ребятах из студии при Дворце пионеров и художественной школы. Остальных только перечислил. И Валерика не пропустил, но почему-то вместо «Чирков» сказал «Чертков».

Затем одна из профкомовских женщин вручала дипломы наиболее одаренным, то есть Диме, Алику и тем, о ком шел отдельный разговор. Другая, дождавшись своей очереди, выдала — теперь уже всем без исключения — по пачке акварели «Нева» и по альбому для рисования. Восторга этот подарок у Валерика не вызвал.

Глаза у Вадима Петровича лихорадочно блестели, он счастливо улыбался, словно все награды достались ему, а не ребятам. Дима Мрак тоже не скрывал радости. Алик же не придавал особого значения диплому. Свернул бумагу вчетверо, небрежно сунул в карман вылинявших джинсов.

— Только называется дипломом, а какой толк? Все равно придется в институт двигать, пять лет в каком-нибудь МИМО лямку тянуть.

Алик вел себя достойно, поэтому Валерик предпочел идти в сторону дома с ним, а не с радостным Димой.

Алик вообще-то был дальше от Валерика, чем Дима. Понятно, гордость школы. Учился играючи и везде успевал: кроме студии посещал еще шахматный клуб, секцию дзюдо. Девочки на него поглядывали, парни уважали. Но ни с кем он особенно близко не сходился — занятой человек.

Алик что-то говорил, но Валерик не слушал его, думал о своем. Пересекли площадь ДК, каменный Пушкин в середине ее нависал громадиной, они рядом — маленькие, жалкие. Прошли по улице Маяковского, свернули к подземному переходу — этот путь удобнее Алику. И тут у перехода встретили Лимона с двумя его дружками. Обычно Валерик старался обходить Лимона стороной, но не всегда это удавалось. Только неделю назад была с ним стычка. Валерик шел в студию с новеньким этюдником, который они с отцом купили в Ленинграде, — и встретились, как вот сейчас, Лимон и эти двое.

— Ты что это всю дорогу с чемоданчиком? — засмеялся тогда Лимон и стукнул по этюднику. Этюдник упал и раскрылся — Валерику пришлось унизительно кланяться Лимону в ножки. Цинковые белила так и остались на асфальте, раздавленные его вульгарным башмаком.

Чуть вильнуть в сторону — и прошмыгнули бы незамеченными. Но Алик почему-то сам окликнул Лимона, и тот пошел навстречу, широко загребая ручищами. Валерик успел подумать, что день складывается ужасно неудачно и что есть в этом закономерность. Если начался с неудачи, то ничего уж хорошего не жди.

Желтое лицо Лимона с плоским, как у гогеновских таитян, носом, осветилось восторгом: «О, Алик!» Алик отвел Лимона и его дружков в сторонку, о чем-то долго с ними говорил, дважды вскрывал пачку «Мальборо», угощал по сигаретке. Потом все подошли к Валерику, и Лимон сказал:

— Ну, все путем. Держи «кардан».

Это означало, что Лимон ничего против Валерика не имеет. Валерик подержался за «кардан»: в знак вечной дружбы прошлые недоразумения забыты навсегда. А сколько унижений пришлось вынести, сколько источить бессильной злобы! Но вот нашелся человек, который легко превратил врага и мучителя чуть ли не в друга. Конечно, такие перемены вселяли надежды на лучшее будущее, но, кроме того, и озадачивали.

Глава вторая

ЧУВЯКИШ

— Ты куда? — остановила в дверях мама.

— Да так… — замешкался Валерик, — в студию.

— Рано что-то… А этюдник? Почему без него?

Делать нечего, повесил на плечо этюдник.

Алик был поражен: на барахолку с этюдником. Нечего сказать, подходящее место для пленэра[1]. Можно было, конечно, сдать этюдник в камеру хранения на вокзале, но Алик торопился. Кое-как втолкались в электричку, полчаса изнывали в духоте и давке. Дальше Чувякиша почему-то никто не хотел ехать, поезд мигом опустел. На платформу высыпали полчища джинсов и вельветок, прыснули через пути и — по виадуку.

Интересное место Чувякиш. Есть забор, есть ворота, есть еще небольшое крашенное известью сооружение, которое здесь все называют домиком неизвестного архитектора, — и больше ничего, пустая площадка. Земля твердая, как асфальт, тысячи ног добровольно трамбуют ее каждое воскресенье. У забора — унылое, с пучками желтого камыша, высохшее болото. И вот сюда, за многие километры, как на какой-нибудь ответственный матч, съезжалось множество народа. Электричка подходила за электричкой, и яблоку было негде упасть.

Алик вскрыл дипломат, достал джинсы. Дипломат отдал Валерику, чтобы тот подежурил с ним возле домика неизвестного архитектора, а сам, повесив на руку товар, растворился в толпе.

Валерик, можно сказать, сам напросился на это предприятие, Алик только заикнулся — надо, мол, помочь одному парню «сдать штаны». Отчего не помочь? Он всегда рад помочь человеку, тем более просит Алик. Да и не бывал он еще здесь, посмотреть же давно хотелось. Разговоров вокруг Чувякиша немало, Валерику он представлялся чем-то вроде парка культуры и отдыха, где можно было не только развлечься, но и с пользой провести время… От въедливой хлорки першило в горле, слезились глаза: в неудачном месте его поставил Алик… Говорил, парню помочь. Джинсов-то двое. Значит, фарцует. Сказал бы прямо. Что он, фарцов не видел?

Валерик отошел чуть дальше от домика к стоявшим полукругом парням с кроссовками, хлорка здесь не особенно наглела, и можно было понаблюдать за повадками джинсов и вельветок. Толпа струилась многими течениями, перемешивалась, то тут, то там заворачивались людские водовороты.

Движениями толпы правили какие-то тайные законы, но кое-что Валерик уже начинал понимать. Стоило кому-нибудь показать яркую вещицу, как покупатели тотчас затевали вокруг него хоровод. Вещица моментально сглатывалась в чьей-либо портфель или сумку. Не особенно яркий товар внимательно разглядывался, мялся в руках. Совсем неяркий оставался совсем без внимания или в лучшем случае удостаивался иронического взгляда. Алик был здесь как рыба в воде. Со многими здоровался, говорил «по-московски», растягивая слова и налегая на букву «а»: «лаайк», «супераайф», «лаажа».

Народу все прибывало, этюдник начинал всем мешать, иные ругались, задевая за его острые углы. Но один человек, судя по всему, завсегдатай Чувякиша, вдруг заинтересовался им.

— Что у тебя? — постучал он ногтем по фанерному корпусу.

— Краски.

— Косметика?

— Краски, я говорю.

— Это что?

— Ну, умбра натуральная, капут мортуум…

— Индия, что ли?

— Да нет.

— Развивающиеся?

— Наверно…

— Но это не лучше союзных, — разочарованный покупатель отошел, потом вернулся, забубнил: — Слушай, французская косметика будет: «Клеман», «Тайна Рошар» — канай ко мне. Лады?

Прошло часа два, прежде чем появился Алик.

— Кайло! — охарактеризовал он паренька, которому сдал джинсы. — Землю копаем, а тоже хочем джонсы носить. А как же, с лэйбаком и чтоб поярче. Хотите? — платите бабки. — Взяв у Валерика другие джинсы, он снова исчез.

День затягивался.

В воскресенье можно сидеть за мольбертом хоть целый день. Сначала с ребятами, потом, когда придут взрослые студийцы, — с ними. Вадим Петрович разрешал. Слушать их разговоры, смотреть, как работают, самому тихонечко царапать карандашом. Вадим Петрович и тогда не забывал про него, заглядывая через плечо, подбадривал как-нибудь.

— Нет, вы посмотрите, как он работает!..

Взрослые подходили, смотрели.

— Смело…

— Эти пацаны еще нам фору дадут.

И Валерик, рад стараться, нажимал на карандаш. И действительно казалось, получается смело, сильно… Нет, в студию он больше ни ногой. Обойдутся без него, раз он такой бездарный…

— А ты что здесь делаешь, мальчик? — Перед Валериком стоял не такой уж и сам-то взрослый комсомольский активист. Комсомольский значок на лацкане пиджака — тут все ясно.

— Ничего… брата жду, — с вызовом сказал Валерик. Как раз подошел Алик, приобнял Валерика, как старший любящий брат. Повел в сторону, зашуршал на ухо:

— Это Шурик, оперативник, от него лучше подальше.

С Чувякиша пошла мощная отливная волна, удивительно, как она не опрокинула электричку. В толчее перед дверями Алику немного приплюснули дипломат, но все равно он был счастлив итогами дня.

— Ара будет доволен.

— Кто такой Ара?

— Ну тот парень… Вообще, с ним можно сотрудничать. Уговор такой: десять джонсов сдашь — одиннадцатые твои.

— Нормально… А курточку можно?

— Курточку? Какую?

Валерик в фирмах не особенно разбирался. Может, «Левис», а может, нет. Он бы хотел точно такую, как у Малкина. Художник Малкин иногда заглядывал в студию к Вадиму Петровичу — учились вместе в Суриковском. Это был человек небезызвестный. Всегда, когда о нем заходила речь, кто-нибудь обязательно вставлял: «А вы знаете, Малкин-то пошел в гору». Малкин и сам не скрывал своих успехов. Садился и через запятую перечислял безразличным скрипучим голосом, где выставлялся, какой получил заказ. Он был, конечно, достоин подражания. Не очень нравилась Валерику только его прическа: короткий ершик. Художники испокон веку носили длинные волосы. Впрочем, Малкин занимался дизайном, а это новое веяние в искусстве, так что он вовсе был не обязан находиться в плену каких-то старых традиций. Без сомнения, он производил впечатление удачливого человека, и курточка в том играла не последнюю роль. Ему бы такую. Из одного кармана высовывается карандаш, в другом — небольшой блокнотик для набросков. И есть еще два кармана пониже, с молниями. Положил мелочь, застегнул — можешь теперь пройтись на руках, — полная гарантия, что не выпадет. А сам материал чего стоит. Густо-синий, насыщенный, а на локтях белое чуть-чуть проступает. Удобно в ней, вальяжно. Штаны — что, они у многих, а куртка — все-таки редкая вещь. Но где же ему взять куртку? В ЦУМе не продавали, а тетка Полина, когда он попросил ее достать куртку, долго не могла взять в толк, о чем вообще речь. Она уже была пенсионного возраста и считала, что ничего лучше китайского бостона человечество уже не изобретет. К тому же ее перебросили на другой магазин, теперь она заведовала овощами.

— Можно и курточку, — легко сказал Алик.

Ночью Валерику спалось урывками, лоснилась перед глазами джинсовая ткань, холодными монетками ощущались медные пуговки, на которых были выдавлены иностранные буковки… Курточка, настоящий, может быть, «Левис», с нагрудными карманами, с золотисто поблескивающими молниями — это, оказывается, вполне достижимо.

Глава третья

ИНТЕРЕСНО, КОГДА ПОЛУЧАЕТСЯ

Неделя прошла, и другая, прежде чем Валерик переступил порог студии. Вдохнул воздух, горьковатый от запаха краски и скипидара, — комок подкатил к горлу.

Все были заняты своим делом, и никто на вошедшего Валерика не обратил внимания. А чего он ожидал? Подойдут, обступят: почему так долго не был? У нас тут без тебя из рук все валится! Как бы не так! Стоит у порога, и никому нет до него дела.

Во всех классах теснота, есть новенькие. Этих двух девочек он видит впервые. Кисти макают в баночки из-под майонеза. И сами похожи друг на друга, как эти баночки. Рядом их отец. Не теряя времени даром, делает скорый набросок, остро вглядываясь в Вадима Петровича. Руки большие, неуклюжие, в трещинках кожи мазут. А Вадим Петрович стоит, широко расставив ноги. Перед ним на полу разложены рисунки Димы Мрака. Ребята сгрудились вокруг, тоже смотрят. Вадим Петрович сунул одну руку под мышку, другой скребет в бороде, улыбается загадочно — непонятно, нравится ему или нет.

На одном рисунке — череп, из пустой глазницы прорастает кровавая роза, шипы в виде усиков колючей проволоки. На другом — чуть намечено тушью дегенеративное лицо, нос изломан, лобная кость срезана, а на уши, как на рычажки, повешена телефонная трубка. В подобном духе и дальше.

В студии такой обычай: пришел — показывай, что сделал дома. Валерику нечего было показывать, постояв, прошел тихонько в уголок, устроился там с мольбертом перед небольшим круглым столиком, покрытым темно-зеленой тряпицей. На столике — натюрморт: холодно и отчужденно посверкивал старинный бронзовый подсвечник, перед ним цеплялась пером за стеклянную чернильницу-замарашку допотопная ручка, в сторонке каменел бутафорский батон со следами чьих-то голодных зубов. Особенного желания рисовать не было, поэтому дело не клеилось. Подсвечник даже не хотел стоять. Валерик тер резинкой, строил снова. Все было безразлично, Валерик только ждал, когда подойдет Вадим Петрович, примется его ругать. Но тот, будто назло ему, подходил к Диме и ругал Диму.

— Опять из тебя Дали прет! Выбрось из головы! Подумаешь, Дали! У тебя что, своих мозгов нет?! Нашел тоже образец. Все, больше никаких альбомов!..

Дима Мрак брал новый лист бумаги, крепил его при помощи герметика на мольберт, садился рисовать, и через минуту-другую его начинало ломать и выкручивать, словно в приступе какой-то загадочной болезни. Он прижимал голову к плечу, ноги то складывал на планку мольберта, то закидывал одна на другую, то медленно съезжал со стула, который стонал под ним, предупреждая, что вот-вот развалится.

У Димы получалось. А когда получается, — Валерик знал по себе, — тогда интересно. Ну и раз у самого не получилось, отставил карандаш, наблюдал, как рисуют другие.

Лилька второй месяц писала своего поэта. Поэт лежал на нежно-зеленой травке и, запрокинув голову, смотрел в бледное небо на кудрявые барашки облаков. Дальше, на втором плане, уютно млел белый домик-мазанка с узорчатыми ставенками. Лилька сидела с прямой спиной, оставаясь подолгу неподвижной. Изредка делала мазок и снова застывала. Глаза, как у нестеровского отрока Варфоломея, напряженно всматриваются, но никого и ничего не видят. На настойчивый взгляд Валерика она не откликнулась — боялась, видимо, неосторожным движением или посторонней мыслью спугнуть воображаемого поэта.

Алик был верен гипсу. Штришок к штришку нежно наносил он на бумагу. Глаз у Алика математически точный, на рисунке — все как в натуре, хоть каким измерительным прибором проверяй. Алик то и дело высовывал кончик языка, облизывал сухие губы.

Вадим Петрович никому не указывал, что рисовать. Рисуй, что тебе кажется интересным. Но к Алику он все-таки раз подошел и сказал:

— Послушай, может, хватит гипс мучить? Попробуй что-нибудь другое… свободную композицию.

Алик думал над свободной композицией два часа. Вспотел от напряжения. Когда же Вадим Петрович и ребята посмотрели, что у него на листе, то просто ахнули. На рисунке был изображен портфель-дипломат. Совершенно как настоящий. Он имел два блестящих замочка, бирочку, которая свидетельствовала об его импортном происхождении. Он был так тщательно прорисован, что выявлялось тиснение кожи, различались крохотные заклепочки на замках, и можно было, наверно, через лупу прочитать название фирмы на бирочке.

— Почему это? — удивился Вадим Петрович.

— Ван Гог рваные ботинки рисовал, и то ничего, — пожав плечами, отвечал Алик.

— Что это у тебя? — услышал Валерик голос Вадима Петровича. — Сардельки? — Руководитель изостудии, солидный человек, вдруг заорал как сумасшедший: — Это же бронза!!! Металл!!! Блики! Контраст! Звон!.. А ты мусолишь. — Он выхватил у Валерика карандаш, вернее, огрызок карандаша, скептически прищурился на него, стрельнул им в корзину и вручил свой с черным ободком, отточенный, как шило.

Валерик не обиделся. Хотя Вадим Петрович ругался громко и азартно, в хриплом его голосе была добрая нотка, которая обнадеживала: да, сейчас не очень здорово, но если подумать, если постараться…

Бронза. Металл… Карандаш Вадима Петровича будто сам, приученный к точным, стремительным штрихам, водил его руку. Сначала затушевал верхнюю бронзовую башенку, потом спустился ниже, к широкому колечку, тронул его — подсвечник загорался. Играл бликами, сиял и даже звенел, звенел по-особенному, как может звенеть только старинный бронзовый подсвечник. И в груди у Валерика что-то ответно звенело, загоралось, начинало счастливо лучиться.

— Ну, это другое дело, — проворчал у него над ухом Вадим Петрович. — Вы знаете, братцы, у японцев есть такое верование — синто называется. Древнее, языческое. По нему вроде получается, что в каждом предмете есть душа. Ну душа не душа, на их языке — ками. К чему я? К тому, что интересно представлять, какое, скажем, ками у этого подсвечника или у чернильницы, которая, может быть, помнит, как в нее макали еще гусиным пером. Или вот у этого надкусанного батона… или у Валерика, который рисует и то, и другое, и третье. — Он взлохматил Валерику волосы, отошел от него. — Или Шагал, к примеру… Смотришь — весь мир как будто с ног на голову поставлен. Плывут по воздуху люди и коровы, планы смешаны, никакой тебе перспективы, но вот штука: начинаешь вдруг понимать…

Замолкли разговоры, застыли в руках карандаши и кисти, и Лилька встрепенулась, спугнув своего поэта. Все настроились слушать. Что-что, а рассказывать Вадим Петрович умел. Но открылась дверь, в класс вошел Малкин.

Он выглядел иначе, другая теперь на нем была куртка. Из простого хлопчатобумажного материала, с вельветовыми только лоскутками на рукавах, нашитыми будто для того, чтобы дольше не пронашивались локти. Эта курточка Валерику не понравилась. Прежняя была в сто раз лучше. Приятели сели в угол, за гипсовый торс «Геракла». Малкин опять докладывал скучным голосом о своих успехах. Потом предложил Вадиму Петровичу поехать с ним в район, организовать пространство перед конторой совхоза. Но тот отказался, ссылаясь на занятость.

Какое-то время бронза стояла перед глазами у Валерика. Выходя из ДК, например, он замечал, что дверная ручка — бронзовая, но бронза не такая, из какой сделан подсвечник. В середине, где за ручку брались теплые руки, — она теплая, охристая, словно бы согретая частым прикосновением ладоней, а по краям — холодная, лимонно-зеленоватая. Края ручки постороннее человеку, чем середина. Они ближе к двери, которая занудливо скрипит, обижаясь, что ею хлопают и что ее обрюзгшую дерматиновую обшивку постоянно сечет дождь. В самом деле, если приглядеться, увидишь — любой предмет, любая безделица имеет свою душу. Вот дверная пружина хотя бы — Валерик приостанавливается, смотрит на пружину, — душа у нее вредная, несправедливая. Ко взрослым пружина относится еще терпимо, у них хватает сил ее разогнуть, маленьких же так и норовит защемить дверью.

А вскоре Вадим Петрович вместе со своей женой Аллой Владимировной повел ребят в театр. Ставили Толстого — «Власть тьмы». Спектакль о жизни до революции, не очень веселый. Пошли из-за художницы Сельвинской, которая оформляла его. С ней он был знаком давно, потому говорил: в сценографии никакой халтурки быть не может.

Валерик любил приходить в театр пораньше, не спеша подниматься по мраморным ступеням, прохаживаться по просторным залам фойе, разглядывать лепку барельефов, богатые светильники. И одежда, и лица незнакомых людей были прекрасны, его не покидало ощущение праздника, в котором нет места суетности, мелким мыслям, что отвлекают нас каждодневно, не дают задумываться о чем-то главном. Ловя свое изображение в зеркалах, он одновременно и смущался и гордился тем, что вместе со всей этой изысканной публикой посвящен в таинство театра.

Прозвенел звонок, и они вошли в свою ложу бельэтажа. Алла Владимировна села рядом с Валериком — тотчас окутало его запахом духов. Красивая, подумал Валерик, особенно здесь, в театре. Ее театральное платье и золотые сережки перекликались с богатым занавесом и позолотой барельефов. Здесь она была своя — в этом окружении и в этом интерьере. Обернувшись к Вадиму Петровичу, она поправила ему неловко выбившийся из-под пуловера воротничок рубашки. Конечно, он был одет куда проще, брюки длинноваты, туфли нашего местного производства, но он, кажется, ничего такого не замечал.

Лилька сидела впереди, и Валерик имел возможность весь спектакль смотреть на ее спину, на воротничок-стоечку и на загнутые крендельками вверх косички. Лампочки начали гаснуть, зал померк. От сцены, тускло освещенной прожекторами, прямо-таки шибануло погребом. Сцена высветилась ярче, на ней — нехитрое убранство избы: у грубо сколоченного стола крестьянка. Она плескала на его доски водой из жестяного ведерка, скоблила ножом, снова плескала и снова скоблила. Как будто ничего больше не происходило. Но происходило. Валерик вдруг остро ощутил это. Железо соприкасалось с деревом, булькала и журчала вода… В звуках, в сочном, ярком цвете жило вещество, различное по своей природе: железо, дерево, вода. Мизансцена длилась минут десять, и некоторые из зрителей заскучали, но только не Валерик. Он-то понимал, в чем дело. Обернулась Лилька, и он удостоверился: она тоже понимает. Посмотрел на Диму Мрака, на Вадима Петровича — и они, конечно… Студия понимала… И потом, не заметив как, Валерик перенесся в крестьянскую избу. Словно провалился в черную дыру прошлого. Забыл, что в театре. Высвечивалась кровать, на которой изнемогал в приступах кашля Петр, неизлечимо больной человек. Валерику ужасно жалко было его. Жена Петра вздыхала: «О, о, головушка моя бедная!» — и подсыпала мужу в чай яду. Вздыхала и подсыпала. И люди обманывали, предавали друг друга, потому что жили ради денег, жили в темноте и невежестве.

Это было давно, успокаивал себя Валерик после спектакля, до революции. У нас такое невозможно, потому что образование и культура, потому что милиция не позволит… Он понимал, конечно, театр есть театр, но уважать, например, артиста Васильева теперь уже не мог. Если бы не программка, он бы вообще его не узнал. Он помнил Васильева по другому спектаклю, в роли сталевара. Какой же это был правильный человек! Ругался с начальством, отстаивая справедливость, ломал пивной ларек, который стоял у самой проходной завода и отвлекал рабочих от настоящих дел… А теперь он играл Никиту — щеголя по тем понятиям, но человека темного, запутавшегося в своих страшных поступках, не ведающего, что творит.

Алла Владимировна щелкнула театральной сумочкой, достала платок. И у Лильки мелко вздрагивали плечи.

А Валерику хотелось пойти в антракте за кулисы и сказать: знаете, нельзя так, нельзя.

Глава четвертая

КАК БЕЛЫЕ ЛЮДИ

Когда вышли из студии, Алик сказал:

— В воскресенье, Валериан, я за тобой зайду, Ара повезет нас на «Волге», как белых людей.

— Будто я к вам на работу устроился.

— Тебе курточка уже не нужна?

Валерик ничего не ответил — Алик мог справедливо обидеться. Курточку все-таки хотелось. Купить ее по фарцовым ценам не было никакой возможности, с мамой даже и говорить бесполезно о таких деньгах. Придется самому ее зарабатывать. Заработает — не маленький. Скажет потом, что в ЦУМе выбросили, и для блезиру попросит рублей двадцать на покупку. Мама со своим наивным представлением о жизни вряд ли что заподозрит.

В машине на заднем сиденье развалился Лимон. Валерик никак не ожидал оказаться с ним в одной компании.

— Здорово, чумарик, — протянул Лимон свой «кардан».

К машине подошел сам Ара и тоже поздоровался за руку. Ара выглядел довольно экзотично: одежда пестрела бархатно-красным, голубым и зеленым. Пиджачок, шарфичек, рубашечка, пуловерчик, водолазочка — все так искусно надето, что, откуда ни посмотри, видна каждая из этих вещичек, хоть уголочком, хоть краешком, а выставляется. Завершала все это разноцветье черная кепка, под которой Ара был как бы под зонтиком.

Ара рулил легко, кончиками пальцев, насвистывал мелодию, отдаленно напоминавшую «Танец с саблями».

— Не свисти, — сказал ему Лимон, — деньги высвистишь.

— Пожалуйста, — перестал свистеть Ара. — Целый год, слушай, — толкнул он локтем Алика, — надо свистеть, чтоб высвистеть.

— Тебе хорошо, ты богатенький, — позавидовал Лимон.

— Всем, слушай, хорошо, — возразил Ара. — Почему я здесь? Почему не в горном ауле и почему не учу детей арифметике? Ты думаешь, мне не жалко было закапывать диплом в землю под чинарой? Я приехал ради благородной цели — делать народ счастливым.

— А что тогда не делаешь? — с ухмылкой сказал Алик.

— Как не делаю? — сказал Ара, останавливая машину, — до толкучки было уже рукой подать. — Во! — царственным жестом указал Ара на толпу. — Смотри, сколько красивых людей в джинсах. А кто, слушай, их осчастливил?

Все засмеялись.

— Ара — молодец, — сказал Алик. — Без таких людей, как он, народ до сих пор бы ходил в сапогах и фуфайках.

— Малчики, вы завтракали? — с отеческой заботой спросил Ара.

Лимон сказал, что нет. Тогда Ара достал бумажник, раскрыл его и, послюнявив два пальца, вытянул десятку. Лимон сграбастал ее и исчез, но минут через пять был уже снова у машины. Он притащил груду вареных картошек, от которых еще шел пар, и несколько хрустких малосольных огурчиков, вкусно тянувших укропом и смородиновым листом. А также бутылку «Аромата степи». Картошкой и огурцами фарцевали у забора предприимчивые бабульки. Где Лимон взял «Аромат степи», было известно ему одному.

— Кушайте, пожалуйста, — сказал Ара и клацнул зубами — пробка слетела с бутылки, как дрессированная.

— Он может и консервы вот так же… Правда, Ара? — сделал рекламу Алик.

— А это можете перекусить? — поднял Валерик нетолстую проволочку.

Вместо ответа Ара показал зубы. Вопросов больше не было.

— Ара, если хочешь, может пережевать свой ГАЗ-24. По частям, конечно.

— Не хочешь, — покрутил головой Ара.

Поели картошки, похрустели огурцами. Лимон выпил вина. Алик пить отказался, сказав, что вино отрицательно влияет на память. Ара тоже не стал.

— Человек за рулем, — ткнул он себя в грудь большим пальцем.

— Человек за рублем, — немного подправил его произношение Алик. Все засмеялись.

Компания начинала Валерику нравиться: весело и просто. Даже Лимон казался остроумным. Все на равных, подтрунивают друг над другом, но по-доброму, не зло, кто хочет — пьет вино, кто не хочет — не пьет.

Толкучка была внизу, вся как на ладони, колыхалась, кишела. Броуновское движение, подумал Валерик.

Вспомнилось, как физик Арнольд Иванович показывал опыт: в ложку с водой стряхивал крохотный кусочек пепла от папироски, которую выкурил, сунув голову в вытяжной шкаф.

Ара остался в машине, Лимон, взяв джинсы, ушел. Валерик с Аликом спустились за ним следом, каждый неся по пакету.

— Стой тут, — приказал Алик.

Валерик остался на своем посту, у домика неизвестного архитектора, — в руках курточка, такая, о какой мечтал: с карманами на груди и медными пуговицами.

Он знал немало парней, которые считали, что «сдать» ничего не стоит, и даже гордились, если «сдавали» быстро и выгодно, но вдруг почувствовал, что цепенеет от стыда: показалось, все смотрят, все осуждают… Он опустил руку с пакетом и так стоял. Десять штук — нет, это невозможно. Кто-то тронул его за плечо.

— Что у тебя?

Обернулся — двое парней в джинсовых костюмах.

— Вам не надо, — сказал Валерик, — куртка.

— Покажи.

Он показал.

— Пошли прикинем. — И они пошли к домику.

Поведение покупателей показалось Валерику подозрительным. «Прикинуть» можно было прямо здесь, в толкучке, как многие делали. И непонятно, зачем им еще курточка, раз уже есть по одной. Особенно не внушал доверия тот, что побольше. Наглая ухмылочка, движения резкие, как у каратиста. Вошли в домик — хлорка, дышать нечем. Теснота. Но Валерик зорко следил за ходом примерки и, получая пакет обратно, чуть не вырвал его из рук.

— Ты что?.. Я может, купить…

— А я… я передумал.

Нет, с него хватит, как-нибудь отстоит до конца дня — и больше его сюда не заманишь. Теперь он держал пакет вообще за спиной. Подойдет Алик, скажет, что никто не интересовался. Придя к такому решению, он успокоился, начал думать о вещах, далеких от забот собравшихся на толкучку людей.

Перед глазами — чистый холст, сквозь грунтовку внятно проступает структура ткани. Из нее, само по себе, как росток из земли, проклевывалось изображение: стадо слонов, неторопливое и гордое, шло на водопой. Коричневый мальчик-погонщик в рваных джинсовых шортах щелкал бичом. Потом налетел ветер, поднял пыль, и не стало ничего видно.

Налетел ветер, поднял бумажки, сухие колбасные кожурки, ярлычки с ценами… Валерик закрыл глаза, а когда открыл, увидел перед собой оперативника, того самого, который уже подходил к нему. Успел досадливо подумать: «Только за мной охотится, что у него — такое задание? Почему за мной? Неужели я здесь самый, самый?.. Просто стою… ничего, а фарцов тысяча, и они никого не боятся. Потому что маленьким считают — с маленьким легче…»

Оперативник Шурик с сочувствием заглянул Валерику в глаза.

— Как же тебя мамка отпускает?

— А что мамка? Я сам.

— Сколько тебе лет?

— А тебе?

Оперативник взял Валерика под локоток и попросил:

— Пойдем, а? — И повел. Видимо, к «рафику» что стоял неподалеку от «Волги» Ары.

Ближе к воротам толпа сгустилась, и они вынуждены были перестроиться: Валерик впереди — оперативник сзади. Неожиданно возникло препятствие в виде барахольного ряда. Оперативник растерялся: перешагивать вороха пожухлого тряпья неловко, а обходить далеко…

— Шурик! — тихо позвал кто-то.

Оперативник обернулся на голос… Не долго думая, Валерик перемахнул через груду барахла. Оперативник — за ним, чуть не сшиб с ног ухватистого мужичка. Вдогонку брань: нашли, дескать, где в чехарду играть. Пробиваясь сквозь толпу, Валерик не очень-то нарушал хаотичный порядок броуновского движения. У оперативника габариты побольше — ему труднее. В конце концов он и отстал. Валерик почесал напрямик через болотце к железнодорожной платформе. Но, оглядевшись, придя в себя, поспешил обратно: а как же Алик? курточка как? Опасливо озираясь, он еще побродил по толкучке, но Алика не нашел. Машина Ары тоже укатила в неизвестном направлении, так что резоннее всего было смотать удочки.

Валерик это и сделал.

Вечером позвонил в дверь Алик.

— Сдал курточку?

— Тише ты…

Валерик вышел в коридор, прикрыл дверь.

— Где курточка?

— Да тут она… Чего ты?!

Валерик спустился по лестничному маршу вниз. Здесь на площадке стояли лари с картошкой. Приподняв крышку одного из них, он сунулся под нее, затих.

— Как?.. — обомлел Алик. — Тут даже замка нет!

Валерик довольно долго рылся в ларе, наконец извлек пакет, очистил его от налипших картофельных гнилушек.

— Держи, а то весь испереживался!

— Додумался, — повторил Алик, но уже с другой интонацией — облегченно. — И пошел, не прощаясь.

— Кто приходил? — спросила мама, когда Валерик защелкнул дверную задвижку.

— Алик, кто еще…

— Ах, Алик! — ласково заговорила мама. — Что же ты не пригласил его пройти?

— Некогда ему, — вздохнул Валерик. — Деловой он человек.

Глава пятая

ФРАНТ, БАБУШКА И ГИМНАЗИСТКА

Есть такие улочки в городе, о существовании которых мало кто и подозревает: спрятались от трамвайного перезвона и автомобильного шарканья за прямоугольными спинами многоэтажников и живут себе тихой, обособленной жизнью. Случалось, когда Валерик и Дима засиживались в студии допоздна, Вадим Петрович вел их этими улочками. Не так часто, как хотелось бы, особенно в последнее время. Дел у руководителя студии было по горло, а с Димой у Валерика отношения с некоторых пор стали прохладными.

Но вот сейчас они шли по Тихвинской. Было весело, хотя сеял занудливый дождь. У них была игра, придуманная Вадимом Петровичем. Облюбовав какой-нибудь дом, они останавливались и сочиняли всякие небылицы.

— Смотрите, какой франт! — указывал Вадим Петрович на искусно облицованный дощечками дом.

— Костюмчик с иголочки, — включался Дима.

— А это — дама, — поворачивался Валерик к двухэтажному кирпичному дому напротив.

— Гимназистка.

— Восторженная… Вот это глазищи! — Высокие окна с надломленными, словно в удивлении, бровями-наличниками — это, конечно же, глаза.

А потом они хохотали, увидев в кирпичном затейливом доме с ажурным литьем и маленькой башенкой — древнюю бабулю, в шляпке и под вуалью.

— Здравствуйте, как ваше здоровье?

— Что вы говорите? Неужели?.. Кто бы мог подумать?!

— А как ваша внучка?..

Тут же сочинялась история про Франта, Гимназистку и Бабушку. Хохотали, а редкие прохожие пялились на них из-под своих зонтов, недоумевая, чего они смеются.

Шли не торопясь дальше.

— А этот господинчик мне нравится. Без всякой фантазии, командовать любит до ужаса, — говорил Дима о прямоугольном с пустыми окнами доме.

— Попал в точку… Знаете, что в этом здании было до революции? Гауптвахта. А напротив — казарма.

Вадим Петрович говорил об этих домах как о давнишних знакомцах. А истории придумывались сами собой, и было их не меньше, чем домов на той старинной улочке Тихвинской.

Потом шли молча, Вадим Петрович смотрел под ноги, и все смотрели под ноги.

Горбатился асфальт… Много лет дожди вымывали его, и вот теперь по нему тоже струилась вода. Проглядывали острые камушки и шероховатинки. Тротуар взломался во многих местах трещинами — под ним змеились корни больших и таких же старых, как дома, тополей. Кое-где корни выныривали на поверхность, словно затем, чтобы хватануть воздуха.

Дома на Тихвинской больше двух- и трехэтажные. Первый этаж врастал в землю, окна вровень с тротуаром. Внизу тоже жили люди. Валерик жалел этих людей, — в окна им видны только ноги прохожих. Должно быть, унизительно каждый день видеть только ноги. Жалко было и водосточные трубы. Они по большей части висели на домах косо и не выполняли своего предназначения, дождевая вода почти не попадала в них, струилась по стенам, по выкрошившимся тут и там кирпичам. Поправить некому, на них вообще никто не обращал внимания. А трубы были красивые, на многих сохранились навершия. Одна надела царскую корону, другая похвалялась затейливым орнаментом, а над третьей реял жестяной парусник. Когда-то навершия стоили больших денег, а теперь разве какой школьник разглядит — да и утащит в кучу металлолома.

Кирпичи, из которых сложены старые дома, — особенные, звонко-красноватого оттенка. Прокаленные сто лет назад, они и сейчас помнили жар и пламя обжиговой печи. Дышат, говорил про них Вадим Петрович. Старые дома жили и дышали, дышали через поры кирпичей, с удовольствием подставляли свое кирпичное тело, истонченное железо крыш дождю, чтобы всласть помокнуть.

Вадим Петрович предложил зайти к нему, обсушиться.

Поднявшись по крутой деревянной лестнице, оказались в тесном коридорчике, где по стенам висели полки с посудой, а на полу теснились кастрюли и банки, в углу угрюмо гнездился бак с водой. Помимо двери Вадима Петровича здесь были еще две двери: одна к многодетным соседям, другая в общую кухню.

Вадим Петрович достал ключ, и у Валерика отлегло от сердца: все-таки лучше, когда Аллы Владимировны нет дома, — просторнее на душе. В комнате ералаш: на столе, на кровати грудами лежали листы ватмана, картонки и холсты — все творения студийцев, но изредка их перемежали собственные работы Вадима Петровича. Сразу становилось ясно: попали в обитель художника. На стене по-прежнему висела «Жанна Эбютерн». Валерику вспомнилось, как он оконфузился, впервые попав в эту комнату. Увидев тогда портрет, он спросил:

— Это ваша жена?

Вадим Петрович не засмеялся его невежеству.

— Ничего общего, — грустно качнул он головой. — Это жена Модильяни… Репродукция.

И он рассказал тогда, кто такой Модильяни. Позднее они много о нем говорили, и поскольку это был любимый художник Вадима Петровича, он не мог не стать любимым художником Валерика, Димы Мрака, да и всей студии. И тогда Валерик сделал для себя открытие: бывает, оказывается, что даже очень талантливые художники при жизни остаются непризнанными. Понятно, нелегко быть непризнанным. Безденежье, нищета, одиночество… И надо иметь необычайную силу воли, чтобы не сворачивать, идти своей дорогой. Конечно, хорошо, когда рядом такая спутница, как Жанна Эбютерн. Она преклонялась перед талантом Модильяни, делила с ним все горести. А когда он умер, она не смогла пережить разлуки с ним — на следующий день выбросилась из окна. Смотришь на ее портрет — и видишь, сколько в ней необыкновенной доброты и верности.

Вадим Петрович освободил стол от бумаг, принес вскипевший чайник, поставил керамическую вазу, полную «дунькиной радости». Обжигаясь крутым кипятком, говорили обо всяких пустяках, потом Дима Мрак сказал:

— Вадим Петрович, покажите что-нибудь свое.

— Нечего показывать, — отвел глаза Вадим Петрович. — Ленюсь, наверно, много… Лучше посмотрите альбом. Новый, вы его еще не видели. — Придвинулись к книжному шкафу, и он достал сияющее зеркальным супером французское издание Шагала. — Надо попросить Аллу, чтобы попереводила. (Алла Владимировна преподавала в вузе иностранные языки и могла переводить с листа).

Интересно было бы, конечно, знать, какая у художника судьба: счастливая или, может быть, тоже мытарская? Хотя главное в книге по искусству не текст, а репродукции, если они, разумеется, хорошие.

На первой странице — цветы. В двух полураскрывшихся бутонах ненавязчиво выявлялись головки — женская и мужская. Может, это души, ками, цветков. Или чье-то воспоминание.

— Мраак! — протянул Дима, и это означало высшую его оценку.

Страницу за страницей листали Шагала, и Валерику начинало казаться, что он очень хорошо понимает художника, чувствует все тончайшие переживания, которые тот передал при помощи цвета и линий.

В коридорчике послышалась возня, щелкнул замок — это пришла Алла Владимировна. Глаза у Вадима Петровича сузились, лицо стало каким-то напряженным.

— Я сейчас…

Он вышел в общую с многодетными соседями кухню, куда прошла Алла Владимировна и откуда тотчас начало доноситься нервное бряканье посуды. Было слышно тоже, как Вадим Петрович сказал:

— Ты очень кстати, попереводи нам Шагала.

— Как-нибудь в следующий раз. Не видишь, что тут творится?!

Ребята отложили недосмотренный альбом, потихоньку прошли к двери. Между тем Алла Владимировна выговаривала мужу:

— Тебя Малкин уже несколько дней ищет.

— Да видел я его.

— И что ответил?

— Еще халтуркой не занимался!

— Кто тебя заставляет гнать халтурку?! Делай, чтоб людям на загляденье.

— На это у меня нет времени.

— Так я и знала! Теперь от кооператива придется отказаться… Раз в жизни была возможность!..

Когда толклись в коридоре, в открытую дверь было видно, как орудует на кухне Алла Владимировна. За своим столом сидела еще соседка, перед ней горкой были навалены яблоки, которые она безразлично поедала одно за другим. Тут же на маленьком стульчике сидел ее ребенок, он тоже намеревался куснуть яблоко, но это ему не удавалось — яблоко было немногим меньше его головы.

Наверно, нужно было поздороваться — раз они сегодня не виделись. А может, нет. Они все же уходили. Но говорить «до свидания» было бы еще нелепее, ведь не здоровались же.

Глава шестая

ЛОШАДИНЫЙ РАФАЭЛЬ

В студии опять новенький.

Чаще новенькие оказывались случайными. Придет такой случайный новенький раз, другой — и нет его, забыли, как звали. Тем не менее народу прибывало. Раньше все толклись преимущественно в одном классе, теперь же, особенно в воскресные дни, в одном при всем желании не умещались, занимали и два других.

Новеньким оказался Рафаил, и привел его Дима Мрак, заявив с порога, что в студию пришел талантливый человек. Слово «талант» не часто звучало в этих стенах, поэтому ребята тотчас окружили новенького. Только Валерик не встал со своего места. Знал он Рафаила как облупленного — учились в одной школе. Никто не подозревал, что у Рафаила есть какой-то талант, если не считать, конечно, талантом удивительную его способность молчать, когда надо говорить. Особенно молчаливым он был у доски. Учителям стоило большого труда выдавить из него хотя бы односложное «да» или «нет». И на переменах он был тоже каким-то заторможенным. Выходил из класса в коридор, вставал у окна, безразлично смотрел на школьный двор, руки клал на батарею, и худые коленки тоже втыкал меж ее ребер, будто ему не хватало тепла. Все же, несмотря на эту свою угрюмую способность, он переходил из класса в класс, дойдя до седьмого.

— А где твои рисунки, Рафаил? — спросил Вадим Петрович.

Рафаил промолчал — ответил за него Дима:

— Он ими печку растопляет.

— Что же ты рисуешь?

— Лошадей, — отважился наконец подать голос Рафаил.

— А еще?

— Больше все.

— Он только лошадей, — подтвердил Дима.

Рафаил вздохнул: такой вот своеобразный талант, другого бог не дал.

— Зато лошадей хоть с закрытыми глазами, — придавал вес его таланту Дима.

— Не, с закрытыми не сможет, — скептиков да и пересмешников в студии хватало.

— Сможет!

— Куда ему!..

— Сейчас посмотрим.

Вадим Петрович ничего против эксперимента не имел, посмеивался в усы. Рафаила посадили перед чистым листом, завязали Лилькиным платком глаза. В две минуты возник на том листе лихой скакун. Глаза горят, грива на ветру вьется. Рисунок грамотный, и с настроением получилось, только одну оплошность допустил Рафаил: самый кончик лошадиной морды не уместился на листе, но это, наверно, потому, что начал рисовать он своего скакуна с заднего копыта.

Все ахнули от такого искусства. Алик сказал:

— Молодец, Рафа. Это тебе верный кусок хлеба — можешь на спор и за рубль показывать.

— А звездочку сумеешь с закрытыми глазами? — спросил Сережа. Он был еще пока дошкольником да и ходил в студию считанные дни, так что смутно представлял истинные цели искусства.

Все засмеялись, а Рафаил к удивлению всех отрицательно мотнул головой.

— Лошадей так лошадей, — утешил его Вадим Петрович, — в истории бывали такие прецеденты. Во Франции, например, жил художник, которого называли Кошачьим Рафаэлем. Это потому, что рисовал он только кошек. Принципиально, кошек — и больше никого. Зато как рисовал!..

— А Рафаил у нас будет Лошадиным Рафаэлем, — сказал ко всеобщему восторгу Алик.

Дима в тот день почти не отходил от новоявленного Рафаэля. У Валерика закрадывалась мысль: уж не назло ли ему? Ну и пусть. Не будет навязываться. А ведь раньше были такими друзьями. Даже крепче, чем друзьями, — друзьями-братьями, как Ван Гог и Тео. Конечно, он сам виноват, но теперь уж все равно… Валерик переставил стул поближе к Алику.

Алик в который уже раз подступал к «Венериной» головке, доводя технику до совершенства.

Вадим Петрович редко вставал из-за стола, приводил в божеский вид работы студийцев, заранее отбирая наиболее удачные для выставки: обрезал края, наклеивал резиновым клеем на серый картон. Пытаясь навести хоть какой-то порядок, он оборудовал в одном из классов хранилище, но с каждым днем занятий являлась новая груда листов, картонок и холстов, которая погребала его под собой.

Человечек возник на картонке непроизвольно, сам по себе. Человечек получился как будто не из нашего — из пушкинского времени, осталось дописать шляпу «боливар» и тросточку, чтобы догадаться — Онегин. Вчера мама готовилась к лекции в техникуме, листала Пушкина, наверно, это как-то и подсказало Валерику тему. Онегин, в крылатке и шляпе, холодный и разочарованный, обретал живые черты.

Валерик услышал за спиной заинтересованное сопение, а затем и одобрительное хмыканье. Карандаш замер: чуть тронет случайно возникшую фигурку — и все очарование пропадет. Но испуг был кратким, Вадим Петрович одобрял: смелее, дескать, смелее, — и Валерик перешагнул через неуверенность.

— У меня есть знакомый, Лунин. Слышали, наверно? Такой талантище! Кстати, тоже болеет Пушкиным. Книжный график… Я как раз сегодня к нему собирался, хочешь, пойдем со мной.

Тут зазвонил телефон.

— Алла, ты? — сказал Вадим Петрович, сняв трубку. — Договаривались? С кем?.. Ах да, конечно, не забыл… Только не сегодня… Я обещал, у меня дело… попозже. Ну будь…

Он положил трубку, озадаченно поскреб бороду.

Глава седьмая

В ГОСТЯХ У ЛУНИНА

Дима куда-то умотал с Рафаилом, звал с собой Валерика, но тот отказался. Хотелось с Димой, но к Лунину хотелось больше. К Лунину пошел и Алик.

Проехали трамваем несколько остановок, сразу оказались в центре. Пошли на мигающий, словно сбитый с толку столпотворением людей и машин желтый светофор. Вадим Петрович вдруг остановился посреди дороги.

— Я вот о чем подумал: иногда сильное впечатление действует во вред. Как бы оно вам не помешало. Лунин мм… мощный, своеобразный… Есть определенная опасность.

— Ничего, мы вполглаза, — заверил Алик, вежливо подталкивая Вадима Петровича, чтобы сойти с опасного, посреди дороги, места.

Шли вверх по улице Гоголя, Валерик следил боковым зрением за шагающим в стеклах витрин своим отражением, думал с робостью о людях, которые живут в этих многоэтажных громадинах. Где-то, вероятно, здесь дом Лунина. Лунин — фигура.

За небольшим беленным известью зданием сберкассы свернули в глубокую, с низкими сводами арку. Дохнуло сыростью, прелой стариной. За аркой внезапно открылся небольшой, залитый неярким солнцем дворик. В середине его монументом красовался на бетонной плите-постаменте мусорный контейнер, несколько раскормленных голубей лениво склевывали налипшую на ржавое железо дармовую пищу. Тут же рядом стояли качели, на которых раскачивалась девочка в застиранном голубом платьице, расшатанные столбы мотались туда и сюда. Перед низким деревянным подъездом приткнулось приспособленное под клумбу автомобильное колесо. Зыбкие петунии тянули вверх свои невзрачные головки, отчаянно пытаясь переспорить запах контейнера. Плешинами зеленела трава, маскировала подвальные окна. Перед одним из этих окон Вадим Петрович присел, стукнул трижды в стекло. Фотографически черная занавеска отдернулась.

— А, это ты? Сейчас открою.

Они обошли дом, спустились по выщербленной лестнице вниз, придерживаясь за линяющие штукатуркой стены, окунулись в бархатную темноту, и тот же густой, бархатный голос сказал:

— Двигайте за мной.

Под ногами похрустывали кирпичное крошево и стекла, звучно скапывала вода, бурчали трубы. Поначалу вовсе ничего не было видно, но постепенно стали различаться подслеповатые окна, сквозь которые столбами трудно вламывался свет. Над дверью, сколоченной из ящичных дощечек, кричала табличка:

Мастерская художника

ЛУНИНА О. П.

В небольшой комнате голо горела лампа, тут и там валялись тюбики и баночки с краской. У стены — подрамники с натянутыми холстами и без таковых, стеллаж, заваленный папками, грудами ватманской бумаги. Черная, такая же, как на окне, ширма закрывала грубо сколоченные нары. В углу — плоскость стола. На нем в глиняном горшке с отколотым горлом — безжалостно большой букет сирени.

— Это мои ребята, — представил Вадим Петрович Алика и Валерика. — Интересно, я тебе скажу, работают!

Лунин пожал руку одному и другому, цепко посмотрел из-под дремучих бровей.

— Зашли проведать, чем ты тут дышишь.

— Глаза болят, — пожаловался Лунин, принялся тереть переносицу, мять лицо.

— Немудрено — в таких условиях работать.

— Ничего, здесь удобно, никто не мешает. День-два отдохну, а там все придет в норму.

— Как у тебя с Пушкиным?..

— Да так…

— В издательстве одобрили?

— Не совсем.

— Что-нибудь просили переделать?

— Просили.

— Переделал?

— Да нет, разные, видишь ли, у нас вкусы, как раз то, что нравилось мне, и просили… А, теперь это не имеет значения.

— Я тебе говорил, возьми эскизы и иди к Снегиреву. Для них он большой авторитет. Хочешь, пойду с тобой?..

— Дался тебе Пушкин! Не первый прокол, как-нибудь переживу. — Резким движением Лунин смахнул крошки с круглого стола. — Может, чаю, а? — Достал из-под кипы листов связку баранок. — Зачерствели, черт! — Поднял за рожок с пола чайник, шагнул с ним за порог, в темноту.

Пока он ходил, пока урчала, наливаясь в чайник, вода, молчали.

Вернувшись, Лунин отодвинул ворох бумаг на стеллаже, включил чайник, плеснувший из рожка на густо испещренный тушью листок, — рисунок на глазах поплыл.

— Ну, что же ты! — хлопнул себя по колену Вадим Петрович.

— Это брак, ненужное.

— Стало быть, к Снегиреву не ходил.

— Обрати внимание на сирень… Ломал, где старинный дом на склоне стоял. Теперь котлован, метро роют, так что кусты обречены… Такой сирени больше не будет, историю впитали. Букет поставил, а меня кошмары мучают…

— Что ты мне про историю? Скажи прямо, ходил или нет? — начинал кипятиться Вадим Петрович.

— Надоел! — Лунин закурил, и дым от сигареты мгновенно заполнил пространство. — Был я у Снегирева. Был. Но, видишь ли, пришел не вовремя. Угодил на юбилей, надо же. Такое только со мной может случиться. Чинно, благородно, в меру весело — и вдруг я заявляюсь. — Лунин горько рассмеялся. — Снегирев был очень любезен со мной. Представил гостям: перед вами, дескать, молодое многообещающее дарование. Я был тронут, конечно. Но согласись, когда тебе вот-вот стукнет сорок, многообещать как-то не греет… Да, закуски всевозможные, какие-то забытые рыбы, поросенок под хреном, интересно, что ушки в специальных из запеченного теста футлярчиках. Юбиляру вручаются хрустальные вазы, книги и даже пожелтевшая от времени газетная вырезка, где впервые упоминается его имя. Все искренне желают, как это принято, творческого долголетия. Остроумные милые люди… И я желаю в душе и даже, представь себе, мямлю что-то. Бред, конечно, ты же знаешь, какой я оратор. Получалось, пришел поздравить. Ну не соваться же со своей папкой. Черт, как я ее возненавидел! Таскаюсь, как кот с примусом… Не нравится — значит, не убедил, значит — плохо… Юбилей отгремел, я вышел в ночь. Папка с рисунками при мне. А поздно уж — только такси. Но в карманах у меня, как говорится, не гремело — айда пешком. Иду, вижу, у реки какие-то оглоеды костер жгут. Подхожу — такая картина: пацаны одну лавку спалили, другую принимаются ломать. А лавки старые, демидовские, да ты их видел, опоры чугунного литья. Что, говорю, делаете? Это же искусство! Достояние прошлого! Холодно, говорят, греемся. Действительно, холод собачий… И с такой злобой на меня смотрят, сейчас, думаю, отметелят. Ну я тогда развязал папку — и по листочку в костер. Затихли, смотрят…

Рассказывая эту историю, Лунин мял подбородок, точно не удовлетворялся его лепкой и хотел переделать по-своему.

— Чудовище! Самоед! — вскочил со стула Вадим Петрович. — Я вот ребят привел показать, а ты!..

— Рисунки не горят, как и рукописи, — как-то очень легко сказал Алик. Он стоял у стеллажа, перебирал, разглядывал листы.

— Правильно, — схватился за его слова Лунин. — Эти рисунки тут остались, — он хлопнул себя по лбу, — как опыт, да. В принципе, я одну вещь делаю, ради нее, ради конечного результата и работаю. А промежуточное — шелуха… Не жалко. Отбрасываю. Опыт, главное, суть, что ли, — остается. Варианты, бесконечные пробы — пусть! Но чем дальше, тем совершеннее, ближе к цели, ближе к сокровенному, единственному полотну! Я чувствую, уже близко, подойду!.. — Он говорил горячо, но взгляд его был тяжел.

— Это что у вас, Олег Палыч? — Алик потянул за угол лист, на котором заголовочными буквами было выведено: «Валентин Беспечный. Пора сенокоса».

— Обложка.

— А это эскизы к обложке? — Алик взвесил на руке пухлую папку. — Их тут больше сотни.

— Варианты.

— Тоже не взяли в издательстве?

— Почему обязательно?..

— Зачем тогда столько вариантов?

— Я так работаю.

— А сколько времени на это потратили?

— Месяца три, наверно.

— И что с этого имели?

— В смысле?..

— Сколько заплатили?

— Сто пятьдесят.

— Эти деньги, знаете, — Алик обвел глазами убогую мастерскую Лунина, — можно за одно мгновение…

Валерик заерзал на своем стуле, сейчас Алик начнет рассказывать, как именно зарабатывается сто пятьдесят за одно мгновение. Говорить Лунину о Чувякише было бы неуместным и оскорбительным… Но нет, Алик умел держаться со взрослыми и знал, кому что говорить.

— «Пора сенокоса» — наверняка туфта. Не стоит таких трудовых затрат, Олег Палыч. Да и получается, народ обманываете: нарисуете красивую обложку — кто-нибудь позарится, купит книжку, а читать нельзя. Я бы серое пятно изобразил — и все дела.

— Послушай, Олег, где у тебя Гофман? Покажи им. — Вадим Петрович покопался в груде книг, лежащих под столиком, извлек одну с яркой живописной обложкой. — Во! Диплом на международной выставке-ярмарке!

Закипел чайник, в рожке захлюпало. Вадим Петрович выдернул вилку из розетки. Лунин достал стаканы, мутные от касавшихся их пальцев, выпачканных в краске. Алик отказался от чая, Вадим Петрович и Валерик выпили по стакану.

— Хорошие у тебя ребята, — сказал Лунин Вадиму Петровичу, — только зачем ты им портишь жизнь?

— Как это порчу?

— Да вот думаю, принесет ли им наша профессия радость?

— Они будут удачливее нас.

— Дай-то бог!

Уже вечерело, когда вышли от Лунина. Освещенные угасающим солнцем здания были печально-розового цвета. Все еще повизгивали качели, механически раскачивалась девочка. Постояли перед аркой, словно бы не решаясь вынырнуть на простор магистральных улиц.

— Вы говорили, Лунин — талантище, — усмехнулся Алик.

— Ты же видел его работы, — резко сказал Вадим Петрович.

— В цвете неплохо, но тушь, я бы сказал, грязновата… Но я не об этом… Почему он так живет?.. убого.

— Как тебе объяснить?.. Видишь ли, это большая роскошь делать только то, что тебе хочется. За нее надо платить. Он ведь не идет на компромиссы. Ни с кем. И с собой, в первую очередь. Работает до одурения. Одичал… Конечно, нельзя так… в одиночку. Надо как-то помочь, вытянуть… Завтра соберу все его дипломы и пойду в Союз квартиру пробивать, сам он для себя палец о палец не ударит. — Вадим Петрович глянул на часы — ахнул: — Пора мне, братцы! Надо же, засиделись! Ну, пока, я побежал.

Когда ребята вышли из арки, щупленькой его фигурки уже не было видно.

— Грустно, Валериан, — приобнял Валерика за плечи Алик, — неужели и нас такое будущее ожидает?

— Тебя — нет. Ты будешь заслуженным, таким, как Снегирев, или поважнее.

— Возможно, Валериан, возможно… Только надежнее все-таки институт народного хозяйства… Жалко, конечно, и со студией завязывать… Послушай, а что если нам сегодня немного развеяться. Заслужили, наверно. Двинем в парчок на дискотеку, покувыркаемся… Как ты на это смотришь?

Глава восьмая

В ПАРКЕ

Дверь открыл отец Алика, морщинки вокруг глаз разбежались приветливыми лучиками.

— Проходите, молодые люди, проходите, прохо…

Валерик начал разуваться.

— Не надо, — попробовал остановить его Алик, — у нас принято ходить по коврам.

Валерик все равно снял туфли, поставил их ближе к стене, где дорожка кончалась. Стыдясь несвежих носков, пошел за Аликом через большую комнату, которая посверкивала хрусталем и дорогим фарфором. В комнате Алика обстановка была скромнее: письменный стол, диван, два стула, японская аппаратура.

— Как дела на ниве искусства? — заглянул отец Алика.

— Нормально, папаня, — Алик перерос отца на полголовы, глядел на него сверху вниз и, Валерику показалось, снисходительно.

— Ужинать будете?

— Торопимся, папаня, некогда.

Отец Алика достал из жилетного кармана связку ключей, хрустнул одним, сунув в замочек бара, достал банку сока манго, в несколько ловких взмахов открыл ее возникшим под рукой консервным ножом. Наполнил одну чашку, затем другую.

— Хоть этим подкрепитесь.

Алик выпил сок залпом. Валерик — не торопясь, смакуя каждую капельку.

В дверь позвонили, вернее сказать, проиграли — звонок у Алика был немецкий и при нажатии на кнопку проигрывал: «Ах, мой милый Августин!» Вошли ребята, ровесники Алика. «Ну, теперь дискотеку побоку», — уныло подумал Валерик.

— Это к отцу нумизматы, — успокоил его Алик.

Отец Алика снова побрякал связочкой ключей, хрустнул другим и, наверно, так пчеловод вынимает из улья соты, осторожно вынул из «стенки» плоский ящичек с ячейками, в каждой из которых хранилась старинная монетка, понес к столу. Надвинул на глаз линзу в черном окуляре и вместе с ребятами занялся углубленным рассматриванием монет.

Алик прикрыл дверь в свою комнату, щелкнул задвижкой.

— Я думаю, прикинуться надо. Ты как считаешь, Валериан? — Он подошел к дивану, резким движением поднял сиденье, которое, огрызнувшись коротким металлическим звуком, послушно встало на попа, — под сиденьем, на дне деревянного короба с прилавочной аккуратностью были разложены пакеты с джинсами, плотно свернутые черные кожи, кроссовки, какие-то тряпицы, похваляющиеся яркими лейблами. У Валерика дух захватило от такой пестроты. Он, как и Алик, спал на диване, но у него под диваном чахли в пыли иные вещи — вроде старой отцовской шляпы, маминых туфель без каблуков, закатившихся в разное время пуговиц.

— Как думаешь, будет здесь на «Жигуль»? — не без гордости поинтересовался Алик.

— Разве это все твое, не Ары?

— Да как сказать… — Один из пакетов Алик бросил Валерику. — Сходишь на дискотеку, только смотри аккуратней, товарный вид не попорть.

В пакете была курточка, видимо, та самая, которую он уже держал в руках.

Куртка упруго топорщилась, не желая прилегать к телу.

— Эх, в рукавах длинновата, — оглядел Алик друга, — но не беда, можно подвернуть. Штаны многие подворачивают.

Сам он надел кожаную куртку, и это сразу сделало его взрослее и солиднее. Валерик подумал, что его курточка, должно быть, не так уж модна, гораздо моднее теперь кожаная или с вельветом на локтях, как у Абалкина.

Проходя мимо отца, сосредоточившегося на золотом динаре, Алик нагнулся, чмокнул его в голову, в то место, где волос не было, а гладко розовела просторная полянка лысины.

— Немного подышим кислородом.

— Дверь захлопните, — отвечал, не оборачиваясь, отец Алика.

Трамвайная остановка была рядом, напротив комиссионки. Пока не подошел редкий двадцать пятый номер, наблюдали за дверями магазина, которые не успевали как следует прихлопнуться — столько сквозь них проходило народу.

Прямо к дверям подкатили парни на такси.

— Доноры, — сказал про них Алик, — кожу сдавать приехали.

Действительно, из большой желтой сумки высовывался пояс кожаного пальто.

С Аликом было интересно. Он собирался получить паспорт в ноябре, однако и сейчас знал в жизни побольше иного взрослого. Валерику паспорт светил не скоро, через полтора года.

Рядом с комиссионкой стоял двухэтажный дом, выходящий на улицу широкими окнами, — это были мастерские художников. Одно из окон вспыхнуло сваркой.

— Малкин творит, — сказал Алик. — Ты знаешь, он здорово пошел в гору.

— Слышал, — сказал Валериан, думая, что гора, в которую идет Малкин, должно быть, очень высокая, вроде Эвереста.

Алик рассказывал о Малкине. Конечно, этот человек был незаурядным. Он умел из металла гнуть, лить, выдавливать любые формы. И керамикой занимался. Изобретал новые, никем не опробованные технологии. Алик заходил с Вадимом Петровичем к нему, видел, как он долбил в ступке цветные камни и бутылочные стекла. Мазал керамическую основу эпоксидной смолой, поливал одному ему ведомыми соусами; совал в печь. И снова мазал, и снова поливал. Обычно выпеченный таким образом пирог он как-нибудь оригинально называл — и изделие было нарасхват. Частенько он работал в противогазе, а художники, которые творили с ним по соседству, имея под рукой только холст и краски, жаловались на него. От газов и шума не было никакого спасения.

Подошел трамвай, битком набитый парковой молодежью. Протискались к заднему окну. Алик непринужденно болтал со случившимися рядом девчонками. Беззаботное настроение передалось и Валерику, однако время от времени от спохватывался: а что, если не пустят на дискотеку, скажут, маленький.

Дискплощадка была еще пустынна, но в глубине оркестрового колпака орудовал весь в коже диск-жокей. Несколько его добровольных помощников распутывали провода, развешивали светильники и фотовспышки.

— Привет, Вань! — перегнувшись через барьерчик, крикнул Алик.

Диск-жокей Ваня махнул рукой: ага, дескать, привет.

Солидная взрослая публика, мамаши с колясками, мельтешащая малышня — все эти дневные посетители парка постепенно исчезали из виду, аллеи заполнялись горластыми парнями, модно одетыми девчонками. И эта молодая волна стремилась на свет начинающей призывно мигать диско-техники. Многих Алик здесь знал, здоровался за руку. Иногда за компанию подавали руку и Валерику, он жал ладошку нового знакомца торопливо, но крепко, как подобает мужчине. Прошли мимо каруселей — облезшие лошадки и верблюды гонялись друг за другом без ездоков в извечном своем марафоне, — Валерик отвернулся. Когда-то, страшно давно, он был здесь с мамой и папой, но что ему теперь детские забавы! Теперь они с Аликом могли заглянуть в павильончик — выпить по кружке пива или в бильярдную — погонять шары. Курточка на нем вроде пропуска. Надо, конечно, по моде одеваться. Странно, что Вадим Петрович этого не понимает.

— У, кайло! — сплюнул сквозь зубы Алик, когда мимо них прошел паренек в местного пошива джинсах.

Алик словно бы вводил Валерика в какую-то особую парковую элиту. Впрочем, с некоторыми ее представителями он знакомил его только издалека.

— Это — Моня. У него маманя в Чикаго живет. Каждый месяц посылки от нее получает.

Со слов Алика получалось, что моднее этого Мони нет в городе человека. В самом деле, одежда на нем была непривычная: штаны, словно надутые, жилетик, рубашка, как у датского принца Гамлета. И по всей одежде лямочки и ручки, взявшись за которую можно было его носить, как не особенно тяжелый баульчик. Моня был окружен толпой подростков, проходящие мимо девчонки заглядывались на него, хотя он был хил и — если приглядеться внимательно — немного горбат.

На Валерика опять накатило сомнение: может, его курточка не такая уж и модная. Может, лучше, как у Малкина. Надо обязательно попросить у Алика с вельветом на локтях. Даст — а он потом отработает.

— Смотри, герлы! — вдруг остановился Алик и блеснул очками в сторону лавки, окутанной сиренью.

Лилька? Валерик так и вцепился Алику в локоть. Она. Накрашена, поэтому кажется чужой, малознакомой. Но накрашенная, надо признать, она еще красивее. А спутница ее из-за светлых и легких кудряшек похожа на одуванчик.

Ребята подошли, и Алик, легонько подтолкнув Валерика вперед, сказал зачем-то:

— Знакомьтесь, это Валериан, мой оруженосец, гроза малолетних панков.

— Хи-хи, — приняли юмор девчонки.

Валерик встал к ним бочком — однажды Валентина, жена двоюродного брата, сказала, что у него красивый профиль, это запомнилось.

— Знаем мы Валерика, — сказала Лилька и стала надевать туфли: ее ноги, непривычные к высоким каблукам, отдыхали.

Валерик подумал, что она зря надела такие туфли, они с Лилькой одинакового роста, но эти каблуки принижают его. Не понравилось, и как его представил Алик: оруженосец, слуга, Санчо Панса, над которым все смеялись. Вообще, начали подсасывать нехорошие предчувствия, когда перехватил взгляд Алика: как-то по-чувякишному развязно и инициативно смотрел он на Лильку.

— Вот решили с Валерианой размяться… Сами понимаете, молодые организмы требуют разрядки — эпоха НТР, стрессы… туда-сюда. Кстати, за барьер не желаете? — Алик «по-московски» налегал на букву «а», растягивал слова, и это должно было действовать неотразимо.

Броский, с привлекательной нагловатинкой голос диск-жокея Вани объявил:

— Друзья! Я рад вас приветствовать тихим летним вечером! — Ваня изящным движением руки коснулся одной из ручек стоящего перед ним чудесного ящика, в котором таилась готовая выплеснуться наружу взрывная стихия музыки, — грянула барабанная дробь, стихла. — Группа «Waggish cat» предлагает программу современных ритмов. — Гитарный аккорд разрешился затейливым мяуканьем. Разноцветно и яростно замигали вспышки, над Ваниной головой крутнулась синяя мигающая лампа, какие обычно пугают прохожих, крутясь на милицейских машинах.

Со всех сторон к площадке ломанулись джинсы и вельветки. Перед киоском, где продавались билеты, мгновенно выросла очередь.

— Я сейчас, — сказал Алик и смешался с толпой. Вскоре он вынырнул с билетами.

Диск-жокей Ваня что-то говорил на фоне музыки, а музыка неслась, как пущенный без тормозов под гору локомотив. Алик и Лилька в числе многих, не раздумывая, бросились под него. Валерик не успел осознать, что произошло, но дурные предчувствия ощущались теперь всей кожей. Он остался у барьера, Лилькина спутница, Одуванчик, как он ее с ходу окрестил, стояла рядом и, наверно, ждала от него решительных действий. Но стояла недолго — перед ней вырос кудрявый, с удачливой улыбкой Бельмондо паренек, взял за руку, как свою, увлек на середину. Валерика это нисколько не огорчило, он ловил взглядом Лильку и Алика. На миг поплавком выныривала из мутной толпы продолговатая голова Алика и снова исчезала. Кончался танец, начинался другой, а они не подходили к барьеру. Нехорошо, думал Валерик, не по-товарищески, пришли вместе, а танцует с Лилькой один… Взять и уйти — пусть знают! Но уйти что-то мешало. И тут залпом пришло решение: пригласить на танец, все равно кого. Пусть они увидят, что он не здорово расстраивается и что ему ничего не стоит пригласить девчонку.

— Друзья! — прижал мчащуюся без поводьев музыку голос диск-жокея Вани, — темп, темп и еще раз темп — это веление времени и зов эпохи. Но прежде чем исполнить попурри из репертуара Боба Старра, мы предлагаем отдать должное старшему поколению, уставшему на закате жизни и потому предпочитающему танцы менее темпераментные. Итак, жестокое танго!

Танго — как раз то, что надо, и девчонка в белом свитерке… лицо доброе… Валерик расстегнул пуговицу на куртке… потом снова застегнул… При чем тут закат жизни?.. В курточке он выглядел не хуже других… большевата. Не в этом дело… Смелее, ну… Нет, надо подождать, слишком мало народа… Поздно. Увели девчонку.

Из эстрадной комнаты, что располагалась в глубине колпака, вышли двое, на лацканах пиджаков комсомольские значки. Оперативники, определил Валерик. Одного, показалось, узнал — Шурик с Чувякиша. Никуда от них не спрячешься. Подойдут, опозорят… Лучше от них подальше. А впрочем, что их бояться? Старшего поколения, о котором говорил Ваня, здесь нет и в помине, зато вот двое пацанят, вовсе пятиклашки, путаются под ногами, тоже будто танцуют. Цирк!.. Глупо, щеки у Валерика зарделись, — уйти. Уйти!

— Ат-лично, Валериан, не правда ли? — Алик и Лилька танцевали близко друг к другу, чрезмерно близко.

— Да так…

— Ваня, не халтурь! — крикнул Алик. — Это только начало, — сообщил он Валерику, — потом еще не то будет. Когда Ваня разойдется — он бог!

И они снова потерялись из виду. Музыка неслась дальше, все закружилось, замельтешило в ней… Тут вспышка, взрывнее и ярче дискотечной, полоснула по небу, ухабистый гром вкатился диссонансом в скачущую мелодию, хотя диссонансов в музыке было предостаточно, и этот сбой показался в ней как будто даже предусмотренный расторопным Ваней, который тронул какую-то еще одну резервную ручку своего чудесного ящика. Несколько глоток зашлись в визге, шлепкий дождь сыпанул на головы танцующих. Сейчас разбегутся, с удовлетворением подумал Валерик. Ничуть не бывало! Музыка не прекратилась — танец тоже. Напротив, дождь подхлестнул танцующих.

— Молодежь не боится трудностей! — возвестил Ваня, перекрывая стихию и музыку. — Она доказывала это на фронтах ударных комсомольских строек КамАЗа и БАМа и доказывает здесь, на дискотеке.

Взвыло, загрохотало теперь уже непонятно где, в колонках или в небе, а скорее, и там, и там. Дождь хлестал с отчаянным, злым энтузиазмом. В минуту все вымокли до нитки, и бежать под укрытие уже не имело смысла. Под ногами сплошная лужа, но это никого не смущало. Ваня цокал каблуками под эстрадным колпаком, вопил в микрофон, кидался туда и сюда, крутился волчком, сматывал на кулак и рвал провода — гнал мелодию с оглушающей скоростью вперед, дергая и крутя ручки.

— Жми, Ва-ня-а! — ревели добровольные помощники.

— Аа! — взрывалась толпа.

— Валерик! — Лилька стояла перед ним растрепанная, с безумными глазами, на лице грязные разводы туши. — Подержи туфли.

«Что ты делаешь, опомнись!» — хотелось крикнуть Валерику, но он не крикнул, не сказал даже ничего, молча взял туфли.

Народу на площадке стало как будто меньше, но те, кто остался, старались так, словно бы наступили последние минуты жизни перед каким-нибудь всемирным потопом и потому надо спешить жить, показать, на что способен.

Валерика подтачивала смертельная обида на Лильку и Алика, однако к этому чувству примешивалась зависть и досада: люди, что собрались здесь, без предрассудков и живут не так скучно и зажато, как он.

Валерик не догадался зайти под навес, одежда отяжелела, куртка стояла колом… и туфли, Лилькины туфли!.. Выходит, он оруженосец! Санчо Панса. Как подло! Он решительно проталкивался к Лильке, к Алику. Его задевали локтями, наступали на ноги. Он шарахался меж танцующих, его не замечали, игнорировали…

Лилька хлюпала босыми ногами по луже.

— Ты! — крикнул Валерик. — Возьми свои галоши! Я не намерен!.. — бросил туфли под ноги.

Лилька непонимающе засмеялась.

Теперь-то можно было идти домой. Надо было… Но нет, он прижался спиной к барьеру, безучастно и пусто наблюдал за происходящим. Рядом под зонтиками стояли два оперативника, разговаривали.

— Это мне даже нравится.

— Пусть выкладываются, чтоб кулаки не чесались. Я давно заметил: если дискотека вялая, после нее обязательно драка.

Ваня снова проводил параллель с КамАЗом и БАМом, но слова его разбирались с трудом. Этого пустякового обстоятельства Ваня уже не замечал, он был в апогее своей славы, настал наконец его звездный час.

Пух! — над головами танцующих взорвался фонарь. Брызнули осколки. Визг.

Пух! — еще один. Пух! Пух! — еще два.

— Пора, я думаю, заканчивать мероприятие, — сказал один из оперативников, подойдя к Ване.

Музыка оборвалась на полуфразе, и дождь одновременно с музыкой тоже оборвался.

Кто выливал воду из туфель, кто выжимал одежду, Ваня с добровольными помощниками сматывал провода, упаковывал аппаратуру.

Алика и Лильки нигде не было. Валерик метнулся к выходу, надеясь встретить их там. По-деловому, как после рабочей смены из проходной, прошла толпа. Мелькнула Одуванчик, невзрачная Лилькина подруга. Кажется, не одна — с парнем. Прошли, протопали — и никого. Скорее всего, Лилька и Алик подались к центральным воротам, к троллейбусу. И он побежал через парк, пустынный уже и темный.

Перед самыми воротами, которые были хорошо освещены и смотрелись по-столичному белокаменно, Валерик приостановился, увидев попыхивающих сигаретами парней. Стоило, может, повернуть назад? Ведь неспроста же стоят. Но поворачивать назад — явная трусость. Сделав еще несколько несмелых шагов, узнал одного из компании, Али-Бабу. С ним уже была стычка. Давно, еще зимой, на катке.

В прошлом году Валерик часто ходил на каток. Вечером там было хорошо. Играла музыка, яркий свет прожекторов выделял из огромного сумеречного города счастливую полянку, на которой человек мог себя чувствовать вполне как птица, отдаваясь легкому окрыляющему скольжению… Однажды на катке Валерик встретил Симу из седьмого «В», судя по всему, она впервые встала на коньки. Не без волнения он подошел к ней и подал руку. Она протянула свою, мягкую в пушистой белой варежке. Он прокатил Симу по кругу, а потом еще и еще. И Сима улыбалась ему таинственно и многозначительно. Они катались вместе не меньше месяца, и однажды в буфете, когда они пили из бумажных стаканчиков кофе, она сказала:

— Валер, давай дружить.

— Давай, — задохнувшись от счастья и смущенья, не сразу ответил Валерик. Как это дружить, он представлял смутно. Они будут ходить на каток, он будет держать ее руку в своей, она будет ему улыбаться своей улыбкой, обнажая красивые с широкими просветами зубы. Так это уже было. Значит, будет еще что-то, чего не было и о чем он даже подумать не смеет.

Радужные перспективы померкли на следующий день массового катания. Появился этот самый Али-Баба, окруженный своей длинноволосой свитой. Он катил на высоких хоккейных с петушино-красными запятниками коньках, чуть расставив кривоватые ноги, полы его длинного со шлицей до пояса пальто едва не мели лед. Катил с изощренным щегольством, сунув руки в карманы, попыхивая прилипшим к нижней губе окурком. Резко затормозил около Валерика, обдал ледяной пылью.

— Еще раз с Симочкой увижу — ноги выдерну, спички вставлю.

Так нагло и грубо были попраны мечтания Валерика.

Только один раз, в субботу, он пропустил каток. В воскресенье, уже готовый отстоять свою честь и дружбу с Симой, делал широкие и уверенные виражи в центре круга… Но собранная по крупицам в отчаянном противоборстве с собой храбрость — не потребовалась. Он увидел Симу. Двое из свиты Али-Бабы, держа ее за руки, катили по льду, как королеву. Сам же Али-Баба скользил сбоку в некотором отдалении, зорко оберегая Симочку от возможных с чьей бы то ни было стороны притязаний.

Впрочем, Сима удостоила Валерика своей улыбкой, давая понять, что «дружба» не отменяется. Все равно ее поведение он расценивал как предательский удар в спину. Оправился от этого удара не скоро. Когда растаял на катке лед — растаяли обида и горечь, а вместо них пришли равнодушие и презрение к Симе. При встрече с ней он делал вид, что не знает, не знал ее никогда.

Али-Баба и его кодла стояли под фонарем в ярком свете, троллейбусная остановка была неподалеку и люди рядом, но это уже в темноте.

По опыту Валерик знал, лучше на них не смотреть, протрусить мимо, и все. Как ни в чем не бывало — тогда не обратят внимания, пропустят. Но он посмотрел на Али-Бабу, не выдержал, и взгляд его, наверно, был униженным, что сразу было уловлено и оценено соответствующим образом.

— Подь сюда, чумарик.

Валерик подошел, хотя по тому же своему опыту знал, что в таких случаях лучше делать вид, будто не расслышал, не понял.

— Где-то я тебя видел?

Валерик промолчал. Напоминать о знакомстве и обстоятельствах, при которых оно состоялось, было бы опрометчивым.

— Что-то мне не нравится твое лицо.

— А курточка ништяк! — сбоку подступил волосатик в майке, бородатые его кумиры на ней расплылись от дождя.

— Фирмовая!.. — кодла окружила Валерика плотным кольцом.

— «Левис»?

— Да не… обычный «Вранглер»… Красноуфимская, может быть. — Валерик с надеждой посмотрел в сторону троллейбусной остановки — там люди. Ему не видно, но им-то… Они, как зрители, в темноте, а он, как на сцене, освещен. Только спектакль их, наверно, не очень интересовал. Видели что-нибудь в этом роде… А оперативники, где они? Когда нужны, нет их…

— Не знает, чья. Значит, не его, — напирал тот, в майке.

Валерик молчал.

— Видно, что с чужого плеча.

— С кого снял, сука? — подступал вплотную Али-Баба.

— Ни с кого… Я поносить…

— Это моя курточка, — сказал тип в майке, — с меня снял. А мне без курточки х-холодно! — он согнулся в три погибели, руку положил на поясницу, прошелся на полусогнутых, — радикюль у меня, бо-лею я без курточки, — закхекал по-стариковски.

Кодла восторженно заржала.

— Что же ты больных людей обижаешь? — с миной заступника слабых и угнетенных спросил Али-Баба.

— Нехорошо.

— Геня, двинь ему!

Дальнейшее произошло быстро и легко, как будто было отрепетировано заранее: двое из кодлы взяли Валерика за рукава, а третий пнул, не столько больно, сколько оскорбительно. Уже без курточки, головой вперед Валерик вломился в куст сирени, росший у ворот, — потревоженные густые ветви пролили теплый дождевой душ. Мелькнуло в голове: будут бить. Но ударов не последовало. Выбрался из куста — кодлы не было видно. Лишь топот убегающих ног.

Слепя искрами, к остановке подкатывал троллейбус, но Валерик не двинулся с места — пусть едет, пусть увезет людей… Зрителей. Стыдно за свое унижение, стыдно за них, за то, что они не вступились, не прикрикнули, не одернули, а так легко отдали его кодле. Троллейбус отвалил от остановки, желтое пятно сыто освещенного салона постепенно истаяло.

Валерик шел не разбирая дороги — по лужам и по грязи, в голове прокручивались изощренные планы, как он хладнокровно и дерзко мстит своим обидчикам. Вот он идет, а в кармане у него надежный дружок-защитник. Маленький, железный, приятно тяжелит карман. Смазанный маслом и заряженный крохотной пулькой, он действует безотказно по малейшей его прихоти. Ну, держись, Али-Баба! Пиф-паф, — кротко говорит дружок и выпускает колечко дыма: поразительно меткая пулька выбивает у Али-Бабы окурок. Кодла и ее предводитель в страхе трясутся, просят прощения: «М-мы б-больше не будем снимать курточки, не будем об-бижать маленьких». Да, уж тогда бы никто не посмел его тронуть.

Он выбрел к дому Алика, устроился на лавке, забравшись на нее с ногами. Окна Аликовой квартиры были темны. Сидел, пока от прохлады и сырости не занемела спина. Встал, счистил о ту же лавку грязь с туфель, пошел в сторону Лилькиного дома, покрутился с полчаса около него, только потом поплелся домой.

Тупо, без злости или раскаяния, выслушал наставления матери о том, что нельзя так поздно и неизвестно где шататься, потому что есть, оказывается, и нехорошие мальчики, которые могут обидеть ни за что ни про что. Разделся, побросав на пол одежду. Бухнулся на свой допотопный диванчик. Лежал без сна — весь боль и обида. Неизвестно, сколько времени прошло, услышал тихий свист — Алик. Зарылся головой под подушку: никого не желает видеть, ничего не желает знать… Никого, всех.

Утром Валерик заявил, что поедет к бабушке в Ирбит.

— Уговаривали — не ехал, с какой это стати собрался?

— Шанежек хочу.

— Так я напеку — сбегай в кулинарию за тестом.

— У тебя такие все равно не получатся.

Бабушка в самом деле пекла чудесные шанежки. От ее передника всегда пахло сдобной стряпней и молоком. Он с самого раннего детства помнит этот запах, плаксой был, чуть что — утыкался в бабушкин передник. Бабушка у него добрая, позволяла спать до одиннадцати, потом подходила к его постельке, делала «потягушечки-порастушечки», а шанежки уже на столе и к ним вкусное ирбитское молочко. И дед добрый. Вечерами они с ним играли в подкидного. Дед всякий раз проигрывал, поддавался, чтоб внучек не переживал, не расстраивался. Нет, теперь ему Валерик не позволит, теперь они на равных.

Август Валерик провел у бабушки. Скучно. Никого из ребят не знает. Пойти в клуб мотозавода или в парк не решался. Здешние нравы не отличались какой-то исключительной вежливостью, чужого «могли и обидеть ни за что ни про что». Занимался в основном тем, что напропалую смотрел телевизор. Выходил во двор. Там под рябинами стояла кровать с растянутой сеткой, можно было бы от нечего делать попрыгать на ней, доставая рукой до рдевших в вышине гроздей, или просто по-стариковски сидеть, пережевывая невеселые свои думы. Время от времени со стороны бычника доносилось протяжное мычание. Быки, видно, чувствовали, что приговорены, жаловались на судьбу. Немного отступала тоска, когда работал в огороде: поливал огурцы или рассаживал викторию, которой была тут целая плантация, но все равно мысли постоянно толклись вокруг Алика и проклятой курточки. Сам, конечно, виноват. Надо было рассказать все Алику. У него столько знакомых! И тогда сразу, по горячим следам, они с помощью их могли выручить курточку. Отдал бы ее — и подальше от Алика и его компании, не надо ему никаких курточек. А бабушка приставала к нему: «Что с тобой, внучек? Не заболел ли?» Заколебала.

Глава девятая

ХОР

В школу Валерик ходил с удовольствием. В отличники не доводилось выбиваться, но похвалы учителей были нередкими, а это прибавляло уверенности. Да и друзья. Кроме Димы, конечно, особенно близких не было, но все же… Но вот начались занятия, а радости нет. Какая может быть радость, если в школе Алик.

Алик нагнал Валерика в коридоре, приобнял за плечо, как старший любящий брат.

— Курточку замылить решил, да?

Валерик ждал этого вопроса, никакое чудо отвратить его не могло.

— Знаешь ли, так получилось… в общем, нет ее у меня. Сняли.

— Свистишь — сняли? А хотя мне все равно. Не касается. Гони тогда бабки.

— Бабки… У меня есть вот двенадцать рублей, за обеды отдать…

— Ты что, издеваешься, чумарик? Забыл, что ли, сколько она стоит?

— Где же я столько возьму?

— Тогда гони курточку.

— Нет у меня ее… Ты не думай… курточка мне не нужна. Я расплачусь… постепенно.

Из учительской вышел Авенир Александрович. На директоре был серый в чуть проглядывающую полоску костюм-тройка, под горлом модный галстук, туфли молодцевато поскрипывали при ходьбе.

— Что, друзья, соскучились за каникулы? — сказал он, приостановившись. Алик вежливо склонил голову: а как же, конечно. — Да, Чирков, сейчас хор начинается, ты не забыл?

— Я?.. Нет, не забыл, — живо откликнулся Валерик.

По правде сказать, он и в голове не держал этого хора. Для восьмиклассников хор вовсе не обязателен. Он и не помнил, когда последний раз был на этом хоре, однако возникла возможность увильнуть от Алика, еще одна, хоть и небольшая отсрочка, отчего ею не воспользоваться. Вслед за Авениром Александровичем он юркнул в физкультурный зал, где проводились занятия, — Алик же остался за дверью.

Директор вдруг резко обернулся к нему, посмотрел с прищуром.

— Ребята! — сказал он. — Посмотрите все на Чиркова.

Хор повернул головы, внимательно посмотрел на Валерика, отчего тот мгновенно сделался пунцовым.

— Заметили, какая у него красивая прическа?

Вот оно что! У Валерика отлегло от сердца. Директор имел пунктик насчет внешнего вида. На видном месте были написаны слова Чехова о том, что в человеке должно быть все прекрасно. Повсюду: в коридоре, в столовой, в туалетах поблескивали зеркала. Переступил порог школы — взгляни на себя, может, тебе срочно требуется зайти в умывальную комнату. Авенира Александровича за его пунктик ученики иногда называли Сувениром. Всегда в новеньком, тщательно отутюженном, скрипучем и блестящем, он и в самом деле напоминал дорогую, изящную вещь из магазина подарков.

Несколько лет назад Авенир Александрович загорелся идеей создать самый большой в городе хор. Конечно же, это оказалось не таким простым делом, ведь школа не была самой большой в городе, поэтому директор частенько сам следил за тем, как проходят занятия, заботился о посещаемости. Сказав, что еще заглянет, он ушел по своим делам, а руководитель хора Ангелина Анатольевна начала репетицию.

Разучивали песню о собаке. Песня, в принципе, нравилась Валерику, хотя она была для малышей. Все равно в этот день ему было не до песен. Он и не пел, просто стоял, думал о своем.

— Мальчик, ты каким голосом поешь?

— Нормальным.

— Я спрашиваю, первым или вторым?

— Вторым, наверно, — сказать «первым» Валерику показалось почему-то нескромным.

— Ну, тогда встань вот сюда и пой вторым. — Ангелина Анатольевна переставила его в другую шеренгу.

Пропели куплет, и Ангелина Анатольевна, вздохнув, сказала своим мягким красивым голосом:

— В кошмарном сне такое не приснится… Послушайте, как я спою. — Она легонько пробежала кончиками пальцев по лебедино изогнутой шее, как бы настраивая голос, касаясь невидимых колков, тряхнула рукой и запела. Пела она хорошо, и Валерик со злой иронией подумал: «Вот и пела бы одна, зачем заставлять делать других то, с чем и сама хорошо справляешься».

Куплет пропели еще раз. Ангелина Анатольевна сказала:

— Вы лаете, а не поете.

— Песня-то про собаку, — брякнул Валерик.

Все засмеялись. Не надо было так шутить, не в его положении… Самое лучшее — тихонечко стоять, посапывать в две дырочки и делать вид, что поешь. Но такой уж он есть, Валерик, — будто кто подталкивает всегда. Ангелина Анатольевна обиженно моргала коровьими ресницами: за что же он ее так? Она ведь такая, в принципе, добрая. Валерик делал вид, что поет, в то же время думал о том, что вот он стал почти взрослым, а все равно сам себе не хозяин и что, наверно, жизнь так несовершенно устроена: все мечтают об одном, а делают совершенно другое. Никто не знает, никто не догадывается, как он сейчас несчастен. Никому нет до него дела. Никто не знает о его тайных мыслях и страхах, а если бы знали, тогда бы, конечно, поняли его, посочувствовали бы, помогли. Не он один, естественно, нуждается в понимании. Послушать Вадима Петровича, так все. Трава нуждается в понимании, чтобы ее не мяли, дерево — чтобы не рубили. Только не всем дано почувствовать это. Вот Шагалу — да… На какое-то время Валерик забылся, увлекшись своими мыслями. Шагал, размышлял он, может угадать самое сокровенное желание человека. Но и не только человека… У коровы, лошади, цветка тоже могут быть сокровенные желания. Вообще у любого предмета… Думают, наверно, не только люди и дельфины. Вот Шагал корову рисовал… Корова целый день бродила по дальним пастбищам, пыльным дорогам, она устала, сбила копыта, но близок уже дом, отдых. Ей мнится чистый хлев, хозяйка с подойником и белым полотенцем; щекочет ноздри душистый запах сена… И цветок думает, думает по-своему. Шагал писал цветы. У цветка не мысль, а зачаток ее, немного мысль, немного чувство. И камень думает. Но мысль у камня примитивная и страшно замедленная, одна на всю жизнь затвердела. Лежит какая-нибудь глыба на краю вершины и думает-мечтает, чтобы ее кто-нибудь слегка подтолкнул. Эх, как бы она лихо покатилась вниз, прыгая затяжными с замиранием духа прыжками. Тысячи лет проходят для камня быстро, как один день, он стареет от дождя и ветра, от солнца и мороза, и вот уже появляются трещинки-морщинки, которые раскалывают его на части, камни-дети, а мечта так и остается мечтой.

Валерик забыл о том, что надо открывать рот, изображать, что поешь, смотрел на Ангелину Анатольевну, улыбался. Мысленно он уже набрасывал холодными фиолетовыми мазками ее профиль. Контур профиля — это внешнее, холодное и недоступное. Напускное в большей степени, может быть. На самом же деле хоровичка не такая, внутри холодного контура надо прописать осторожными, теплыми охристыми мазками то настоящее, что ей свойственно. Ангелина Анатольевна должна стоять на кухне с половником в руках и разливать дымящийся борщ. За столом ее муж в полосатой пижаме, чистенький и толстенький сынок. Розовощекий, конечно. Кружевная салфетка, подоткнутая за воротник, ослепительно бела.

В своем воображении Валерик далек был от хора, от Алика и связанных с ним неразрешимых проблем.

Вошел Авенир Александрович, встал сбоку.

— Этот мальчик, в белой рубашке, сам не поет и другим мешает, — сказала Ангелина Анатольевна.

— Чирков, в чем дело? Почему не поешь? — В белых рубашках были многие мальчики, но директор почему-то сразу понял, о ком речь.

— Не поется что-то.

— Всем поется, а тебе — нет. Хор — коллективное творчество. Тут важно, чтобы каждый старался, — иначе конечный результат получится плохим. Между прочим, в хоре сразу видно, кто болеет за общее дело, а кто — нет.

Валерик не возражал Авениру Александровичу: директор не любил — да и кто из взрослых любит? — когда возражают.

— Все поют, а он молчит, — повторила Ангелина Анатольевна.

— Хорошо, — решил директор, — пусть теперь наоборот: все молчат, а он поет. — Он сел к роялю и начал по-злому рубить клавиши.

— Не буду я петь, — под музыку и под смех ребят сказал Валерик.

— Очень жаль, — со значением сказал директор. — Ангелина Анатольевна, как вы считаете, есть у Чиркова способности?

— Слабые.

— Слабые надо развивать, чтобы стали сильными.

— Нет у меня способностей. Совсем. Бездарь я, — сказал Валерик.

— Из-под палки петь не заставишь, — сказала Ангелина Анатольевна.

— У меня голос ломается.

— Голос. Ломается. А чего тогда пришел?

— Сами сказали…

— Таак… А в каком ты, кстати, классе?

— В восьмом, — подсказали из хора.

— Как время летит, — вздохнул отчего-то Авенир Александрович… — А ты иди, Чирков, иди, ты же вон теперь какой самостоятельный, что тебе коллектив?! К тому же и голос ломается. Зачем только ты приходил, не знаю. Наверно, специально для того, чтобы сорвать занятие. Наверно, ты не хочешь, чтобы у нас был самый большой в городе хор.

Валерику стало жалко Авенира Александровича, жалко Ангелину Анатольевну, но больше всех жалко самого себя. Чуть не сорвался, не заревел, как пацаненок.

За дверью ждал Алик. Он уже успел сходить домой переодеться, был он теперь в старом отцовском кожане с кожаной кепкой в руках. Над головой Алика висели портреты отличников. Среди прочих и его. На нем он был без очков, взгляд строгий и честный.

— Поешь, Валериан? А мне грустно, Валериан. Чего-то петь не хочется. Ты не знаешь почему, а?

Глава десятая

ЗАТРЕЩИНА

Валерик проснулся с ощущением, что день будет тусклый, холодный. Смутно маячила неотвязная тень Алика, стоял перед глазами Чувякиш — в нудной пыли, в зловонии хлорки.

В открытую дверь из своей комнаты он видел отца, сгорбившегося в кресле. Он слушал Вивальди, который грязно сочился из старенького динамика. Отец не пропускал ни одного филармонического концерта с Вивальди, была у него и пластинка с записями московского камерного оркестра, однако она стояла на полке среди книг без дела, все не могли собраться с деньгами купить проигрыватель… Мелодическое движение флейт и гобоев прекратилось, динамик сплюнул еще непережеванную музыкальную полуфразу, смолк совсем. Валерик удивился, что отец не ударил по динамику, не заставил доиграть любимый «соль минор». Не такой какой-то, подумал он про отца.

Мать брякала на кухне посудой, готовя к завтраку стол.

Шлепая босыми ногами, Валерик прошел в ванную. Отрешенно смотрел, как голубая струя бесстрашно дробилась о раковину, с сонной инерцией раздумывал, под каким предлогом выскользнуть на улицу, чтобы родители ничего не заподозрили. Хотя окончательно он еще не решил, ехать с Аликом на Чувякиш или нет. Если рассудить по чести — ехать надо, сам виноват. Алику следует еще спасибо сказать, что разрешил отработать. Но… до смерти не хочется. Валерик посидел на краю ванны, умываться не стал, — вода текла из горячего крана, но была холодной и не теплела.

Заглянул на кухню — завтрак не скоро. Попить молока да и улизнуть. Взялся за бидон, молоко холодное, свежее — отец только что принес.

— Подожди, завтракать будем! — хлоп по руке. — Или куда торопишься?!

Валерик сделал вид, что никуда не торопится.

Вышел на балкон, чтобы повисеть на перекладине — как-то прочитал в газете, что подтягивание способствует росту. Воздух был горьковатым от осенних костров, которые тут и там по скверам безмятежно покуривали палой листвой. Небо было затянуто белесой дымкой, солнце сквозь нее едва просвечивало. Голоса утреннего города звучали тихо, затравленно под дымным одеялом. Гуднул тепловоз. Изворачиваясь змеей, поезд уползал за пределы города, оставляя сумрачные кварталы, перелесок парка, заводские трубы. Но это далеко. А тут рядом, под балконом, рос тополь. Валерик, случалось, смотрел на него и мечтал: вот пройдет время — дерево вырастет высоким, выше дома, и одну из своих толстых ветвей протянет к балкону. Тогда Валерику не трудно будет спускаться по этой ветви и затем по стволу до самой земли. Тополь рос очень быстро, и наверняка все так бы и было, если бы его не подрезали, как все растущие во дворе деревья. Теперь тополь походил на коренастого семиглавого дракона. Главной своей головой он недотягивал до третьего этажа полутора метров.

Внизу краснели бесполезным урожаем волчьи ягоды, валялась под кустами помятая нога пластмассовой куклы. Валерик вспомнил, как играл под этими кустами, под тополем со Светой Квашниной и малышней в семью. Года четыре прошло, может быть, пять. Светка чертила на земле четырехкомнатную секцию, тщательно подметала ее, аккуратно расстилала старенькое одеяльце, расставляла игрушечную посуду и мебель. «Дети» — это, значит, малышня — трудолюбиво работали на «огороде», собирая в игрушечную посуду волчьи ягоды, листики и травку. Светка-«мама» «варила» из этих бесплатных даров природы обед, Валерик же сидел на крохотном стульчике, изображая, что читает газету или слушает радио. Потом им со Светкой надоели лялешные забавы, они просто гуляли в сквере. А однажды осенью, тоже, наверно, в сентябре, они сидели на лавке под боярышником, и Светка достала из кармана стеклянный камешек. Камешек так и посверкивал зеркальными гранями. «Это кристалл, — сказала Светка, — волшебный». Он посмотрел сквозь кристалл — серый двор показался ему цветущим садом. Они долго сидели на лавке, по очереди смотрели сквозь кристалл.

Валерик считал Светку своей первой любовью. Скорее всего, она бы оставалась единственной, если бы не две причины. Прежде всего, виноваты «дети». Они не захотели мириться с тем, что их бросили, и стали жестоко мстить своим бывшим понарошечным родителям. Когда видели их вдвоем, подкрадывались потихоньку, открывали огонь комьями земли или камнями, шумной ватагой носились за ними, кричали всякие детские глупости вроде «тили-теста». Особенно усердствовала в «тили-тесте» Валя Панченко, соседка по лестничной площадке. Эта из ревности, скорее всего. Другая причина в том, что Светка переехала в другой микрорайон.

Но теперь-то ясно: Светка, да и Сима тоже, остались в наивном детстве, а единственная — это Лилька. Но вот ведь как получается, вместо того чтобы вызвать Алика на дуэль, как сделал бы Пушкин, он пойдет с ним на толкучку дурить честных граждан. А может, не пойти? Алик подождет с полчаса у комиссионки да и уйдет.

Валерик не стал подтягиваться. Скорее подрасти? Зачем? Маленькому лучше. Совсем маленькому.

Снова заглянул на кухню.

— Что-то есть не хочется…

— Куда собрался? — резко спросила мать. — Глаза красные, как будто опять давление.

— Да так, не знаю еще… прогуляться.

— Нет, ты все-таки скажи! — Отец встал в дверях, толстую руку упер в косяк.

Неужели что-то заподозрили? Знают? Но откуда? Мать смотрит с удивлением и страхом, механически вытирает о передник руки.

— И давно ты туда ходишь?

— Куда? — пролепетал Валерик.

Отец подошел, больно схватил за плечо, разворачивая к себе.

— На барахолку! Тебя там видели. Не отпирайся! Лидия Михайловна.

— Не знаю никакой Лидии Михайловны.

— Зато она тебя знает, отец встретил ее в молочном, она все рассказала.

— Ты знаешь, кто туда ездит?

— Все, никому не запрещено.

— Спекулянты, нетрудовой сброд, сволочь всякая! — закричал отец.

— Так и сволочь.

— Да, сволочь!

— Значит, ваша Лидия Михайловна — тоже сволочь!

— Как ты смеешь? Как ты разговариваешь?!

— Мы всю жизнь работаем честно, — растерянно сказала мать. — Ни разу там не были.

— Ваше дело…

— И тебе не позволим!

— Что тебе там делать? С компанией связался?

— Вот еще!..

— У тебя был хороший товарищ, Алик. Почему перестал с ним дружить? Скромный такой, вежливый.

— Больно нужно!

— Вот видишь!

— Что вы понимаете в людях?!

— А ты понимаешь?

— Побольше вашего! — надо было остановиться, надо было вообще молчать, скромно кивать, соглашаться. Ведь он же неправ. Но остановиться Валерик уже не мог, дерзил, словно бы открылась какая-то внутри задвижка, сдерживающая все наболевшее.

— Отец чертит целый день, а потом еще на дом работу берет, чтобы сынок только получше питался, чтобы одет был не хуже других… Я как проклятая в техникуме, потом у плиты, а тебе мало, на спекулянтов заглядываешь!

— Ну и живите, как вам нравится! Не видите, как все живут. Мамонты! Вашу зарплату можно за одно мгновение!..

Звонкая затрещина отшвырнула Валерика к стене… бычьи глаза отца… Убьет!

— Не понимаете, б-блин! — Валерик бросился к двери, в следующую секунду грохотно затопал, скатываясь вниз по лестнице.

Он бежал по краю широкого полотна шоссе, его обгоняли мощные самосвалы, везущие куда-то щебень, удушливой пробкой стояли в горле выхлопные газы. В голове билось: все предали, все. Бежал, не отдавая себе отчета куда. У подземного перехода замедлил бег, остановился. Поверху медленно, как пожилой человек, двигался поезд, глухо стучали колеса, бетонные перекрытия будто жаловались на тяжкую долю.

Уехать куда-нибудь, подумал Валерик, хоть куда, на БАМ, может быть. Уехать — и никому ни слова, пусть знают! Хотя одному человеку он скажет, пожалуй, Лильке. Она спросит, надолго? Он ответит, навсегда. Валерик прислонился спиной к кафельной облицовке перехода. Уж, конечно, он не ударит лицом в грязь, докажет… Хорошо бы как-нибудь прославиться. На БАМе это несложно. Главное, не сбежать, когда будет трудно. Конечно, он не сбежит и, конечно, прославится. Тогда все поймут… еще как поймут. Отец в первую очередь. Раскроет «Комсомолку», а там его портрет: усы и борода в инее. Когда начнут расти усы и борода, он бриться не будет… Да, но вдруг его не узнают, подумают — однофамилец? Лилька, может быть, нет, а родители узнают. Отец насупится, уйдет в себя, мать начнет его пилить: «Все из-за тебя, из-за твоего бычьего упрямства, из-за твоей педагогической глухоты! Собирайся и поезжай за ним, верни мальчика!» Только он еще посмотрит, возвращаться или нет. Очень нужно! Сам себе хозяин, зарплата приличная. Спросит обязательно про Алика, ну, как он, дескать, там, в колонию еще не замели? Ну, тогда привет ему и вот эта небольшая, здесь тысчонки две, пачка денег, пусть приоденется чумарик, а то ведь совсем «раздетый» ходит.

Пройдя подземный переход, Валерик направился в сторону дома Лильки. Скажет ей что-нибудь загадочное и в то же время достаточно мужественное. В квартиру подняться он не решился, устроился на лавке ждать, держа в поле зрения подъезд. Рано или поздно она все равно выйдет.

Лилька вышла часов в одиннадцать. Через плечо перекинут ремень этюдника, значит, направляется в студию.

Валерик поплелся сзади на почтительном расстоянии. Догнать не решился, но и назад не поворачивал. Так и проводил ее до ДК.

Вслед за Лилькой поднялся по мраморным ступеням на третий этаж, слышно было, пел оперный голос, духовики дудели свое бесконечное «бу-бу, бу-бу». Прежде чем зайти в студию, завернул в туалет. Смачивая руку под краном, пригладил волосы. Потом прикладывал холодную ладонь к щеке, пылающую от отцовской пятерни.

Открыл дверь студии — темно. Окна плотно зашторены, лиц не различишь. Вспыхнул луч — на экране возник рыжебородый человек.

— Филипп Зборовский, — сказал Вадим Петрович.

Но прежде чем он сказал, Валерик и сам догадался — Зборовский, Зборо. Самый близкий друг Модильяни, один из немногих, кто при жизни художника верил в его талант.

Вадим Петрович давно обещал показать Модильяни, и вот представился случай, одолжил слайды у одного из своих многочисленных знакомых.

— Обратили, наверно, внимание на поворот головы. Каким-то непостижимым образом Модильяни умел показать всего человека, не только профиль или фас. Я не знаю, братцы, как это происходит… Глаза, говорят, зеркало души. Но у него глаза зачастую и не прописаны, легонько заштрихованы — и все. Но вот — неповторимый характер. Зборо… Такой человек не предаст… Скромность, ум, достоинство… и благородство. Рисунок прост и ясен. Модильяни высекал его мгновенно. Ничего лишнего — суть человека.

Теперь на экране красовался неряшливый Сутин. На голове копна спутанных волос, узел галстука спустился вниз и съехал набок, воротник рубашки подвернулся. Само лицо тоже как будто неряшливое: нос лампочкой, глазки маленькие…

— Да, — смаковал Вадим Петрович, — рассматривая этот портрет, — посмотрите на этого элегантного человека. Надо сказать, что здесь он еще при параде. Людям, которые его знали, он запомнился в своей неизменной куртке из чертовой кожи. Чаще под этой курткой ничего не было, последнюю рубашку он мог изорвать на холсты. Запросы у Сутина были более чем скромные, довольствовался тарелкой супа в день или чьими-нибудь объедками. Жизнь его не баловала, настрадался и натерпелся, и хорошим, разумеется, манерам обучен не был. И когда приехал в Париж, многие его сторонились, как прокаженного. Его боль, унижения должны были как-то прорваться, выйти. В картинах Сутина все обнажено, страшно, сочится кровью… Можете себе представить, этот портрет Сутина Модильяни написал у Зборовских на двери. И эти милейшие люди, которые всю жизнь боготворили Модильяни, единственный раз огорчились его проделке… Но чем интересен портрет? В нем запечатлен какой-то болезненный перекос между внутренним и внешним… Такая сила духа, такое самоотречение — и безалаберность, непритязательность, отсутствие брезгливости.

Валерик, скрипнув стулом, присел у стенки, никто не обратил на него внимания. Под рукой Вадима Петровича загорался и гас луч диапроектора, один за другим менялись слайды: «Алиса», «Липшиц», «Виолончелист», «Жанна Эбютерн»… Ребята завороженно слушали руководителя изостудии. Он рассказывал о безысходной бедности Модильяни, о непризнании и о подлых маршанах[2], иные из них знали истинную цену его полотен, но не торопились их покупать или покупали за гроши. Выходит, они только ждали его смерти. И как только его похоронили на кладбище для бедных Пер-Лашез, он тотчас же стал знаменитым. К ценам его картин, где значилось всего 30 франков, срочно подставлялись нули. А теперь для любого самого лучшего музея всякий из его набросков — большая ценность.

Валерик уже много знал о художнике, но сейчас рассказ Вадима Петровича и слайды особенно были близки ему. Пусть он будет тоже таким непризнанным. Он вынесет все страдания, которые выпадут на его долю. Как Модильяни, как Ван Гог, ему будет, может быть, тяжелее, чем им, все равно не свернет с намеченного пути. Хорошо бы жить в подвале, пить абсент, кашлять и плевать кровью, медленно умирая от чахотки. На миг представилась убогая мастерская Лунина. Только не так, как он. По-другому, иначе.

Вглядываясь в застывшую на экране «Жанну Эбютерн», портрет, виденный им в репродукциях, всегда довольно значительно отличающихся по цвету, он думал еще о том, что такая же кроткая волнующая доброта исходит от Лильки. Вообще они внутренне очень похожи друг на друга. Как только он раньше этого не замечал? Призвание Лильки, скорее всего, в том, чтобы быть верной спутницей непризнанного таланта. То, что Лилька рисует сама, не так важно. Пусть рисует. Жанна Эбютерн тоже рисовала и даже немного зарабатывала этим на жизнь… Жаль, Лилька не знает о своем предназначении. Но сейчас, когда она смотрит на картины Модильяни и слушает рассказ Вадима Петровича, глаза ее полны слез. Значит, тогда в парке она была не настоящей — притворялась. Специально, чтобы ему досадить.

Слайды кончились.

С раздвинутыми шторами в студии стало неприютно, холодно.

Глава одиннадцатая

ОВРАЖНАЯ, № 5

Брякнул телефон. Вадим Петрович подошел к нему, снял трубку.

— Я слушаю. — И он слушал, как поквакивает в трубке, держа ее несколько на отлете. — …Да и сейчас он здесь!

Определенно, речь шла о ком-то из студийцев. Все насторожились. Валерик посмотрел на Рафаила — тот вжал голову в плечи, наверно, догадался, что разговор о нем.

— Нет, ходить не запрещу, не могу запретить… У нас тоже программа…

Валерику стало жаль Рафаила: уже звонят из школы, узнали, что здесь, запрещают почему-то.

Вадим Петрович положил трубку, подошел к Валерику… Кольнуло тоскливо: про него говорили. Что же он такого натворил? Чувякиш?..

— Звонят вот, — виновато развел руками Вадим Петрович. — Что у тебя с математикой?

— Ничего особенного, — сразу немного отлегло от сердца, думал, что-нибудь гораздо худшее.

— Ничего, считаешь? Стало быть, две двойки подряд — привычное для тебя дело?

— У них математичка — врагу не пожелаешь, — сказал Слава Кузовлев, хотя учился в другой школе и математичку мог знать только понаслышке.

— Когда я учился в восьмом, тоже перебивался с двойки на тройку, — вдруг заявил Вадим Петрович. — По литературе, истории, правда, хорошо. Как у тебя, кстати, по гуманитарным?

— Нормально, — сказал Валерик.

— Я так и думал. Наверно, у тебя склад мышления такой, гуманитарный, что ли. Вот и у меня тоже. Еще в четвертом классе учительница про Куликовскую битву рассказывала, но и сейчас помню эту битву во всех деталях, будто не за партой сидел, а был непосредственным ее участником, потому что и само поле Куликово, и людей, и одежду — все в красках представлял, в картинах.

Вадим Петрович начал рассказывать, как именно представлял. Одна картина сменялась другой. Мчалась с копьями наперевес русская конница. Навстречу татаро-монголы, ветер развевал гривы лошадей, небо застила туча воронья, нетерпеливо ждущая кровавого пира. Звенела булатная сталь, ржали кони, схватившись за живот, падал на всем скаку грузный татаро-монгол и орал проклятья на своем татаро-монгольском языке.

Вадиму Петровичу легко удавалось писать картины словами. И картины эти он исполнял в своей манере, ничуть не похожей на суховатого, сдержанного в цвете Васнецова, писавшего, как известно, на темы русской истории.

Валерик надеялся, что Вадим Петрович, увлекшись рассказом, забудет о неприятном телефонном разговоре, но ничего подобного! Круто остановив поток своего красноречия, сказал:

— Есть у нас хоть кто-нибудь, кто в математике соображает?

— Лилька — она в школе «недовинченных» учится.

— Имени Леонардо да Винчи, — поправила Лилька. — И вообще у нас уклон эстетический.

— Не первоклашка, — сказал Валерик, — сам как-нибудь справлюсь.

— Это еще лучше, если сам.

А потом они сидели вдвоем, Валерик и Лилька, в дальнем классе, вдвоем, если не считать «Умирающего раба».

— Я тебе и в самом деле могу помочь, — сказала Лилька. — Мне ничего не стоит.

— Вот еще…

Валерик безразлично смотрел на гипсовое изваяние. «Раб» умирал долго, покрылся пылью, а все умирал, помня постоянно о том, что умирать надо красиво, ведь люди же смотрят.

Когда Лилька начала складывать краски, собираясь домой, в класс заглянул Дима.

— Валер, пойдешь с нами? Дельце надо одно провернуть.

— Какое еще дельце?

— Рафе сегодня дрова привезут…

«Я тут при чем?» — хотелось сказать Валерику, но Лилька перебила его:

— А меня возьмете с собой, мальчики?

— Ты что, дрова умеешь колоть?

— Подумаешь, дрова! Отец меня на рыбалку и на охоту берет, а там и не такое приходится…

Рафаил жил в доме номер пять по улице Овражной. Дом этот ничем не отличался от стоящих рядом, с резными окнами, с крыльцом, неровным, как ладонь. У дома палисад с единственной яблоней-дичком.

Сидели на крыльце, поджидали машину, и Рафаил, пока нечего было делать, взобрался на яблоню и собрал половину урожая в карман. Спрыгнув на землю, разделил все между ребятами, оставив себе только одну, размером с вишенку, ранетку. Лилька сказала, что ей такие яблочки нравятся даже больше, чем джонатан, которые покупает на рынке мама. Тогда Рафаил снова полез на дерево и собрал оставшуюся часть урожая.

Тут как раз посигналила машина. Открыли ворота, во двор вкатил груженный чурками самосвал. Из кабины вслед за шофером выпрыгнул Вадим Петрович. Несмотря на прохладную погоду, он был одет лишь в спортивное трико.

— Отец дома? — спросил он у Рафаила.

— Спит, — опустил голову Рафаил.

— А мать?

— Мачеха… ее совсем нет.

— Ну, это неважно, хм… мы сами с усами.

Он махнул шоферу — и тот опрокинул кузов самосвала. Березовые чурки кучно грохнули, несколько из них проворно покатились по двору — Вадим Петрович прижал одну ловким движением футболиста.

Вадим Петрович и Рафаил работали колунами. Трудно сказать, у кого получалось лучше. Руководитель изостудии набрасывался на чурку яростно, как на врага, — щепки летели во все стороны, так что и подходить страшно. А Рафаил вроде и не торопится. Подставит чурку, тюкнет по ней, словно примеривается, — эффекта никакого. Тюкнет еще, чуть посильнее, — и смотришь, чурка разваливается сразу на четыре части. Остальные собирали поленья, таскали их в дровяник. Много было бестолковки и суеты, пока Вадим Петрович не скомандовал, чтобы встали конвейером. Тогда работа пошла слаженно. Лилька складывала поленницу, Валерик подавал ей дрова. С каждым поленом она поворачивалась к нему, от близкого ее взгляда у него прерывалось дыхание, подпирала к горлу истомная волна. И хотя с непривычки у него выкатывались струйки пота, работалось легко, как игралось. Очередной раз он повернулся к Диме, чтобы получить полено, но тот развел руками.

— Все, аут.

Машины чурок как не бывало. Зато в дровянике — до самого потолка ряда в три-четыре — поленница.

— Вторую бы машину, — сказал Валерик, утираясь, — у меня как раз второе дыхание открылось.

— Одной хватит, у меня еще есть немного угля, — по-стариковски рассудительно сказал Рафаил.

Присели на крыльцо, Вадим Петрович достал сигареты, курить он начал недавно и, как все начинающие курильщики, дым глотал понемногу, но выпускал его резко, как отраву. Лилька ковыряла в пальце булавкой, вытаскивала занозу. Ни о чем не говорили, но было приятно просто так сидеть, щуриться на солнце, которое после обеда будто за ударную работу для тепла стало щедрее на свое тепло. Приятно сознавать, что так вот легко, играючи, можно справиться с любым делом, если навалиться всем вместе.

Вадим Петрович докурил сигарету, встал, отряхнул побелевшие от березовой коры спортивные брюки.

— Пора мне, ребятки.

И Лилька встала, посмотрев на свои крохотные часы «сейко» тоже как будто с сожалением: не хотелось бы, но вот надо идти.

— Валерик, ты в какую сторону?

— Я немного погодя. — Хотелось, конечно, с Лилькой. Они бы шли вдвоем целый квартал, но испугался: о чем-то надо говорить. О чем?

Вадим Петрович и Лилька ушли. Еще немного посидели на крыльце, поговорили, а потом Рафаил повел Диму и Валерика в дом.

У Рафаила была своя комната. В ней стояла высокая с никелированными спинками кровать, к изголовью лепилась табуретка — больше ничего при всем желании не втиснешь. Правда, под кроватью было еще обширное пространство, которое, надо сказать, использовалось по-хозяйски. Его занимали большой деревянный чемодан и картонная коробка из-под телевизора. Выдвинув то и другое, он принялся выкладывать на пол груды радиодеталей: большие силовые и маленькие выходнички-трансформаторы, дружно сцепленные между собой цветными проводками конденсаторы и сопротивления.

— Откуда у тебя столько? — спросил Дима.

— Со свалки. У нас в овраге шикарная свалка. Там, если повезет, можно найти старый приемник. Я находил.

— Зачем тебе детальки?

— Для карманных радиостанций. Удобная штука. Попал, например, в беду, на кнопочку — раз, алло, внимание и все такое. Можно построить три радиостанции, тебе, мне, ну и Валерке. У меня деталек хватит.

— А, утопия, — отмахнулся Дима.

В большой комнате послышалась возня, упал опрокинутый стул, мужской голос отреагировал на это хриплым матом. Потом вдруг грянула заунывная степная мелодия баяна, и отец Рафаила запел татарскую песню. Рафаил нагнулся, начал быстро горстями собирать детальки.

— Я еще в сарае не показал… у меня там мастерская.

Вышли из дома, Рафаил плотно закрыл все двери, но они не были особенно толстыми — нехитрая отцова песня успешно вырывалась на простор.

— Мы уж пойдем, — сказал Дима, — а мастерскую посмотрим в следующий раз.

— Я провожу… коротким путем на автобус.

Они прошли мимо оврага, склоны которого были захламлены останками каких-то механизмов, бетонными плитами без видимых повреждений и изломанной, с обнаженным скелетом арматуры. А потом дальше — по пустырю к полуразрушенному зданию.

— Сейчас я вам такую тайну покажу — ахнете! — побежал Рафаил вперед по тропке меж пыльных метелок полыни.

— Наивный все-таки, — сказал про Рафаила Валерик.

— Ну не скажи, — возразил Дима, — кое в чем он получше нас с тобой разбирается, не смотри, что младше.

— Не замечал что-то.

— Знаешь, жизнь у него какая?

— Нормальная, сам себе хозяин.

— Дурак! Тебе бы так.

Валерик не обиделся на Диму, он и сам видел, что Рафаил совсем не такой, каким он знал его по школе. И он даже понемногу начинал ему нравиться. Надежный, с таким можно дружить. Пусть младше, пусть наивнее.

Крыша старого кирпичного здания сохранилась, под ней еще можно было спасаться от дождя, но едва ли это было безопасно, так как стены разрушились настолько, что воспринимались издалека как колонны. Под крышей гулял ветер, и ласточки из года в год устраивали под застрехами гнезда. В трещинах цементного пола и по углам росла трава. Валерик и Дима не без волнения вошли под зыбкие, готовые в любой момент обрушиться своды.

— Тут тайна, — показал Рафаил на канализационный колодец, впаянный в цементный пол. Он приналег на чугунную крышку, отодвинул ее в сторону — послышался далекий гул мощного водного потока.

— У, мрак! — заглянул Дима.

— Это подземный ручей, — пояснил Рафаил, — он впадает в реку. Мы раньше с пацанами плавали по этому ручью, спускались по веревке и плыли. Только потом бросили это дело, потому что Васька захлебнулся. Дожди как раз пошли, и воды стало слишком много. Потом мы его всем переулком хоронили.

— А не страшно было плыть?

— Еще бы, страшно, конечно.

— Тогда зачем?

— А так: струсишь — нет. — Рафаил отодрал от гнилой балки щепку, бросил в колодец. — Через пять минут будет в реке… Погнали!

И они побежали через пустырь к росшим у реки тополям, где из крутого среза берега выглядывал широкий полукруг бетонной трубы. Ждать пришлось недолго — гнилушка вынырнула из черного зева, закружилась в водовороте. Не было полной гарантии, что это именно та гнилушка. Выныривали и другие, выныривали щепки, всякий мусор.

Присели на камни у реки, смотрели, как двое мальчишек удят рыбу. Дима и Рафаил рассуждали о наживке, о крючках, о том, что пойманная рыба все же отдает немного мазутом и варить из нее уху нежелательно, а кошки не брезгливы, радуются хорошему улову, когда принесешь пяток плотвичек.

— Мы тебе, Рафа, тоже покажем кое-что интересное, — пообещал Валерик, — знаешь улицу Тихвинскую? Она здесь недалеко.

— Сто раз бывал. А что там интересного?

— Увидишь… Может, прямо сейчас и двинем? — сказал Валерик.

— Мне уже за Катькой пора, — сказал Дима.

Глава двенадцатая

ПЕЧАЛЬНОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ, СЛУЧИВШЕЕСЯ С ФРАНТОМ, ГИМНАЗИСТКОЙ И ЕЕ БАБУШКОЙ

Прошла, наверно, неделя, прежде чем выпал случай завернуть на Тихвинскую.

Было прохладно, пар шел изо рта — не осень уже, но и не зима еще. Дворники подобрали с земли листья, но снега нет, поэтому улицы кажутся пустынными и неприютными. Небо пожухлое, вымученное. Неисчислимое множество раз в нем нарождались дождь и снег, неисчислимое множество раз вслед за осенью приходила зима, а теперь, кажется, все, замер круг времен года, остановился: не будет ни зимы, ни осени, а будет вот так…

Земля мерзлая, трещинки разбегались по ней, образуя розетки, лоскутки асфальта истлели, как старое одеяло. Тополя оцепенели от промозглого холода. Но над некоторыми домами вился дымок, при виде которого возникают мысли об уюте и тепле.

Валерик засматривался на кирпичные стены домов, бросал взгляд в глубину двориков, где лепились сараюшки, обросшие к зиме поленницами. У Рафаила теперь тоже поленница, и мерзнуть он зимой не будет. Приятно чувствовать себя старшим, заботливым другом.

Выбрели на Тихвинскую, Валерик сказал:

— Сейчас мы тебя познакомим с Франтом и Гимназисткой.

— Кто такие? Дружки Лимона?

Валерик и Дима ну хохотать.

— Сейчас увидишь, — пообещал Дима и начал с ходу просвещать Рафаила, рассказывая ему об импрессионистах, которые любили писать городские пейзажи.

Диме больше всего нравился Утрилло. Утрилло не писал парадных площадей, бульваров и знаменитых соборов — ему больше нравились старые заброшенные улочки. Если бы он жил в их городе, то, наверно, как и они, любил бы шататься по Тихвинской. Валерику тоже нравился Утрилло. Интересная техника: несколько неаккуратных мазков — и перед вами мельница. Приглядишься к ней — и вдруг покажется, что это крикливо одетая, смешная старуха.

Они шли по Тихвинской, и Валерик даже немного гордился, что смотрит он на эту улицу не пустыми глазами, а понимает. А вот Рафаила надо было давным-давно привести в студию. Сейчас за этим перекрестком…

Дома стояли на месте, но ребята не узнавали в них своих старых знакомых. От крыш и до самых фундаментов сыро бил в глаза ядовитый сурик. Покрасили. Спрятали Франта и Гимназистку в глухую темницу сурика, и теперь они задыхались под панцирем. Бабушке едва ли повезло больше. С нее бесцеремонно содрали все ее старомодные, затейливые украшения, забрызгали густо подсиненной известкой — получился издевательский цвет поношенных джинсов.

Стимул

— значилось на доме. —

Сдавайте вторичное сырье

— Мрак! — безысходно вздохнул Дима.

— Может, Вадиму сказать.

— Поздно. Дело сделано.

— Что вы стоите как дураки? — Рафаил не понимал перемены их настроения. — Ну, ремонт сделали, ну и что?

Валерик и Дима молчали: как ему объяснить?.. А может, не надо объяснять? Может, лучше иногда кое-чего не видеть и кое-чего не замечать? Может, так спокойнее, не будет лишнего повода расстраиваться?

Не так давно вышли из студии, устроились с альбомами на лавках по краю площади перед ДК, в сквере. Раньше Валерику казалась площадь пустынной. Ветры обдували ее со всех сторон, он прятал нос в воротник, норовя проскочить это место, а на памятник и глаз не поднимал. Памятник воспринимался как-то отдельно, по частям: то постамент выхватывался взглядом, то часть крылатки. Вадим Петрович посадил их с Димой на лавку, откуда были видны и ДК, и площадь, и памятник. Смотрели на много раз виденное, и открывалось новое: все в этом уличном пейзаже существовало нерасторжимо. Даже облака над поэтом, хотя они летучи и непостоянны, были необходимы при том освещении и ракурсе. Они плыли, но казалось, это Пушкин идет, чуть склонив голову, непреклонный, гордый и одинокий. Сама собой являлась мысль, что Пушкин будет всегда, вопреки дантесам.

Когда, спустя несколько дней, они снова пришли на свою лавку, все было не так. Не сразу и поняли, в чем причина. А причина была в том, что на площади возникло нечто инородное. Какой-то странный предмет. Ребята подходили к нему с опаской, будто место вокруг него было заминировано. Долго гадали, что этот предмет может обозначать. Труба, покрашенная ядовито-зеленой краской, сверху приварены языки листового железа. Немного придя в себя, Вадим Петрович побежал куда-то, вернулся же совершенно удрученным. Это «Каменный цветок», сказал он. Бедный, бедный Бажов. Знал бы, что такое сотворят, не писал бы свой сказ. Две тысячи заплатили халтурщику, фонды некуда потратить. Вадим Петрович ругался с директором ДК, с главным архитектором города, но потом отступился, узнав, что халтурщик — не кто иной как Малкин, его хороший знакомый.

Так часто бывает: стоит упомянуть человека — и он тут как тут. Не стоило Рафаилу поминать Лимона.

Лимон выступал в фуфайке и в джинсах. Обновка зависти у Валерика не вызвала, — привычно схватила тоска при мысли о всех этих, как говорит Алик, «джинсовых делах». Лимон редко ходил один, и теперь его сопровождали двое.

— Держи кардан, — лениво, с добродушной ухмылкой здоровался Лимон. Когда Валерик подал руку, тот вдруг резко замахнулся своим «карданом». Хотя прием был старый, как кости мамонта, не отшатнуться было нельзя. — Испугался, да? Эх, чумарик, думал, врежу?

Определенно Лимон привязывался.

— Ты пионер? — спросил он, притворяясь серьезным, — или уже комсомолец?

Спутники Лимона засмеялись.

— Ну и что?..

— Что же ты ведешь себя недостойно этого высокого звания? Ай-я-яй, — и укоризненно покачал головой. Он и зимой ходил без шапки, шапку заменяли волосы: особые, тонкорунные, они мелко кудрявились. Валерик всегда думал, что такие волосы должны расти на какой-нибудь необыкновенной голове. — Ты когда Алику долг отдашь?

— Долг?..

Взгляд Лимона ничего не выражал, глаза словно затянуты непроницаемой пленкой.

— Тебе напомнить? — Лимон для наглядности сжимал и разжимал «кардан». Такая гимнастика обычно действовала неотразимо.

— Отдам, — сказал Валерик, — накоплю и отдам. Только бы отвязался, неловко перед друзьями.

— Когда?

— Ну что ты пристал к человеку? — сказал Дима.

— В самом деле, — сказал Рафаил. — Что, тебе делать больше нечего?

— Вас не спрашивают… Если к шести не принесешь — зашибу!

На этом и расстались.

— Много ты должен? — спросил Дима.

Валерик назвал приблизительную цифру.

— Ничего себе! Как ты умудрился? Не, столько я дать не могу.

— Я и не прошу.

— Нашел у кого занимать, — сказал Рафаил. — Ты лучше у меня занимай. У меня иногда бывают деньги. Не так много, правда. На бутылках-то много не заработаешь.

— Дать бы им десятку — и они бы отстали, — краснея, сказал Валерик.

— Десятку найдем, — заверил Дима. — Поехали на рынок, мясо куплю — остальные твои.

Пилили на трамвае до рынка, таскались меж рядов, заглядываясь на аппетитные натюрморты из розовощеких яблок, воскового и сахаристо-черного винограда. Душисто пахло югом, квашеной капустой, кислым молоком. Подошли к мясному ряду, Дима брал специальную вилку, деловито тыкал в наваленные грудами куски мяса. Случайно взглянув на продавца, торгующего рядом цветами, Валерик попятился к выходу — Ара. А может, не Ара, просто похожий на него.

Всю дорогу до Диминого дома Валерик молчал, невесело думая о том, что одолженная десятка его не спасет.

Зашли в детский сад за Катькой, а потом к Диме. Мамы его дома не было, она работала на железной дороге и часто уезжала в командировки, так что Дима был вполне самостоятельным человеком.

Прежде всего Дима накормил свой домашний зоопарк. У него жили две кошки, одну звали Киса, другую Биссектриса. Две морские свинки и сурок Шурик.

— Шурик заболел, у Шурика ветрянка, — сказала Катька, увидев, что сурок не притрагивается к арахису, что глазки у него прикрыты, а носик спрятан под мышку.

Поставили его на лапки, но он снова упал.

— Заболел, — всполошился Дима.

— Холодно у тебя, — сказал Рафаил, — жаль, печки нет, затопили бы. Шурик, наверно, думал, что зима, и залег в спячку.

Дима перетянул подстилку с сурком под батарею, и тот через некоторое время открыл глазки, стал принюхиваться.

Потом Дима начал разделывать мясо на суп: мякоть срезал и бросал кошкам, а кости складывал в кастрюлю.

Обычно веселая Катька вдруг захныкала ни с того ни с сего. Дима принялся ее успокаивать.

— А хочешь к Мишке-медведю?

— Не хочу-у!

— А к зайчику хочешь?

— Не! Я к ма-мочке хочу.

— Завтра приедет твоя мамочка.

Тут раздался требовательный звонок. Дима пошел открывать.

— Валериан у тебя? — это был голос Лимона.

— А тебе что?

— Пусть выйдет, потолковать надо.

— В следующий раз.

Дверь захлопнулась.

— Это волк приходил, который козлят съел, спрашивал, кто плачет.

Катька шутки не поняла, заплакала еще сильнее.

Снова звонок.

Шурик выбежал из-под батареи, бестолково заметался по кухне.

Рафаил подошел к двери и сказал:

— Ну ты, Лимон, имей совесть!.. Тут Шурик, это, сурок, и Катька.

За дверью засмеялись.

— Ну так что?

— Они боятся, они маленькие.

— Выдайте Валериана, тогда уйдем… Выходи, Валериан, поговорим.

— Сейчас, — сказал Валерик, шагнул к двери.

— Глупости! — встал ему на дороге Дима. — Отволтузят — своих не узнаешь.

— Пусть подавятся этой десяткой! — Валерик приоткрыл дверь — Лимон со своими подпевалами сидел на лестничной площадке, накурено, хоть топор вешай, наплевано — бросил скомканную десятку.

— Додумался тоже, у кого занимать. Да еще такую сумму! — Дима, очевидно, жалел десятку.

— Да не занимал я!

— А что же они тогда?

Валерик рассказал все, как было.

— Теперь они от тебя до самой смерти не отстанут, — выслушав историю, сказал Рафаил. — Только никаких денег давать не надо. Наверняка они эту курточку загнали снова.

— Ты что, не понял? Курточку снял Али-Баба — Лимон тут ни при чем.

— Еще как при чем! Фирма у них одна: Али-Баба со своей кодлой снимает, а Лимон с Аликом продает. Раньше я думал, у них работа сезонная, то есть зимой, по шапкам только, но, выходит, они и летом тоже.

— Скажи еще, связаны с иностранным посольством, — не поверил Дима.

— Насчет посольства не знаю, — серьезно сказал Рафаил. — Об этом мне Али-Баба ничего не говорил.

— Он что, твой знакомый? — удивился Валерик.

— Он мне двоюродный братан.

— Может, и Ара братан?

— Ара — не, вообще не знаю такого.

— Ну вот что, — поразмыслив, сказал Дима, — раз у тебя такой могущественный родственник, дуй к нему, поясни, как получилось. Этот конфликт, я думаю, можно уладить мирным путем.

— Бесполезно. Я все-таки двоюродный, а не родной. Даже если бы я был родным, он бы все равно меня не послушал и от лишней курточки не отказался. Удавится прежде…

Катька все не могла уняться, принялись все вместе ее успокаивать. Дима выставил ей пузырьки из-под лекарств, моточек бинта, шприц для изготовления тортов.

— Лечи давай Шурика, ставь на ноги. Видишь, у него боба?

Закипел суп, срочно начистили в него картошки, нашинковали капусты, не забыли и про морковку.

— Почему-то все хорошие люди держатся поодиночке, а плохие вместе, — сказал Валерик.

— Не обязательно, — возразил Рафаил. — Вот милиция, например…

Мощный, как через мегафон, голос прервал его.

— Жильтмены! — это Лимон прильнул к замочной скважине, сложил ладони рупором. — Вы окружены! Если не выплатите контрибуцию в полном объеме, возьмем вашу хавиру штурмом!

— Пойти напомнить, чей я все-таки двоюродный братан?

— Тс-с, — в одно мгновение Дима оказался около Катьки, схватил шприц, набрал в него пены, которую периодически снимал с кипящего супа в блюдце, подкрался к двери.

— Повторяю! — разорялся Лимон. — Если в течение трех минут не..

В этот момент Дима давнул на шприц — струя ударила в замочную скважину. Лимон закашлялся, грязно заругался… Бам! — несколько дощечек выломилось из двери, образовав оконце.

— Ах ты гад! — после недолгого остолбенелого молчания заорал Дима, щелкнул замком, рванул оставшуюся часть двери на себя, бросился в коридор.

Дима Мрак «распсиховался». С ним иногда такое случалось. Вообще он спокойный, рассудительный и даже излишне терпеливый человек, но иногда срывался. Зная это, даже Лимон предпочитал с ним не связываться. Во дворе любили вспоминать такой случай. Однажды Лимон выскочил во двор — на руках боксерские перчатки. Изображая из себя мастера спорта, прыгал перед Димой Мраком, нанося один удар за другим. Дима лениво отмахивался, пока Лимон не изловчился и не зацепил его с левой в глаз. «Ах, искры!» — взревел тогда Дима — это у него от удара в глазах вспыхнуло — и, вложив в ответный удар все свое возмущение и немалую силу, поверг противника в глубокий нокаут.

Кодла скатилась вниз по лестнице. Дима вернулся ни с чем.

Сварили суп. Разлили по тарелкам, начали есть, тут услышали гитарные переборы, Лимон гнусаво запел:

А беби, беби, беби!

Я твой дегенерат.

Набей, набей, набей меня —

Я только рад!

— Концерт бесплатно послушаем, — сказал Рафаил.

— За десять рублей, — уточнил Дима. Он уже успокоился и как ни старался «распсиховаться», не мог, а значит, не мог выполнить просьбу Лимона, которую тот выражал через песню.

В конце концов кодла ушла, пора уже было и ребятам расходиться по домам, но не хотелось в этот день расставаться. Сначала наладили дверь, прилепив выпавшие дощечки пластилином, попили чаю, поговорили, а времени уже час ночи.

Так и заночевали.

Утром чуть свет проснулись от крика:

— Проклятье какое-то, господи! В коридоре наплевано! Грязь несусветная! А дверь!.. С дверью-то что сделали! Наказание инквизиторское!

Димина мама приехала, догадался Валерик.

Хлопнула дверь, и второй голос продолжал:

— Вот он где, мучитель! — не мог не узнать Валерик второй голос. Вдвоем у мам получалось довольно эффектно. Димина мама первым голосом, Валерикина — вторым. Сначала по очереди, потом в унисон.

— Ну что раскричались?! — заворочался на своей постели Дима. — Поспать не дадут! Суп лучше ешьте, я сварил…

— Ничего страшного не произошло, — вклинился еще один голос, — главное, все живы и здоровы.

И Вадим Петрович здесь.

С четверть часа, наверно, обе мамы кричали, а Вадим Петрович их успокаивал, потом инициатива перешла к нему. С его слов получалось, что Дима, Валерик да и Рафаил отличные, в принципе, ребята. Обе мамы сначала оспаривали эту точку зрения, но потом согласились с ней, как ни странно. И все бы благополучно завершилось, если бы не соседка. Явилась некстати, начала выговаривать за вчерашний вечер. Оказывается, она — да и не только она, весь подъезд, — наблюдали за тем, что происходило на лестничной площадке. Поскольку наблюдение велось через замочные скважины, картина была искажена и, надо сказать, не в лучшую сторону.

И тут началось дознание. Несмотря на то, что Вадим Петрович сдерживал пыл расходившихся родителей, досталось ребятам крепко.

Глава тринадцатая

ЖИЗНЬ ВЕЩЕСТВА

Снег выпал к середине декабря. Снегу радовались, как чуду.

Студия надела валенки, мягко выкатилась из ДК прямо к дверям автобуса.

Долгожданные зимние этюды!

— Мы в лесу, — приложил палец к губам Вадим Петрович.

И в самом деле, лес стоял такой тихий и торжественный, что шуметь и кричать в нем было бы кощунственным.

Черный полушубок мелькал впереди, Вадим Петрович шел осторожно, чтобы не потревожить облакастый, щедро лежащий на лапах и лапушках елей снег. Так же осторожно, гуськом, шли за ним ребята. Валерик перегнал Диму и Рафаила, там дальше, за поваленным деревом, за густыми кустами должен был открыться пейзаж, который ждал, хотел увидеть, — строгий, несколько даже угрюмый, с неразгаданной красотой. Тропка сделала зигзаг, вырулила к железнодорожной насыпи. Мимо со страшным грохотом промчалась электричка.

НА ЧУВЯКИШ

— успел разглядеть Валерик. От поднятого электричкой ветра упал с елок снег.

Электричка отгрохотала — и снова тихо. Но тишина эта больше ничего волшебного для Валерика не таила. Если пойти по тропке дальше, наверняка придешь на барахолку.

Тропка снова вильнула в глубину леса и через минуту вывела на уютную полянку.

— Располагайтесь, ребята, — сказал Вадим Петрович.

И каждый, найдя свою точку, с которой природа представлялась наиболее привлекательной, раскладывал рисовальные принадлежности. Только Валерик ходил неприкаянный. Куда ни посмотри — везде безлистые березовые ветки, колючие, обронившие снег лапы обломанных елок. Подумал о Лильке: почему не поехала на этюды? Алик — понятно: воскресенье у него рабочий день. А Лилька?..

Вадим Петрович подошел к Валерику, посмотрел вопросительно.

— Не хочется что-то рисовать, — сказал Валерик.

— Ну, не рисуй. Я думаю, на этюдах это не так важно. Можно посмотреть и запомнить. Хотя и запоминать не обязательно. Главное, понять, почувствовать…

Он присел на корточки, принялся разглядывать снег, как какое-нибудь чудо. Снег в ложбинке темнел, был мокрым и пористым, впитывал влагу из непромерзшего еще до дна ручья, живое струение которого едва чувствовалось, и стоило только легонько дохнуть холодам — оно прекратится, снежная мякоть начнет прорастать кристаллами, застекленеет.

— Смотри, — сказал Вадим Петрович и принялся наговаривать почти бессвязное: — Вода! Это не просто H_2O. Чудесное вещество, в котором множество тайн. Жизнь воды, она разнообразна, удивительна… Звонкие кристаллы и мягкая волна… капля, океан, туман и пар — это, брат, вода. Вода, — он наборматывал, наборматывал, а у Валерика начинала зябнуть спина — сырость подступала снизу и впитывалась всей кожей.

Снова прогрохотала электричка.

«А зачем мне все это? — загнанно подумал Валерик. — Жизнь вещества, все эти тонкости… Чужая душа, сочувствие траве и камню, когда меня никто не понимает, мне никто не сочувствует?!»

— Ты чего? — очнулся Вадим Петрович. — Замерз?.. Пойдем в автобус.

Валерик мотнул головой: а, все равно. Пошел к автобусу.

— Какой-то ты стал безучастный — во всем.

— Вон электричка поехала на Чувякиш, а мы на этюдах…

— Ну и что? Какая связь?

— Почему люди так по-разному живут?

— Вот ты о чем… Так, видишь ли, было во все времена. Были купчики, были толстомордые и сытые. Но были и декабристы, бессребреники, Пушкин был.

— Но купчикам-то лучше живется!

— Это ты напрасно — лучше. Хуже! Только штука в том, сами купчики этого не понимают.

— Так ведь проще, как они… Имей только две извилины: одну — чтобы купить, другую — чтобы продать…

— Ты все-таки кого имеешь в виду? Конкретно?

Все как будто ослепли. Вадим — художник, а тоже!.. Алика — вот кого! — хотелось выкрикнуть Валерику, открыть наконец всем глаза, но он сдержался, ведь нехорошо, взять вот так да и наклепать…

— Есть у меня один знакомый… да не один он, многие так живут… как маршаны, купить-продать… А потом издеваются, с помощью кретинов, которым и человека убить ничего не стоит.

— У меня тоже есть такие знакомые… у кого нет. Но это бездарно — разменивать жизнь на этикетки. Ничего за ними не видят. Бедные они. Нет у них ничего. Потому что все настоящее богатство на глубине: и радости настоящие, и горести, и красота.

— Жили бы, как хотели, а то еще и другими распоряжаются.

— Никем они не распоряжаются. Просто есть слабые люди, которые поддаются соблазну…

— А Малкин ваш! Он не в торговле, художником называется, а халтуру гонит, и никто ему по рукам не даст, наоборот, деньги платят. И еще какие!..

— Прошу тебя, не надо мне об этом человеке.

В автобус один за другим начали заходить ребята, потом и шофер занял свое место.

Дима Мрак и Рафаил втащили корягу, похожую на васнецовского Змея, что висит в картинной галерее, обсуждали, какие отростки следует отсечь, каких коснуться ножом, слегка поправив, чтобы получилось настоящее чудище.

Валерик оставался безучастным к их спору, к веселой болтовне и смеху, которыми заполнился автобус. И Вадим Петрович сидел хмурый, думая о чем-то своем.

Глава четырнадцатая

КОНЕЦ ДЖИНСОВОЙ ЭРЫ

Идя от тетки Полины, Валерик завернул в ЦУМ, мама просила купить крем для обуви. Он теперь сам вызывался ходить в магазины. Копеек двадцать — тридцать всегда можно было утаить от сдачи, и, когда собиралась десятка, вручал ее Алику.

У входа в магазин продавали мороженое, его любимое, шоколадное. Такое редко продавали в городе. Валерик нащупал в кармане рубль: купить — нет? Слюнки текли, но в то же время и жалко было пятнадцати копеек. Пока раздумывал, мороженое кончилось.

Он медленно поднимался по грязной от наношенного слякотного снега лестнице, случайно глянул на лоток, где, случалось, выбрасывали дефицит вроде колготок или шампуня, — и остолбенел: на стенке, сзади молоденькой продавщицы красовались джинсы, рядом джинсовый костюм. «Риордо», — прочитал он. Итальянская фирма. Огляделся: народу в магазине немного. Подходят к лотку и отходят. Никакой давки. Постоял, понаблюдал. Покупают очень немногие. И кто же? Подошел паренек, достал пачку замусоленных троек, принялся отсчитывать… Фуфайка на нем вполне наша, вполне отечественная, хотя в карманы вшиты молнии и на груди приляпаны яркие лэйблы. Валерик спустился вниз, подумал: странное дело, снег среди зимы тает. Снова поднялся. Многие обходили лоток даже с какой-то, как казалось ему, опаской. Покупателей почти нет. Ну вот еще один — драповое пальто. Зачем ему?

Бредя по улицам, приглядываясь, кто во что одет, Валерик остро чувствовал: что-то произошло, что-то очень значительное, такое, как отмена крепостного права. Спохватился: надо к Алику, тотчас ему сообщить.

Алик стоял у подъезда, курил. Без шапки, кожаное пальто распахнуто, на шею намотан кое-как длинный шарф. Во всем небрежность, новые кроссовки без шнурков, стоптаны. Плевать бы он на них хотел, стоптаны — и ладно.

— Ну вот, Валериан, как с луны свалился, — выслушав сообщение Валерика, сказал он. — В Москве их уже давно как грязи. Должно было и до нас докатиться рано или поздно.

— Зато теперь я с вами в расчете. Можете купить курточку на деньги, что я вам давал.

— Ну ты грамотный, Валериан, — тускло сказал Алик, — номиналом захотел отделаться.

— Добавь своих, купи костюм, штаны сдашь, а куртка будет ваша.

— Что я, идиот, сейчас с джинсами связываться?

— По-твоему, я идиот?

— Видишь ли, Валериан, — покровительственно заговорил Алик, — лично я тебе бы простил эту пэтэушную курточку, но, к сожалению, она не моя. Ара, может быть, тоже бы простил. Но она и не его. Фирма, Валериан… А фирма терпит убытки. Рынки сбыта, туда — сюда… Жесточайшая конкуренция за дензнаки. Дурак этот Ара. Я ему говорил: Ара, джинсовая эра кончилась, пора переключаться на овощные дела: «бананы», «баклажаны» и все такое. А он: джинсы — вернячок. Двадцать лет работали, еще пятилеточку поработаем… В командировки обещал посылать: на БАМ, к нефтяникам Тюменского Севера. Нашел романтиков, без командировочных ездить! Педагог недоделанный!.. А ты, Валериан, тоже как маленький. Отдай — сколько тебе осталось? полтинник? — чего тебе стоит?!

— Тебе не стоит — ты и отдай.

— Не могу в данный момент. У родителей занять — так не дадут. Только что на «Ренессанс» раскошелились. Семь двести девятнадцать выложили как одну копеечку. Ты думаешь, что я здесь курю? Машину жду — меблишку должны подвезти.

— У вас же была «стенка».

— «Стенки» — барахло, свезли в комиссионку. Дурачки найдутся — возьмут. Сейчас под старину надо покупать.

— Семь тысяч? — не поверил Валерик. Ничтожным по сравнению с этой цифрой показался ему его сомнительный долг. Ничтожной его жизнь. Обидно стало за своих родителей: «дурачки», копили на эту паршивую «стенку» несколько лет, теперь гоняются за ней, переписываются в очередях, а она вот уже и не модная, «барахло». Купят, конечно, когда уже и в комиссионках никто брать не будет. Участь, что ли, такая?

— А почему «полтинник»? — спросил Валерик. — Я еще Лимону десятку давал.

— Лимон мне ничего не говорил.

— Бандюги! Вы все заодно: и Лимон, и ты! И Али-Баба! Хотите, чтоб я у родителей крал?

— Что? Что ты сказал? — Алик догнал Валерика, больно схватил за плечо. — Я те дам Али-Бабу!..

Но тут просигналила мебельная машина. Алик обернулся, увидел ее, выпустил Валерика, потеряв к нему всякий интерес.

Глава пятнадцатая

СТУДИЯ

Вадим Петрович наборматывал над Валериком:

— Через силу не получится… Брось, отложи. В лучшем случае напряженная ложь вместо правды. Не годится… Только от души, свободно… А может, натюрморт? Тебе удаются они. Зря, зря ты их недооцениваешь. О, натюрморт таит в себе бездну возможностей! Смотришь на старый натюрморт, где убитая дичь, роскошные фрукты, о чем возникают мысли, какое настроение? Так, вероятно: ничто не вечно, братцы, под луной, скоротечна жизнь. Или посмотрите на того же Сезанна. Думаете, фактуру не умел передать? Яблоки, фарфор, стекло — все словно из одного вещества. Видимо, докапывался до основы, искал что-то общее, какие-то первичные атомы, из которых все состоит. Что, казалось бы, краски?.. Малюем и не особенно думаем… Ну меньше на что-то похоже, больше. Да нет, мыслим цветом, как музыкант мыслит звуками, математик формулами. — И голос его, набрав силу, зарокотал на всю студию стихами:

Быть может, вся природа — мозаика цветов?

Быть может, вся природа — различность голосов?

Быть может, вся природа — лишь числа и черты?

Быть может, вся природа — желанье красоты?

У мысли нет орудья измерить глубину.

Нет сил, чтобы замедлить бегущую весну.

Лишь есть одна возможность — сказать мгновенью: «Стой!»

Валерик раньше прохладно относился к натюрморту. Конечно, если видеть в нем случайный набор предметов — тогда скучно, неинтересно. Но вот сейчас смотрит и видит, что яблоки и тускловатый керамический кувшин, и черная бутылка, и фарфоровая чашка с сахарницей, и смятое полотно скатерти — все не случайно соседствует друг с другом. Между всеми этими предметами есть симпатии и антипатии, какие-то отношения между ними. Ансамбль, в котором каждый играет свою партию, а в результате единое сложное звучание. И все в мире связано так, ничто не существует отдельно. Стоит только самый пустяковый предмет переставить с одного места на другое, как что-то изменится в этом мире.

Раз Вадим Петрович затеял такую игру. Притащил из кабинета директора кресло, поставил его в середину комнаты. В кресло посадил Рафаила, ребятам же даже и стульев не дал, выстроил перед ним.

— Кто ты? — спросил он у Рафаила.

— Король, — не задумываясь ответил тот, сразу сообразив, в чем суть игры.

Потом всех ребят посадил на стулья, а Рафаила поставил отдельно ото всех в дальний угол, где горой были навалены подрамники и старые холсты.

— А теперь кто ты?

— Мышка, наверно, или насекомый.

Вслед за ним и ребята пробовали занимать разное положение и место в пространстве: у торца стола, посредине или под ним, в центре класса или у стены, — и все замечали, что чувство уверенности в себе меняется, зависит от того, в какой точке ты находишься, с кем, с чем по соседству.

…Все Валерику казалось неудобным: стул расшатан, планшетка на коленях лежит неловко. Кто мимо пройдет — обязательно заденет, как будто здесь, в студии, ему нет места, чужой, случайный.

А надо было работать серьезно и торопиться. Вадим Петрович завел папку, в которую отбирал лучшее. Эта папка должна была отправиться в Чехословакию на выставку в Музей детского творчества. Листы откадрированы, ровно обрезаны, наклеены на плотный картон. В папке уже были многие из ребят: Дима Мрак, Слава Кузовлев, Аркаша. Даже Лошадиный Рафаэль и тот проник со своей единственной темой. Валерик начал терять надежду, что попадет в эту папку.

Может быть, он неудачно сел? Как раз перед ним Алик. В последнее время Алик редко бывал в студии. Однажды — это уже после того как они побывали в мастерской у Лунина — к Вадиму Петровичу пришли родители Алика, элегантно одетая молодая мама и молчаливый при маме папа. Они долго беседовали в фойе под пальмами о даровании сына, о перспективах, с этим дарованием связанных, и, кроме того, осторожно поинтересовались, сколько зарабатывают художники. Вадим Петрович сказал, какой у него оклад. Видимо, названная сумма не привела в восторг родителей Алика, поэтому в дальнейшем они не очень настаивали, чтобы сын посещал студию.

Алик шпарил гипс, скрипел карандашом, время от времени облизывал сохнущие губы. Без сомнения, приобщение к искусству доставляло ему немалое удовольствие.

В нем причина, в Алике, подумал Валерик. Ведь когда его нет — на душе свободно, а так одно его слово может испортить настроение: «маны», «филки», «капуста» или что-нибудь в этом роде. Не обязательно даже и слово, просто потрет двумя пальцами, и это будет означать то же самое: гони деньги! Здесь, в студии, Алик особенно не наглел, а в школе у него немало добровольных помощников-вымогателей. Иногда в школу по старой памяти заглядывал Лимон, давал понюхать, чем пахнет его «кардан». На переменах Валерик старался не выходить в коридор. Если выходил, то с Димой или Рафаилом. Но сейчас об этом лучше не думать. Не думать не получалось.

Алик неотвязно маячил перед глазами, некуда было от него деться. Валерик повел легкую линию — получился абрис головы, продолговатой, с выпуклым лбом, затем обозначился небольшой аккуратный носик, ниже криво повис изгиб тонких губ. Пока еще портрет мало походил на свой оригинал, следовало проработать каждую деталь, и Валерик взялся за это дело с тщательностью, на которую был способен только Алик. И еще с глазами надо было что-то делать. Пока вместо глаз — пустота. Ведь это главное — глаза. Но глаз-то у Алика не разглядишь — всегда под очками.

Валерик отставил карандаш, принялся наблюдать за моделью. Алик, вероятно, почувствовал на себе взгляд, вскинул голову, потер двумя пальцами. Тут Валерика и осенило. Чрезвычайно осторожно, грубым штрихом боясь испортить рисунок, он достоверно, с величайшей математической точностью изобразил вместо глаз и очков — металлические рубли. Потом сидел, откинувшись на спинку стула, унимал нервную дрожь в коленках.

— У, мрак! — восхитился за спиной Дима.

Подошел Рафаил.

— Ничего себе!

Слава Кузовлев неуклюже выбрался из-под мольберта, подкатил. Сначала хмыкнул, удивившись, потом взглянул на Алика, встал кувшином, схватившись толстыми ручками под бока, и ну хохотать. Подскочили две девчонки-близняшки, захихикали. Аркаша шагнул к мольберту, весь студийный народ собрался, Вадима Петровича только не было, вышел куда-то. Алик же все сидел на месте, будто его не касалось. Студия грянула дружным хохотом, так громко, что не стало слышно духовиков-музыкантов, которые только и знали, что дудели свое бесконечное «бу-бу, бу-бу». Со Славой Кузовлевым стало совсем плохо, покатился по полу, опрокидывая стулья и мольберты.

Только Лилька не смеялась.

Наконец Алик не выдержал и, уже догадываясь, что этот дикий смех и рисунок имеют к нему какое-то отношение, похромал к Валерику. Все притихли, ожидая реакции Алика. Он стоял, покусывая верхнюю губу.

— Мне нравится, да! — вдруг выдохнул он. Голос пронзительный и жутковатый. — А вы!.. Вы все кайло!.. Кайлы!.. Олигофрены!.. Вот! Пожалеете! А тебя, чумарик, из школы вытурю! Все вы у меня на крючке! Понял? — Он открывал рот, но слова не вылетали, будто кто ловкий схватывал их у самых его тонких губ. — Вот!!! — Он, кажется, сообразил, что делать: опрокинул мольберт — давай топтать свой портрет. Потом бросился к двери.

— Что случилось? — вбежал Вадим Петрович.

Валерик втянул голову в плечи: сейчас ему придется за все отвечать.

Вадим Петрович подошел к портрету, заверенному отпечатками Аликовых «дутышей».

— Карикатура, — пробормотал он. — И ты тоже видишь его таким?

— А разве он другой? — сказал Дима.

— Еще хуже, — поддакнул Рафаил.

— Кто его не знает?! — сказал Слава Кузовлев. — Раньше мы с ним были соседями… так он червяками фарцевал.

— Скажешь тоже, червяками!

— Дождевыми. Многие рыбаки ленятся сами копать червей, ищут, где бы купить.

— Спрос рождает предложение, — вставил умный Аркаша.

— Сначала по рублю за банку, потом обнаглел, поштучно начал, в зависимости от длины. А раз рыбаки чуть его не поколотили — дохлых пытался подсунуть, насобирал после дождя…

И пошли рассказы, один невероятнее другого.

— Пусть попробует еще появиться!

— Ему здесь не Чувякиш!

Тут не принимавшая участия в разговоре Лилька встала, решительно процокала каблучками класс, приостановилась.

— Злые!.. Не понимаете!.. Он не такой!.. Это дружки у него — за копейку убьют. Связался… — И прикрыла за собой дверь.

— Дела! — грустно подытожил Вадим Петрович. — Не думал, что с кого-нибудь из нас можно будет писать такой портрет. Хотя, кто есть мы?.. Студия. Студия, хм… Не знаю, чем мы ему можем помочь сегодня. А вчера вот могли. Могли.

Глава шестнадцатая

БУДЕТ ТАК ВСЕГДА

По утрам в комнату, входило солнце. Вначале только несмело кралось по стенке, но день прибавлялся, и оно пробивалось теперь сквозь занавески, бросая на угол легкие ажурные тени. Стоявшая на окне гортензия проснулась: кулачки-почки разжались, топорщились к свету крепкие буйно-зеленые листки.

Можно, не вставая с постели, протянуть руку за альбомом — в нем карандаш, — пока мама не позвала завтракать, сделать пару набросков.

Валерик слышал, как мама сказала:

— Наш мальчик, кажется, встал.

— Уже работает, — сказал папа и выключил динамик, вещавший сладкими голосами «Доброго утра».

В последнее время он стал проявлять заметный интерес к тому, что делает сын. Выбирал, что ему нравилось, наклеивал на стены. В коридоре висел «Профессор Табаков». Голова яйцом, жиденькие усики, хитрые под очками глазки. Встречал всех, кто переступал порог квартиры, плутоватой улыбкой. И все обязательно в ответ ему улыбались. В большой комнате на видном месте — «Самоварище» — лучилась, бликовала веселая звонкая медь.

В студии Валерик бывал теперь почти каждый день. Часто засиживался со взрослыми и часто, очень часто, кто-нибудь говорил: «Смело!» Вадим Петрович загадочно улыбался: подождите, еще не то выдадим.

И Валерику явились — нив каком он их сне не видел — странные жители иной планеты. Так зримо, так реально он их представлял, что уверовал, существуют где-то, в каком-то, может, подпространстве. Никто о них не знал, а ему удалось увидеть. Стена, отгораживающая их мир, была глухой и непроницаемой, но вдруг раздвинулась. Это волшебное его состояние, однако, могло заглохнуть. Надо торопиться: писать и писать. И явился, сошел с листа, стал добрым приятелем инопланетянин Фромм, они с ним бродили по планете Магма, Валерик знакомился с ее обитателями. Знакомьтесь, это Грустюк. «Грустюк мечтающий и свет излучающий». Рогатая голова, полупрозрачная пелерина крыльев, глазки крохотные, зеленые, очень грустные и очень добрые. А этого мохнатого симпатягу зовут Мышук. Это — «Склюзис многоголовый».

— Я не знаю, как это происходит, — говорил Вадим Петрович, — может, физики откроют когда-нибудь какой-нибудь новый вид энергии, которым художники давно уже и пользуются. Сами посудите: висит картина в музее, висит сотни лет. Сколько людей смотрит. И в этой картине — радость, скорбь!.. оттенки самых сложных переживаний. Действует!.. Объединяет!.. Откуда? Что?

Валерик приходил из студии на подгибающихся ногах, голодный, перепачканный в краске, счастливый. Мать ворчала: запустил уроки. Отец осторожно возражал ей:

— Неизвестно, что еще важнее. Вдруг правда талант? Вадим Петрович зря ведь не будет говорить.

А однажды отец достал с антресолей гитару, вытер пыль, сидел, робко пощипывая струны.

— Нет, ничего не получается, забыл.

— Ты разве что-нибудь помнил? — усмехнулась мама.

— А то ты не знаешь, что я занимался в ансамбле. Хотя мне почему-то всегда третья партия доставалась — басы. Ах, как мы играли «Березоньку»! Как играли! Душа вон! И «Аргентинскую мелодию». — Он построил аккорд, коснулся басовых струн. — Эх, одному все равно не сыграть.

Глава семнадцатая

ВАДИМ ПЕТРОВИЧ

В среду Валерик не был в студии, готовился к контрольной, но воскресенье — законный студийный день — пропускать уж никак нельзя.

Торкнулись с Димом Мраком и Рафаилом в дверь — закрыто. Рановато пришли, встали у окна в вестибюле на третьем этаже.

Валерику хотелось спросить про Лильку, была ли она в среду, но он не отважился, боясь обнаружить какое-то особое к ней отношение.

Внизу, по площадке, колобком прокатился Слава Кузовлев, за ним крупными шагами прошествовал Аркаша.

— Что стоите? — спросил Слава.

— Закрыто.

— Как это? — Слава не поверил, пошел сам убедился. И Аркаша вслед за ним подергал дверную ручку.

Некоторое время площадь была пустынна, одиноко реял над ней каменный Пушкин.

— Парни, — сказал Аркаша, — а цветок где?

— Только увидел? — сказал Слава, — Его еще вчера убрали.

— Кто убрал?

— Фотограф распорядился.

— Какой еще фотограф?

— Который альбом делает к юбилею города. Хотел Дворец снять, а у него никак не кадрируется — с какой стороны ни зайдет, всюду цветок торчит. Как фига.

На площади появился директор ДК Николай Васильевич в бобровой шапке, при портфеле. Просеменил к центральному подъезду. Не прошло и минуты, а он уже здесь, на третьем этаже.

— Ребята, тут у нас такая петрушка получается… Сегодня занятий не будет… В следующий раз, очевидно, тоже. Недельку-другую придется потерпеть, пока не подыщем нового руководителя. — И он побежал к лестнице, остановился. — Да, Вадим Петрович передал вам, чтобы вы насчет выставки не беспокоились. Участвовать в ней будут все. Мы составили опись, отправили работы в Пльзень… Ну, мне пора, у меня конференция. — И он исчез, оставив ребят в полнейшем недоумении.

— Наверно, Вадим Петрович заболел, — сказал первоклассник Сережа.

— Новый руководитель — тебе же объяснили.

— Сдался мне новый.

— Я не буду к новому ходить.

— А кто будет?

— Так и скажем директору: пусть вернет Вадима — или не будем…

Подошла Лилька, щеки горят, запыхалась.

— Вот что, мальчики, уезжает от нас Вадим Петрович.

— А ты откуда знаешь?

— Какая разница? Мама сказала…

— Выкладывай!

— Жена от него ушла, ну эта, фифочка…

— Куда?

— Ты что, Дима, как маленький?.. К другому, к Малкину.

— Ну и что, понимаю. А уезжать зачем?

— Так всегда бывает. Когда люди расходятся, они и разъезжаются.

— Чепуха, — сказал Рафаил, — они, может, и разошлись-то не насовсем. Чаще так бывает: разойдутся — и снова сойдутся. Зачем тогда уезжать? — Поскреб свой шишковатый затылок, надвинул на него шапку. — Пойду к Вадиму, узнаю.

И пошел.

За ним, подхватив этюдник, пошел Дима. За Димой — Валерик. Вся студия, подхватив свои рулончики, картонки и этюдники, хлынула вниз по лестнице. Рафаил рванул рысцой — и вся студия тоже рванула рысцой. Через площадь к Пушкину, застывшему в воинственной позе, громадному, мощному. Дальше, на улицу Маяковского, немного по ней, потом в арку, чтобы скостить путь, дворами — и на Тихвинскую.

На пересечении Тихвинской и Яблоневой студия встретилась с компанией Лимона и Алика. В этой компании был и Али-Баба с тремя акселератами из своей кодлы. Компания куда-то торопилась, судя по виду, была здорово озабочена. Мигал воспаленным глазом светофор. Компания повернула головы в сторону студии. Студия повернула головы в сторону компании. Рафаил набычился, словно бодаться приготовился, Слава Кузовлев сжал кулаки, ухмыльнулся: подходи по одному, кому жить надоело. И Дима тоже был готов сорваться с крючка, то есть «распсиховаться». Лилька грустно взглянула на Алика, тот смотрел на нее выжидательно и чуть насмешливо… Никаких осложнений не произошло. Компания просквозила мимо, и студия побежала дальше своей дорогой.

Вот и дом Вадима Петровича. Топая по деревянным ступеням, живо поднялись по лестнице. От сотрясения упал висевший в коридоре таз, поскакал вниз. Дима поймал его, водворил на место.

Студия позвонила, но никто не вышел на звонок, нажала на дверь — и та отворилась. Вадим Петрович лежал на раскладушке лицом вниз, никак не реагируя на вторжение студии. Кроме этой раскладушки, никакой мебели в комнате не было. Косо висел на стене портрет Жанны Эбютерн, сиротливой стопкой лежали на полке чьи-то рисунки.

— Насовсем ушла, — констатировал Рафаил. — Когда мачеха насовсем уходила, она всю мебель с собой увезла.

Вадим Петрович поднял голову, посмотрел на ребят долгим непонимающим взглядом, потом приподнялся, спустил на пол ноги, пружины раскладушки тоскливо скрипнули.

— Вы не расстраивайтесь, — сказала Лилька. — Не стоит она этого.

— Типичная мещанка, — сказал Аркаша.

— Не надо так о ней… Сам виноват, — глухо сказал Вадим Петрович, — только все равно неожиданно. Не привык еще… Это как незапланированная комета, вынырнула из другой галактики, и никто не знает, откуда и почему. — Он пошевелил пальцами ноги — из дырочки в носке выглянул желтый ноготь. — Так вот, появилась комета — и что-то нарушилось в равновесии…

— Знаем, какая комета, — сказала Лилька. — Уезжать собрались. Только ничего из этого не выйдет. Не отпустим.

— Нет, конечно.

— Какой разговор!

— Наведем порядок — будет чисто и уютно, — сказала Лилька. Она подошла к портрету Жанны Эбютерн, поправила, чтобы висел ровно.

Валерику опять бросилось в глаза сходство Лильки и жены Модильяни.

Наводить порядок было не в чем, нечего двигать, не с чего стирать пыль. Лилька вместе с Рафаилом и Славой Кузовлевым пошли на кухню. Послышалось позвякивание пустых бутылок, составляемых в шеренгу.

— Когда мачеха ушла, — делился своим опытом Рафаил, — папашка здорово запивал, но потом ничего, потом как обычно.

Аркаша поставил чайник на газ, Дима побежал за «дунькиной радостью». Не грех было и печь затопить, видно по всему, давненько она не топилась. Валерик и Рафаил сунулись в дровяник — ни полешка.

— Эх и шляпа же я! — задумался Рафаил. — Это ж мне Вадим свои дрова-то привез.

— Выходит, — подтвердил Валерик. — Но ты не переживай, — тотчас успокоил он друга, — давай к магазину, там уж мы точно разживемся ящиками.

Принесли ящиков, быстрехонько обратили их в дрова.

И вот уже заполыхал огонь в печи, вместе с легкой занавесью дыма распространялось тепло. В комнату вошли ребята с чайником и конфетами. Вадим Петрович поднял голову, глаза его были печальны, но в уголках губ затеплилась улыбка.

— Спасибо, ребята… пришли.

НА ГРАНИ

Очерковая повесть

Глава первая

Город все не кончался, держал велосипедистов в плену своих бессчетных каменных коробок. Дорога прерывалась светофорами, где велосипедисты попадали в столпотворение машин, в густой чад выхлопов, тягуче однообразно шла по прямой, выматывая силы. Делая размашистый вираж, взлетала на дамбу. Взблескивало прятавшееся за городьбой унылых заборов зеркало заводского пруда. И снова — дома, дома.

Наконец навстречу вынырнула табличка с названием города, круто перечеркнутая красной полосой. Вольно распахнулось поле, рванул ветер, насыщенный запахом сырой земли, сладковатым и терпким от весеннего брожения.

Ехавший впереди Андрей Старков свернул к кювету, не без лихости, пронеся ногу над рулем, спешился.

— Привал, парни! — хрипло скомандовал он подкатившим Васе Воропаеву и Лене Тищенко. Спустил с плеч рюкзак — ярко-желтая его ветровка вздулась пузырем, снял шапочку, украшенную веселым помпоном, каким-то чудом державшуюся на самой макушке, вытер ею вспотевшую шею.

Подъехали Леша и Саша Кузин, через какое-то время Вовик Коростелев, Оля Молчанова, последним уже — Антон. Расположились на склоне кювета.

— Ой, что это? — пискнула Молчанова. — Смотрите сколько!

По всему кювету росли невзрачные на тонких суставчатых ножках цветы.

— Мать-мачеха, — солидно сказал Антон. — А у нас в лесопарке появились подснежники и медунки.

— Пойдем, Молчанка, поищем подснежников, — сказала Лена Тищенко. И девочки побрели через поле к росшему неподалеку леску.

— Слишком не расползайтесь! — крикнул им вдогонку Андрей. — Ждать не будем!

Обновленно, свежо зеленел по опушкам сосновый подрост. Осины только-только начали распускаться — будто воздушные платьица на деревьях, гладкая кора обрела молочно-зеленый оттенок. Березы — нарядные, как школьницы перед последним звонком.

Молчанова сорвала старушечий, в горошек, платок, ветер подхватил жидкие прядки ее волос, заиграл ими. Парусила взятая напрокат у Антона штормовка.

— Держись за меня, чтоб не удуло, — разрешила более мощная ее подруга.

А тут, в кювете, затишок, приятно греться на солнце, приятно разогнуть ноющую от усталости поясницу, навалиться на рюкзак, вытянуть гудящие ноги. Где-то невидимый стрекотал в поле трактор, в чистом небе проводил неряшливую борозду реактивный самолет.

— Балдеж! — вздохнул Вася Воропаев.

— Угу, — согласился Вовик Коростелев, — хлебца бы еще.

Все засмеялись — уж больно жалобно у Вовика получилось: «хле-ебца».

— Печенье есть, — напомнил Кузин. — У меня в мешке.

— Обед в два, — вскинул руку с часами Антон.

— Народ хлеба хочет! — с пафосом сказал Вася.

— Я с народом, — заявил Андрей, компанейски обнимая сидящих рядом Вовика и Васю. — Выдай, Кузя, по две штуки.

— Народ заслужил, — смеялся Кузин, развязывая рюкзак. Узел не поддавался, он пробовал распутать его зубами.

— Морским затянул, наверно, — приподнялся Андрей. — Антош, покажи ему, как надо.

— Показывал, без толку. Туповастенький он у нас, Кузя.

Кузин смеялся, словно бы соглашаясь: ага, туповастенький, ну и что?

— И по конфетке.

— Давай, давай, не жилься!

Сидели, покусывали печенье, пошла гулять по рукам фляжка. Хохотали, давились, прыскали чаем. Мигом выветрились школьные заботы, неудачи. Вырвались. Вот она — свобода!

Однако пора ехать дальше.

— Ты бы сбавил чуток обороты, — подошел к Андрею Антон.

— Что, уже сник? Не ожидал.

— Не все же такие тренированные, как ты. — Антон поправил заднее крыло, ширкающее о колесо, снова поехал замыкающим.

Глава вторая

Сергей Юрьевич потянулся к телефону, чтобы набрать номер детского сада, торжественно сообщить заведующей, что школа выполнила свои обязательства по соцпедкомплексу: семьдесят пять мягких игрушек, всякие там зайцы, крокодилы, чебурашки, сделанные на уроках труда самими ребятами, можно прямо сейчас забирать… Но телефон перехватил инициативу — ворохнулся под рукой.

— Мама Вовы Коростелева беспокоит… Ну, как они?

— Ну как… — потер лоб Сергей Юрьевич. — Уехали, проводили их. Что еще?.. Будем ждать сообщений.

— Когда с ними Валерий Федорович, я спокойна.

— Валерий Федорович да, хм, конечно… Он ведь всю Сибирь, Дальний Восток пешком исходил… Только он не поехал.

— Как не поехал?

— Он и не собирался.

— С кем же  н а ш и  дети?

— Андрей руководителем, Андрей Старков.

— Я спрашиваю, из взрослых кто?

— Андрей, я сказал.

— С ума сошли! — охнула трубка. — Тот самый, который ломал ключицу?

— Ключицу?.. Насчет ключицы, простите, не знаю, — сознался Сергей Юрьевич.

— Не знаете?! — Интонация была довольно едкой: директор школы — и не знает, а она вот знает.

— Вчера, между прочим, было собрание, специально для родителей, — нашелся Сергей Юрьевич, — надо было прийти — тогда бы никаких вопросов не возникало.

— Какое еще собрание? — Гнев мамаши Коростелевой перекинулся на сына. — Скрыл ведь, паразит! Знал, что без взрослых не отпущу! — В конце разговора, как бы извиняясь за резкость тона, сказала: — Я что беспокоюсь: прогноз обещали, вы слышали?..

Тихий голос Сергея Юрьевича обрел обычную, действующую, как гипноз, мягкость.

— Никакой причины, я думаю, для беспокойства нет. Маршрут выбрали несложный, как раз для новичков, едут налегке. К тому же есть договоренность насчет ночлега. Ждут их в Выселках и в Рудном. Прогулка, по существу, а не поход.

Тотчас он направился в мастерскую к Валерию Федоровичу. Интересно, что еще за история с ключицей? Почему он ничего не знал? Н-да, хлопот с этим турклубом!.. И Коростелева… Зачем же так? Будто специально, чтобы испортить настроение. Пусть, однако, не обольщается, не удалось. Настроение у него еще со вчерашнего дня безнадежно испорчено.

Вчера, часов около двух, был звонок из райкома.

— Не ожидал, ха-ха, вот не ожидал! — смеялся в трубку Лесько.

Сергей Юрьевич сразу почувствовал какой-то подвох. Сказал не без раздражения:

— Ну, говори, не тяни кота за хвост. Что, выговор?..

— Я звоню, если только выговор? — обиделся Лесько.

— Но не с праздником же поздравить…

Сергей Юрьевич получал известие об очередном выговоре с улыбкой. Вечная его улыбочка. Слушает, кивает. Вроде непробиваемый. Это с годами выработалась такая защита. А в первое время выговоры выбивали из колеи. Пришел однажды в облоно с наивным удивлением.

— За что выговор?

— В вашей школе умер ребенок.

— Да, хм, так… У него был врожденный порок, но выговор все-таки… Какая связь?

— Да вы что, не понимаете?!

И он понял — никогда больше не задавал подобных вопросов. Как-то был урожайный день: получил разом благодарность, строгий выговор и Грамоту ЦК ВЛКСМ.

— Жалоба на тебя, — сказал Лесько, уняв наконец приступ смеха. — Что же ты с сыном справиться не можешь?

— Что он натворил?

— Дерется… Да слушай, я прочитаю.

И прочитал. Письмо было написано человеком темным и обозленным на весь мир. Директор, дескать, педагог, а сын дерется. Письмо било в ту же самую больную профессиональную точку.

— Сколько твоему сыну? — спросил Лесько.

— В первом классе.

— Пускай тогда дерется.

Лесько, конечно, не принял жалобу всерьез, но каково же ему-то было?!

Пришел домой — Юру сразу в оборот.

— Дерешься?

Юра смотрел невинными голубыми глазами и молчал. Заперся. Известно наперед: будет стоять вот так, шмыгать носом, хоть ори, хоть бей его — толку не добьешься. Нет, тут надо гибко, исподволь.

— Пусть не дразнится! — добился все-таки.

— Кто?

— Борисов.

— А как он тебя дразнит?

— Жиро-Мясо.

А жена, Галина Михайловна, за свое: взял бы Юру к себе в школу — был бы ребенок под присмотром. Но он-то знает, каково быть директорским сыном и учиться в отцовской школе, сам прошел через это. До десятого класса был под колпаком, как Штирлиц. Что он, враг собственному ребенку?

В мастерской было сине от дыма. Около десятка любителей повыжигать корпели над фанерками. У кого замысловатый орнамент, у кого иллюстрация к сказке, а вот даже портрет бравого военного в маршальском кителе со множеством орденов и медалей.

Валерий Федорович, присев на краешек стола, налаживал выжигатель.

— Началось, — подошел к нему Сергей Юрьевич.

— Не понял, — вскинул голову Валерий Федорович. Отложил выжигатель, обтер руки о выцветший от частых стирок халат. — Пойдем.

Они прошли в закуток мастерской, служивший инструментальной и турклубом одновременно. Стены здесь до потолка были застроены полками. На полках ящики со сверлами, резцами, напильниками. Тут же и палатки, спальники, кипы географических карт, велосипедные колеса, цепи. На столе грудой навалены альбомы с фотографиями и отчетами из походов.

— Мамаша Коростелева звонила.

— Надо было на собрание приходить, — буркнул Валерий Федорович.

— Я так и сказал.

— Ну, тогда о чем разговор? — И, беспечно насвистывая «Трех танкистов», мотивчик старый, но боевой и напористый, принялся наводить на столе порядок.

— Постой, я про Андрея хотел спросить. Он в самом деле ломал ключицу? Что за история?

— Ломал. — Валерию Федоровичу вдруг стало весело. — Года два назад. Нет, вру, — три. До тебя. На трешку ходили, ну, третья, значит, категория. Перед девочками хотел пофорсить — и упал с горы на велосипеде.

— Таак, — подытожил Сергей Юрьевич, — а сейчас ему не стукнет в голову — пофорсить?

— Он же за руководителя.

— Тем более…

Увидев, как скорбно поджались у Сергея Юрьевича губы, Валерий Федорович поспешил успокоить.

— Да нет, он здорово изменился. После того случая мы его год ни в какие походы не брали. У нас ведь самоуправление: ребята решат — и точка. Потом взяли — ну, он хорошо себя показал. Теперь вот в инструкторы произвели, новичков повел.

— Первый раз все-таки, может, стоило подстраховать?

— А уж это мы любим, — насмешливо посмотрел Валерий Федорович. — Надо или нет, подстраховываем. Только вот какая штука: сегодня подстрахуем, завтра… А послезавтра, глядишь, в армию пойдет. Там отделение дадут, командовать придется. Ну о чем ты говоришь?

— Верно мыслишь… в принципе. Только скажи, почему решил, что именно сегодня ему можно доверить, я не завтра?

— Или, спроси, не вчера. Думаю, лучше раньше, чем позже.

— Ну, раз думаешь.

— А как же!

— Да я бы ничего, — присаживаясь тоже с краешку на стол, сказал Сергей Юрьевич, — прогноз, говорят, еще неважный. А впрочем, что после драки кулаками…

Денисов? Неужто он, злодей? Бороду отрастил. Видно, для солидности. Идет, ничего не скажешь. Денисов шагнул к нему.

— Ты просто неуловимый Джо, старик! Какой день звоню! — принялся он его мять и тискать.

Сергей Юрьевич беспомощно обернулся к девочкам, своим любимицам из восьмого «Б», которые какой уже день тормошили его по случаю предстоящего вечера поэзии Цветаевой. Девочки понимающе улыбались. Разговор с ними пришлось отложить.

— Второго собираемся у меня, — объяснил Денисов цель визита. — Попробуй не приди, во! — и он сжал свой кулак, дурную силу которого знали в былые времена не только его соперники на ринге. Расхаживая по кабинету, скрипел тесным для него кожаным пиджаком, оглядывал пустоватое для директорского кабинета помещение. Обнаружил в книжном шкафу Толстого. — Почему не Макаренко? Не Сухомлинский?..

— В Толстом для педагога больше, если хочешь, — хитро прищурился Сергей Юрьевич.

А потом разговор пошел по привычному в таких случаях руслу: что кому известно об однокашниках. Миша Коробов работал в райкоме, Галиулин выбился в собкоры центральной газеты, у Пашки вышла книжка, Пашка метил в Союз писателей. Коровин, по слухам, спился. А ведь талантливый был мужик, надежды подавал. Полянская преподавала в трамвайном училище, Алексеева в госстрахе деньгу зашибала. Стали перебирать тех, кто в школе, — насчитали семерых и сбились со счета.

— Ну а ты стихи не бросил писать? — спросил в лоб Денисов.

— Я?..

В дверь кабинета просунулась кудлатая голова, ломким баском сообщила:

— Воду прорвало, Сергей Юрьевич.

— Очень хорошо, Тетерин. Где прорвало?

— В туалете на первом этаже… Кран не закручивается.

— Уроки кончились, Тетерин?

— Ага.

— А что домой не идешь?

— А я — пост бережливых, — дурашливо сказала голова и исчезла.

Сергей Юрьевич выдвинул ящик стола, достал газовый ключ, полязгал им, сунул в карман еще какую-то медную штуковину.

— А ты говоришь, стихи.

— Слесаря разве у тебя нет?

— Есть на полставки.

— Ну так…

— Вода-то течет.

Они вышли в коридор, и тут Сергея Юрьевича цепко схватила за локоток румяная старушка в легкомысленной шляпке с цветком, строго сказала:

— Я к вам, Сергей Юрьевич. Мне надо цифры по соцпедкомплексу для отчета.

— Да вот, — защитился Сергей Юрьевич газовым ключом, — воду прорвало. Вы идите в кабинет, Наталья Михайловна, я сейчас… — И они скорым шагом последовали к туалету. — Гороно, — загнанно улыбнулся он. — Слушай, Денис, — приостановился он, улыбка заиграла озорством. — А что, удерем от них от всех? Возьмем такси — и к Коле. Два года его не видел, а живем в одном городе.

— Да нет, я ведь к тебе на минутку — лекция у меня четвертой парой.

— Ну конечно, что ты еще мог сказать… Слушай, пока я налаживаю, посмотри выставку, тут, в коридоре. Ох и рисуют ребята! Такие таланты!

— Пошли лучше кран налаживать — течет ведь.

— Течет.

Глава третья

Солнце скрылось — небо тусклое, непроглядное. День потух, сумерки. Лес, прерывисто тянувшийся обочиной дороги, казался осенним: серо, тускло, куда ни посмотри. Со злой силой рванул ветер, сыпанули, заскакали по асфальту ледяные дробинки, жглись, попадая на лицо и руки. Дорога скоро покрылась слякотью, которая настырно летела из-под колес, забрызгивая одежду. Велосипедистов обгоняли тяжелые грузовики, смердили соляркой, прижимали к краю дороги, где натасканной с полей грязи было больше. Спрятаться от непогоды негде, оставалось одно — крутить. Но вот показался коробок автобусной остановки.

Андрей подъехал к нему, подождал, когда подтянутся остальные, прислонил свой «Турист» к обшарпанной стене, вошел в неприютную, обдуваемую ветерком нишу, сел на узкую, изрезанную чьей-то нетерпеливой рукой лавку.

— Приехали, ребятки. Проходите, располагайтесь. Отдыхайте. Душ приняли, теперь — горячий кофе и в постель, — не унывал Вася Воропаев.

Андрей между тем достал из рюкзака карту, потер переносицу, размазывая каплю грязи.

— Дорога, сами видите… Здесь еще ничего, асфальт все-таки, а дальше, если двинем на Выселки, — грунтовка. Можно спрямить, конечно. Если не сворачивать, дуть по тракту, к вечеру будем в Рудном.

— А в Рудном сядем на поезд и ту-ту до самого дома, — подсказал Леша.

— Вообще-то можно прямо сейчас повернуть назад, Леша вот уже домой просится. Соскучился по мамке, сынок? — Андрей потянулся погладить Лешу по голове.

— Ладно те, Андрюха, уж и пошутить нельзя, — отбил его руку Леша.

— Хлебца бы. Вовик хле-ее-бца хочет, — проблеял Вася.

— Андрюха, дай хлеба краюху, — срифмовала Молчанова.

— А не то получишь в ухо, — добавила в своем духе Лена Тищенко.

— Лады, поедим. Я разве против? Доставай, Леха, консервы. А нож у кого?..

— У меня, — сказал Вася, подступая с топором к выложенным на лавку консервам. Воткнул в банку острие, ловко, в несколько взмахов вскрыл ее, взялся за следующую.

— Ай да Вася! Ну, циркач!

А Вася уже полосовал топором хлеб. Куски ровные, один к одному.

— Молодчина, с тобой не пропадешь!

Лена Тищенко уже подсовывала Васе кусок сыра, и он, ко всеобщему восторгу, резал его на тонкие, прямо-таки просвечивающие пластики. Правда, некоторые получались из-под топора помеченные ржавчиной, но на это обращала внимание, может быть, только Молчанова, которая жевала без особого аппетита.

— На десерт — сгущенку! — распорядился Андрей. И все заорали, приветствуя этот истинно царский жест. — Кузя, иди сюда с мешком.

— Иди сам. — Кузин ел бутерброд, сидя на лавке. Рюкзак так и не снял, привалил только к стене, чтоб не давил на плечи.

Андрей подошел к Кузину, поднял рюкзак вместе с ним, намереваясь вытрясти строптивого Кузина, но он держался в лямках крепко, как парашютист, вместо него выпала картошина.

— Что за дела? — удивился Андрей. — Дырка, что ли? А я смотрю, рюкзак маленький…

— Я-то при чем?.. Да и это… печенье ели.

— Утекла картошечка, — поджала губы Молчанова.

— Эта — последняя, — подтвердила Лена Тищенко, делая в кузинском рюкзаке ревизию.

— Мешок не мой — школьный, — оправдался Кузин, — откуда я знал?!.. Нагрузились, как ишаки…

— Не нашивал ты еще настоящего рюкзака, — сказал Антон.

— Я сам взвешивал, — сказал Андрей, — у всех одинаково.

— Шибздик! — уничтожающе сверху вниз посмотрела на Кузина Лена Тищенко. — Давай твой узелок — сама повезу, а то еще надорвешься.

— Не сам же я эту дыру провертел, — промямлил Кузин.

— Еще бы сам! Но картошка падала, видел, наверно? — сказал Антон.

Сняв очки, Кузин дышал на них, протирал полой новенькой, купленной как раз к походу штормовки, надев обратно, глядел на злополучную дырку в рюкзаке и, кажется, никак не мог ее разглядеть.

— Попробовали бы в очках, а потом говорили, — выдавил из себя Кузин. — Запотевают, вообще ничего не видно.

— Значит, не видел?

— Один раз, — сознался Кузин, — скакнула. Не останавливаться же! Отстать можно.

— За такого обормота брать на себя ответственность! — Андрей поддел носком кроссовки комок грязи, послав его на середину дороги. — Да в гробу я видел! Хватит, попутешествовали — и домой!

— Позорно как-то, — сказала Молчанова. — Нас провожали, а мы… Скажут, испугались трудностей.

Не дожидаясь команды Андрея, Лена Тищенко оседлала свою «Каму», съехала с асфальта на грунтовую дорогу, за ней, на ходу дожевывая, остальные.

Андрей ехал теперь замыкающим. Туристы, снисходительно думал он о ребятах, наблюдая, как кто крутит, на ком как сидит рюкзак. Лена Тищенко в трико с белыми лампасами и в кроссовках, но вид все равно не спортивный. Нажимает на педали пятками — и коленки смешно, механически как-то, ходят в стороны. И «Кама» под ней с поднятым до верхнего предела седлом кажется совсем игрушечной. Но крутит она легко, рулит с толком. Держится самого края дороги, где корни трав и деревьев скрепляют грунт. Иногда, объезжая грязь, круто берет в сторону, виляет меж сосенок, выбегающих к самой проезжей части.

Молчанова катит за Леной след в след. Она — тем более не спортивна. Вместо шапочки — платок, из-под которого то и дело выбивается на глаза жиденькая прядка волос. Оглядывается. Рот приоткрыла, дыхания не хватает, зубки поблескивают, маленькие, остренькие, передние два чуть длиннее остальных. В штормовке она — как в плаще, руки торчат спичками. Но крутит, от других не отстает. Физические данные — не главное в походе, думает Андрей, нужна воля. У Молчановой она есть.

Земля чавкала под колесами, на шины налипала грязь, но вильнешь на траву, разбрызнешь чистую лесную лужицу — ошметками отлетит грязь, крутить как будто становится легче. Но ненадолго, конечно. Вот Молчанова остановилась, подняла ветку, принялась очищать колеса. Вовик и Кузин последовали ее примеру. Андрей проехал мимо них, догнал Антона, который уже тащил велосипед на себе.

— Не добраться нам к ночи до Выселок, — сказал Андрей, спешиваясь и утопая по щиколотки в слякоти.

— Черепашьи темпы, надо бы поднажать.

— Дошло наконец, а я тебе что говорил?

Снежная крупка сыпала злее, гуще, пар шел изо рта, но спины все равно мокрые. Волокли велосипеды молча. Каждый замкнулся на своем. Кузин заходил вперед, останавливался, у всех на виду протирал вспотевшие очки.

Дорога пошла в гору, грязи стало поменьше. Забрались, отдышались, помчали вниз. А внизу лужа. Не лужа, а море разливанное. Кто удачно затормозил, кто успел свернуть, только Вовик сплоховал — валежина под колеса. Вовик полетел рюкзаком вперед, не выпуская руля. Так с рулем в руках и приземлился. Велосипед в одной стороне, а он с рулем в другой.

— Больно? — подошла к нему Молчанова.

— Чуть не упал, — сказал Вовик, глядя на лужу. До нее был один шаг, так что было основание полагать, что ему еще здорово повезло.

Ребята ощупывали его, оглядывали: цел? как ноги? голова?..

— А что у тебя с лицом? — вдруг сказала Молчанова. — Набекрень как-то.

— Это? — потрогал щеку Вовик. — Ах, это! — засмеялся он. — Это — припухлость. От зуба, наверно. Зуб у меня побаливает.

— Флюс, что ли?

— Ага, флюс.

Повертели Вовика и так и эдак: действительно, как ни верти — припухлость.

— А куда же мамка твоя смотрела? Не видела, что ли, припухлость? — сказал Леша.

— Не, не видела, я ей не больно на глаза показывался.

— Намаемся мы с тобой, — сказала Молчанова.

— Самое главное, ноги целы, — заключил Андрей, отнимая у Вовика руль, который он почему-то никак не хотел выпускать из рук. — Башка — фиг с ней. Придерживай, знай, на ухабах, чтоб в штаны не упала, вот и все дела.

Почему-то это скорее грустное, чем смешное, приключение подняло настроение. Закрепили как следует на Вовкином велосипеде руль, свернули с дороги на обходную тропку. Пока она шла в гору, катили велосипеды, но чуть стало ровнее — поехали. Петляли вместе с тропкой меж деревьев, задевая колючие лапы сосенок, которые щедро одаривали холодной дождевой влагой. Шины неслышно подминали прошлогоднюю мягкую хвою и коричневый палый лист, крутить было довольно легко — ни грязи, ни колдобин. Тихо, только раскачиваются в вышине, неприютно скрипят мачтовые сосны. Поля давно кончились — запущенный, дикий лес.

Снова выехали на дорогу, а тут развилка.

— Нам куда? — остановилась Лена Тищенко.

— Как это куда? — Андрей затормозил, приостановился тоже, снял шапочку, сунул ее в карман ветровки, взрыхлил мокрые волосы. — Фу, черт, жарко! Налево, естественно.

Подъехал Антон, подтвердил:

— Налево, мы с отцом ходили здесь зимой на лыжах.

— Ну так погнали!

— Васю надо подождать, что-то цепь у него слетает.

Васи не было довольно долго, Андрей поглядывал на часы, пощипывал в нетерпении пробивающиеся над верхней губой усики, бросил велосипед на куст шиповника, подошел к росшей у дороги ветвистой сосне, прыгнул, ухватился за нижний сук, подтянулся, проворно полез вверх. Покачавшись у самой вершины, посмотрел туда и сюда.

— Ну что там видно, Андрюха? — крикнула Лена.

— Видно, что мы в лесу будем ночевать!

— Я — за!

На нижнем суку нога Андрея соскользнула, приземлился он не совсем ловко.

— Ключица цела? — поинтересовался Антон.

— За меня, Тоша, не беспокойся, — кривя усмешку от боли в ноге, сказал Андрей. Тут появился Вася, и он накинулся на него: — Ты что, безрукий? Цепь не можешь накинуть?

— Сам попробуй, а потом ори! — сказал Вася. — Каретка вовсе, а не цепь.

Андрей присел возле Васиного велосипеда, сунул палец в раскрытую каретку, поскреб им, вытер о припорошенную снегом травяную кочку.

— У, обормот, и шарики растерял!

— Шарики от скорости расплавились, — сказал Вася.

— Молчал бы уж, шутник, — и мазнул грязным пальцем Васю по носу.

— Ты же знаешь, Андрюха, какой у него ве́лик. Сами из металлолома собирали. Он и должен был рассыпаться рано или поздно. — Воспользовавшись остановкой, Леша очищал от грязи прошлогодней травкой джинсы.

— Наладим, что вы волнуетесь?! — сказал Антон. — Посмотри, Леша, что у тебя есть из запчастей. А в прошлом году, парни, когда мы катались на Увильды, Женька Первухин влетел в дерево. Переднее колесо всмятку, дотащились кое-как до деревни. Что делать? Женя берет колесо от телеги, присобачивает и прет сорок километров так, что только грязь отлетает. Это я понимаю!..

— На ремонт у нас нет времени.

— Больше базарим.

— Ну тогда хватит базарить, — сказал Андрей. — Едем.

— Ты на моем велике, а я на твоем, — сказал Вася.

— Возьми велик у Вовика. Вовик, ты самый легкий, иди ко мне на раму. Рюкзак отдай Антону, он два потянет. Потянешь?

— Хоть три.

— А мне что, бросать свой велик? — возмутился Вася.

— Как бы не так, на прицеп возьмешь.

— Что еще за прицеп?

— Все вас учить надо! Левой рукой рулишь, а правая на руле другого велика. И все дела.

Дорогу начало подмораживать, под шинами хрустел ледок, ветер дул в спину, змеил, гнал впереди колес белую поземку. Снежная крупка звонко барабанила по прошлогодней листве, засыпая ее и неосмотрительно выбившуюся из земли зеленую травку.

Андрей снова ехал впереди. Крутить с Вовиком на раме было нелегко, каждое нажатие на педаль отзывалось в левой ноге болью, но привал он не объявлял, и так просчитались со временем. Впрочем, довольно часто приходилось слезать с велосипеда, обходить не застывшую еще грязь, а это был уже отдых.

Стемнело, и теперь шли пешком.

Дома показались внезапно, черные, угрюмые. И ни единого огонька.

— Ушкуйка, наверно, — сказал Андрей.

— Она самая, — подтвердил Антон.

— Давайте здесь переночуем, — сказала Лена Тищенко.

— Здесь нас не ждут.

— Попросимся, неужели не пустят?

— Все уже бай-бай, — сказал Леша. — Будить придется.

Подошли к крайнему дому. Антон стукнул в ворота, но тут же и спохватился — замок, без толку стучать. На воротах дома рядом — тоже замок. Обследовали все дома — их было десятка полтора, — все на запоре.

— В город уехали, — предположила Молчанова, — не дураки же они, на праздник здесь оставаться.

— Конечно, здесь одни дачники живут, — сказала Лена Тищенко. — Едем до Выселок — там отоспимся.

— Доберемся часам к трем, — невесело сказал Антон. — Эх, говорил же, надо взять палатку. Нарубили бы под днище хвои…

— И спальничек бы каждому на оленьем меху, и раскладушку на брата, а палатку — лучше японскую, с надувным дном, — находил еще повод шутить Андрей.

— Как-нибудь переночуем: шалаш построим, костерок разведем. — Антон расправил ворот толстого свитера, поглубже надвинул колпак штормовки. Все на нем ладное, удобное что ему непогода?!

— Разведешь, как же… все мокрое. — Вася Воропаев, пританцовывая, дышал на замерзшие руки, совал их под мышки.

— Эх и дурак же я, с вами связался! — в сердцах сказал Леша. — Сейчас бы сидел на банкетке, пил кофе со сливками и смотрел, как наши чехов в футбол дрючат.

— Ну вот, — сказала Лена, — Леша уже и пожалел, что поехал.

— Да он штаны пожалел, — сказал Вася. — Штаны-то не его, а брата. Увидит брат, как он их уделал, несдобровать.

— Много ты знаешь!

— Бери, Леша, пример с Вовика, он и то не ноет, — сказал Андрей.

— Я, что ли, ною? Уж и сказать ничего нельзя.

— Как у тебя, Вовик, ноги? Успел промочить? У меня есть запасные носки, — сказал Антон.

— А у кого сухие? У всех мокрые, — сказала Молчанова. — У Вовика, по-моему, вообще температура.

— Нормально все: и ноги и температура, — сказал Вовик.

— Ну что будем делать, Вовик? — сказал Андрей.

— А что я?.. Я как все.

Глава четвертая

Сергей Юрьевич не спал. Будто что-то тяжелое навалилось на грудь, дышать трудно.

Предупредительно тихо позвонил телефон. Стараясь не потревожить жену, Сергей Юрьевич встал, взял телефон с полки, прошел с ним в свою комнату, плотно прикрыл за собой дверь.

В трубку шумно дышали. Ощущение, что совсем рядом.

— Вы простите, наверно, поздно… То есть рано. Может, думаю, какие известия…

Он узнал маму Вовы Коростелева.

— Завтра будут известия: телеграмма, как договорились. А что вы так беспокоитесь? Какая причина?

— Вы полагаете, нет причины?! — завибрировал голос. — Вы посмотрите в окно, Сергей Юрьевич. Синоптики, между прочим, правы, не ошиблись синоптики. — Коростелева как будто радовалась редкой удаче синоптиков.

И голос пропал. Немота в трубке. Он понажимал на рычажки — немота. Прошлепал по стылому полу к окну, тяжелые шторы медленно шевелились от движения холодного воздуха, мели кистями пол. Раздвинул шторы — темно. Постоял, послушал, как шуршит по стеклу снежная крупка, завывает ветер, прошел в детскую. Младший Алешка мирно посапывал в конвертике одеяла. У Юры одеяло, как всегда, на полу. Поднял — заботливо подоткнул под бока. Только отошел — снова та же картина.

— Кто звонил? — не открывая глаз, спросила Галина Михайловна.

— Спи, спи… так, номером ошиблись.

Сон не шел. Сергей Юрьевич вздыхал, переворачивался с боку на бок, пока наконец не возроптала жена. Тогда не без сожаления оставил постель, отыскал тапки, влез в свой старый вытершийся халат, прошел снова в свою комнату, включил настольную лампу. «Почитаю». Пошарил глазами по книгам, которыми были плотно заставлены три стены комнаты, потрогал за корешок одну, другую. Вся эта книжная премудрость — мысли великих людей, лирика с тончайшими переживаниями, ловкие сюжеты — не шла к душе. Поневоле вслушивался в завывание ветра за окном, шуршание снежной крупки. Он просидел без движения час или два, но вот, превозмогая застекленевшую в душе тоску, придвинул стопку тетрадей — сочинения десятых.

Утром в комнату вошло солнце, Сергей Юрьевич, приставив ладошку козырьком, чтобы не очень слепило глаза, увидел в окно зиму. Снег лежал везде: на дорогах, на крышах домов, большущими шапками на ветвях деревьев. По улице медленно двигалась похожая на красного рака снегоочистительная машина, загребала металлическими клешнями снег. Чуть поодаль стоял троллейбус с поникшими усами, на крыше которого орудовал водитель, пытался освободить троллеи от упавшего на них ветвистого ствола тополя. Был еще довольно ранний час, однако улицы людные, где-то бухал оркестр… Странное, несозвучное его мыслям и настроению утро.

Телефон ожил, что-то в нем щелкнуло, соединилось. Задребезжал.

— Майор Тищенко беспокоит, — пробасила трубка.

«Майор?.. Какой еще майор? — уныло соображал Сергей Юрьевич. — Милиция, наверно».

— Что случилось? — прошелестел он помертвевшими губами.

— С праздником вас поздравляю, Сергей Юрьевич.

— И вас!.. И вас! — закричал Сергей Юрьевич, мгновенно вспомнив здоровяка майора, отца Лены Тищенко. Был такой казус: притащил однажды к нему в кабинет верещавшего на всю школу Птицина — застукал курящего под лестницей.

— Хилое растет поколение, — сообщил ему Тищенко как новость, — замучился я с ними. Есть орлы, что и по разу не могут подтянуться. А вы правильно делаете, что в походы их отправляете. Почаще бы надо. Пусть закаляются в трудностях и в борьбе.

— Спасибо, что позвонили, — поблагодарил Сергей Юрьевич. Тищенко и вправду решительно поднял настроение.

Тут же позвонил Исафов. Старик Исафов частенько ему звонил. Инвалид войны, еще первой мировой, он с нынешнего года был «охвачен шефством». Поздравив с праздником, начал петь хвалу Ирине Сладковой, которая была непосредственно за ним закреплена.

— Ах, Ириночка-девочка! Предупредительная-то какая, ответная! Принесла мне из магазина яблочек и головизны. Суп, я вам доложу, из головизны чрезвычайно наваристый. Настоятельно рекомендую. Принесла, значит, и говорит, давайте, дедушка, я вам пол вымою. И вымыла. Чистая кудесница! — все так и засверкало. Прямо жить наново захотелось. Пряничков вот ей куплю с пенсии.

Сергей Юрьевич вспомнил, что Исафов не первый раз говорит ему об Ирине Сладковой — и, стало быть, надо ее как-то поощрить. Он придвинул к себе листок бумаги, черкнул: «И. Сладкова — поощр». Но дальше рассуждения Исафова приняли общий характер и пошли по проторенному руслу: что, дескать, вообще-то нынче молодежь пошла неуважительная, некультурная и что раньше таких, как Ирина, было значительно больше.

— Ну вот хотя бы взять этого… как его?.. Да вы его видели. Говорит, ваша песенка спета, вам пора как будто, на погост, чтобы очистить место для нас, для молодого поколения.

— Это кто вам такое сказал? — Сергей Юрьевич придвинул листок опять, собираясь сделать соответствующую пометку.

— Не мне, а Павлу Петровичу.

— А кто такой Павел Петрович?

— Я думал, вы знаете… Почтенный человек, культурный, обходительный. Душился английским одеколоном, никого не обижал. И вот ему… Как вы считаете, Сергей Юрьевич, можно так поступать?

— Ни в коем случае, — соглашался Сергей Юрьевич, — но все-таки, как его фамилия? Того, кто говорил.

— Пренеприятный молодой человек, я вам доложу, рыжий… как бишь его? Лягушек все резал, на медика учился. А, вспомнил: Базаров! Вот-вот, именно Базаров.

— Ах, вот оно что, — засмеялся Сергей Юрьевич. — Я-то думал… Любопытная трактовка… Честно говоря, мне фильм тоже не понравился.

Семья дружно похрапывала. Сергей Юрьевич не стал никого будить, оделся, тихонько выскользнул за дверь. От демонстрации его никто не освобождал.

Вышел из подъезда — и зажмурился от неистового свечения снега. Деревья странные, как во сне. Снег и розовато-белая кипень цветов. Это груши-дикарки так не вовремя расцвели. Стоял и смотрел на невиданное зрелище. Черемуха только набирала цвет, осторожничала. Рябина тоже зажимала в крепком зеленом кулачке кисти соцветий — ей ли не знать взбалмошную уральскую погоду. Кусты крыжовника и серебристого лоха были погребены под навалами снега. Увидел маленького человечка, горбуна Николая Николаевича, в кургузом пальтишке с приколотой на груди красной праздничной тряпочкой. Он шагал от куста к кусту, освобождая ветви от придавившего их к земле снега.

Сергей Юрьевич шел и приглядывался к зеленым травинкам и листкам, иные скрутились, висели безвольно — похоже, не отойдут.

Праздник некстати, некстати отовсюду льющиеся бравурные мелодии маршей, на душе от них еще горше.

Учителя, как сговорившись, молчали о походниках. Он понял: груз на нем одном.

В тягостном ожидании каких-либо известий прошел день, и наступил следующий. Валерий Федорович почему-то не звонил, не появлялся. Сергей Юрьевич собрался, пошел к нему сам.

Открыла Светлана Григорьевна. Обычно веселая и приветливая, буркнула что-то, отдаленно похожее на приветствие, шмыгнула в другую комнату, застучала швейной машинкой. Валерий Федорович брился в ванной, напевая бодренький мотивчик, вроде того, что броня крепка и танки наши быстры…

— Телеграммы нет? — спросил Сергей Юрьевич.

— Рано еще. — Валерий Федорович смахнул мыльную пену с пальца, уверенно добавил: — Будет после обеда. — Сунувшись под кран, он минут пять истязал себя ледяной напористой струей, с удовольствием отфыркивался и сморкался. Потом вытерся мохнатым полотенцем, надернул на себя голубую майку с динамовской эмблемой. Долбанул болтавшуюся на веревке боксерскую грушу, прыгнул под потолок, схватился за перекладину, энергично подтянулся раз и два, соскочил пружинкой.

— Что, поссорились? — улучив момент, тихо спросил Сергей Юрьевич.

— Или, говорит, закроешь свой турклуб, или развод.

— И что ты выбрал?

— Остынет, не в первый раз. — И он снова напел свой отнюдь не современный мотивчик.

— Крепка у тебя броня, это уж точно, — откликнулась из другой комнаты Светлана Григорьевна… — Ничем не прошибешь. Сын под снегом ночует, а ему хоть бы что!

— Действительно, — подтвердил Сергей Юрьевич, — ты уж как-то слишком спокоен. Не говорю об остальных, неужели за Антона не переживаешь?

— Потому и спокоен, что Антон в походе. Понятно? — Валерий Федорович сел, закинул ногу на ногу, о чем-то грустно задумался. Но вот маленькое его курносое личико просияло. — Свет! — крикнул он. — А помнишь, мы ходили на Яман-Тау?… Июнь уже был, а мы проснулись в палатке, выглянули кругом снег, зима.

— Отвяжись! — был ответ из другой комнаты. — Сам сумасшедший и ребенка таким воспитал, — тут открылась дверь, вышла Светлана Григорьевна, бросила перед Валерием Федоровичем два сшитых из плащевой ткани мешочка с завязками, — вот твои бахилы, можешь примерить.

— Что это? — спросил Сергей Юрьевич.

— На Камчатку собираюсь, а там в сопках снег, без бахил плохо, — пояснил Валерий Федорович.

— Ну тогда я вообще ничего не понимаю, — сказал Сергей Юрьевич.

Глава пятая

Под лучом фонаря высветилось тесное пространство чужого дворика: поленница, покрытая от дождя кусками толя, рядом березовые чурбаки, железная бочка с дождевой водой, невысокое крыльцо.

— Может, не стоит? Переночуем как-нибудь… — остановился Антон.

— Свети, тебе говорят!

Луч фонарика уперся в дверь, нащупал замок, небольшой, в виде подковки.

Андрей вытащил из чурки колун, взошел с ним на крыльцо, тюкнул по замку — и тот, раскрывшись, с глухим стуком упал на мерзлые доски.

— Вот и все дела… Прошу, — открыл он дверь.

— А нам ничего?.. Это знаешь чем пахнет? — взволновалась Молчанова.

— Не боись, все на мне, в случае чего. — Андрей ступил в тесные сенки — громыхнула под ногами какая-то посудина, открыл еще одну дверь, шагнул за порог — овеяло домашним теплом, запахами деревенского жилища. Пошарил по стене, щелкнул выключателем. Вспыхнула яркая лампа под стеклянным колпаком, озарила помещение.

Большая русская печь делила дом на две комнаты. В переднем углу — небольшой кухонный стол, полки с кастрюлями и горшками, там, дальше в полумраке, — деревянные кровати, шифоньер, этажерка с книгами, телевизор.

— Печка, печечка!.. Чур я на ней сплю! — потопал в комнату Кузин.

— Куда?! — остановил его Антон. — Ты дома обувь снимаешь?

Кузин сел на пол, стянул грязные кеды, и все, последовав его примеру, скидывали грязную обувку, мокрую одежду, переодевались у кого во что было.

— Соблюдаем революционный порядок и дисциплину, — объявил Андрей.

Вскоре дружно полыхали дрова в печи, булькал в полуведерной кастрюле густой из горохового концентрата суп.

— Киска! Смотрите, киска! — заблажила Лена Тищенко.

Спрыгнувшая с печи кошка выгнула колесом спину, вытянула затем передние лапы, пружинисто на них покачалась, потом подошла к Андрею, обнюхала его ногу.

— Привет, — сказал Андрей, присев перед ней на корточки и пожимая ей лапу. — Мы тут у тебя приземлились ненадолго, ты, надеюсь, не против?

— Она-то не против, а вот хозяин, — заныла Молчанова.

— Заглохни, а! — попросил Андрей.

Вася Воропаев достал из-под стола миску с молоком, макнул палец, облизал его.

— Свежее молочко — значит, хозяева недавно ушли, — сделал он вывод.

— Фу! — скривилась Молчанова, глядя на него. Она стояла у печи, помешивала ложкой суп. — Интересно, кто здесь живет?

— Простые люди, не какие-нибудь там мещане, — сказала Лена, — ведь правда, киска, хорошие у тебя хозяева? — Кошка лежала у нее на коленях, жмурилась, благодарно принимая ласку, мурлыкала.

— Простые, как семь копеек, — рассуждала Молчанова. — Тебе бы понравилось, если бы вот так среди ночи заперлись к тебе в квартиру?

— Это же деревня, ты что, не понимаешь?

— Такие же точно люди…

— Утром встанем пораньше и свалим — все будет тип-топ. — Лешка зажег свет в другой комнате, сидел у этажерки, листал мемуары Жукова. Подстиранные его джинсы сохли на веревке у печи, сам он в чистом и сухом трико.

На раскалившуюся плиту плеснуло супом — взорвалось, заклубилось облако пара и дыма.

— Ну и запашище! — закрыла глаза Лена Тищенко. — Балдеж! Разливай, Молчанка, жрать — спасу нет!

— Сырой горох, — поскребла своими кроличьими зубками ложку Молчанова.

— Ничего, здесь доварится, — похлопал себя по животу Вася Воропаев. — Боюсь, братцы, даже и переварится.

Суп съели, а место в желудках еще оставалось, требовало, чтобы его немедленно заполнили.

— Я вас скрыльками угощу, — пообещал Антон. — Деликатес! На всю жизнь запомните.

Он сходил в сени, принес ведро картошки. Свое изысканное блюдо он готовил предельно просто: резал картошку на пластики, посыпал их солью и раскладывал прямо на раскаленную плиту. Шкворча и подскакивая, они испускали вкусный дымок, в одно мгновение покрывались румяной коркой. Прыгая с рук на руки, горячее картофельное лакомство передавалось по кругу.

— Кузя, а ты почему не ешь? — спросил Антон.

— Что я, картошки не ел?.. Я лучше спать… — Он и в самом деле скоро уснул на полу, завернувшись в свое одеяло.

Антон еще раз сходил в сенки, принес два пучка лекарственной травы — зверобой и душицу, сунул под крышку кипящего чайника.

— Это, братцы, от всех простудных заболеваний.

— Ты пошукай, Антош, может, там млеко, яйки… А лучше петушка из курятника или баранчика на шашлык, — посоветовал Леша.

— Занялся бы лучше Васькиным великом, чем книжки читать. Ты же у нас техником числишься.

— Это нам недолго.

— Я и сам могу, — сказал Вася, — только чаю попью.

— Первому Вовику, — сказал Антон, наливая в кружку чай и вылавливая ложкой из него крохотные сиреневые цветочки душицы.

Но Вовик уже спал, уронив голову на колени.

— На печке ему будет лучше, — сказал Андрей, осторожно, чтобы не разбудить, он взял маленького Вовика на руки, положил на печку, угнездив там на раскинутой овчине. — Пусть прогреет свою припухлость.

Сон подкашивал одного за другим. Наладили велосипед и упали возле него Вася Воропаев и Леша. Андрей и Антон долго еще сидели у печи, о чем-то шептались. Но вот Антон пошевырял кочергой затухающие угли, стукнул задвижкой, и они, расстелив одеяло и положив под голову рюкзаки, тоже уснули.

— Ребята! Девочки! Зима! — разбудила всех утром Лена Тищенко.

— Дай поспать! — отозвалась с кровати Молчанова.

Ребята подходили к окну, охали, радовались чему-то. А высыпав во двор, тут же, у порога, утонув по колено в снегу, ослепленные этим снегом, чистым, мягким, который сам лепился под рукой, давай комкать снежки, бросаться, толкаться, орать…

Завтрак затянулся, сборы тоже заняли немало времени, но вот как будто все готово, чтобы трогаться дальше. Андрей еще раз окинул взглядом комнату, передвинул стул, прикрыл крышкой кастрюлю, стоявшую на печи.

— Ну, как говорят, спасибо этому дому…

— Жаль, хозяева тебя не слышат, — сказал Антон.

— Они и не заметят, что здесь кто-то был, зря мы, что ли, с Ленкой пол мыли, — сказала Молчанова.

— Ну вот поэтому и надо написать письмо, — сказал Антон.

— Какое еще письмо? Ты, что ли, псих? — покрутил у виска Леша. — Зачем?

— Чтобы знали.

— А вдруг они не поймут твоего благородного порыва, вдруг жлобами окажутся? Не слушай, Андрюха, этого дурака.

— Вечно ты что-нибудь придумаешь, — сказала Молчанова. — Никто бы не узнал.

— А ты, Вовик, что думаешь? — спросил Андрей.

— Что я… — сказал Вовик. — Еды надо оставить. Я в книжке читал, туристы всегда что-нибудь оставляют, когда ночуют на заимке.

— Да, — задумался Андрей, пощипывая усики, — дом не спалили, стекла целы. Просто удивление берет.

— Мы — туристы, а не шпана, — сказал Антон.

— Ту-ри-сты, — повторил Андрей, — поняли, чумарики? А теперь все замолкли — буду писать хозяевам письмо.

Вскоре письмо было готово, и Андрей не замедлил прочитать его вслух.

Здравствуйте, люди-человеки!

Не обижайтесь на нас за то, что мы без спроса переночевали в Вашем доме. Мы туристы, и мы шли по маршруту через Ушкуйку на Выселки и дальше в пос. Рудный. Но нас застала непогода: мороз и обильный снегопад. К тому же наступила ночь и подвела техника, один велосипед вышел из строя. Чтобы не рисковать людьми, я принял решение сбить замок.

Не обижайтесь на нас и за то, что мы взяли немного (полведра) картошки и лекарственной травы для заварки чая.

Спасибо за гостеприимство!

Андрей Старков,

инструктор клуба «Искатель»

P. S. По туристскому обычаю, оставляем Вам немного продуктов.

Андрей достал из рюкзака четыре банки тушенки, поставил на стол, прикинул что-то в уме, пристроил к ним еще три пачки горохового концентрата.

— Адрес написал? — спросил Антон.

Андрей подписал еще адрес школы.

— Припиши хотя бы про больного Вовика для жалости, — сказала Молчанова.

— Сама ты больная, — обиделся Вовик.

Каждый взял свой рюкзак — и тут обнаружилось, что один рюкзак лишний.

— Кузи нет, — сообразил Антон.

— С самого утра его не было видно, — испугался Андрей. — Может, во дворе.

Выбежали во двор.

— Сейчас я его по следам отыщу, — сказал Вася и вышел за ворота. За ним все.

— Домой удрал, — предположила Молчанова. — Что еще от него ожидать?

— Голову оторву, — пообещала Тищенко.

И тут увидели Кузина: не торопясь, вразвалочку шел он от реки. В руке удочка.

— Ты чего?! — напустился на него Андрей.

— Ничего… уху хотел на завтрак, — смущенно отвечал Кузин.

— Зачем уху?

— Поели бы, — вздохнул Кузин.

— Ну и где твоя рыба?

— Не очень клевало, но одну рыбину я все-таки зацепил. — Кузин порылся в карманах, достал из штормовки пескаря, величиной с палец, обваленного в хлебных крошках.

Лена Тищенко подошла вплотную к Кузину, посмотрела сверху вниз. «Сейчас врежет», — подумал Андрей, но она сказала:

— Давай свою рыбину — кошечку угостим.

Глава шестая

С младшим и заботы нет: съел котлету, чисто подобрал картошку, запил компотом. Потом ему было позволено ползать по полу — и он ползал себе, пока не затих в уголке с папиной электробритвой, изучая ее устройство и пытаясь внести кое-какие усовершенствования. А вот старший дурака валял. Сначала пузырьком из-под одеколона баловался: подбрасывал и ловил. Долго этот номер продолжаться не мог — не цирковой артист. Сергей Юрьевич отобрал пузырек. Тогда Юра стянул с вешалки мамину шляпу и давай строить рожицы перед зеркалом. Была отобрана и шляпа, к тому же прочитано краткое, но вразумительное наставление о пользе труда и о разрушительном воздействии безделья на личность, даже на такую маленькую… Теперь Юра обживал диван. Делал стойку на голове, кувыркался — индийский плед, за который заплатили сто рублей, на полу.

— Сколько можно?! — взвился Сергей Юрьевич. — Галя, дай ему какое-нибудь задание.

— Сам дай. У меня пирог. Руки в тесте.

— В кого это он у нас такой ленивый, понять не могу.

— Чего ты?.. Пусть играет ребенок.

— В семь лет, между прочим, я ходил в булочную.

— Ну ходил, что из того?..

— Пусть Юра тоже ходит в булочную.

— Я разве против?

— Нет, пусть сейчас собирается и идет.

— Да есть у нас хлеб. Стряпню вот еще затеяла.

— Это меня не касается!.. Юра, собирайся в магазин!

— Вот приспичило!.. Юра, пойдешь за хлебом?

— Пойду, мне что. — И Юра, одетый, с авоськой в руках и зажатым в руке полтинником, был выставлен за порог.

Сергей Юрьевич подошел к окну, Галина приникла к нему сзади, уткнулась подбородком в плечо. Раздражение истаяло. Что ни говори, знаменательный момент: вот он, их сын, маленький, семилетний человек, делает первый самостоятельный шаг. Не шаг, конечно, шажок. Затаив дыхание, следили, когда он появится в поле зрения. Юра не выходил из подъезда довольно долго. Но вот появился, стоял с минуту, как витязь на распутье: прямо — магазин, направо — друзья Саша и Егорка возводят баррикаду. Что перетянет: долг или чувство? К их родительской гордости, сын преодолел искушение. Даже, как бы одумавшись, что потратил много времени, припустил бегом. Но вдруг остановился ни с того ни с сего. Поднял что-то с земли, посмотрел на свет, дальше побежал. Эге, вот еще одно препятствие, скорее — опасность. Из подъезда вышли трое пьяных. Да ведь праздник, тоже додумались в такой день испытания устраивать. Юра уверенно обогнул препятствие, исчез в дверях магазина. И опять томительно долго нет его. Наконец заполоскался синий флажок — Юрина курточка. Бежит. Теперь без остановок. Авоська как будто не пустая.

Юра уже на пороге. Вот он, хлебушек, — ешьте на здоровье.

— Что же ты, грязнее булку не мог выбрать? — нашла как похвалить сына Галина Михайловна.

Сергей Юрьевич попытался погасить этот непедагогический выпад жены, погладил Юру по голове, сказал, что, дескать, он становится уже большим мальчиком и потому перед ним раскрываются замечательные перспективы, отныне ему разрешается ходить в булочную за хлебом.

— Ходил я в эту булочную, — не оценил высокого доверия Юра, — сто раз.

— Ходил? — насторожился Сергей Юрьевич. — Зачем?

— Бублики покупали… пирожное.

— С кем?

— С Сашей.

— Кто посылал?

— Никто.

— А деньги где брали?

— Дяденьки дают у телефонной будки. И тетеньки тоже, но тетеньки не всегда. Тетеньки жаднее дяденек.

— Хм, любопытное наблюдение. А с какой, собственно, стати они вам дают деньги? Мне почему-то никто не дает, мне приходится зарабатывать своим трудом.

— А ты покажи двадцатик и скажи, разменяйте, пожалуйста, двушку надо, позвонить — они и дадут двушку.

И быть бы пристрастному допросу и долгому со слезами разбирательству, но в дверь позвонили.

С победоносной улыбкой вошел Валерий Федорович.

— Телеграмма, — сказал он одно слово.

— Где? Давай.

— Коростелевой отнес, подарил на память. Она больше всех переживала. Тем более что про Вову в телеграмме отдельно сказано.

— Все нормально?

— Ну а как иначе?

— А про Вову что?

— Да ничего особенного — зуб выдернули.

— Зачем?.. Кто выдернул?

— Зуб у него болел, я так понял… Ну и выдернули. Нашли в Выселках врача и вот… Что скажешь? Молодцы!

— Садись, давай потолкуем… Галя, сегодня праздник в конце концов или как?!

Галина Михайловна начала сооружать на стол, а мужчины принялись обсуждать телеграфное сообщение. Хотя, в сущности, обсуждать-то было нечего. Ребята поздравляли с праздником, сообщали, что переночевали в Ушкуйке, что прибыли в Выселки, здесь в районной поликлинике выдернули Вовику зуб. Теперь им оставалось проехать по тракту до Рудного, переночевать там в интернате, а поутру отправиться в город. К завтрашнему вечеру должны быть дома как миленькие.

Глава седьмая

Дорога взлетала на пригорок — отсюда Рудный как на ладони. Вдали, за поселком, за синей лентой водохранилища небо было светлым, но тут, в котловине, уже настаивались сумерки, то тут, то там гроздьями и поодиночке зажигались огни.

После долгой маеты по бездорожью, когда приходилось тащить велосипеды на себе, было в удовольствие скатиться по гладкой, вылощенной дороге вниз. Въехали в поселок удало, по-кавалерийски, прогнали его почти навылет. Балансирующая, с коромыслом наперевес, девчонка шарахнулась от велосипедистов, плеснула себе под ноги студеной водой и стояла, смотрела разинув рот: ишь ты!..

Они затормозили у четырехэтажного с большими окнами здания интерната. Желто, по-домашнему уютно, горел за стеклянными дверями свет. Андрей поручил свой «Турист» Антону, взбежал по ступеням. Поправил шапочку, застегнул и вновь расстегнул ветровку, дернул за ручку двери — закрыто. Постучал. Никто не отозвался, но свет вдруг потух. Андрей приник к двери — услышал осторожные шаги. Постучал громче.

— Открывайте! Это мы!

— Кто мы?.. Мы бывают разные, — мудро ответили за дверью.

— Ну мы… — оглянулся на ребят Андрей, — из города, туристы.

— Нам только переночевать, — пришел на помощь Антон, — у нас, между прочим, договоренность.

— Уходите. Директора нет — ничего не знаю.

— Ну ты, дед, не придуривайся! — ударил в дверь ногой Андрей.

— Павел!.. Иван!.. — сказали за дверью. — Где-ка наши ружьи?..

— Ага, давай ружья! А я из пушки по твоей общаге! — подобрал Андрей увесистый булыжник, размахнулся, намереваясь шарахнуть им в дверь.

— А я вот в милицию! — находчиво отозвались за дверью.

Рука Андрея застыла на какое-то мгновение, тут подоспел Антон, ударил по ней — булыжник плюхнулся в подтаявшее снежное месиво у крыльца.

— Не стоит связываться!

— Лупанет еще правда солью, — сказал Леща. — Поехали.

— Недобиток фашистский! — сплюнул Андрей. — Погнали.

— Куда еще? — проскрипела Молчанова. — Гоним, гоним…

— Вперед, — неуверенно сказал Андрей.

— Ну и гони, если тебе надо!

— Нам же посоветовали, куда, — сказал Антон. — В милицию. А что, может, помогут.

— Спросим, в лоб не ударят, — сказал Вася.

— Не очень мне все это нравится, — задумался Андрей, — может, в самом деле заглянуть. Спросим, нет так нет… Эй, бабуля! — крикнул он шаркающей по деревянному тротуару старушке. — Где у вас милиция?

— Там! — ткнула клюкой в сторону моста старушка. — Езжайте — ждут вас как раз. Шлындаются по дорогам — спокою от них нету!

— Ну дураки, связался с вами! Чтоб я сам в милицию?! Да никогда! — ругался Леша, однако развернулся, поехал потихоньку за остальными.

Подкатили к приземистому, похожему на казарму зданию — точно, милиция.

— Стойте тут, я сейчас, — приказал Андрей.

— Только ты вежливо, — попросил Антон, — пушкой не пугай.

В полутемном коридоре одна из дверей была приоткрыта, из дверного проема бил яркий свет дневных ламп. Андрей заглянул в комнату: за столом сидел лысоватый в форме человек. Его большие красные руки лежали на пустом обшарпанном столе, и он разглядывал их, как будто видел впервые. Войдя, Андрей увидел, еще двух подростков, стоявших у стены в позе двоечников. Один долговязый в кургузом пиджачке и джинсах, другой — маленький в рваном свитере с белой шапкой волос на голове. Эти двое явно обрадовались Андрею: ага, в нашем полку прибыло. И милиционер тоже встал, шагнул к нему навстречу, словно бы только его и ждал.

— Так это, стал быть, ты?.. Ну и как нога?

— Какая еще нога? — опешил Андрей. — При чем нога? — Нога у него вовсе не болела, подвернулась немного, когда с дерева прыгал. Думать про нее забыл. Откуда же знать милиционеру? Знает, он все знает… и где переночевали в прошлую ночь…

— Да не Витек это, — сказал беловолосый. — Этого мы вообще не знаем.

— Еще один фрукт на мою голову, — страдальчески сморщился милиционер.

— Мы в походе, — засуетился Андрей, выкладывая на стол удостоверение инструктора и маршрутную карту. Кажется, пронесло, его просто приняли за другого.

— Что ты мне на стол филькину грамоту?! — возмутился милиционер. — Ты за кого меня принимаешь?!

— Я думал, вы с ночлегом поможете, а вы… пардон, то есть извините тогда, не на того напал… Стороной теперь будем обходить ваш Урюпинск… или как его?

— Не сидится дома, флибустьеры! — кричал милиционер. — Я из-за вас вторую ночь не сплю! Все отделение на ногах! Прошвырнуться, стал быть, решили. А вот товарищ ногу сломал — и бросили! Эх вы!..

— Не бросили — оставили на время, — вяло возразил долговязый.

— Почему же его нет там, где оставили?

— Ушел, наверно.

— Со сломанной ногой?..

— А нас-то вы за что кроете? — сказал Андрей. — Не надо нас со шпаной смешивать.

— Это мы-то шпана? — рванул на себе ворот свитера беловолосый. — Вяжите меня, а то я за себя не ручаюсь!

— Да ладно тебе, Седой, — удержал товарища долговязый.

— Ну-ка, цыц! — пристукнул тяжелой ладонью по столу милиционер. — Пятнадцать суток хочешь схлопотать?

— Конечно, пятнадцать суток — так мы взрослые, а по лесу прошвырнуться — так маленькие, — обиделся Седой.

В дверь просунулся Антон, за ним Лена Тищенко, Вася.

— Ничего не понимаю, — в растерянности сел на свое место милиционер, — откуда вас столько?

— Откуда надо!.. Пойдем, парни, тут нам делать нечего.

— Постой, не ершись, сколько вас там, входите все. Рассказывайте по порядку: кто вы, откуда.

— Рассказывал — так вы орать.

— Голову заморочили, — вздохнул милиционер, потер кулаками красные глаза.

Андрей снова выложил на стол документы. Принялся объяснять все сначала, кто они, откуда, как их встретил в интернате сторож. Вошедшие в кабинет ребята дополняли его, перебивая, отчего рассказ становился вряд ли более связным. О том, где провели первую ночь, ни слова, зато сторожу досталось.

— Сторож и вправду шебутной, — согласился милиционер. — Лучше я вас отведу в клуб железнодорожников, там есть спортивные маты — будете спать, как падишахи. Так из какой вы, говорите, школы? — Он достал из стола амбарную книгу, сделал в ней какие-то записи. — Пошли.

Седой и долговязый тоже было дернулись с места.

— А вы тут сидите, — остановил их милиционер. — Покуда третьего не найдем — будете сидеть. Понаделали работки, флибустьеры!.. — И замкнул дверь на ключ. — Сидите! — еще раз повторил он.

Довольные своей находчивостью, забыв поблагодарить милиционера, ребята скорехонько расстелили на матах свои одеяла, с легким сердцем уснули до утра.

В следующий, последний день похода каких-то особых приключений не произошло. Только у 13-го километра, где они остановились на привал, их нагнал обшарпанный, с крестом на боку автобус. Дверца открылась, выглянул знакомый милиционер.

— Что, устали, пацаны? Двоих-троих могу взять. Девочки, вот вас. Грузитесь вместе с техникой.

— Обойдемся, — отвергла предложение Лена Тищенко.

— Осталось всего ничего. Вон трубы видать, — смягчила грубоватый ответ подруги Молчанова.

— Давай, Леха, полезай в машину. Не упускай возможность, — подтолкнул Лешу Антон.

— Чтоб я — да в машине для алкашей?! — возмутился Леша. — Да я лучше весь маршрут повторю еще раз.

— Нашли того обормота, который ногу ломал? — спросил Андрей, заглядывая в машину.

«Обормот» сидел на переднем сиденье с загипсованной ногой. Два его приятеля тоже были тут и, кажется, никакого стыда за происшедшее с ними недавно в лесу не испытывали.

— То ли дело лисапед… — ухмыльнулся Седой, оценивая преимущество своего положения.

— Ну, ладно, чао! — Андрей прихлопнул дверцу, не дав Седому договорить сомнительную житейскую мудрость.

Автобус газанул на холостых оборотах, лязгая железом, покатил.

Глава восьмая

Галина Михайловна подвила плойкой волосы, подкрасила глаза, чего уж давно не делала, припудрила нос. «Вечно я как золушка», — укорила себя.

— Ну как тебе, Сережа, мое платье? — прошла из коридора, где у них висело зеркало, в комнату. — Мне кажется, немного полнит, вот если вытачку… Сереж, ты что?..

Сергей Юрьевич спал в кресле.

— Мы же к Денисовым, — сказала она. — Уже шесть… Твои же университетские собираются. Скажут, я против… — Сердце ущемила острая жалость к мужу. Он ей показался маленьким, ссохшимся в своем старом, трикотиновом еще, костюме, только волосы росли по-юношески буйно, как вызов чьему-то педантизму или свидетельство какой-то прежней, далеко отлетевшей в прошлое бесшабашной житухи. Галине Михайловне захотелось взять мужа и перенести на диван, но она ограничилась лишь тем, что расстегнула ему верхнюю пуговицу рубашки, освободила горло от крепко врезавшегося воротничка.

Посидела некоторое время около мужа, потом встала, смыла с глаз косметику, сняла новое платье, вместо него надела привычную клетчатую затрапезку, прошла на кухню. Открыла краны, соединенные дырявой трубкой, тихонько, не брякая, занялась посудой.

Глава девятая

Секретарь-машинистка Нина держала телефонную трубку как взрывоопасную.

— Облоно, Сергей Юрьевич, Анисимов.

— Слушаю, — сказал Сергей Юрьевич в трубку, чувствуя легкую, как от привычной зубной боли, тоску.

— Рискованную вы затеяли игру, — сказали в трубке. — Ходите по грани.

— Работа у меня такая… ходить по грани. А что случилось?

— Я ведь вам советовал — осторожнее с этим вашим турклубом. А вы не прислушались. И вот результат.

— Что, родители жалуются?

— Да нет, серьезнее. Докладная пришла из Рудного, из райотдела милиции. Дети, понимаете, без сопровождения взрослых… как вы могли допустить?

— Но ведь ничего страшного не произошло.

— Могло произойти. Товарищи правильно предупреждают.

— Ребята поступили разумно, что обратились за помощью в милицию, и со стороны милиции, мне кажется…

— Хорошо, — перебил смягчившийся начальственный голос. — Будем благодарить бога, что ребята вернулись живыми и здоровыми, но мы обязаны отреагировать на докладную.

— Что, выговор? — заулыбался Сергей Юрьевич.

— Естественно. Я и звоню, чтобы вы морально подготовились. Ну а своего трудовика… как его?..

— Валерий Федорович…

— Вот-вот, его сами накажите.

— С какой это стати?

— Для него будет хуже, если  м ы  его накажем.

— Понял, — улыбка обратилась в горькую гримасу. — Скажите, Лев Иваныч, у вас рабочий день со скольки?

— С девяти, а что?

— Почему вы мне в восемь звоните?

Ответом был долгий и тяжелый вздох, вздох Антея, держащего на себе небесный свод.

Шарахнули барабаны, дробь и лихой перестук разнеслись по коридорам, классам, по всем закуткам школы. Трррум-ту-ту-тум, трррум-ту-ту-тум! Привалившись к столу, Сергей Юрьевич с удовольствием слушал барабаны. Молодцы барабанщики, ничего не скажешь.

В кабинет бодро вошел Валерий Федорович.

— Не хотелось бы, но придется испортить тебе настроение, — сказал ему вместо приветствия Сергей Юрьевич.

— А вот и не выйдет, — засмеялся тот. — Не испортишь.

— Выговор не хочешь? — И грустно добавил: — Тут, видишь, милиция из Рудного цидульку накатала.

— Да ну их! — отмахнулся Валерий Федорович. — Почитай-ка лучше. — И он протянул конверт.

— Ты что, не понял? По выговору нам с тобой.

— Да понял, понял!.. Читай!

— Ничем тебя не проймешь. Кстати, в скором времени еще по выговору ожидается.

— Это еще за что? — вспыхнул вдруг Валерий, Федорович. — Может, все-таки хватит?

— А табуретки из программы выкинули.

— Но мы же вместо них мягкие игрушки.

— Ну вот если узнают.

— Ладно, ладно, не стращай, читай письмо.

Сергей Юрьевич развернул листок, но тут вошла завуч Людмила Анатольевна.

— Линейка, Сергей Юрьевич, вы не забыли? Дети ждут.

— Одну минуту, — пробежав глазами письмо, он пошел с ним к двери.

— Плащ бы сняли, Сергей Юрьевич, — пристыдила завуч.

Он снял плащ, бросил его на спинку стула. Сунувшись в один карман и в другой, не найдя расчески, приглаживал волосы на ходу пятерней.

Барабанов уже не было слышно, — собрав линейку, они замолчали.

Сергей Юрьевич оглядел построившихся учеников, нашел глазами Андрея Старкова и остальных походников, они стояли как бы отдельным классом, между восьмыми и девятыми, — без всякого вступления начал:

— В пятницу возвратились из похода наши туристы. Не скажешь, что им повезло с погодой. Впору лыжи надевать, а они вот на велосипедах. Конечно, все мы волновались, как они там? И они нас не подвели. Не сошли с маршрута, вернулись живыми и здоровыми. Все вы, наверно, читали об их приключениях в стенной газете. Такой поход требовал мужества — и ребята оказались на высоте… И вот еще что я хотел сказать… Бывает, знаете, такое положение… что называется на грани, когда очень легко переступить какую-то невидимую черту и совершить непоправимую ошибку. Дважды возникали такие ситуации. Нет сомнения в том, что ребята поступили правильно, обратившись за помощью в милицию. Или вот первая ночь… Откровенно говоря, я сам не знаю, как бы я поступил на месте руководителя группы, но, видимо, Андрей поступил разумно, есть тому письменное свидетельство… Андрей, ты мне разрешаешь прочитать письмо?

— Читайте, — выдержав паузу, сказал Андрей.

— «Здравствуйте, Андрей! — начал читать письмо Сергей Юрьевич. — Извините, не знаю, как Вас по отчеству. — По линейке пробежал смешок. Кто-то крикнул: «Николаич! Николаич его по отчеству!» — Значит, Андрей Николаевич, — продолжал Сергей Юрьевич. — Пишут Вам хозяин дома из села Ушкуйка Кудимов Петр Михайлович и хозяйка Ефросинья Алексеевна. Я участник войны, имею ранения и награды. Сейчас пенсионер. Ефросинья Алексеевна тоже пенсионерка. В праздник мы гостили в Рудном у моей сестры Клавдии Михайловны, поэтому Вы нас не застали дома. Мы на Вас не обижаемся, что Вы сбили замок. Хотя ключ был рядом, под камнем у крыльца. Вы, Андрей, поступили правильно во всем. На Вас была ответственность, и Вы сохранили ребят. А это самое главное. Если у вас будут еще маршруты через Ушкуйку — обязательно заходите. Это раньше, когда у нас никого не было, мы могли отлучаться надолго, то у сестры гостили, то у сына Петра в городе. Кошка, конечно, животное не большое, но и его нельзя надолго оставлять без присмотра… От чистого сердца поздравляем Вас с праздником Победы! Желаем Вам здоровья и успехов в личной жизни, всем ребятам хороших результатов в учебе и спорте. Кудимовы».

— Вот такое письмо, — широко улыбнулся Сергей Юрьевич и добавил, подумав: — Сдается мне, что Андрей Старков как инструктор, как старший группы заслуживает благодарности. Андрей, я объявляю тебе благодарность.

— Объявляйте, — согласился Андрей и, переждав всеобщий взрыв смеха, сказал: — Только не мне одному. Антону тоже… и Вовику… Объявите всем, если не жалко…

— Не жалко, — весело сказал Сергей Юрьевич и действительно объявил благодарность всем, кто был в походе.

РЯДОМ С ЗООПАРКОМ

Необычайная история, записанная со слов твердого троечника Феди Елкина

Глава первая,

в которой Петр Никанорович держит речь, школа наводит чистоту, а Маленький Гоп путешествует на шифоньере. Елена Ивановна находит старинный манускрипт, и у нее рождается сногсшибательная идея.

После четвертого урока была линейка.

Директор школы Петр Никанорович Слонимеров обходил шеренги. Так командир обходит перед сражением строй, чтобы поднять боевой дух солдат. Был он в сером костюме, большой, медлительный и важный. Все стояли не шелохнувшись, будто каждый проглотил по линейке, и еще в одну линейку, идеально ровную, длинную, во весь коридор, упирались носками туфли, кроссовки и прочая разномастная ребячья обувь.

— Ребята! — рука Петра Никаноровича взметнулась к серому галстуку, поправила узел, хотя в этом и не было нужды. — Двадцать первого октября по традиции, которая существует уже много лет, состоится встреча с выпускниками нашей школы. Ваши папы и мамы, бабушки и дедушки тоже когда-то сидели на тех же партах, что и вы, набирались знаний и умений, учились отличать хорошее от плохого. Теперь, представьте себе, многими из них мы можем гордиться.

Он начал перечислять, кем именно. Петру Никаноровичу не хотелось бы кого-нибудь незаслуженно оставить в тени, поэтому только перечисление фамилий заняло почти целый урок. Список включал в себя знаменитостей, которые учились в те давние времена, когда школа была еще не школой собственно, а гимназией. Надо сказать, все стояли смирно, никто не баловался, даже четвероклассник Маленький Гоп. Впрочем, он был занят своим делом: пробовал достать из-за спины правой рукой правое ухо. Дергал плечами, крутил головой — не получается, хоть плачь. За список, который торжественно зачитывал Петр Никанорович, Маленький Гоп никакой гордости не испытывал и, кроме того, не надеялся, что когда-нибудь будет в него занесен.

— Встречу надо организовать так, — сказал директор, закругляя свою речь, — чтобы она навсегда осталась в памяти у нас и наших гостей. Собирался педсовет, были высказаны оригинальные предложения. А именно: подтянуть успеваемость, укрепить дисциплину, навести чистоту и порядок.

Начали с последнего, тут реальнее всего было достичь успеха. Петр Никанорович объявил, что пятого урока не будет по причине генеральной уборки и подготовки к встрече. Мощное, прямо-таки армейское «ура» взорвалось в коридоре, прокатилось по всей школе и вырвалось на улицу. Петр Никанорович схватился за уши, спасая барабанные перепонки, и обратился в бегство, успев только распорядиться:

— Свои полномочия передаю Елене Ивановне.

Первой помощнице директора по воспитанию, одетой в спортивный костюм с генеральскими лампасами, очень шло командовать.

— Малыши, с первого по третий, шагом-арш по домам! Будете зря пищать и путаться под ногами! Пятые — мыть двери! Кстати, снимать их с петель не обязательно. Шестые и седьмые — мыть окна. Восьмые делают уборку во дворе. За девятыми — полы. Десятый «А» — носить мебель. «Б» — прибейте зеркало! Обратите внимание, в раме есть ушки. Раз-зойдись!!!

— Наконец-то их энергия будет направлена на мирные цели, — сказал физик Геннадий Николаевич, спускаясь вниз по лестнице.

Дззынь! — одно из стекол не выдержало трудового энтузиазма.

Закипела, забурлила, начала выплескиваться через край работа. Девочки с тряпками облепили окна, так что сразу стало темно и пришлось средь бела дня включать свет. Мальчики таскали воду. В ведрах школа не испытывала недостатка. Их было ничуть не меньше, чем мальчиков. Лязгали ведра, стукались друг о дружку и нечаянно опрокидывались, вода лилась на ботинки и штаны, на чулки в резиночку и туфли. Мальчики награждали друг друга тумаками, девочки визжали, Елена Ивановна носилась из школы во двор, с первого этажа на второй, с левого фланга коридора на правый, вездесущая, как Чапай. Охрипшим голосом она продолжала отдавать команды, хотя уже мало кто обращал на них внимание.

На школьном дворе скребли метлами восьмые. Они подняли такую пыль, что находившиеся в данном микрорайоне прохожие зашлись в кашле.

Одна половина мальчиков десятого «А» волокла в пионерскую комнату ковер, другая — схватилась за полированный шифоньер, чтобы доставить его по тому же адресу.

Шифоньер торпедой вынырнул из распахнутых дверей кабинета директора. На полированной поверхности сидел затесавшийся в компанию старшеклассников Маленький Гоп. Он орал благим матом и колошматил в пустое ведро обломком швабры. Шифоньер несся по коридору, шрапнелью разлетались в стороны от него мальчишки и девчонки. Надо было, конечно, подумать о повороте на лестничную площадку и о силе инерции, но ведь думаешь, как правило, только у доски. Шифоньер влепился в стену и распался на куски. Та же участь неминуемо должна была постичь и Маленького Гопа, но, в отличие от прочих, он заранее подумал о преждевременном финише и за несколько метров до стены сиганул с полированной поверхности, как это делают каскадеры, прыгая на большой скорости из горящей автомашины, трижды перевернулся на полу и встал как ни в чем не бывало. Надо поставить ему в заслугу и то, что он не выпустил из рук обломок швабры и пустое ведро.

После грохота, с каким развалился на куски шифоньер, упала тишина. Такой полной и ясной тишины, наверно, и ночью не бывало в школе. И в этой тишине послышалась тихая музыка, и дребезжащий бас запел:

Ты должен знать, что с сатаной нельзя так поступать безумно.

Не стоит черта вызывать, не стоит черта вызывать из ада,

Чтобы тотчас его прогнать.

— Что? Где? — спросила Елена Ивановна.

Никто не знал, что и где.

Нет, бог с ним, с шифоньером, откуда песня? Елена Ивановна не первый год работала в школе, потому тотчас сообразила, что на ребячью проделку это не похоже. Заглянула в кабинет физики — колбы и реторты целы, приборы отключены. Сунулась в кабинет зоологии — и тут ничего подозрительного, висят одна рядом с другой картинки, показывающие эволюцию человека. Висят в том порядке, в каком повесил бы их Дарвин, а не наоборот… Только у скелета нижняя челюсть подрагивает, но это от сотрясения, надо полагать.

— Тут, наверное, — отклеив ухо от стены, сказал отличник из пятого «Б» Славик Смирнов.

Место, куда Славик прикладывал ухо, при ближайшем рассмотрении оказалось вовсе не стеной, а дверью. Эту дверь много раз красили заодно со стеной, и она уже перестала восприниматься как дверь.

— Сантехника Борю, живо! — скомандовала Елена Ивановна.

Сбегали за сантехником Борей. Побренчав связкой ключей, но не без помощи топора, он вскрыл дверь, которую никто не тревожил по меньшей мере полвека. Переступив обломки шифоньера, Елена Ивановна вошла в комнатушку. За ней — ребята. Тут оказалось довольно много занятных вещей. Первое, что увидели вошедшие, — изящный, на гнутых ножках ящик с ручкой и с широким бронзовым раструбом. «Орга́нъ Интона, — заинтересовались старшеклассники, — прочный и пріятный музыкальный инструментъ. Для танцевъ и вечеровъ».

— Все ясно, — сказала Елена Ивановна, — это он пел.

— Ребята, смотри, какой классный хлыстик! — сказал Славик Смирнов, помахивая небольшим, но удобным прутиком.

— Не классный, — поправила Елена Ивановна, — а гимназический.

— Это розга, — сказал Федя Елкин.

— Неужели настоящая? — пришел в восторг Маленький Гоп — Васька.

— Подходи, попробуй, если сомневаешься, — сказал Славик.

Маленький Гоп подошел и выпятил то место, которое частенько охаживал ремешком его папаня.

Славик хлестнул только вполсилы, но Маленький Гоп уже не сомневался — настоящая. Пробовать больше никто не хотел, доверились авторитетному мнению Гопа.

Елена Ивановна подняла еще с пола бронзовый бюст Вольтера, сдула с него пыль, поставила на стол. Стол был длинным, во всю комнатушку. На нем она увидела прибор со стеклянной чернильницей — чернила давно высохли, на дне дохлые гимназические мухи. Рядом с прибором лежал пакет, опечатанный сургучной печатью. Недолго думая Елена Ивановна сорвала печать.

Манускриптъ

— прочитала она на первой странице рукописи. Тут же она пробежала глазами вторую, третью и четвертую страницы — и вдруг хлопнула себя по лбу.

— Это как раз то, что нужно! Какая удача!..

В тот же день взглянуть на обнаруженную комнатушку пришел Петр Никанорович. Комнатушка без окон, прибыль небольшая, а вот стол понравился: солидный, весь президиум поместится. Следом явился физик Геннадий Николаевич, заглянул внутрь старинного музыкального ящика, изумился хитроумности механизма и подумал, что если разобрать его, получилось бы немало шестеренок и винтиков, из которых юные техники могли бы сконструировать какую-либо полезную модель. Кроме того, он прихватил висевший на гвоздике старинный немецкий огнетушитель фирмы «Фойершнапс». Учитель истории Антонина Сергеевна приглядела себе Вольтера, вымыла ему с шампунем голову, Водрузила на шкаф, чтобы он смотрел на отвечающих у доски со своей запечатленной на века скорбной ухмылкой. А за стекло шкафа она сунула тот самый «хлыстик» — пусть ученики постоянно помнят, чем школа отличается от гимназии. В конце концов пустую комнатушку осмотрела техничка Агриппина Петровна. О лучшей кладовке, где можно хранить ведра и тряпки, она и не мечтала.

Глава вторая,

которая почти не содержит сведений о секретном задании, полученном юными техниками, зато знакомит со стариком в ботах, человеком, надо сказать, малоприятным и вообще подозрительным.

День был на редкость суматошным. Все друг за другом бегали, все друг друга искали. Особенно директор и его первая помощница по воспитанию.

— Идея замечательная, — говорил Петр Никанорович, столкнувшись с Еленой Ивановной в коридоре и бережно подхватив ее под руку.

— Стара как мир, — краснела от похвалы Елена. Ивановна. — Тем более что идея не моя. Все было изложено в манускрипте. Прямо-таки готовый сценарий.

— Не скажите, практически вы его переписали заново.

Дойдя до стены, они разворачивались на сто восемьдесят градусов, шли в противоположную сторону.

— Пустяки. Немного усилила воспитательный момент. Кой-где прозу в стихи переделала.

— Сценарий существенно выиграл.

— Это благодаря тому, что вы прошлись по нему карандашом.

— Слегка подновил идею, только и всего… Да, кстати, надо срочно дать задание юным техникам. Только секретно, чтобы никто не знал.

— Бегу к Геннадию Николаевичу.

И побежала. А впереди нее на быстрых ножках побежал слух о том, что юные техники получили какое-то секретное задание.

В тот день дежурным был пятый «Б». Не очень-то это приятное занятие — стоять у дверей и сшибать с каждого, кто входит, шапку. Защелкнув дверь на щеколду, Славик Смирнов, Федя Елкин и Гриня Самойлов двинули к кабинету физики. Но даже в красных испанках дежурных им было слабо проникнуть в кабинет. Пробовали заглянуть в щелочку — куда там! Ничего не видно. И тихо, как на контрольной. Дважды, правда, дверь кабинета открывалась. В первый раз несколько юных техников, выйдя из школы, протопали в сторону овощного. Вернулись, волоча мешок, бугрившийся от каких-то круглых предметов. Славик предположил, что юные техники закрылись, чтобы вдоволь потрескать арбузов. Во второй раз те же мальчики, погуляв с четверть часа, вернулись со спутанной проволокой и двумя картонными коробками из-под сигарет «Прима».

Геннадий Николаевич и юные техники ушли из школы едва ли не самые последние. Коля Притыкин из дежурного пятого «Б», задержавшийся потому, что сдавал Агриппине Петровне ведра, свидетельствовал, что ребята вышли из кабинета с головы до ног испачканные краской, а также и то, что некоторое время спустя какой-то лысый человек в рабочей спецовке и в старых допотопных ботах выволок из распахнутых настежь дверей нечто большое, встопорщенное, как бы даже и упирающееся, покрытое для маскировки куском темной материи.

— Вы здесь? — сказал Петр Никанорович Елене Ивановне, проходя в спортивный (он же и актовый) зал. — Я вас ищу.

— Я вас тоже. С ног сбилась. — Елена Ивановна сидела нога на ногу за длинным президиумным столом, проверяла тетради.

— Хотел узнать, как у нас с приглашениями.

— Отправила.

— Кому?

— Всем. — Елена Ивановна закончила проверять тетради, но тут же в ее руках появились спицы, и она проворно начала набирать петли.

— Замечательно, — похвалил директор, — у вас в руках все так и кипит. Только, знаете, м-мм… не стоило тратить столько сил. Всем — далеко не обязательно. Посудите сами, получит приглашение какой-нибудь Гоп Николай Петрович, явится — и испортит всем настроение. Встреча — все-таки праздник. Может, пресса будет. Не хотелось бы, хм, с плохой стороны…

— Не беспокойтесь, почта в последнее время работает из рук вон плохо, многие, видимо, не успеют получить приглашения.

Это еще больше огорчило Петра Никаноровича.

— Обидно будет, если не получат приглашения Серега Елкин или Динка-Пуговка… хотел сказать Диана Владимировна. Н-да, теперь она заведует зубной поликлиникой. — Петр Никанорович присел на стул, подпер кулаком подбородок, задумался. — Можете себе представить, что я тоже выпускник нашей школы. А Сережа и Дина — это ведь мои однокашники. Прекрасное было время! Его грустные коричневые глаза заблестели от подступивших к ним слез.

— Слышала, вы были горнистом в пионерской дружине. Это очень почетно.

— Я и на трубе играл. — Петр Никанорович достал платок, протяжно высморкался, — музыкальную закончил, думал, в музыку пойду, но школа вот перетянула… Они придут и спросят, рассказывай, Петр, какую ты воспитываешь смену. А я скажу, смотрите…

— И ребята покажут.

— Покажут, как бороться с недостатками.

— Вы думаете, они у нас все-таки есть?

— Отдельные. Но мы с ними уверенно боремся и побеждаем.

— Вот вы говорите, а я не верю, — сказала Елена Ивановна. Другое дело — сценический образ. Ему поверят.

— Н-да, силу искусства мы еще как следует не оценили. Кстати, у меня есть кандидатура на главную роль. — Прозвенел звонок. Петр Никанорович спохватился, что у него урок, побежал, в дверях обернулся, сказал: — Кандидатура что надо, отличник, запевала в школьном хоре. Снимаю с урока, пусть учит текст. Времени в обрез.

Вольтер смотрел со шкафа с обычной своей скорбной ухмылкой. Поднятых рук не было. Даже Славик Смирнов не горел желанием выйти к доске. Карандаш Антонины Сергеевны изуверски пополз по фамилиям сверху вниз. Приостановился на Смирнове. Но тут дверь приоткрылась, директор подозвал Антонину Сергеевну, они пошептались, и Славику было предложено тотчас поступить в распоряжение Елены Ивановны.

— Везет же, — сказал Гриня Самойлов, когда Славик, быстрехонько собрав вещи, выбежал из класса. Сказал и тотчас пожалел об этом. Все так подумали, но все промолчали. Его же Антонина Сергеевна вызвала к доске, и он получил оценку, которую на его месте получил бы всякий.

Оставшись одна, Елена Ивановна вспомнила, что у нее масса неотложных дел. Но времени было мало, сил еще меньше, поэтому она воспользовалась телефоном. Прежде всего следовало сделать некоторые распоряжения по дому.

— Алло, Сашенька, деточка!.. Мамочка на работе, в школе мамочка… А ты чем занимаешься?.. Умничка. Кушай творожок… нет, с кетчупом не рекомендуется, молочком разбавь. Ах, папа дома! Дай-ка ему трубку… Ты за квартиру заплатил? — ласково воркующий голос Елены Ивановны стал грозным и требовательным. Химчистка тоже на тебе… Я, между прочим, всю ночь не спала… А как же! — Она бросила трубку, сказала, обращаясь к самой себе: — Кто бы знал, как я устала. — В самом деле, глаза ее слипались, так она хотела спать. — Взялся за гуж, — сказала она, позевывая и похлопывая себя по рту, — не говори, что не муж… Тьфу, кажется, я засыпаю, рифмы в голову лезут, ерунда всякая… Досочинялась… Мне бы режиссера, чтобы поставил представление… Как же, дождешься… Пообещал было один, да и тот ногу сломал на репетиции… Тоже себя не жалеет, собственную ногу в жертву искус… (тут Елена Ивановна окончательно заснула) …ству-у…

Дверь тихонько отворилась, неслышно вошел человек, одет он был более чем скромно: в испачканную ржавчиной плащ-палатку, в теплые боты — такие уж лет тридцать никто не носит.

— Спит, умаялась бедняжка, — неожиданно бодро для своего замшелого вида сказал старик. — Эти вундеркинды кого хошь доведут. Пускай спит, будить не буду. — Взял одну из тетрадей, полистал, положил. Взял сценарий, ушел с ним за кулисы, сел по-восточному на пол, принялся читать, бормоча себе под нос:

— Поначирикали, ничего не разберешь. Кто учился не зря, ря-ря-ря, ря-ря-ря. Банальные, следует заметить, рифмы. Школа отмечает свой шестидесятилетний юбилей А раньше что же? Раньше, между прочим, здесь гимназия располагалась. Историю надо читать!.. А эт-то что?.. Перед ребятами выступят: директор, заведующая, заслуженный, передовик… Хотят показать товар лицом. Но позвольте спросить, откуда же тогда берутся хулиганы, тунеядцы, пьяницы? Они разве в школе не учились? У нас образование всеобщее!.. Действие заканчивается веселым хороводом. Зло окончательно повержено, торжествует добро… Нет, так в жизни не бывает, чтобы зло — раз — и подчистую. Отступление от реализма. Что будет значить добро, если зло перестанет существовать? Ничего! Пшик — вот ему будет красная цена! Нет, мир без зла — все равно что день без ночи, восток без запада или это… чемодан без ручки, вернее, ручка без чемодана… — Старик затих за кулисами, потому что услышал шаги. В зал вошел Славик.

— Здравствуйте, Елена Ивановна, — вежливо сказал Славик.

Елена Ивановна не пошевелилась.

Он подошел поближе и сказал немного громче:

— Елена Ивановна, добрый день, я пришел!

Елена Ивановна опять не отреагировала. Наконец Славик понял, что Елена Ивановна просто-напросто спит.

— Еленван-на! — закричал Славик. — А Васька Гоп окно разбил!

— Где? Когда? — вскочила Елена Ивановна.

— Пришел я, — скромно сказал Славик.

— Очень хорошо, что ты пришел, — сказала Елена Ивановна, постепенно приходя в себя. — Тут вот какое дело… Наверно, тебе не надо объяснять, что за день двадцать первое октября.

— Не надо, Елена Ивановна, Петр Никанорович объяснил.

— Прекрасно. К этому дню мы решили подготовить сюрприз. Мы тут на педсовете попедсоветовались… что-то у меня в горле пересохло. Короче говоря, тебе выпала большая честь… что это слабость у меня такая?.. играть главную роль. Возьми сценарий и выпиши свои слова. Где он? — похлопала ладонью по столу. — Наверно, у Петра Никаноровича. Сбегаю к Петру Никаноровичу. А мне надо срочно в ремонт. Тут недалеко, через дорогу. Целый год не могу забрать пылесос. Имей в виду, задание секретное. Никому ни слова, даже Феде Елкину. Иначе сюрприза не получится.

И они оба ушли. Тем временем загадочный старик протопал к столу и положил сценарий на место. Походив вокруг стола, поразмышляв о чем-то своем, он вновь убрался за кулисы.

Вскоре явился Славик.

— Чего она? Вот он, сценарий, — заворчал Славик, присаживаясь к столу. — «Сбегаю к Петру Никаноровичу»… «Мне в ремонт»… Мне, может, тоже в ремонт, может, у меня мозги лопнули от напряжения. Чуть что — сразу меня, отличника. Эх, был бы я троечником!

— Здравствуй, мальчик Слава! — сказал старик, выйдя из-за кулис.

— Здравствуйте, дедушка, — сказал Славик, — а откуда вы меня знаете? «Наверно, чей-нибудь дедушка», — подумал Славик, немного даже краснея за свои неосторожные слова.

— Тебя все знают. Ты же гордость школы… Между прочим, хочу тебе по секрету сказать, у тебя, несомненно, есть актерский талант. Вон как ловко учительницу передразниваешь.

— Да я так, — еще больше смутился Славик.

— Знаю, что так. С кем не бывает… По всему видно, ты годишься на куда более серьезные роли. Ну так какие твои годы! Дело в том, что я тебя очень хорошо понимаю. У меня тоже, видишь ли, много общественных нагрузок. Разболтался, однако… Ты вот что, переписывай слова, учи их прилежно, а я пойду. Дел по горло. Вас много, а я один, везде надо поспеть. Ну, будь здоров. Встретимся еще.

И он так же внезапно исчез, как появился. В этом умении внезапно появляться и исчезать было что-то загадочное, к тому же голос у старика то и дело менялся: то добрый и ласковый, как у артиста Литвинова («Здравствуй, мой маленький дружок!»), то толстый, как у оперного баса («Веришь ты, что всесилен, испостай, если хочешь…»). Однако Славик был занят сценарием, и ему некогда было обращать внимание на загадочность старика.

В открытые двери протиснулась коробка с пылесосом, а вслед за ней и сама Елена Ивановна.

— В мусорном контейнере уже нашла, а что же, говорят, делать, если не забираете… Сценарий, значит, нашелся. Где же был?

— На столе лежал, — сказал Славик.

— Вот как, — Елена Ивановна села на коробку, принялась тереть виски. — Нет, мне надо срочно домой. Выспаться хотя бы. Ты вот что, Славик, переписывай слова, а я… я пошла.

Оставшись один, Славик взял из стопки одну из тетрадей, полистал. Это оказалась тетрадь Феди Елкина. «Эх, Федя!.. Сам виноват, шевелить надо извилиной!» Потом он отыскал тетрадь Грини Самойлова. Гриня писал корову через «а», что от него можно было ожидать? А вот и его собственная тетрадь. «Ну что ж, — подумал Славик, — отличник ведь, так и должно быть».

В дверь заглянул Федя.

— Сла-вик! — позвал он.

— Чего тебе? — не оборачиваясь, отвечал Славик. — Не видишь, я занят.

— А чем ты занят?

— Сюрпризом.

— А каким сюрпризом?

— Это секрет пока. Тайна. Нельзя говорить. Скажешь — никакого сюрприза не получится.

— Да я… ты же меня знаешь. Могила.

— Ладно, раз такой любопытный, доверю кое-что… Хочешь знать, что получил за диктант?

— Толстенькую, что ли? — вздохнул Федя, предчувствуя тройку.

— Нет, тоненькую, — сказал Славик.

— Двойку? — удивился Федя. — Вот уж это действительно сюрприз.

— А я? — просунулся Гриня.

— И ты тоже — тоненькую.

— Не врешь?

— Надо больно.

— Смотри мне! — пригрозил кулаком Гриня, и они с Федей пошли.

Было привычным получать несколько другие, нежели Славик, оценки, но на этот раз разница в баллах была вовсе бессовестная. К тому же никакой особенной тайны Славик не открыл. А после того как они вместе безуспешно пытались выведать ее у юных техников, поведение его можно было расценивать как самое подлое предательство.

— Может, вернемся, накостыляем? — предложил Федя.

— Связываться! — махнул рукой Гриня. — Ты же знаешь, какой он мамсик.

— Это точно.

Прежде чем заняться сценарием, Славик позвонил маме.

— Приветствую, мамуля! Я из школы, конечно. Общественные дела, мамуля, задерживают. Все на мне, сама понимаешь… Совершенно верно, что твой атлант… На ужин, как обычно, — тортик, небольшой, на килограмм… Половинки мало… Растущий организм, масса нагрузок. Бисквитный с розами… Кругленькую… Да-да, пятерку, как обычно.

Глава третья,

в которой Большой Гоп идет на разведку, а Подготовительный Сева проявляет мужество, за что получает основательную трепку от любящей мамы.

Большой Гоп, отец Маленького Гопа Васьки, надел теплую, военного цвета фуфайку и вышел на улицу. Весь день он околачивался во дворе, будто делать ему решительно нечего. Между тем дело у него имелось. Не знал только, как к нему подступиться. В его распоряжении были только слухи, причем весьма разноречивые.

Погода стояла неважнецкая, во дворе гуляли только воспитанник подготовительной группы детского сада № 504 Сева Груздев да собака Муська, если можно брать ее во внимание.

Большой Гоп подошел к Подготовительному Севе и сказал:

— А у меня гильза.

— Что ли, от мелкашки? — нисколько не удивился Сева.

— Скажешь тоже! От винтовки.

Большой Гоп достал из кармана блестящую гильзу, повертел ее в руках, подбросил, ловко поймал, подставил к губам и свистнул, потом раскрыл ладонь — гильзы не было. Исчезла. Это был фокус, причем проделанный очень ловко, так как в следующую минуту Большой Гоп открыл рот, и Сева увидел, что гильза именно там, во рту, и что припаяна она к языку. Большой Гоп повернул кончиком языка туда и сюда — гильза послушно проделала несколько гимнастических упражнений. Наигравшись вдоволь, он отломил гильзу от языка и положил ее в карман.

— Дядь, давай меняться, — предложил Подготовительный Сева.

— На что? — нехотя поинтересовался Большой Гоп.

Сева начал доставать из кармана ценные, на его взгляд, вещицы: немного погнутый нержавый гвоздь, желтую, совсем почти необсосанную витаминку, а также подвязанный на нитку молочный зуб, который только вчера при помощи этой самой нитки был выдернут.

— Ты за кого меня принимаешь? — обиделся Большой Гоп. И пошел было прочь.

— Дядь, у меня еще лазарь есть, — остановил его Сева.

— Лазер, что ли? — засмеялся Большой Гоп, взяв в руки обыкновенную пластмассовую трубку. — Эх ты, молейкула! Нет, не могу. Гильза все-таки боевая… И вообще, скажу прямо, отдать я ее могу только смелому человеку. — И он пошагал.

— Я и есть такой, — крикнул ему вслед Сева. — Смелый!

— А чем докажешь? — приостановился Большой Гоп.

— Да хоть чем!

— Ну, хорошо, я тебя испытаю… Пойдем, здесь недалеко.

Большой Гоп подвел Севу к зданию школы, как раз к тому месту, где под лестницей была дырка в подвал, и сказал:

— Маленьким я был очень смелым. Я, например, мог залезть в эту дырку, пройти по подвалу в полнейшей темноте и вылезти из другой дырки, которая находится под другой лестницей.

Подготовительный Сева заглянул в дырку: темно, пахнет кошками, уууу — гудят трубы. Страхххно… Но делать нечего — надо лезть, иначе дядька подумает, что он трус. Неудобно. Дядька наверняка «военский», раз на нем фуфайка «военского» цвета, а в кармане гильза от настоящего боевого патрона.

Сева исчез в дырке, а Большой Гоп остался ждать. Севы не было довольно долго. Большой Гоп успел искурить две папиросы «Беломор» и одну сигарету «Прима», которые стрельнул у прохожих. Он уже подумал, что парнишка заблудился в подвале и надо давать деру, пока никто ничего не заподозрил. Другой бы, конечно, на месте Большого Гопа ринулся на помощь. Но то другой, не Большой Гоп. Сева вылез наконец из дырки и не глядя на «военского» дядьку, рванул к своему подъезду.

— Эй, парнишка! — побежал за ним Большой Гоп, попыхивая «Любительской». — Гильзу-то на!

Сева обернулся.

— Ну ее! Я там такое видел!..

— Какое?

— Такое!.. — И хлопнул подъездной дверью.

Сева в самом деле видел что-то такое, чем-то таким был ошарашен. Он даже забыл отряхнуться на лестничной площадке, а надо сказать, его мама не пришла в восторг от того, что он с головы до ног был испачкан ржавчиной, которую собрал со старых, большей частью дореволюционных, гимназических труб. Привыкшая ко всяким неожиданностям, Севина мама угостила сына для начала увесистым подзатыльником, потом повела на балкон, отхлопала на ветру одежду, не потрудясь вынуть из этой одежды самого Севу. Далее они перешли к водным процедурам, на что ушел целый кусок банного мыла. Эта ужасно въедливая дореволюционная, гимназическая еще, ржавчина отмывалась с большим трудом. Что касается волос и лица, то говорить наверняка, что они отмылись, было бы безосновательным. Стирай и полоскай эти волосы целый день — все равно они цвета не изменят. Не изменят также цвета и маленькие пятнышки у переносицы.

Странное поведение Севы нисколько не удивило Большого Гопа. Что-то там, в подвале, действительно есть. Но что? Большой Гоп кружил по двору, надеясь, что парнишка выйдет еще погулять и все объяснит. Подходил к одной и другой дырке, жег спички, вглядываясь в темноту, но ровным счетом ничего разглядеть не мог. Давным-давно, пятнадцать лет тому назад, когда он был школьником, ему приходилось лазить в подвал, не просто так, конечно, а за рубль. И не одному, а со своим другом Тюленем.

Ночью Большому Гопу не спалось. Он ворочался с боку на бок и вздыхал. Жена его, мама Маленького Гопа Васьки, спросила с надеждой:

— Наверно, решил за ум взяться? — вздыхаешь так. Давно пора, а то от людей стыдно. Завтра я разбужу тебя пораньше — пойдешь устраиваться на работу.

Большой Гоп и не думал браться за ум. В голову ему приходило совсем другое. Он, например, вспомнил, что большие пацаны, которые ему давали рубль, тогда еще, пятнадцать лет назад, имели, по слухам, в подвале тайник, где хранили выигранные в карты и отобранные у честных граждан деньги. Эти слухи противоречили другим слухам, по которым в школе была обнаружена гимназическая кладовка, а в ней золотая голова навроде Тутанхамоновой. «Скорее всего, в подвале клад, — думал Большой Гоп, — или склад!» В другую голову такое бы не пришло, но то в другую — не Большого Гопа.

Глава четвертая,

в которой папа Феди Елкина обнаруживает некоторую рассеянность.

Утром папа Феди Елкина заглянул в почтовый ящик и обнаружил в нем красивый конверт. В конверте — красивую открытку. На открытке красивыми буквами было выведено:

ПРИГЛАШЕНИЕ

Дорогой товарищ Елкин!

По традиции каждый год

Собирается в школу народ,

Приходят все, кто учился не зря,

двадцать первого октября

Приглашение очень взволновало папу Феди Елкина, Он сел в троллейбус и всю дорогу думал о своих школьных товарищах, представлял, какие они стали, чем живут, где работают. Ведь многих он уже не встречал десять или пятнадцать лет. Лишь когда он увидел в окно трубы своего завода, вспомнил, что садиться в троллейбус не надо было вовсе, что сегодня у него отгул, а вышел он из дома для того, чтобы отдать в ремонт свой старый башмак и купить сметаны.

Отругав себя за рассеянность, Федин папа зашел в магазин. Дожидаясь своей очереди, он с удовольствием нащупывал в кармане упругие корочки приглашения.

— Мне килограмм сметаны, — сказал он и положил на весы, задумчиво достав из сумки, вместо банки свой старый башмак.

Очередь шарахнулась от него, как от сумасшедшего. Только продавец нисколько не испугалась. Это была не какая-нибудь молоденькая практикантка, а опытный, повидавший всякие виды работник прилавка.

— Я, конечно, извиняюсь, — вежливо сказала она. — Мне все равно, куда накладывать, но, кажется, ваш башмак просит каши, а не сметаны.

Глава пятая,

в которой Большой Гоп вынужден подняться на пожарную каланчу. Эта глава содержит также страницу биографии великого пожирателя гороха — Тюленя.

— Эх, сынку, — вздохнул Большой Гоп, поглаживая весь в шишках и ссадинах затылок Маленького. — Скорей бы уж ты подрос! Вот станешь большим, буду брать тебя с собой на дело.

Бедный Большой Гоп. Как его мучила бессонница! За неделю он смог уснуть только два раза. В первый раз ему приснился клад, во второй — склад. Целыми днями он околачивался во дворе, надеясь встретить Подготовительного Севу, но, наказанный мамой, тот не выказывал на улицу носа. Отчаявшись, Большой Гоп решил посвятить в дело своих друзей.

Сказав жене, что пошел устраиваться на работу, он направился в пожарную часть, где работал его друг Тюлень. Это совсем рядом, если напрямик — через пролом в заборе.

Пожарники тоже были одеты в фуфайки военного цвета, и Большой Гоп легко бы сошел за своего, если бы у него были еще усы. Дело в том, что начальник этой пожарной части был очень строгим: каждому подчиненному вменялось в обязанность носить по форме замечательные пожарные усы.

Благодаря различным противопожарным мероприятиям пожаров в городе не наблюдалось. В ожидании его часть пожарной части играла в футбол. Среди футболистов Тюленя не было. Ни за какие коврижки не согласился бы он носиться по полю за мячом. На воротах, правда, он, случалось, стаивал. И, надо отдать ему должное, пропускал не так уж много голов. Мяч частенько попадал в него и отскакивал, как от стенки. Дело в том, что он занимал довольно много места в воротах. Худощавым Тюленя никак нельзя было назвать. В магазине «Богатырь», когда он туда заглядывал, чтобы выбрать себе что-нибудь из одежды, продавцы безнадежно разводили руками. Огорченному Тюленю приходилось пользоваться услугами специального пожарного ателье. Закройщики всегда ворчали:

— Вылетим мы с этим пожарником в трубу! Это ж надо, на рубашку идет столько материала, сколько на один полнометражный десантный парашют.

Другая часть пожарной части играла в конный бой.

Раньше было популярным забивать козла, но строгий начальник запретил эту игру, так как от сотрясения отваливалась штукатурка и приходилось ремонтировать здание каждый месяц. Конный бой на поверку оказался куда интереснее, чем домино. Сущее удовольствие было смотреть на больших и сильных, в блестящих пожарных касках, усатых «лошадей». И «всадники» были не хуже, ведь и они были все как один в касках и при усах. Кроме того, у каждого в руках — багор. Ох и ловко они этими баграми орудовали, ссаживая друг друга!

Тюленя не было и здесь. Не такой уж Тюлень дурак, чтобы быть «лошадью». Ну а посадить его на плечи никто бы при всем желании не смог. Разве что целой пожарной команде было под силу оторвать Тюленя от земли.

Большой Гоп заглянул также в курилку, поаукал в дыму, но больше так, для блезиру. Тюлень вряд ли мог быть здесь. Он знал: курить — здоровью вредить.

Таким образом, оставалось одно место, где мог быть Тюлень, — на посту. Приглядевшись, Большой Гоп узнал в постовом своего приятеля.

— Эй, на посту! — крикнул Большой Гоп. — Слазь сюда!

Постовой не отреагировал.

Большой Гоп, выбрав палец почище, небрежно сунул его в рот и свистнул.

Постовой не пошевелился.

Тогда Большой Гоп сунул два пальца в рот и свистнул громче.

Снова с тем же успехом.

Большой Гоп делал различные комбинации из пальцев, совал их в рот по три и по четыре… все десять сразу. Случись здесь Соловей-разбойник, он бы, наверно, умер от зависти, но постовой был непробиваем.

Делать нечего, Большой Гоп полез на каланчу сам. Каждую ступеньку скользкой железной лестницы он обильно посыпал проклятьями. И то сказать, до смотровой площадки он добирался не менее чем четверть часа.

— Ну ты… Тюлень… поганка, — едва переводя дух, сказал Большой Гоп и ткнул постового кулаком в спину.

Постовой вдруг поехал набок, неловко, плашмя упал на пол. Большой Гоп в страхе отскочил, но тут же, придя в себя, засмеялся: постовым был не Тюлень и даже не какой-нибудь другой пожарник — на полу, раскинув ватные ноги, лежало чучело. Впрочем, это чучело чем-то здорово напоминало Тюленя.

Пожарная каланча — не телебашня в Останкино, тем не менее небольшая комнатка, где постовой мог погреться чаем, была предусмотрена. Большой Гоп спустился на этаж ниже и вошел в эту комнатку. Там на надувном матрасе храпел Тюлень.

Большой Гоп сел на корточки перед Тюленем, закурил сигарету «Кент». Ему страшно захотелось проучить приятеля. Как назло, ничего стоящего на ум не приходило. Искурив сигарету до фильтра, так ничего стоящего не придумав, Большой Гоп попросту сунул окурок в замечательные усы Тюленя.

— Пожар, что ли? — принюхался и пожевал губами Тюлень. Он запустил руку за пазуху, где у него всегда хранился небольшой запасец гороха, достал пару стручков, сунул в рот, потом, еще не открывая глаз, потянулся к красной пожарной кнопке, чтобы сыграть на всякий случай тревогу.

— Шуток не понимаешь? — ударил его по руке Большой Гоп.

Разумеется, понять такого рода шутки дано не каждому. Но Тюлень не обладал каким-то особенным чувством юмора, к тому же он не был очень обидчивым. Вообще же про него надо сказать, что больше всего на свете он любил поспать и потрескать гороха. И занимался преимущественно либо тем, либо другим. Тушит, например, пожар — в одной руке брандспойт, в другой — горсть гороха. Служебным рвением Тюлень не отличался. В самое пекло не лез, объясняя это тем, что нет противогаза. Противогазов в пожарной части было сколько угодно. Другое дело — ни один, даже самого последнего размера, не подходил ему. Все, наверно, потому, что Тюлень слишком много ел гороха. Доброй, даже слишком доброй была у него мама. Специально, чтобы выращивать для своего сыночка горох, она купила участок в коллективном саду. После работы она спешила на этот участок обрабатывать каменистую землю. Сыночек же ей никогда не помогал, он даже не знал, в какой стороне сад, и вообще думал, что горох делают на фабрике, как конфеты. Чем старше становился сыночек, тем больше требовалось ему гороха. Мама с годами постарела, и сил, чтобы обрабатывать каменистую землю, почти не осталось. Но сыночек и не думал ее пожалеть, такой это был человек — Тюлень.

— Пошли, — сказал Большой Гоп, — дело есть.

Тюлень выпустил воздух из надувного матраса, принялся скатывать его.

— Не потребуется, — попробовал остановить его Большой Гоп, — а вот пожарная лопатка — может быть.

Но Тюлень все равно прихватил с собой свою очень удобную переносную постель. Установив как следует постового, повесив ему на грудь для пущей важности бинокль, Тюлень нажал на маленькую кнопку.

— Между прочем, у нас есть лифт, — сказал он Большому Гопу, намеревавшемуся спуститься пешком по лестнице.

Глава шестая,

в которой гопкомпания выходит на рекогносцировку. Впервые подает голос то, которое в подвале, а некоторое время спустя Тюлень кричит «мамочка».

Большой Гоп и Тюлень без стука вошли в дверь, на которой висела табличка:

Управдом

Силыч Ст. Гриб

Они гордились, что могут вот так запросто, без стука, не вытирая ног, не снимая шапок, с пожарной лопаткой под мышкой и даже с надувным матрасом войти к начальству. Дело в том, что Силыч был их другом.

— Грустно и обидно, — вместо приветствия сказал Силыч.

— Ты прямо зеленый от грусти и обиды, — сказал Большой Гоп, — зеленее крокодила Гены.

— А что случилось?

— Полвека на посту, незаменимейший человек, а что получается? Получается, что уважения и почета я не заслужил. Все выпускники школы получили приглашения, а про меня, вы думаете, кто-нибудь вспомнил?

— Нашел из-за чего расстраиваться, — сказал Тюлень. — Мы получили, да не пойдем.

— Я бы тоже не пошел, внимание дорого. Забыли, а у меня, между прочим, заслуги. В семнадцатом, когда вас и в помине не было, я учился в гимназии. Вы думаете, так просто учиться в гимназии?.. Трудное было время. Не раз за высказывание свободолюбивых идей царские сатрапы пороли меня розгами, но я…

Если бы вдруг случайно с Силычем оказался кто-нибудь из однокашников, он бы напомнил ему, что его свободолюбивые идеи заключались в том, что он сбегал с уроков и подбивал к тому своих товарищей. Но поскольку своих однокашников он давно не встречал, то и плел всякие небылицы про свои заслуги и про старую жизнь.

— Сейчас скажу такое, что ты мигом забудешь о своей обиде и грусти, — сказал Большой Гоп и посвятил Силыча в дело.

Силыч не был таким наивным, как Тюлень, чтобы поверить всему безоговорочно, и только из уважения к дружбе согласился пойти в подвал на рекогносцировку (так он выразился) местности. Он облачился в старый гуммированный плащ, обмотал шею шарфом, надел на голову солидную резиновую шляпку. Закрыв свой кабинетик, повесил на дверь табличку:

Ушел

на прогревание

Большой Гоп подвел Тюленя и Силыча к школе, как раз к тому месту, где была первая дырка, и сказал:

— Ныряйте по одному, пока никого нет.

— Я постою на шухере, — попробовал увильнуть Тюлень.

— Тебе помощь требуется, да?

— Несолидно как-то, — поправил шляпку Силыч. — Да и зачем лезть в дырку, когда можно через дверь. Она всегда открыта.

— Ты, Силыч, у нас голова.

Дверь и в самом деле была открыта.

— То-то же, в гимназии, между прочим, я был, можно сказать, круглым отличником, разве что по закону божьему выделялся скромностью, потому как рос отчаянным атеистом.

Оказавшись в темноте, гопкомпания начала спускаться по широкой подвальной лестнице, придерживаясь за стены. И вдруг:

«Ы-ООО-УМРРР-ТЫХ-ТЫХ!!!»

— Ой, у меня шнурок развязался, — остановился Силыч, запамятовав, что обут в резиновые сапоги.

— Эй ты, Кабася, — сказал Тюленю Большой Гоп, — двигай первым! В случае чего закроешь нас своей широкой, хы-хы, грудью, — и ткнул его черенком пожарной лопатки, как дулом боевой винтовки.

Тюлень двинулся первым. По ржавым трубам струилась вода, тут и там скапывало, шипело, квакало. Тюленю показалось, что они попали в желудок страшного чудовища, кровь стыла от этих утробных звуков могучего пищеварения, Тюлень даже на некоторое время забыл лущить горох. Он то и дело останавливался, но, чувствуя спиной «дуло», делал маленький шажок вперед.

— Где-то были выключатель и лампочка.

— По-моему, в маленькой комнате.

— Сворачивай направо.

Свернули направо, вошли в Маленькую подвальную комнату, принялись шарить по стенам, ища подвальный выключатель. Наконец Тюленю удалось нащупать маленькую шишечку выключателя… Он повернул ее — на мгновение вспыхнул свет.

— Ой, мамочка! — заорал Тюлень.

Глава седьмая,

в которой Геннадий Николаевич нагоняет страху, Федя Елкин анализирует события последних дней и приходит к неутешительным выводам, Тюлень кричит «мамочка» во второй раз. В этой главе проливается немного света на то, которое в подвале.

Весь класс дрожал от страха. Дрожали коленки, столы, в которые упирались эти коленки, дрожал пол, на котором стояли столы, дрожали шкафы, которые стояли на этом полу, дрожали колбы и реторты в шкафах, дрожали и мелодично позвенькивали. Вообще Геннадий Николаевич умел нагонять страху. А только и сделал, что, легонько постукивая мелком, написал на доске два слова:

КОНТРОЛЬНАЯ РАБОТА

Все просто онемели от страха, а тут еще — «Ы-ООО-УМРРР-ТЫХ-ТЫХ!!!»

— Не отвлекайтесь, — сухо отреагировал Геннадий Николаевич. — У вас не так много времени, как вам кажется. — И, подумав, добавил: — Это, должно быть, трубы отопительной системы.

Федя не стал даже переписывать условия задач. Никакой надежды на то, что с ними справится, не было. Но сказать по правде, это его не особенно огорчало. Был уверен, что двойки получат многие. А ведь когда чувствуешь поддержку товарищей, никакая беда не страшна. Федя заглянул в тетрадку Грине — никаких сдвигов, но Гриня был оптимистом, не терял надежды у кого-нибудь слизать.

И тут сдавленный из глубины крик:

«Ой, мамочка!»

Класс вопросительно посмотрел на Геннадия Николаевича: что, и это — система? «Ну как?» — толкнул локтем Федя Гриню. Другой на месте Геннадия Николаевича отменил бы контрольную, но то другой — не Геннадий Николаевич.

В тот день утром Федя и Гриня провожали Гринину сестренку в садик. Когда они проходили мимо школы, Юлька спросила:

— А правда, в школьном подвале дракон живет?

— Драконы живут в сказках, — объяснил Гриня.

— А Подготовительный Сева говорит, и в школьном подвале тоже. Страхххный. Каждый день съедает по одному отличнику. А тебя не съест?

— За него не волнуйся, — сказал Федя, — у нас в школе много отличников. Отличников съест, потом примется за ударников. Ну а до нас, твердых троечников, очередь не скоро дойдет.

Утром ребята просто посмеялись над Юлькой. Но теперь было не до смеха.

— В подвале кто-то есть, — сказал на перемене Федя.

— Ну не дракон же, — сказал Гриня.

— Какой-нибудь хищник.

— Откуда?

— Зоопарк рядом — соображаешь? Залез через дырку и живет себе там припеваючи, питается кошками и собаками… Этих-то меньших собратьев там предостаточно.

— Я знаю, что делать, — сказал Гриня. — Надо позвонить в зоопарк директору и спросить: скажите, пожалуйста, у вас хищник из клетки не убегал? Директор ответит: убегал. Приедет укротитель, пистоль в одной руке, кнут в другой. Спустится в подвал, выгонит оттуда хищника, запрет его в клетку. А нам, за то что сообщили, подарят по транзистору или по электронным часам. На линейке, представляешь?

— А мопед в придачу не хочешь?.. Держи карман шире! Позвонить — не штука! Вот если бы сами привели, — сказал Федя.

— Скоро перемена кончится, не успеем, — засомневался Гриня. — Ты же знаешь, сколько с ними мороки, с хищниками… Пока намордник найдем, пока веревками окрутим…

— Еще проглотит ненароком.

— Думаешь, я боюсь?

— Разве нет?

Такие вопросы — все равно что удар ниже пояса: пришлось идти.

Между тем с гопкомпанией происходило следующее.

Когда Тюлень закричал «мамочка», гопкомпания ломанулась назад, набивая шишаки, синяки и ссадины об углы и змеящиеся слишком низко трубы, запинаясь о разбросанные тут и там кирпичи и патрубки; кубарем выкатилась за широкую подвальную дверь, чуть не унеся эту дверь за собой. Но охладившись на воздухе, она набралась мужества, чтобы вновь спуститься в подвал.

Впереди всех опять шел Тюлень. Большой Гоп подталкивал его «дулом» лопатки в спину.

— Если, тебе снова что-нибудь померещится, честное слово, лопаты не пожалею, — предупредил он Тюленя.

— Конечно, не твоя лопата, что жалеть. А я, между прочим, за нее расписывался, с меня начальник спросит, куда лопату дел.

— Послушай, Гопик, послушай меня как старшего по возрасту человека, — сказал Силыч, — давай не пойдем туда, ну что мы там забыли?!

— Отсталый ты, Силыч, человек, — вздохнул с сожалением Большой Гоп. — Живешь сегодняшним днем. А ты пошевели извилиной, о перспективах подумай! Если наше дело выгорит, ты сможешь себе купить автомобиль, дачу с мансардой и даже новые резиновые сапоги.

— Так-то оно так, я ведь и сам, будучи еще мальчонкой, сопливым гимназистиком, слышал, что кто-то зачем-то когда-то почему-то… но со здоровьишком перебои, ревматизм, поди, ступить не могу…

— Тише вы, — сказал Тюлень. — Там кто-то есть. Слышите — дышит?

Гопкомпания подошла к двери Маленькой подвальной комнаты и повернула выключатель.

Спустившись в подвал, Федя и Гриня увидели, что из щелей Маленькой подвальной комнаты сочится свет. Попробовали заглянуть в них, но видели только Тюленя — он заслонял собой все. Зато каждый звук был слышен отчетливо.

— Ты его не бойся, Тюлень, — говорил Большой Гоп, — подойди, погладь по голове, вон по той, самой большой — она, наверно, начальница над другими.

— А укусит? — очевидно, Тюлень боялся, не подходил.

— Хех-хе, — сказал Силыч, — сдается мне, оно не настоящее, бутафория, мож-скать.

— Подойди, сунь палец, если бутафория.

— Просто-напросто его надо чем-нито угостить. Ежли настоящее — съест, а ежли бутафория — не тронет.

— Силыч — голова! Кумекает. Тюлень, дай пару стручков.

— Э, самому мало!

— Ну один хотя бы…

— У, жадюга! Самый маленький выбрал.

Проскрипели шаги.

— Ну и дураки же вы все! — авторитетно заявил Большой Гоп. — Это — чучело. Всего-навсего. Бяша, бяша… Ой!… Оно меня укусило! Смотрите, кровь!

— Вот тебе и чучело!

— Вот тебе и бутафория!

Дух захватывало от любопытства. Федя тихонечко приоткрыл дверь Маленькой подвальной комнаты пошире. Подвальная лампочка под толстым слоем пыли светила тускло, видны были только силуэты гопкомпании, да в глубине комнаты что-то едва заметно вспыхивало и мерцало разноцветными огнями. Давно прозвенел звонок на урок, но ребята пропустили его мимо ушей. До уроков ли, когда такое творится!

— Ох уж эти мне юные техники! — вздохнул Силыч. — Это ж надо такое измыслить!

— А за палец меня кто схватил? — посасывал пораненный палец Большой Гоп. — Тоже скажешь, юный техник? Там у него горшок, глиняный, с едой, наверно. Тюлень правильно говорит, настоящий. — И он снова шагнул в глубину комнаты. Разноцветные огоньки заиграли ярче. — Что же ты, дракоша, корешей своих обижаешь? Не надо. Нехорошо.

— Нашел кореша, — заныл Тюлень. — Съест — и косточек не оставит. Айда лучше отседа, пока целы.

— Постойте, на нем, кажись, буквы, — сказал Большой Гоп.

— Лампочка больно тусклая, экономят, антихристы.

— «Ле-ен-нь… тю-ле…лень».

— Видели? — он мне подмигнул! — закричал Тюлень.

— «Жад-ад-дн-кость»… Нет, мне! — заспорил Большой Гоп.

— Грамотеи! Прочитать не можете, — упрекнул Силыч.

— Сам прочитай. Кажется, ты у нас был отличником. Круглым, а может, квадратным? — нервно засмеялся Большой Гоп.

— Я очки не прихватил, — сказал Силыч, снял очки и спрятал их в карман.

— «Нива»… что это? «Нива… спи… упи… танность»… — продолжал разбирать буквы Тюлень. — Ага, вас понял: «ниваспитанность».

— «Заз…зазна-й-ство», — прочитал Большой Гоп.

— Оно буквами так разговаривает, — подытожил Силыч.

— Все зависит от того, с какой стороны посмотришь… слова получаются разные. «Загн…гн…лен. За-гни-лен». Братцы, это имя! Его зовут Загнилен!.. А я… Большой Гоп.

— Для своих я просто Силыч, — приподнял резиновую шляпку Силыч. — Прошу, так-скать, любить и жаловать.

— А я что? Я — Тюлень. Тюля.

— Хотите знать, лично я на него не в обиде за палец, — сказал Большой Гоп. — Оно пошутило. Дало понять, что палец ему в рот не клади. Ведь правда, Бяша? То есть как тебя?.. Загнилеша… Этим оно, Силыч, похоже на тебя.

— И на тебя, — сказал Силыч.

— На всех нас, — обобщил Большой Гоп, — поэтому мы должны с ним подружиться… Это было бы не хуже, чем в «Трех мушкетерах». Мы бы купили тебе, Загнилеша, поводок с ошейниками для каждой головы отдельно и рассекали бы вечером по проспекту Металлургов, освещенному огнями реклам. Пусть бы кто-нибудь попробовал на нас полезть. Все бы нас боялись, даже милиция.

— А я бы научил его пожары тушить, — размечтался Тюлень. — Дело в том, что я очень устаю на пожарах… Пожары, Загнилеша, — потрясающее зрелище. Закачаешься, когда увидишь.

— Я, вопче, тоже не против, — спохватился Силыч. — Не все ли равно в конечном итоге, юные ли техники тебя изладили или ты роженое, поэтому беру свои слова обратно. Мне тебя, Загнилешенька, всю жизнь не хватало, поэтому я для тебя ничего не пожалею. Я посажу тебя на цепь возле кабинетика, и ты будешь пропускать ко мне только тех, кто с подарочком. Как ты на это смотришь?.. Дело в том, что народ избаловался. Мало того, что приходят без подарочков, так еще ругаются. Все чего-то требуют. То им горячую воду, то — холодную, то — жалобную книгу. Некогда чаю с лимоном попить. Раньше такого не было. Уважали, потому что боялись. Боялись, потому что уважали.

Прозвенел звонок на перемену, а потом — снова на урок. Федя и Гриня не слышали этих звонков. Было совершенно ясно, что в подвальной комнате сидит компания, по которой давно плачет милиция. Но что касается Загнилена, никакой ясности быть не могло. Не потрогав своими руками, нельзя было судить о нем со всей определенностью.

— Силыч правильно говорит, — сказал Большой Гоп. — Уважения нам всем недостает. Особенно мне. Штука в том, что у меня много заслуг.

— Еще бы!

— Я рос ужасно одаренным мальчиком. Особенно мне легко давался русский язык. Я мог придумать прозвище любому человеку. Даже Петьке Слонимерову, который директором сейчас, придумал прозвище я, а не кто-нибудь. Это с моей легкой руки все его стали звать Слоном. Но он сказал мне спасибо? Хоть кто-нибудь, хоть когда-нибудь сказал?..

— Не сказал, — подтвердил Тюлень.

— Так-то, Загнилеша.

На минуту Феде Елкину стало жаль Большого Гопа. Как это? — за всю жизнь не услышать ни одного «спасибо». Но потом Федя подумал, что виноват в этом сам Большой Гоп. Видимо, за всю жизнь он не сделал людям ни одного доброго дела. Гордится тем, что давал людям прозвища. Подумаешь, щедрость какая!

— Слон все еще на него из-за мыла дуется, — сказал Тюлень.

— Еще бы. Вот скажи, Силыч, когда ты был маленьким, ты знал выражение — «мыла наелся»?

— Так ведь время какое было! — запричитал Силыч. — Щелоком все больше мылись, золой, стал-быть. При карасинке, бывало… Да исчо царские сатрапы, они ведь за малейшее проявление…

— Не надо, не гони картину. Сам же говорил, что батя у тебя служил каптенармусом и мыла у вас было навалом, на барахолке торговали…

— Не надо, Силыч, тут все свои.

— Прикидывается образованным, а выражение не знает. Оно у каждого школьника на языке. Слушай, дракоша, я тебе поясню, откуда оно взялось… Стою я однажды в подворотне и пускаю пузыри. Не мыльные, заметь, мыльные — любой дурак может. Меня еще дедушка Гоп научил другому, очень хитрому способу. Отпилишь кругляш от катушки, сунешь его в рот и дуешь потихоньку. Так вот, пускаю я пузыри — и тут идет Слон из музыкалки. Когда он был школьником, он всю дорогу таскался с трубой в черном футляре. Остановился, интересуется, как это у меня получается. Я ему говорю, дело нехитрое, надо только съесть кусок хозяйственного мыла. Спрашивает: а можно земляничного? Нет, отвечаю, только хозяйственного по 19 коп. И съел ведь. Намазывал на хлеб и ел, ел… ел. Он ведь настырный… Уж чего захочет, того добьется… С тех пор и повелось: сделает кто-нибудь каку-нибудь глупость, ему говорят: ты что — мыла наелся? — Гопкомпания засмеялась, а Большой Гоп заключил: — Не уважают, Силыч прав, потому что не боятся.

— Вопче, при его способностях он мог быть замминистром всех банно-прачечных дел, — посыпал немного соли на рану Большому Гопу Силыч.

— А министром кто? Уж не ты ли, плесень?

— Не расстраивайся, — попробовал успокоить Большого Гопа Тюлень, — ты все-таки личность известная… В милиции, по крайней мере.

— Но там меня не боятся и не уважают.

— Надо что-нибудь придумать. Может, ты, Загнилеша, порекомендуешь что?.. Послушай, что ты все время молчишь да молчишь?..

— Дремлет. Утомил ты его своим рассказом.

— Придумай, Загниленчик, шевельни извилиной.

— Я придумал, — сказал Силыч, — перекрою вентиль — пущай померзнут. Сегодня минус пять — холодно. — И он наглухо завернул вентиль системы отопления.

— Силыч молодец.

— Сообразительный, — Тюлень принялся надувать матрас, чтобы прилечь немного отдохнуть.

— Голова!

— Другой раз сидишь в кабинетике, как назло, система в порядке, краны и канализация не текут. Никто не приходит, поругаться не с кем, чаю с лимоном уже попил. Так и саднит чегой-то на сердце… Стал-быть, и перекроешь вентилечек какой-нито… Эхе-хе!

— Что-то холодно больно, уснуть не могу, — пожаловался Тюлень.

— Терпи, Тюля, им наверху исчо холоднее.

И гопкомпания снова принялась вспоминать свое счастливое детство.

— А однажды, Загнилеша, слушай, ну умора, — заговорил после небольшой паузы Большой Гоп. — Однажды я натер доску подсолнечным маслом, и Генаша, физик наш, никак не мог записать условия задач для контролки. Перепробовал все мелки — толку никакого! Потом догадался, почему доска скользкая, спрашивает, кто сделал? Все молчат… Тюлень уже тогда отличался. Умел спать сидя и с открытыми глазами. Так вот, сидит он, как чучело, глаза выпучил. Я толкаю его в бок, он просыпается. Я ему на ухо: тебя к доске. Он встал, дурак, и вышел к доске. Ну умора!..

Все засмеялись, Тюлень тоже. Он не был злопамятным, этот Тюлень.

Потом гопкомпания начала мечтать о том, как она весело заживет вчетвером, с Загниленом. У Феди и Грини создавалось впечатление, будто Загнилен не возражает, во всем с ними соглашается.

Хлопнула подвальная дверь. Послышался чей-то ворчливый голос… шаги по лестнице, тяжелые, скрипучие.

— Эт-то он! — проблеял Тюлень.

— Кто?

— Хозяин зверюги.

— Шухер! — шепотом закричал Большой Гоп и первым ринулся вон из Маленькой подвальной комнаты. Федя Елкин с Гриней едва успели нырнуть в узенький подвальный коридорчик. Быстро-быстро перебирая руками и коленками, поползли по трубам, туда, где светила в темноте дырка. За ними, чуть ли не наступая руками на их пятки, ползли Большой Гоп, Силыч и самым последним — Тюлень. Кто-то сказал довольно грубо:

— Интересное дело, вентиль системы отопления закрыт и причем наглухо, а подвальная дверь открыта и причем настежь.

— Сантехник это, — сдавленным шепотом сказал Силыч.

Федя и Гриня тоже узнали голос сантехника Бори.

— Скажи ему пару ласковых, — посоветовал Большой Гоп Силычу. — Управдом ты или нет?

— Не ровен час, науськает свою бутафорию! Да и не мой он, этот сантехник, не подведомственный.

Зажурчала в трубах вода, они быстро стали нагреваться.

— Ты, Силыч, виноват, — сказал Тюлень, — не надо было вентиль трогать.

— Голова! Мало тебя царские сатрапы розгами пороли. Старый гриб!

— Я, конечно, извиняюсь, — начал оправдываться Силыч, — но кто втравил нас в эту историю? Кто обещал склад или — на худой конец — клад?.. Сидел бы я сейчас в своем уютном кабинетике и пил чай с лимоном.

— Не надо, Силыч.

— Он хочет, чтобы мы его скормили Загнилену. Ишь, долгожитель нашелся!..

Так они бессовестно ругались, а Феде и Грине ничего не оставалось делать, как только слушать. Но вот наконец ребята подползли к дырке… В дырке стояли ноги. В древних, забрызганных грязью ботах и клетчатых брюках. Они постукивали друг о дружку, как будто стояли давно и порядком успели замерзнуть. Федя и Гриня погнали дальше, до самой стенки коридорного тупичка.

— Там кто-то ходит, — подползая к дырке, сказал Большой Гоп.

— Милиция?

— Не похоже.

— Следователь?

— Тсс.

— Переждем на всякий случай.

— Трубы жгутся!

— Ты, Силыч, сам напросился на прогревание, но мы-то за что страдаем?

— Ой, братцы, беда, — простонал Тюлень.

— Что такое?

— Горох кончился.

— С вами не соскучишься.

— Кажется, ног уже нет, — сказал Тюлень. И сунулся было в дырку. — Ой, мама! — заорал он.

«МЕУУУ!!!»

«Блюмп-блямп-блюмп», — забулькало под трубами.

Вцепившись когтями в ногу Тюленя, вылезала из воды кошка. В дырку заглядывала любопытно забиячливая морда собаки Муськи. Тюлень схватил кошку за загривок, вышвырнул вон из подвала. Некоторое время слышался еще скандальный Муськин лай и азартное кошачье шипенье. Потом прямо у Феди над ухом во всю мочь подвального нутра раздалось:

«Ы-ООО-УМРРР-ТЫХ-ТЫХ!!!»

Федя чуть с трубы не свалился. Большой Гоп метнулся в дырку, в одно мгновение он уже был под лестницей. Следом, ловко оттолкнув Тюленя, полез Силыч.

Большой Гоп, пробежав школьный двор, стриганул ножницами над забором и исчез в ближайшей подворотне.

Силыч бежал уже не так быстро, он вообще замедлил бег до делового шага, когда увидел идущего навстречу Петра Никаноровича.

— Кх-м, — интеллигентно покашлял Силыч и любезно приподнял резиновую шляпку, с полей которой пролилась рыжеватая вода. — Проверяя отопительную систему, и некоторые вентили в частности, я, кх-м, я пришел к выводу, что шляпу все-тки надобно отдать в чистку… Извиняюсь, спешу, мож-скать, на совещание по вопросам пользования патрубков.

«Какой странный и на редкость рыжий гражданин», — подумал про него Петр Никанорович.

Вслед за Силычем в дырку сунулся Тюлень. Конечно, он поступил опрометчиво. Дело в том, что Тюлень проходил далеко не во всякую дверь, а если и проходил, то с небольшого разбега и бочком. Бедный Тюлень, он застрял в дырке еще надежнее, чем Винни Пух, побывавший в гостях у Кролика. Он даже не мог набрать в грудь побольше воздуха, чтобы крикнуть, позвать кого-нибудь на помощь. Раздавался только сдавленный стон. Федя колотил Тюленя по спине, по ногам, по чему попало. Ему казалось, что Загнилен ползет по трубам, вот-вот схватит его и проглотит. Тюлень же, чувствуя Федины удары и не видя его, полагал, что чудовище уже пробует его на зуб. Только Гриня не очень поддавался панике, может, потому, что страшным голосом на этот раз кричал он сам.

Неизвестно, чем бы кончилось дело, если бы мимо дырки не проходила школьная баскетбольная команда во главе с физруком Владимиром Константиновичем. Сдавленный стон Тюленя был услышан.

Владимир Константинович ухватил Тюленя за руки, уперся ногами в стену. Самый высокий из баскетболистов капитан команды Фитилев обхватил его за пояс, уперся ногами в землю. За Фитилева взялся Драник. И так далее. Последним был Петька Коротких — самый низенький из команды. Его рост едва дотягивал до метра девяносто.

— Раз-два-взяли! Еще-взяли! — командовал Владимир Константинович, и команда тянула Тюленя что есть силы.

Случившийся тут Подготовительный Сева уцепился за Петьку. Толку, конечно, от него было мало, только резинку у Петькиного спортивного трико растягивал.

— Раз-два-взяли! Раз-два-взяли!

Мало-помалу Тюлень вылезал из дырки.

— Раз-два-взяли! Раз-два-взя… — Тюлень щучкой вынырнул на поверхность. Команда сделала дружный кувырок назад и встала на ноги. Поднялся, встал на ноги, хотя и очень медленно, Тюлень. Посмотрел сверху вниз на Фитилева. Пройдя сквозь дырку, Тюлень здорово видоизменился. Он стал нисколько не ниже телеграфного столба, но зато таким же и тонким, как телеграфный столб.

— Игдая с огдем, фаблюдайте пдавила подарной бедобдазности, — сказал Тюлень высоким, тонким, каким-то столбо-телеграфным голосом и пошел, пошатываясь, через школьный двор. У забора он остановился, почесал колено. Для этого ему даже не пришлось нагнуться — вот такие у него стали руки. Потом он спокойненько перешагнул через забор — вот такие у него стали ноги.

В подворотне Тюленя ждал Большой Гоп.

— Тюлень? Кабася? Ты, что ли?

— Кабазя, — укоризненно проблеял Тюлень, — издебаезя, да?

— На, Тюлень, рубль, сходи в аптеку, купи себе рыбьего жира. Я слышал, это хорошее средство от любого недуга.

Быть может, впервые за многие годы дружбы Большой Гоп пожалел Тюленя.

Проводив взглядом рыжего, в рыжей же форме, пожарника, физрук хлопнул себя по лбу. Ему пришла замечательная идея: а что, если перед соревнованиями всю команду продергивать через специальное калибровочное отверстие?! Несомненно, она получит немалое преимущество в росте.

Глава восьмая,

в которой старшее поколение ставится в пример младшему, и что интересно, вполне заслуженно.

Петр Никанорович шел по важному делу и столкнулся с Федей. Вернее, Федя столкнулся с Петром Никаноровичем. Грине повезло, успел проскочить незамеченным.

— Извините, — пробормотал Федя, выпутываясь из складок большого серого драпового пальто Петра Никаноровича.

— Торопишься? — грустно спросил директор. — Я вижу, очень торопишься. Так торопишься, что даже на уроках некогда посидеть.

— Да я… мы, мы это… склад, фу ты, клад… хотели для школы… там сокровища. Мы думали, потому что там дядьки говорили, но они ошибались. Жаль, на сокровища можно было купить новый барабан для ансамбля и еще чего-нибудь… жвачки, например… — Федя очень уважал Петра Никаноровича и потому говорил ему сущую правду, он даже хотел ему сообщить нечто большее, поделиться некоторыми своими опасениями, чтобы Петр Никанорович срочно принял меры, но тот прервал его.

— Стыдно, Елкин, очень стыдно. Еще и врешь… «Барабан». «Сокровища». Главное, кому? Взрослому человеку, директору… Хотел бы я знать, что с тобой, с вами всеми, происходит. О чем я говорил на линейке?

— Ну, повысить успеваемость, ну, укрепить дисциплину…

— А на деле что получается? Успеваемость до такой низкой отметки никогда не доходила. О дисциплине вообще говорить не приходится, по швам трещит, разваливается на части. Хотим, как лучше, а получается наоборот — как хуже. Да что я тебе говорю?! Бесполезно тебе говорить. Отцу твоему скажу; наверно, толку будет больше.

— Да мы… — сделал еще одну попытку сказать правду Федя. — Я хотел хищника, который сбежал из зоопарка, но это оказался не хищник, а этот… биоробот. Им могут воспользоваться…

— Честное слово, обидно за твоего отца. Ты вот что, ступай домой. Вымойся как следует и почистись. А то как какой-нибудь патрубок, весь в ржавчине. Я так думаю.

— Это специально вместо грима, — обиделся, что не верят правде, Федя. — Дело в том, что я на репетицию. Драмкружок у нас обычно по пятницам.

— М-мм, драмкружок, — грустно покачал большой головой Петр Никанорович, — а я, признаться, думал, что драмкружок у нас не работает, потому что нога у Иннокентия Михайловича все еще в гипсе. Видимо, я заблуждался.

На этом и расстались. Федя поплелся домой, а Петр Никанорович, отложив свое срочное дело, решил заняться другим — еще более срочным.

Накануне в школу приходила мама Подготовительного Севы, она сказала, что считает своим долгом предупредить, что через дырки в школьный подвал лазят не только кошки и не только собаки, но также и многие из подготовительных и что если так будет продолжаться и дальше, она лично, как и многие подготовительные мамы, своего ребенка в данную школу не поведет, так что у Петра Никаноровича есть реальная перспектива остаться на следующий год без первых классов. Сопоставив то, что говорила мама Подготовительного Севы, с тем, что видел собственными глазами, Петр Никанорович срочно двинул на стройку. На стройке работал отец Пети Коротких. Он был не только знатным каменщиком, но и активным членом родительского комитета. Выслушав просьбу директора, он без проволочек нагрузил тачку кирпичом и покатил ее к школе. Следующим рейсом он доставил необходимое количество раствора. В какие-нибудь полчаса он надежно, раз и на века, заделал обе дырки.

Федя поднялся на лифте на свой этаж, открыл своим ключом свою дверь, — прихожая была набита чужими вещами. Резко и незнакомо пахло чемоданами и папиросным дымом. В гостиной шум, разговор, звяканье посуды. Федя шарахнулся назад — уж не попал ли, случаем, в чужую квартиру? — но вышел папа.

— А вот мой наследник.

— О, наследник! — закричали однокашники Фединого папы и, высыпав в коридор, принялись тискать и мять Федю в руках, как какую-нибудь диковинную вещицу. На столе стояла пустая бутылка из-под шампанского, — скорее всего, она и была причиной проявления столь шумного восторга. Федя — лишь поводом.

— В кого он у вас такой рыженький? — спросила Диана Владимировна.

— Рыженький? — обиделся Федин папа. — С чего это ты взяла?

Тут вышла мама.

— А ну, марш в ванну!

Гости хохотать.

Федя быстренько вымылся, привел себя в порядок. Но чистый и причесанный, интереса у гостей не вызывал. В центре внимания был теперь папа.

— Друзья! Поднимем тост за беспокойное племя романтиков!

Федин папа считался романтиком, потому что его постоянно тянуло куда-нибудь ехать. Последняя идея была, пожалуй, самой замечательной. Он решил устроиться на корабль первым помощником капитана. У него уже имелась фуражка с «крабом», которую он по случаю купил в комиссионке. По улице он ходить в ней стеснялся, но дома иногда надевал.

Все зааплодировали, а беспокойный романтик папа засмущался.

— Дело в том, что каждый человек должен найти свое место в жизни…

— Я полагала, что ты его уже нашел, — сказала мама, имея в виду место рядом с собой.

Гости засмеялись, а Диана Владимировна шутливо погрозила пальцем.

— Ну что ты, что ты! — замахал руками папа. — Я хотел сказать, что человек должен жить не ради себя, а приносить пользу людям.

— Вот и приноси. Мне и сыну. Или мы не люди? Но ведь случается, ты нам приносишь вместо пользы — вред. Ездишь, а мы за тебя переживаем, портим нервы.

— Пользу я тоже приношу. Я, например, не зря ездил на север Урала в геологическую экспедицию. После долгих поисков мы нашли полезные ископаемые.

— Мы? Геолог Флюров нашел, а не вы. Во всяком случае, так писали в газетах.

— Это неважно, как писали. Я бил шурфы…

— А не баклуши! — подняла вверх палец Диана Владимировна.

— Да, не баклуши! Благодаря полезным ископаемым, которые мы нашли, государство станет богаче, а значит, все, в том числе я, моя жена, мой сын, станут лучше жить.

— Браво! — закричали однокашники Фединого папы.

— Вот он всегда был таким, — ударился в воспоминания один из них. — В детстве, помню, мы ездили на Южный Урал. Так вот, неподалеку от турбазы была высокая гора. Никто на нее не хотел взбираться, а он полез и, представьте себе, поднялся на самую вершину.

— Это в его характере, — улыбнулась Федина мама, поднимается в гору в самых неприступных местах, а в это время другие ловко взбираются по служебной лестнице.

Потом центр внимания переместился к Диане Владимировне. Много теплых слов было сказано о Петре Никаноровиче. Глядя на радостных и возбужденных взрослых, Федя подумал, что встреча уже началась, хотя официально она должна была открыться завтра. Ах, и какие же они молодцы — эти взрослые! Уже в детстве было ясно, что Федин папа будет покорять и покорит не одну вершину. Что Диана Владимировна непременно станет заведующей зубной поликлиникой, потому что с первого класса была активным членом сандружины. Что Петя (Петр Никанорович) прирожденный директор. Уже тогда, когда он был мальчиком, у него было серое драповое пальто и портфельчик был, хотя и маленький, но с двумя замочками.

Гости веселились, а Феде было грустно и обидно. Ах, какие, какие! Хоть бы один недостаточек у кого! Нет, одни лишь сплошные достоинства! Как им только не скучно жить?! А они, смена? Им, конечно, нужно подтянуться, им, конечно, нужно поднажать… «Ничего, мы еще посмотрим! — думал Федя. — Подумаешь, взрослые! Мы еще покажем! Вы еще узнаете!»

Федя оделся и тихонько выскользнул за дверь.

Между прочим, план действий у него уже сложился. Ни в коем случае нельзя упускать этого Загнилена. Они построят с Гриней конуру, лучше всего в лесопарке, подальше от любопытных глаз. Понаблюдают за ним, установят контакт, потом отстукают телеграмму в Москву, в Академию наук, Капице. Хотя были некоторые сомнения… Может, лучше неожиданно нагрянуть. Прямо на Загнилене в Москву. А что? Наверняка он летает. Эту деталь надо непременно обсудить с Гриней.

Глава девятая,

в которой Славик блистает талантами, а Федя рассуждает о горькой участи твердых троечников.

Дома у Грини никого не оказалось. Мама во вторую смену, а сам Гриня умотал. Может, в магазин, может, в садик за Юлькой. Тогда Федя пошел к Славику. Славик, конечно, не стоил того, чтобы посвятить его в дело, но Феде все же хотелось посмотреть на него свысока, намекнуть, что им с Гриней кое-что кое о чем известно. И секретное поручение Славика по сравнению с этим кое-чем — сущий пустяк.

Открыла мама Славика. В переднике, обсыпанном мукой, в руках скалка. Как обычно, стряпала тортик для Славика.

— А Славика нет, — сказала она. — Славик на репетиции.

«Вот те раз, — подумал Федя, — видимо, в самом деле Петр Никанорович заблуждался, а он, Федя, говорил правду, хотя и врал. Вот, черт, головоломка! Но если он говорил правду, значит, обманул Петр Никанорович? — Его даже в жар бросило от такой мысли. — Главное, кто? — взрослый человек. Директор».

Погуляв около дома Славика, чтобы хоть немного улеглись мысли, Федя направился к школе. Уже вечерело, и было видно издалека, что в актовом зале горит свет.

У раздевалки на телефоне дремала Агриппина Петровна. Тишина. Федя заглянул в зал — пусто, но за занавесом был слышен разговор. Федя прокрался к сцене, отвел краешек плюшевого занавеса, — облокотившись на рояль, стоял витязь. В кольчуге, в серебристой накидке, широких шароварах и красных сапогах, в руке сабелька. Витязь как витязь, хотя и толстенький. Не сразу Федя узнал в нем отличника и запевалу. Рядом на стуле — Елена Ивановна. Она вязала свитер. Ее муж Владимир Константинович частенько проводил занятия по физкультуре на школьном дворе. А без свитера, в одном трико, все-таки и закаленному человеку прохладно.

— Ну, теперь куда ни шло, — сказала Елена Ивановна, отрываясь от вязанья. — Сейчас попробуем вместе с этим, как его?.. змеем. Это будет последняя, генеральная репетиция. — Она прошла к дверям, тем, что напротив сцены, распахнула их и крикнула: — Эй! кто-нибудь, змея давайте!

Федя отпрыгнул к шведской стенке и быстро поднялся по ней на самый верх, придерживаясь за прикрепленный к потолку канат, закутался в занавес.

На сцену въехало огромное, встопорщенное, о трех головах чудище. Желто-лысые головы пучили красные глаза, скалили зубы. Каждая отливала буквами преимущественно какого-нибудь одного недостатка: «Зазнайство», «Лень», «Нивоспитанность». Все правильно, только на третьей голове ошибка. Из-за чудища выглянул старик в ботах, появился и исчез.

Федины планы рухнули, да он и сам чуть не рухнул со шведской стенки, так ему стало грустно и обидно. Загнилен на поверку оказался бутафорским, и обвели их с Гриней, как последних дураков.

— Повторим с самого начала, — сказала Елена Ивановна.

Толстенький, розовощекий витязь запохаживал вокруг змея. Каблучком притопывая, сабелькой помахивая, запел-заговорил звонким, как у всех отличников, голосом:

Как во славном во городе Верх-Исетске,

Во дремучем во темном подвале,

Школы средней номер тридцать два

Поселилось ужасное чудище…

— Не торопись, Славик, первую строфу следует читать в замедленном темпе, чтобы зрители успели проникнуться значительностью происходящих в школе событий. — Елена Ивановна, вспомнив о чем-то своем, подошла к телефону, быстро набрала номер. — Сашенька, ты, детка?.. Чем ты занимаешься?.. Ну, хорошо, я скоро приду.

Уж как мы с папаней сабельку выстругивали,

Лаком масляным ее покрывали…

— Этих слов не надо, тут мне не очень удалось.

— Эти слова я сам придумал, — сладким голосом сказал Славик.

— Да какой же ты у меня умница, прямо нарадоваться не могу. — Елена Ивановна поцеловала Славика в макушку два раза, в один и в другой завиток. — Давай, мой талантливый, переходи непосредственно к схватке.

Размахивая сабелькой, Славик пошел на Загнилена.

— Эх ты, гой еси Славик, сын Эдуардович! — заорал Федя и, оттолкнувшись от шведской стенки, полетел на канате. — Выходи ко мне на бой-драку честную, поглядим еще, кто кому надает!

— Ты что, Елкин, с потолка упал? Такой невоспитанный! Хоть бы «здрасте» сказал!

— Здрасте, — сказал тогда Федя, раскачиваясь над головой Елены Ивановны.

— Что надо? — замахнулся сабелькой Славик. — Тебя никто не приглашал!

— А я на драмкружок!..

— Опомнился, — горько задумалась о чем-то своем Елена Ивановна.

— Знаю я этого Елкина, разболтает всей школе — и никакого сюрприза не получится, — важно сказал Славик.

— Больно нужно.

— Хорошо, — подобрела вдруг Елена Ивановна, — разрешаю поприсутствовать. Спускайся.

— Да я ничего, я здесь могу, — сказал Федя, делая между тем на канате несложные гимнастические упражнения.

— Спускайся, будешь вместо зрителя! — Елена Ивановна достала из заднего кармана спортивного трико часы на цепочке, щелкнула крышкой. — Ты вот что, Славик, порепетируй еще минут пятнадцать, а мне, к сожалению, пора. В магазин за кефиром и за дочкой в садик. — И она ушла.

Федя спрыгнул наконец с каната.

— Нормально, — сказал он, разглядывая Загнилена. — Не боишься?

— Вот еще!.. Чучело ведь.

— А похож на настоящего. Я сначала думал, может, биоробот. Обрадовался. Не, куда нам до настоящего!

— А зачем тебе настоящий?

— Мало ли. Ну, летал бы на нем. Сел на загривок и айда над городом реять. Нормально?

— Ничего… — согласился Славик. — На этом, конечно, не пореешь. Самодельный. Купили в овощном тыкв, сделали из них головы. Согнули из проволоки каркас, обклеили картоном, цветной бумагой. Гриву нацепили из пакли. Ну, юные техники еще немного помудрили.

— И что ты будешь с этим Загниленчиком делать?

— Головы рубить — что еще?

— А новые не нарастут?

— Не.

— А вдруг?

— Я сценарий знаю назубок. Срубаю голову с надписью «Лень» — читаю стихи про лень. «Зазнайство» — так про зазнайство. И дальше в таком же духе. Чтоб пережитки не знали пощады.

— Тоже ничего… Везет же вам, отличникам, самое интересное всегда вам достается. А мы что, троечники? Только и остается быть зрителями.

— Выбивайся в отличники, кто тебе не дает? Или того… транзисторов не хватает?

— А вот дам по тыкве — и замкнутся твои, чтоб не хвалился!

— Но-но, полегче! — Славик опять замахнулся сабелькой, сделал несколько блестящих па. — Оскорблений не стерплю — острой шпагой заколю.

— Конечно, с доспехами… с сабелькой, — отступил Федя. Так любой дурак может.

— Ладно, пощажу, — убрал свою сабельку Славик.

— Спасибо, — подчеркнуто вежливо сказал Федя и снова забрался вверх по шведской стенке. — Валяй, репетируй.

— Итак, стихи про зазнайство! — объявил Славик, встав в богатырскую позу.

— Здравствуй, мальчик Слава. — Перед Славиком стоял старик в ботах. Черного халата на нем уже не было — вполне приличный клетчатый костюм. Цвета спелой тыквы лысина поблескивала, точно пропитанная лаком.

— Здравствуйте, дедушка! — вежливо сказал Славик.

— Я к тебе на минуточку. Беспокоюсь за тебя, роль все-таки ответственная. — Он достал из кармана золотую в виде дракончика табакерку, раскрыл ее, зацепил дрожащими пальцами щепотку табаку, мелко зачихал в кулак. Заметив, что Славик с любопытством смотрит на табакерку, пробормотал невнятно: — Редкая вещица, выпросил в музее на пару дней, но ты об этом никому, тсс… Доверяют служителям муз… Ах, да что я все и себе да о себе! Давай, мальчик Слава, показывай, как ты будешь человечество от пороков избавлять!

— Это нетрудно, — сделал несколько выпадов сабелькой Славик.

— Что ж, так сразу все недостатки и уничтожишь?

— Ага.

— И не жалко?

— А что жалеть?

— Ну, хотя бы один, самый маленький недостаток оставил. Тебе, насколько я понимаю, недостатки не нужны. Но ты о других подумал? Представь себе, что все вдруг избавились от недостатков. Все стали отличниками, все — запевалами в школьном хоре, все — активными общественниками… Может, это и хорошо. Однако возникает вопрос, кто же будет все-таки запевать, если все запевалы? И кого, спрашивается, хвалить, если все отличники? Отличник — значит отличается. Соображаешь?

— Мне что, — растерялся Славик, — мне сказали: учи — я и выучил.

— Ну, не обращай внимания, — засмеялся старик, — это я так, шутка на предмет диалектики… А вообще ты молодец. Вполне заслуживаешь трех килограммов конфет.

— Каких еще конфет?

— Как каких?.. Шоколадных, разумеется. Только как бы нам не забыть про эти самые конфеты. Сценарий столько раз менялся. По первоначальному варианту, помнится, ты должен был вступить в схватку с драконом в подвале… Ты человек образованный, читал, поди, сказки. Знаешь, что драконы так без дела не сидят. Если когда и нечем заняться, все плохие дела переделаны, они сторожами нанимаются. Охраняют, как правило, что-нибудь хорошенькое: золото там, драгоценности или принцессу. Данный дракон, как вы его изволите величать, Загнилен, сторожил клад, иначе говоря, склад с конфетами сорта «Еруслан Лазаревич» по цене шесть рублей, если мне не изменяет память, пятьдесят коп. Но, сам понимаешь, подвал по техническим причинам невозможен. Так и получилось, что дракон здесь, конфеты — там, в глиняном горшке.

Послышались шаркающие шаги, сонный голос Агриппины Петровны:

— Еленван-на! Славик! Закругляйтесь — школу пора закрывать!

— Я бы принес конфеты, — быстро заговорил старик в ботах, — тем более подвальная дверь открыта — видел, когда проходил мимо. Увы, тороплюсь, надо бежать еще в оперный театр проводить инвентаризацию голосов и пластики… Мы еще встретимся, потолкуем.

С этими словами старик исчез.

Федя живо спустился вниз.

— Славик, мы с тобой друзья?

— А что?

— Я в подвале знаю все ходы и выходы. Могу провести, мне ничего не стоит.

— Была охота ночью шарахаться… Да и некогда, у меня — режим. В девять я должен быть в постели. Сейчас как раз около девяти.

Федя и Славик вместе вышли из школы, вместе подошли к подъезду Славика. Славик, посмотрев на свои электронные часы, сказал:

— Еще без пяти. Пожалуй, минуты две еще можно подышать свежим воздухом. Полезно перед сном.

Федя домой не спешил, но и дышать рядом со Славиком не хотелось, снова направился к Грине.

В то самое время, может, на минуту раньше, Елена Ивановна с авоськой в руках, в которой были две бутылки кефира и два батона, звонила в дверь Петра Никаноровича, чтобы сообщить ему неприятную новость. Дома директора не оказалось. «Где же ему быть, как не в школе?..» — подумала она. И действительно настигла его на лестнице, он поднимался в кабинет, чтобы еще раз обдумать план мероприятия, до начала которого оставалась всего лишь одна ночь.

Глава десятая,

из которой становится известно, что бдительная железнодорожная милиция предотвращает международный скандал. Однако положение в школе остается по-прежнему напряженным.

Они вошли в актовый зал. Елена Ивановна поставила авоську на стол, устало опустилась на стул.

— У, змеюга! — замахнулась она на Загнилена — лампочки в люстре мигнули, в зале стало заметно темнее. — Ой! — вскрикнула Елена Ивановна.

— Что «ой»? — спросил Петр Никанорович. — Это вы сказали «ой»?

— Нет… то есть да, скорее всего, я.

— А что такое?

— Мне показалось, что он, оно, неприятно так ощерился, — шепотом сказала Елена Ивановна.

— Кто он? Я, что ли? — тоже шепотом спросил Петр Никанорович.

— Этот, — Елена Ивановна показала на Загнилена.

— Ерунда, — бодро сказал Петр Никанорович. Лампочки мигнули. Он подошел к Загнилену. — Сами же сотворили, чего же вы, ха-ха, боитесь?

— На свою голову.

Петр Никанорович потрогал одну из голов Загнилена пальцем, постучал ногтем по другой.

— Ой! — отдернул он руку. — М-мм… задел за что-то остренькое… укололся, можно сказать… Могли бы, конечно, сделать поаккуратней. Да, что касается качества, то мы далеко не на уровне.

— А-а.

— Так что будем делать?

— Лично я буду есть. С утра маковой росинки… — Елена Ивановна взяла один из стоявших у графина стаканов, плеснула в него кефиру, отломила полбатона.

— Я имею в виду Васю Гопа и его компанию.

— Позор на весь город! — жевала и возмущалась Елена Ивановна. — И это надо же, накануне такого события! Вышла из магазина с кефиром, иду в детский сад за дочкой, а тут Нина Николаевна, инспектор детской комнаты. Забирайте, говорит, своих вундеркиндов — железнодорожная милиция с поезда сняла. Во главе с Маленьким Гопом в Америку, говорит, собрались, в Белый дом.

— В Белый дом, хорошенькое дело! Но зачем?!

— Кнопку Рейгану на кресло подложить, остренькую, чтоб войны не развязывал.

— Да-а, международного скандала нам еще не хватало!

— Это Вася Гоп воду мутит. Известное дело, яблоко от яблони…

— Надо немедленно ехать забирать.

— Я имею право поесть хоть один раз в день?! — возмутилась Елена Ивановна.

— Я, между прочим, тоже не ужинал, — сглотнул слюну директор, — не говоря о том, что не обедал и не завтракал.

— Простите, — ударила себя в грудь Елена Ивановна, чтобы прошел застрявший в горле кусочек. Она взяла еще один стакан, вылила из бутылки оставшийся кефир, положила перед Петром Никаноровичем полбатона. — Пожалуйста…

— Да-а, замечательная идейка, — досадливо протянул директор.

— Стара как мир, — сказала Елена Ивановна.

— Да, но мы ее здорово видоизменили.

— Загнилен тоже здорово видоизменился. Не надо было держать его в подвале. Сыро.

— Головы-тыквы, как говорится, задумались. Плесень местами. Будто шерсть дремучая выросла. А ведь была вполне приличная прическа из пакли.

— Трубы текут, и Боря взял паклю обратно.

— Как директор средней школы, я далек от детских сказочек, но все наши несчастья начались с того дня, как вам…

— Нам…

— …нам пришла эта идея. Взял сегодня журнал пятого «Б», посмотрел оценки, противно стало, будто взял в руки лягушку. Впрочем, что же мы сидим, надо действовать.

При этих словах Петра Никаноровича в зал вбежала мама Славика. Без шляпки, пальто нараспашку, в комнатных тапочках.

— Где Славик? — выпалила она.

— Разве дома его нет? — спросила Елена Ивановна.

— Боже мой! Боже мой! — забегала, запричитала она.

— Нет дома — так и что особенного? — попробовал успокоить ее Петр Никанорович.

— Боже мой! Боже мой!

— Может, к другу зашел?

— Боже мой! Нет у него друзей, — бегала по сцене мама Славика. — Боже мой! Он всегда ложится в девять. — И вдруг как закричит: — А-аа! Что это?

— Это чучело, — пояснил Петр Никанорович. — Вы не беспокойтесь, идите домой, а мы найдем вашего мальчика. Заигрался где-нибудь. Мало ли. Ведь когда мы были мальчишками, тоже, случалось, приходили в пять минут десятого.

Опасливо косясь на Загнилена, мама Славика выбежала из зала.

Петр Никанорович сел и глубоко задумался: куда бежать? кого спасать? Пожалуй, с теми ребятами, которые в милиции, ничего плохого уже случиться не могло, в надежном, так сказать, месте, поэтому резонно бросить все силы на поиски Славика.

— Делимся с вами на две группы, — сказал он, выйдя из глубокого размышления. — Я иду в юго-западном направлении, держа курс на детский кинотеатр «Салют». Вам же я предлагаю выступать в противоположном направлении, беря в захват дендропарк, прилегающие к нему берега реки, а также прилегающие к этим берегам развалины…

Тут прозвонил телефон, Елена Ивановна взяла трубку.

— Сашеньку покормили? — спросила она. — Очень хорошо… Светочку забрать из садика не забыли?.. Очень славненько. Воспитательница привела… Да, ей не в первый раз… Мойте ноги и ложитесь спать. — Елена Ивановна положила трубку, грустно сказала: — Потеряли.

— Что такое? — испугался Петр Никанорович. — Кого еще потеряли?

— Меня потеряли… семья.

— А-а, — успокоился Петр Никанорович. — Меня еще три года назад потеряли… Как стал директором — так и потеряли… Да, прикрыть надо чучело, а то зайдет кто-нибудь — испугается.

Глава одиннадцатая,

в которой Федя и Гриня приходят на помощь товарищу, чего, может быть, и не надо было делать.

На этот раз Гриня оказался дома.

— Ловко же нас с тобой провели! — с порога заявил Федя и принялся рассказывать другу о Славике, о репетиции и о том, что Загнилен вовсе не животного, а растительного, точнее сказать, овощного происхождения.

Гриня слушал-слушал, потом сказал:

— Не нас провели, а тебя. Я-то сразу обо всем догадался.

Такой Гриня человек: сначала молчит, а потом — «Я так и знал».

Обидно оставаться в дураках, вдвойне обидно не вдвоем, а одному. Десять минут Федя вообще не разговаривал с Гриней, но потом сыграли в шахматы, Федя дважды выиграл, и настроение у него значительно улучшилось. Зато у Грини оно стало никудышным. Начал воспитывать Юльку. Раз мать во вторую смену — значит, воспитание на нем, на Грине. Кукольную посуду разбросала по всему паласу, библиотечную книжку заляпала вареньем.

— Опять пилишь, — сказала Юлька, — давай лучше в математику играть.

— Слушай задачу, — сказал Федя. — Мальчик Гриша дал мальчику Славе десять подзатыльников. Мальчик Слава не растерялся и дал сдачи мальчику Грише в количестве трех подзатыльников. Спрашивается, сколько всего подзатыльников получил мальчик Слава?

Юлька пыхтела-пыхтела, а потом сказала:

— Нисколько, он убежал.

— А теперь реши мою задачу, — сказал Гриня. — У Загнилена было три головы. Богатырь Федя размахнулся мечом, срубил три. Тогда змей чиркнул огненным пальцем — и наросло три новых головы. Спрашивается, сколько всего голов у Загнилена?

— Три, — не думая ответила Юлька.

— Почему?

— Сева говорил.

— На этот раз Сева прав, — задумался Гриня. — Только Софьи Ковалевской из тебя не получится. — И принялся чистить картошку, чтобы пожарить ее на ужин.

Раздался требовательный звонок в дверь. На пороге стояла мама Славика.

— Гришенька, деточка, у тебя нет случайно Славика? Боже мой! Ищу, с ног сбилась.

— А что искать? — сказал Гриня. — Время еще детское, сам придет.

Мама Славика ушла, Гриня закрыл за ней, вздохнул по-стариковски рассудительно:

— Уж эти мне родители!

Молчали, слушали, как потрескивает на сковородке картошка, и тут Федя хлоп себя по лбу:

— Я, кажется, знаю, где Славик.

— Ну и где?

— В подвале, конечно.

— Ну в подвале, ну и что?

— У меня этот тип в ботах из головы не выходит — подозрительный. Связан, скорее всего, с преступными элементами.

— С Гопом, думаешь?

— Гоп — ерунда. Выше бери.

— Ну, а Славик, зачем он им? Подумаешь, отличник. Да их в каждой школе полно.

— Зачем он им, я не знаю. Но то, что он в подвале, — факт.

— На здоровье.

— А заблудится?

— Мне-то…

— Ну как… жалко все-таки.

— Будет знать, как жадничать.

— Вот мы тут препираемся, — взорвался Федя, — а Славик в этот момент, может быть, тонет в подвальном озере!.. Кругом трубы, а руку подать некому!

— Одним жадиной меньше, — подытожил Гриня.

— Как ты можешь?! Человек погибает!

— Картошки охота. Да и ребенка не с кем оставить.

— Юль, посидишь одна? — попросил Федя.

— А вдруг, пока вы ходите, Загнилен меня похитит?

— Больно много о себе думаешь, — осадил ее Гриня. — Маленькая еще, чтобы похищать!.. И вообще, Загниленов не бывает!

— Бывает!

— Не бывает.

— Вот до чего дело дошло, уже дети боятся.

— А Сева сказал…

— Перестань мне про своего Севу! — рассвирепел Гриня. — Я тебе старший брат или он?.. И учти, Загнилен — чучело. Я сам видел. И передай Севе, что завтра он сможет убедиться, что нет Загнилена. То есть если даже и был, то не будет. Не настоящий он. А этих, не настоящих, мы рраз — и как не было!

И они ушли, поручив Юльке картошку.

В актовом зале горел свет, и прежде чем спуститься в подвал, они завернули туда. Пусто, никого. Гриня сел и дальше ни с места.

— Есть охота, — забормотал он, — а там картошка, тоже мне, друг называется, все куда-то тащит, поесть не даст. Форму уделал с этим подвалом, мамка придет, ругаться будет. Все из-за тебя.

— Ну ладно, ешь давай, только по-быстрому, — Федя разломал на две части лежавший на столе батон, разлил по стаканам бутылку кефира.

Подвальная дверь была распахнута настежь. Прежде чем спуститься по широкой подвальной лестнице, они прокричали в темноту:

— Сла-вик! Сла-вик!

Никто не отозвался.

Сто раз уже были в подвале, кажется, знают каждый вентиль, каждый патрубок. Все равно неприятно лезть. Темно, по стенам струится вода. Тут и там скапывает, шипит, квакает.

Из Маленькой подвальной комнаты сочился свет, падал на свободное от труб пространство.

Глава двенадцатая,

в которой Петр Никанорович и Елена Ивановна подозревают, что произошло самое плохое из того, что не могло произойти.

Никаких следов Славика Петру Никаноровичу и Елене Ивановне обнаружить не удалось.

— Происходит что-то непостижимое, — говорил Петр Никанорович, открывая дверь актового зала и вежливо пропуская Елену Ивановну вперед. — Вероятнее всего было бы предположить, что Сла… — посмотрев на стол, он осекся на полуслове. — А где же батон?

— И кефир?

Оба почему-то посмотрели в сторону Загнилена, прикрытого куском темной материи.

— Странное дело.

— Должно быть, мы с вами были так голодны, что и не заметили, как съели второй батон и выпили вторую бутылку.

— Возможно, хотя и маловероятно. Я так думаю.

Елена Ивановна подошла к Загнилену, приподняла край покрывавшей его материи.

— Маловероятно… но возможно.

— Вы что-то сказали?

— Нет-нет, ничего… Я только подумала, что было бы совершенно немыслимым предположить, что Славик исчез таким же образом, что и батон с кефиром.

— Ну тогда и не предполагайте. — Петр Никанорович почему-то начинал нервничать.

— Я и не предполагаю, — тоже начала нервничать Елена Ивановна.

— Булка с кефиром это одно, а Славик — совсем другое, — авторитетно сказал Петр Никанорович. — Я так думаю.

— В милицию позвонить — и баста! — уцепилась за идею Елена Ивановна. — Там живо разберутся, кто ест… есть кто.

— Хватит с нас милиции, — поднял вверх руки Петр Никанорович. — Надо хоть немного позаботиться о репутации школы!.. Хотя вдвоем, видимо, нам не под силу. Иголку в стогу сена легче найти, чем Славика. Выведем из резерва Геннадия Николаевича и Антонину Сергеевну. Мы с Антониной Сергеевной держим курс на северо-запад, в сторону кафе «Серебряное копытце», вы же с Геннадием Николаевичем в противоположную сторону, беря ориентир на строящееся здание…

— Давайте наоборот, — вдруг возмутилась Елена Ивановна, мы — в кафе, вы — на строящееся здание.

— Не возражаю, пусть так, — грустно качнул головой Петр Никанорович и пошел к дверям.

Глава тринадцатая,

в которой рассказывается о пользе рыбьего жира, о том, что в отличие от Агриппины Петровны гопкомпания не дремлет.

К вечеру Тюлень пришел уже в себя, то есть в свою первоначальную форму. На весь рубль он купил рыбьего жира и пил через час по чайной ложечке. Как видно. Большой Гоп оказался прав, говоря о пользе рыбьего жира. Вечером же на своем экстренном совещании гопкомпания решила украсть Загнилена.

С приготовленными на всякий случай большим мешком и веревками, опасливо озираясь по сторонам, она отправилась к школе. Шла и ругалась, как обычно.

— Чтой-то не хочется снова в подвал, устал я чтой-то, — говорил Силыч.

— Все из-за тебя, Силыч, — напомнил ему Большой Гоп. — Если бы не ты, мы бы давно украли Загнилена, и теперь бы уж весь город дрожал от страха, а мы бы делали что хотели.

— Сантехников Загнилен, сантехников, — ворчал Тюлень.

— Я, может, пошутил, — оправдывался Силыч.

— Чтой-то ты в последнее время сильно веселый, дай ему, Гопа, чтобы он погрустнел малость…

Большой Гоп замахнулся, чтобы «дать» Силычу, но сделал вид, что почесал затылок. Из подвала вышли трое мальчишек. Один даже поздоровался:

— Здравствуйте, дяденьки!

Это озадачило гопкомпанию, но не настолько, чтобы изменить свои планы. Мальчишки скрылись за поворотом, она же растворилась в густой подвальной темноте.

Федя и Гриня нашли Славика в Маленькой подвальной комнате. Сидел на полу и уплетал за обе щеки конфеты. Достает из горшка — и в рот, достает — и в рот. Когда они зашли, он запихивал как раз последнюю. У Гриньки были все основания сказать:

— Я так и знал, не надо было спасать эту жадобину!

— Спасители нашлись. Без вас бы дорогу нашел.

— Вот она, благодарность человека, которого спасли от верной гибели… По шее дать, что ли?!

— Дай, Гринь!

Толкая впереди себя Славика, как пленного, они вошли в школу — им навстречу по коридору хлынули взрослые. Среди них и мама Славика, и Петр Никанорович, и Елена Ивановна. Давай тискать, обнимать и целовать Славика.

— Славик, деточка!

Как же ты нас напугал!

— Как же мы переволновались!

— Понятно, где тебя надо было искать, — сказал Петр Никанорович, осмотрев Славика.

— Там у двери вертятся самые настоящие уголовные бандиты, — вылез Гриня.

— Ну, это вы преувеличиваете, — сказал Петр Никанорович.

— Может, не настоящие, — смягчил Федя, — но и не члены родительского комитета. Я их знаю…

Тут раздался сварливый голос Агриппины Петровны:

— Петр Никанорыч! Еленван-на! Школу пора закрывать!

— Вы бы лучше потрудились закрыть подвальную дверь! Да как следует! — крикнул Петр Никанорович, причем с металлической, по-настоящему директорской ноткой в голосе. Потом тихонько добавил: — Вдруг и правда бандиты? Теперь уж ничему удивляться не приходится… Украдут какой-нибудь патрубок, потом где я его возьму?!

Глава четырнадцатая,

в которой лучшие выпускники школы занимают место в президиуме, а Большой Гоп делится с присутствующими своим педагогическим опытом.

Может быть, за всю свою историю школа не собирала столько народа. Взрослые группками и поодиночке ходили по школе, собирались в кружки, рассматривали пожелтевшие и довольно свежие фотографии, оживленно толковали. Тут же и школьники, все, с первого по десятый. В зал не пробьешься. Ребята гроздьями висели на шведских стенках, лепились на спортивных «козлах» и «конях». Маленький Гоп раскачивался на канате, норовя свалиться кому-нибудь на голову. Это уже, конечно, было слишком. Елена Ивановна тотчас шуганула его оттуда.

Сцена была еще пуста, справа только президиумный стол, слева — покрытый темным материалом, потому невидимый, Загнилен. Но вот заиграла труба, на сцену вышел Петр Никанорович. Был он в хорошо отутюженном сером костюме, модном сером галстуке. Тон его одежды деликатно оттенял праздничную улыбку на его несколько осунувшемся в последние дни лице. Прежде всего он пригласил президиум занять свои места. Папа и мама Феди Елкина, Диана Владимировна, передовик, директор, заведующая сели за стол, и от их праздничных улыбок стало как будто светлее в зале.

— Дорогие друзья! — сказал Петр Никанорович, и рука его привычно потянулась к узлу галстука, чтобы его поправить, хотя, конечно, нужды в том не было. — Я очень рад видеть вас в нашей прекрасной средней школе, в этом зале, в этот знаменательный день. Разрешите выразить… что вы, не посчитавшись…

Из-за кулис выглянул старик в ботах. На нем майка спортивного судьи, жутко фирменные штаны, вообще весь пестрел иностранными наклейками. Одна из наклеек была даже на его допотопном боте.

— А Славика нет, — сказал он вполголоса и исчез.

По залу покатился шепоток. «Славика нет, представления не будет, мероприятие срывается!»

Через весь зал уже пробивалась Елена Ивановна, спрашивая каждого:

— А вы Славика не видели? — пробившись к первому ряду, нагнулась к Феде. — Федя, ты Славика не видел?

— Так мы его вчера! — возмутился Федя. — С рук на руки!

— Беги к нему, может, дома. — Елена Ивановна взошла на сцену, на цыпочках прошла к Петру Никаноровичу, тихонько шепнула ему что-то на ухо.

— У нас в программе… — продолжал свою речь Петр Никанорович. — Программа, м-мм… у нас большая, в двух отделениях. А сейчас мы предоставим слово…

Федин папа начал медленно приподниматься, потому что знал, что первым выступать ему…

Бум! бум! бум! — услышали все глухие, точно из подземелья, удары. И слабый, чуть слышный голос.

— Что такое? — заволновались в зале.

— Ничего особенного, — попробовал успокоить всех Петр Никанорович. — Это, вероятно, в подвале. Славик, видимо, Смирнов. Забрел случайно. Детская шалость, не более. Сейчас, товарищи, я его приведу. — И он шагнул в глубину сцены, где была дверь в коридор.

Поднялся шум, крики: какой-то подвал, дети, которых там запирают… Во что, спрашивается, превратили школу?!

Петр Никанорович вернулся на сцену не один — впереди, оставляя мокрые следы, шлепала гопкомпания.

— Форменное безобразие! — заругался Силыч, снял шляпку — с нее пролилась вода, принялся рукавом чистить ее. — Во что превратилась моя резиновая шляпка?! А мой плащ?! Мой новый, мой гуммированный плащ! А мой ревматизм?! А моя любимая подагра?! Заперли на всю ночь в подвале больного человека, мож-скать, лучшего выпускника гимназии!…

— Я в милицию буду жаловаться! — заявил Большой Гоп, отряхиваясь и поднимая отчаянную пыль.

— Шуточки! — сказал Тюлень.

Кто в зале смеялся, а кто и сочувственно роптал.

— Товарищи, проходите в зал, — сказала гопкомпании Елена Ивановна, — здесь у нас президиум.

— Покорно благодарим, не беспокойтесь, — сказал Силыч, — мы здесь останемся.

— Да, но тут и стульев для вас нет, — замешкался Петр Никанорович.

— Кто-нибудь! — скомандовал старик в ботах. — Стулья! — И передаваемые из рук в руки два стула поплыли над рядами, скоро они были поставлены рядом с Загниленом, тщательно покрытым темной материей. На один сел Большой Гоп, на другой — Силыч.

— А мне два стула? — сказал Тюлень. Стульев больше не было. — Ах, так! — обиделся Тюлень и принялся надувать свой резиновый матрас. Надул и сел на него.

— Дорогие друзья, — снова начал Петр Никанорович. — Я тем не менее очень рад видеть вас, собравшихся в нашей прекрасной средней школе на встречу…

— Надобно все-таки уточнить, прекрасной или средней?

В зале возникло какое-то движение. Это пробирался к сцене Федя.

— Нет Славика, — сообщил он. — Нигде нет.

— Я должен извиниться за некоторую неорганизованность, — сказал Петр Никанорович, — нет главного участника представления, поэтому приходится на ходу перестраивать сценарий…

Гопкомпания загудела, загудел кое-кто и в зале.

— А может, он здесь, мальчонка-то? — сказал Силыч и сбросил с Загнилена покрывало.

Все так и ахнули.

Стало темнее, бившее в окна солнце вобрало лучи, ушло в тучу.

— Музыку! Почему не включают музыку?! — раздался усиленный мегафоном голос Елены Ивановны.

Включилась музыка, но, видимо, не на те обороты, замедленная, страшная. Тут же и выключилась, а вместо нее — бодренький спортивный марш.

— Это, если так можно выразиться, сюрприз! — сказал Петр Никанорович.

— Ужас-то какой, господи! — воскликнула Диана Владимировна.

— Привет, дракоша! — сказал Большой Гоп и чмокнул Загнилена в одну из его тыкв. — Здорово мы от тебя драпанули! Это Силыч пошутил, сантехников, говорит, ты, сантехников… Но ты ведь наш? Наш.

Разглядывавшие Загнилена взрослые и дети действительно отмечали между тем, что он здорово похож на гопкомпанию. Одна голова походила на голову Большого Гопа, другая — на голову Силыча, третья — на голову Тюленя.

— Товарищ! — сказала в мегафон Елена Ивановна. — Перестаньте жеваться, вы все-таки в президиуме.

— Эт вы мне? — переспросил Тюлень.

— А кому же?

— Понял, — скромно сказал Тюлень и действительно перестал жеваться. Но тут же повалился на свой резиновый матрас и захрапел.

— Отлично, — сказал Петр Никанорович, потирая виски. Конечно, мероприятие складывалось далеко не лучшим образом, и любой другой на его месте растерялся бы, но то другой — не Петр Никанорович. — А теперь перед нами выступит… — как ни в чем не бывало сказал он…

Папа Феди Елкина начал привставать, впрочем, довольно нерешительно.

— Нет-нет, — остановил его Петр Никанорович.

Тогда встала со своего стула Диана Владимировна.

— Дело в том, — остановил он и ее, — что некоторым тут не терпелось сказать о себе несколько слов. Что ж, мы готовы выслушать. Выслушать и сделать свои выводы. — И он выразительно посмотрел на Силыча.

— И скажу, — Силыч снял свою резиновую шляпку, набросил ее на одну из голов Загнилена, более всего походящую на его собственную, поплевал на ладонь, пригладил жиденькие, напоминающие паклю волосы, закинул ногу на ногу. — Скажу, мне сподручно. Приходилось, мож-скать, в ЖЭКе при небывалом стечении народа. Значит, так: раньше жизнь была трудная. Никакого тебе газа — писчу готовили на кострах, о водопроводе и канализации только мечтали. Вопче, жили в пещерах. Помню, бывало, пойдем на мамонта…

— Слышали! Сто раз слышали! — закричали из зала.

— Лучше скажите, когда кончатся перебои! — сказала Елена Ивановна. — Мы вас спрашиваем.

— Скажет, — засмеялся Большой Гоп, — ему не первый раз отвечать.

— Скажите прямо, когда кончатся перебои! — требовали из зала.

— С какого числа? С понедельника или со вторника?

— Отвечайте, что вы мямлите?! — сказала Елена Ивановна.

— Чтобы все слышали, — сказал Петр Никанорович. — Что, язык проглотили? — теряла терпение Елена Ивановна. — Отвечайте!… Обещаю, что… Ну…

— Тюлень, — подтолкнул ногой Силыч спящего Тюленя. — Отвечай, тебя спрашивают.

Тюлень приоткрыл один глаз, достал из-за пазухи горох.

— Что тебе?

— Тебя просят рассказать, за что наградили медалью.

— Какой еще медалью?

— Медной, какой исчо, не резиновой… за отвагу на пожаре.

— Такого-то лентяя наградили? — возмутилась Диана Владимировна.

— Вы думаете, так просто тушить пожары? — спросил у всего зала Тюлень.

— Нет, мы не думаем, — ответил за весь зал Петр Никанорович.

— Тогда и не говорите.

— А вот мы сейчас сами убедились, какой вы пожарник, — сказал Петр Никанорович. — Вы или спите, или трескаете горох, третьего состояния у вас, наверно, не бывает.

— Напраслину возводит, — сказал Силыч.

— Вас бы туда, в самое пекло, — сказал Тюлень.

— Вот, ребята, — грустно сказал Петр Никанорович, — смотрите и делайте выводы. — Он достал платок, вытер вспотевший лоб и переносицу. — Ну а товарищ Гоп не желает ли выступить? — Большой Гоп никакого желания выступать не проявлял, он сидел на корточках около Загнилена, гладил его по голове и науськивал: «Ату их, Загнилеша, ату!» — Тогда я сам про него скажу. Так вот, товарищи, — обращаясь прежде всего к ребятам, продолжал Петр Никанорович. — Некий Гоп Николай Петрович, точно так же, как и двое его дружков, является антипримером и только как антипример представляет для нас интерес. Штука вот в чем: если кто хочет стать хорошим человеком — пусть делает все не так, как он, а совершенно противоположным образом… Еще в раннем детстве Коля Гоп обижал маленьких и досаждал большим. Когда же он пошел учиться, то отлынивал от уроков, а потом, сдав документы в ПТУ, ленился работать. Позднее, вместо того чтобы идти на завод, он каждый день приходил в подворотню и там просил у честных граждан «закурить». В конце концов он тут же, в подворотне, обучился редкой антиобщественной профессии грабителя… Для чего я так подробно рассказываю биографию этого недостойного человека? А для того, чтобы вы поняли, что подражать такому и слушаться такого ни в коем случае нельзя. В нашей школе учится сын пресловутого товарища Гопа — Вася. Мне становится иногда больно и грустно за него… Да, а не получится ли вот такая нехорошая преемственность в выборе профессии и своего места в жизни, вот такая НЕрабочая династия?!

— Васю воспитывать надо! — с болью в голосе воскликнула Елена Ивановна. — А он целыми днями без присмотра…

— Это я-то не воспитываю Ваську?! — хлопнул себя в грудь Большой Гоп. — Васька, подь сюда! Маленький Васька Гоп подошел к рампе.

— Ну чо надо? Чо?

Не успел никто и глазом моргнуть, как Большой Гоп схватил сына за шиворот, поднял на сцену, зажал между колен, в руке у него появился гимназический «хлыстик» — и он им давай воспитывать.

— Ты где сегодня был??!! Почему я тя не видел в подворотне??!! Опять по библиотекам шатался??!! Я те покажу библиотеки! Сколько раз говорил: не веди себя хорошо! Плохо веди!

— Что он делает! — в страхе закричала Елена Ивановна.

— Прекратите сейчас же!.. — побледнел Петр Никанорович.

Но Большой Гоп распалялся еще больше. Маленький Гоп Васька верещал:

— Ой, папочка! Миленький, прости! Я пойду, пойду в подворотню, вот только уро… уроки выучу!

— Ах, уроки! Я те покажу уроки!

— Не буду уро… буду плохим, а не хоро!..

— Остановите! Остановите его! — бегала вокруг Большого Гопа Елена Ивановна, заламывая руки.

Но все были в каком-то шоке, все смотрели и не могли пошевелиться. Только Силыч хихикал:

— Эт я понимаю, эт по-нашенски, по-гимназически…

Наконец Петр Никанорович сумел оторвать страшно отяжелевшие ноги от пола, шагнул на выручку своему ученику. Тогда и все (на сцене и в зале), словно по команде, хлынули к Гопам. Крик, свалка, неразбериха. Старик в ботах натужно свистел в судейский свисток, но никто на это не обращал внимания. Самая настоящая потасовка. Первым пришел в себя Тюлень. Выполз на четвереньках из свалки, вытянул свой спущенный матрас, посмотрел на часы и сказал:

— Мне пора, начальник сказал, чтоб в пять как штык, в пять — пожар намечается.

Глава пятнадцатая,

в которой происходит решительная схватка между светлыми силами добра и темными силами зла… По всей вероятности, увы, не последняя.

Хотя начало встречи происходило не совсем по сценарию, а точнее говоря, совсем не по нему, народ не расходился. Теперь все высыпали во двор, ожидалось представление, какое — никому не известно. Группками стояли дети и взрослые, горячо обсуждали события. Появился старик в ботах, его непокрытая головным убором лысина то тут, то там выныривала из толпы, как поплавок.

— Славик-то в больницу попал, — сказал он вполголоса. И тотчас впереди него на быстрых ножках побежал слух: Славик попал в больницу, Славика отвезли на «скорой», у Славика — аппендицит, причем гнойный…

Увидев гопкомпанию, старик в ботах распахнул объятия, пошел к ней.

А Федя, между прочим, давно уже наблюдал за ним. Факт его знакомства с гопкомпанией показался ему более чем подозрительным. Потихоньку протиснулся, встал рядом, навострил ухо.

— Сколько лет, сколько зим! — обнял Силыча старик в ботах. — Жив, курилка!..

— А что мне сделается — пережитку?.. Но я все-тки не помню…

— Сидели за одной партой, а ты не помнишь. Грустно и обидно.

— Время было трудное… А фамилия ваша, извиняюсь, как будет?

— Тсс, я здесь инкогнито.

— Красивая фамилия, из графьев, значится… все равно не помню.

Шли последние приготовления к представлению. Сантехник Боря выкатил на середину двора Загнилена, принес, поставил рядом ведро воды, а также топор, багор и лопату. Еще раз сходил в школу, принес огненно-красный огнетушитель старинной немецкой фирмы «Фойершнапс».

Старик в ботах достал из кармана золотую в виде дракончика табакерку, раскрыл ее, взял щепотку табаку.

— Вспомнил, — сказал Силыч, — как сейчас помню, табачком баловались семьдесят лет тому, — и протянул к табакерке руку.

— То-то ж! — захлопнув табакерку и с наслаждением нюхая табачок, сказал старик. — От меня здесь тоже кое-что зависит.

— Не пойму, что это они собираются делать?

— Головы ему свернут — и баста!

— Жаль.

— Так ведь бутафория.

— Умом понимаю, а на душе чтой-то неприятно.

— Ага, чует кошка!.. Но я надеюсь, не только тебе. Значит, хватает за живое? Ну, а как ты думал иначе?!.. Еще не то будет!

— В знак нашей гимназической дружбы, — начал заискивать Силыч, — поспособствовали бы…

— А что же вы сами? Уже, ха-ха, на попятную?.. Нет, я на себя ответственность брать не буду, и вообще я ошибся, мы с тобой решительно незнакомы… — И, стрельнув в сторону Феди черными, как угли, глазами, старик в ботах поторопился удалиться.

Заиграла труба, на середину школьного двора вышел, пряча платок в карман, Петр Никанорович. Этот человек обладал завидным мужеством. Проще всего ведь было закрыть встречу и разойтись. Кстати говоря, некоторые учителя так и предлагали сделать, но Петр Никанорович не спасовал. Все ровненько выстроились в четыре шеренги, и Петр Никанорович сказал речь. Это была одна из самых лучших, проникновенных речей, которые когда-либо и кто-либо слышал. Петр Никанорович напоминал, что силы зла деятельны и коварны, что надо бороться с ними, не жалея себя, каждый день и каждый час. Сидевший посреди школьного двора Загнилен выглядел жалким и пришибленным, будто понимал, что речь идет о нем и жить ему осталось считанные минуты.

Петр Никанорович подал знак, Елена Ивановна взяла в руки огнетушитель, встала с ним на изготовку. Надо сказать, огненно-красный огнетушитель очень хорошо гармонировал с ее голубым с красной полоской спортивным костюмом.

— Держите его! Держите!

На середину круга выбежал Подготовительный Сева, с разных сторон неслись к нему четыре тети: заведующая детским садом, авторитетная, но не очень поворотливая женщина, менее авторитетные, но более поворотливые воспитательница и няня и, наконец, Севина мама. Она была в белом халате, кричала громче всех, размахивала большими магазинными счетами.

Сева и раньше убегал, вернее сказать, уходил из садика. Особенного значения этому никто не придавал, но сегодня воспитательница придала почему-то исчезновению Севы чрезвычайное значение. Доложив о случившемся по начальству, она кинулась в магазин хлебобулочных изделий, где работала мама пропавшего Севы. Маму так взволновала эта весть, что она даже забыла запереть магазин самообслуживания на замок, оставив покупателей наедине с хлебобулочными изделиями и своей совестью.

Сева ринулся к Загнилену — тети за ним. Сева вокруг Загнилена — тети тоже вокруг.

— Вот она — смена, — сказали в толпе.

— По скользкой дорожке пойдет.

Тут как раз Сева поскользнулся на крутом вираже и упал. Он был бы неминуемо схвачен няней, если бы не догадался нырнуть под Загнилена, под его мохнатое с проплешинами противное брюхо. А лезть под Загнилена никто не решился. Подул ветерок, и шерсть у него вздыбилась. Некоторым показалось, что змей подмигнул одним глазом. Но поди ж тут разберись, подмигнул или нет, когда у него несколько пар глаз.

Петр Никанорович подошел к Загнилену, заглянул под него.

— Не понимаю, в чем, собственно, дело?

— Я хочу посмотреть, а мне не разрешают, — слабеньким голосом сказал Подготовительный Сева.

— Он хочет посмотреть, а ему не разрешают, — повторил погромче Петр Никанорович.

Послышался смех, крики в защиту Севы:

— Пускай смотрит!

— Подготовительным тоже полезно.

— Пускай! — махнула рукой заведующая детсадом.

Севина мама всхлипнула, утерлась рукавом белого халата. Сева вылез из-под змея, встал вместе со всеми в круг.

Заиграла труба, трое отличников с разных сторон направились к Загнилену, подошли, чиркнули спичками. Елена Ивановна крепче сжала огнетушитель. Одновременно вспыхнув, спички одновременно и погасли.

Загнилен и не думал возгораться. Возможно, потому что неделю мок в подвале под худыми трубами, да и теперь вот тоже мок, потому что с неба принялся сеять мелкий, нудный дождишко. К тому же действовали отличники неуклюже. Ближе, чем на расстояние вытянутой руки, они к нему не подходили. А что? Возьмет да и цапнет! Под сырым ветерком сизая шерсть Загнилена бугрилась, похоже, будто змей изготовился к прыжку.

Петр Никанорович сказал сантехнику Боре, чтобы тот шел за керосином. Боря вылил из эмалированного ведра воду и пошел искать керосин.

— А проволоку куда еще понес? — крикнули ему вдогонку.

Боря лишь загадочно улыбнулся. Он всегда таскался со своим мотком чуть поржавленной проволоки: в любую минуту где-нибудь могла засориться система, и тогда бы он пришел людям на помощь.

Феде и Грине было грустно и обидно смотреть, как отличники изводят спички. У доски они, может быть, не теряются, но то у доски, а то в жизни. Твердые троечники, думали они, гораздо бы лучше справились с поставленной задачей.

Еще более грустно и обидно было Маленькому Гопу. Конечно, он был напичкан всякими недостатками под самую завязочку. Сказать прямо, недостатки были единственным содержанием его маленькой личности. Если искоренить из него недостатки, то получится пшик, пустое место. Тем не менее лучшей кандидатуры для поджога не было. Для него запалить костер — раз плюнуть. Весь прошлый год он только и делал, что жег у мусорных контейнеров ящики. Никто ему за это не платил, жег для собственного удовольствия. Вася Гоп даже малость занимался пиротехникой, знал с десяток различных способов изготовления взрывчатых веществ. Он мог сделать бомбу из коробка спичек и завалящего обрывка изоляционной ленты. Никто Маленькому Гопу доверия не оказывал, но, как ему ни было грустно и обидно, он стоял смирно, не баловался. Он был занят тем, что пробовал достать правой рукой из-за спины правое ухо. Проклятье! Опять эти несколько сантиметров!.. Он был близок к отчаянию. Напрасно, конечно, какие его годы?! Все еще впереди. Лет через десять — пятнадцать, если не будет лениться тренировать руку и ухо каждый день, он обязательно своего добьется. Каждый добивается своего, если очень захочет. Кто-то окончит школу и институт, кто-то освоит выбранную по душе профессию, и Маленький Гоп, конечно…

Маленькому Гопу стало скучно. Никому ни слова не говоря, он вышел из шеренги и двинул через круг наискосок.

— Вернись! — попытался образумить его Петр Никанорович. — Я тебе сказал, вернись! — Он еще что-то хотел крикнуть, но подходящих слов не находил. В его лексиконе были только хорошие, вежливые слова, которые в данный момент ну никак не годились.

— Не вернется, он гордый, в меня, — тихонько сказал Большой Гоп.

Теперь уже всем было ясно, что мероприятие летит под откос, как взорванный поезд.

— Вернись, говорит тебе Петр Никанорович! — крикнула Елена Ивановна.

Маленький Гоп обернулся и сделал ручкой.

Над школьным двором повисла тягостная тишина, даже ветер затаился, перестал дуть. На глазах у всей школы этот отъявленный Маленький возмутительный Гоп продемонстрировал, что нисколечко не боится директора. Всем стало обидно за Петра Никаноровича, особенно Елене Ивановне, его первой помощнице по воспитанию. Она не могла допустить, чтобы четвероклассник подрывал авторитет такого заслуженного человека. Взять за руку и немедленно привести… Елена Ивановна положила огнетушитель на землю, а тот ка-ак прыгнет!!! Пеной ка-ак брызнет!!! Взбесился огнетушитель. Подскакивал, крутился на месте, страшно шипел, поливал всех подряд: и двоечников, и отличников, и авторитетных, и неавторитетных. Кто от страха закрыл глаза, кто упал, кто побежал. Только физрук Владимир Константинович не сдрейфил — бросился на огнетушитель. Началась схватка. Физрук его за рожок, а он физруку руки выкручивать. Физрук его к земле, чтоб придушить, а тот его пеной углекислой. Катались они по земле, барахтались… Физрук весь в пене. Нет физрука — пенное облако и рука. Однако и огнетушитель начал выдыхаться: пена иссякала, а вместе с пеной и боевой задор. У физрука, наоборот, второе дыхание открылось. Ему хорошо, он натренирован, каждое утро бегает да еще с ребятами на уроках физкультуры спортом занимается, а огнетушитель — что? Всю жизнь на гвоздике провисел, откуда второму дыханию взяться?! Поэтому в конечном итоге проиграл схватку. Но не только поэтому. Главное, потому, что физрук Владимир Константинович боролся за правое дело, а огнетушитель выступил на стороне темных сил.

Как раз у юных техников что-то замкнуло — включилась «богатырская симфония» Бородина. Но опять-таки страшно замедленно — так что собравшиеся не могли по достоинству оценить классику.

Когда пена улеглась, все увидели, что Загнилена нет.

На этом официальная часть встречи закончилась. События тем не менее продолжали развиваться — хотя и неофициально.

Сантехник Боря, надо отдать ему должное, добыл керосин, что сделать непросто в большом городе, где давно в каждом доме газ и электричество. Нескладная Борина фигура промаячила по школьному двору, когда по телику начиналась передача «Спокойной ночи, малыши». А спустя, наверно, полчаса по неизвестной причине загорелся ларь, в котором хранились 32 швабры, искусно сделанные ребятами на уроках труда из ценных пород дерева… Находившийся рядом с этим ларем другой ларь, в котором хранились метлы, не пострадал. Школа также не пострадала.

После того как истаял последний дымок, уехали пожарники и разошлись зеваки, долгое время школьный двор был пуст, но вот, ошалело мигая синей лампочкой, въехала «скорая помощь». Из нее вылезли два врача в белых халатах и белых же колпаках. Постояли, покурили и уехали.

Глава шестнадцатая,

в которой взрослые подводят грустные итоги встречи и принимают ответственное решение.

Ночь была тревожной, многим в эту ночь не спалось — изводили дурные предчувствия. Ждали, как избавления, утра, но утро в этот день не наступило — ночь длилась 72 часа, как уже было однажды в 1883 году при извержении вулкана Кракатау. И, как при извержении вулкана, могли быть жертвы, поэтому Петр Никанорович распорядился, чтобы учителя не спрашивали. И учителя не спрашивали, они даже и не объясняли новый материал, а все уроки напролет читали классику, которая на примере художественных образов учит добру и справедливости. У Петра Никаноровича была еще мысль отпустить ребят пораньше домой, но этой мысли помешала другая мысль — впрочем, об этой, другой мысли позже.

Встреча как будто закончилась, но некоторые ее участники встретились на следующий день снова. Взяв отгулы, пришли папа и мама Феди Елкина. Пришла Диана Владимировна, поручив зубные дела своему заместителю.

Собравшись в кабинете директора, взрослые подводили грустные итоги встречи.

Петр Никанорович качнул большой головой, посмотрел на всех поверх роговых очков своими грустными коричневыми глазами.

— Как директор, м-мм… в общем-то неплохой, средней, школы, я далек от отчаяния, но эта история меня лично кое-чему научила.

— Боюсь, что эта история еще не кончилась, — Елена Ивановна расправила свитер, который вязала между делом Владимиру Константиновичу, — полрукава осталось.

— Как бы там ни было, этот день надолго останется в памяти, — сказал, трогая на лбу пластырь, Федин папа.

— Все было очень миленько, одно плохо — чучело исчезло. Как бы им кто не воспользовался в преступных целях, страшным таким, — сказала Диана Владимировна.

— Не думаю, что это возможно, — склонил голову директор, — но у меня была мысль, я распорядился, чтобы ребята поискали его в близлежащих дворах.

— А может, не надо было, — Елена Ивановна нервно отбросила вязанье, потому что путала петли. — Исчезло из школы — и слава богу! Мероприятие прошло, товарищи вот даже благодарность почти что объявляют… Знаете, исчезло, и мне как-то спокойнее на душе стало. Думаю, ну вот у нас в школе ничего уже плохого не произойдет.

— А у других, значит, пусть происходит?

— Почему вы считаете, что что-нибудь плохое обязательно должно произойти?

— Я так не считаю, но мало ли…

— А у меня сердце не на месте… Ну как же вы, Петр Никанорович, опытный педагог — и такое… — сказала Федина мама.

— Какое?..

— Отправили детей на поиски страшилища… Я не хочу сказать, что оно само по себе представляет какую-то опасность, но что творится вокруг! Или вы не замечаете? Уличные фонари перебиты, хулиганье распоясалось, проходу никому не дает. Надо немедленно вернуть детей!

— Как же я их верну? У меня их больше тысячи.

— Вы что же, всех послали? — спросил Федин папа.

— Нет, конечно, младшие классы давно дома.

— А наш Федя, значит, на улице, — сделала вывод Федина мама.

— Друзья, что это мы все так воспринимаем в мрачном свете?! — более или менее бодро сказал Петр Никанорович. — Ведь ничего, собственно… — Висевшая над его головой лампочка в скромном стеклянном абажуре мигнула… — Электростанция, наверно…

Глава семнадцатая,

в которой Славик признает свой недостаток, но при этом рассуждает как неисправимый отличник.

По улицам толпами бродили школьники, прочесывали дворы, поднимались на чердаки, спускались в подвалы, искали Загнилена, но его и след простыл. Федя Елкин и Гриня Самойлов заглядывали даже в мусорные контейнеры — бесполезно.

— Уж эти мне взрослые! — в сердцах сказал Гриня. — Сами кашу заварят, а расхлебывать приходится нам.

— Да, не найти его.

Мимо прошла гопкомпания. Вид такой, словно потеряла выигравший лотерейный билет.

— Все-таки кто-то украл.

— Не эти же, — имея в виду гопкомпанию, сказал Федя.

— Куда им!

Проходя по школьному двору, Федя и Гриня приблизились к ларю, где лежали метлы.

— Заглянем, — сказал Федя.

— Туда не влезет, — сказал Гриня.

— Если клубочком…

— Ну его! — озлился Гриня. — Надоело! Пошли к Петру Никаноровичу, скажем, что не нашли.

Крышка ларя чуть-чуть приоткрылась и снова захлопнулась.

— Там он! — закричал Федя.

— Тю-тю, Загнилеша, — отступил Гриня, — хочешь конфету?

— Кирпичом его! — Федя поднял булыжник, пошел с ним к ларю.

— Я дам, кирпичом! — раздался чей-то очень знакомый голос. Крышка распахнулась, из ларя потихоньку вылез Славик. Был он в больничной пижаме, в руке деревянная сабелька и тощий узелок. — Это вы, что ли?

— Мы, — выпустил из рук Федя камень. — А это ты? Ты откуда? Ты ведь в больнице…

— Врачей нет? — шепотом спросил Славик.

— А что?

— Да удрал я.

— А как же аппендицит? — спросил Гриня.

— Нету, еще вчера вырезали.

— Теперь, может, человеком станешь, — сделал вывод Гриня.

— Почему это стану? А раньше я кем был?

— Ну не совсем, наверно… Аппендикс — это ведь рудимент. Он у нас от животного прошлого. Скорее всего, аппендикс и влиял на твою жадность.

— Я, что ли, правда жадный? — расстроился Славик.

— Жадный, Славик, жадный, — вздохнул Федя. — От жадности ты и заболел. Разделил бы конфеты на троих — и ничего бы не произошло, даже если бы с фантиками… молодые растущие организмы. В самый раз по килограмму на брата.

— От конфет, если хочешь, не бывает аппендицита.

— А может, у тебя его и не было? — сказал Гриня.

— Тебе показать, да? Показать? — Славик начал было расстегивать больничную пижамку. — У меня хронический…

— Верим, верим, — сказал Федя. — Что жадность хроническая.

— Не знаю, что с собой делать, — неожиданно признался Славик. — Увижу сладкое — и всякое соображение теряется.

— Этим ты и отличаешься, отличник, — сказал Федя.

— Еще посмотрим, кто чего стоит.

— Видели.

— Я все равно его победю.

— Кого это?

— Загнилена.

— Чучело-то? П-хе! — фыркнул Гриня.

— Я сам думал — «п-хе», но все не так просто. Когда меня не было, то есть когда я лежал на операционном столе, я не спал, я о многом передумал.

— Найди его сначала, победитель, — сказал Федя.

— Иди лучше в больницу, а то будешь побеждать — и живот лопнет, — сказал Гриня.

— Чему быть, того не миновать… Послушай, Федь, ты мне друг?

— А что?

— У меня к тебе просьба… последняя. Мало ли…

— Валяй, если последняя.

— Отнеси моей маме письмо. — Славик достал из кармана письмо и отдал его Феде.

Письмо Славика

Здравствуй, мамуля!

Самочувствие мое хорошее. Аппендицит вырезали — и в животе сразу стало легко и просторно. Не удивляйся, мамуля, если придешь ко мне в палату и не увидишь меня прикованным к больничной койке. Все думали, что это спектакль, а это гораздо хуже. Загнилен приносит беду. Его надо победить, чтобы в нашей школе, а также на всей планете людям жилось хорошо. А еще его надо победить потому, что некоторые твердые троечники несправедливо думают о нас, отличниках и запевалах, что соображаем мы только у доски. Дорогая мамуля, к моему возвращению тортик можешь не стряпать, так как после операции он мне заказан.

Прощай, мамуля!

Твой сын Славик.

По всему было видно, что Славик ни домой, ни в больницу идти не собирался.

— Ну, тебе влетит! — присвистнул Гриня.

Славик достал из кармана мятую газету, расправил ее на крышке ларя, пошел с ней ближе к окну, из которого лился яркий свет.

— Думает, что в газете написано, — засмеялся Гриня.

— Может, и написано, если читать уметь… новое достижение генетики… не то… источник вечной энергии… не то… — забормотал Славик, просматривая газету. — Угроза прямой военной интервенции Соединенных Штатов против революционной Никарагуа становится все более реальной… Это то, что надо. Скорее всего, Загнилен в Америке, в Белом доме. Видите, что там творится?

— Ага, двигай в Америку, — покрутил у виска Гриня. — Только тебя там и ждали.

— Конечно, — сказал Федя. — Такое там творится неспроста. Но далековато все-таки. Не мог наш Загнилен так быстро туда перенестись. Скорее всего, у них другой Загнилен, американский. Фирменный.

— …арестована банда неонацистов, — продолжал бормотать Славик… — Это уже немного ближе… Фельетон, тэк-с, тэк-с, давненько не читал Воробьева… Вступление на новую должность внештатного директора зоопарка тов. Куроедова Т. Х. звери отметили однодневной голодовкой. Тигры и львы наотрез отказались есть крупу. Лоси, олени и камерунские козы брезгливо поводили носами и отворачивались от говядины, но доверчивая антилопа поела предложенных ей свежих опилок — и едва не испустила дух… Совсем рядом, — задумался Славик. — Два квартала… Начались мор и повальные болезни… В зоопарк пришла беда… Там он, в зоопарке! — Славик быстренько снял пижамку — под ней кольчуга. Развязал узелок — там сапожки. Оделся, пошел в сторону зоопарка.

— Куда же ты, после операции? Живот лопнет! — сказал Федя.

— Ой! Ой! — схватился за живот Славик. Но не остановился, пошел только медленнее, опираясь на сабельку.

— Славик, я с тобой? — побежал за ним Федя.

— А письмо? — остановил его Славик. — Ты же обещал.

Федя и Гриня смотрели вслед Славику, пока тот не растаял в темноте.

— Он еще после наркоза не проснулся, — усмехнулся Гриня.

— Напрасно ты… Зря мы его отпустили. С ним надо было.

— Понедельник… зоопарк не работает, темно. Пойдем к Петру Никаноровичу.

— Не, вроде ябедничаем, получается.

— Ну, тогда я домой. — Гриня втянул голову в плечи, сделался маленький и несчастный, как старичок-гном. Пошел, сунув руки в карманы куцего пальтишка.

И Федя пошел, но в другую сторону.

Глава восемнадцатая,

в которой мама Славика заламывает руки, сам Славик дерется с Загниленом, после чего старик в ботах лишается лысины, а вместе с ней таинственного ореола. Сценарий доигрывается до последней буквы, НО…

Валил снег, крупные его хлопья облепляли фонари, свет едва лишь сочился. Славик шел почти на ощупь и мог бы, пожалуй, заблудиться, но тут услышал, словно бы тихо и грустно заиграла труба. Так, должно быть, трубят слоны. Славик пошел на звук, не разбирая дороги, перелезал через какие-то заборы, падал в ямы, нестерпимо болел бок, но он шел и шел и вот наконец оказался перед ярко освещенными воротами зоопарка.

Несмотря на поздний час, в кассовом домике горел свет, слышалось неясное бормотание и слабенькое позвякивание монет, точно их пересчитывали. Из окошечка высунулась рука. Очень маленькая, с коготками, покрытая шерсткой, подставила ладошку. Должно быть, обезьянка. Все люди, наверно, ушли, а ее оставили вместо себя, обучив нехитрому ремеслу кассира.

В надежде найти какую-нибудь мелочь Славик обрыскал карманы, но, увы, не нашел даже самой маленькой копейки. Все равно, не поворачивать же назад из-за такой оплошности. Отойдя подальше от кассового домика, полез через забор. Прыгнул с него, лишь слегка зацепив штанину. Удачно приземлился на клетку, в которой жила волчица Белка. Белка сидела в углу и вздыхала, ее глаза горели в полумраке двумя жаркими огоньками. Стараясь не потревожить волчицу, прошел по прутьям клетки. Соскочил с нее, снова приземлился, но теперь уже на землю. Задрал кольчугу, потрогал живот — нормально, не лопнул. Крепкие, видно, нитки.

Было бы невежливо проходить мимо павильона Тюли, и Славик завернул туда. Сделав морду бульдозером, бегемот греб по дощатому настилу. Ноги переставлял едва-едва, толстые его мясы колыхались в прочных зеленых галифе, чудовищное брюхо чуть ли не ширкало по полу.

— Тюля, Тюля, — позвал Славик.

Бегемот подошел к барьеру, положил морду на верхнее бревно, отчего оно слегка прогнулось, открыл фиолетовую пасть. Так он мог стоять часами, надеясь, что рано или поздно в нее залетит какая-нибудь съедобинка в виде брошенного овоща или хотя бы случайной мошки, — тогда-то он бы и прихлопнул пасть. Славик достал больничную за три копейки булочку, но бросать ее Тюле передумал — и так толстый, да и самому могла пригодиться.

Славик заглянул еще в павильон слона. Слон задумчиво мотал головой. Туда и сюда, сюда и туда. Славик приблизился к нему, и слон, изогнув хобот (Юлька называет его поклоном), дохнул — будто вскрыли бочонок с невыбродившим теплым квасом. Славик снова достал булочку, откусил от нее самую малость, остальное бросил слону. Коричневые грустные глаза слона потеплели, и он снова покачал головой, поднял хобот, будто поправляя невидимые роговые очки, а потом опустил его и самым кончиком, который сделался как три пальчика вместе, поднял булочку.

Славик прошел мимо клетки обезьяны Большой Гоппи. Увидев его, она оскалила зубы. В павильоне птиц горели яркие ртутные лампы. Птицы вели себя неспокойно, кричали, каждая на свой лад, хлопали крыльями. Два пеликана дрались, скрещивая клювы, как шпаги. Пробежав павильон птиц, Славик неожиданно оказался на улице. Обернулся на кассовый домик, увидел лепящийся к нему пристрой. Раньше, каких-нибудь несколько минут назад, он мог поклясться, его не было. Славик подошел, потрогал стены пристроя, они были фанерными, толкни посильнее — повалятся. В замешательстве он открыл дверь кассового домика, вошел. За старинным с витыми ножками столом сидел человек в белом полотняном костюме и пил чай. Босые его ноги покоились на колченогой табуретке.

— Вы уже здесь, млдой чэк? — удивился он вторжению Славика. — Ну ладненько, все к одному концу. — С шумом прихлебнул кипятку. — Оказия, понимаешь ли, с ключом от обувного склада, приходится в ботах, а здесь, можно сказать, тропики. — И он сунул ноги в стоявшие под столом допотопные боты.

Славик прямо-таки рот открыл от удивления — так ведь это старик в ботах!

Старик в ботах привстал над столом да вдруг как заорет:

— А почему без стука входишь?! Ишь, ревизор нашелся! Выйди и зайди как положено!

Славик, придя в еще большее замешательство, вышел, прикрыл за собой дверь, постучался, услышал «войдите» и вошел.

Обстановка в кассовом домике была уже не совсем такая, а старик в ботах был совсем не такой. Он щелкал счетами, и весь его сосредоточенный вид показывал, что он страшно занят. На желтой, как переспелая тыква, лысине блестели капельки пота. Жара была действительно тропическая, даже стоявшей в кадке пальме, судя по скрутившимся листьям, было жарко. Но благодаря распахнутой двустворчатой двери, помещение стало заметно больше, там, в глубине, в полумраке он увидел клетку, в ней кто-то был. Две яркие таблички объясняли, кто именно.

ЗАГНИЛЕН

Семейство горынычевых.

Известен под другими названиями.

Имеет энное число голов.

Иногда покрывается плесенью.

Может принимать любые обличья,

а также становиться невидимым.

Крайне неприхотлив.

Осторожно!!! Загнилен агрессивен!!!

Палец в рот не клади!!!

Сверху по длинному шнуру, на котором болталась обсиженная мухами лампочка, быстро спустилась маленькая обезьянка, качнулась маятником, оттолкнулась от лысины старика, спрыгнула на покосившуюся, заваленную бумагами этажерку. Принялась доставать из-за спины правой рукой правое ухо, а затем наоборот, левой — левое. Это ей удавалось на зависть легко.

— Не мешай, Маленькая Гоппи! Разве не видишь, я занят? — бормотал старик, отмахиваясь от обезьянки. — У меня отчет… у меня дебет не сходится с кредитом, равно как кредит с дебетом…

— Это вы… я вас сразу узнал, — сказал Славик.

— Подожди, вы действительно правы: я — это я. А в чем, собственно, дело?

— Зачем вы его украли?

— Простите, вы о ком?

— Этого, из семейства горынычевых.

— Не украли, а взяли на баланс, ему не надо мяса и овощей, уход также не требуется, так что мы сочли возможным…

— А я его сейчас вот так! — Славик взмахнул деревянным мечом.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас.

— Один?

— Один.

— Нет, так не годится.

— Почему это не годится?!

— Ну как… создавали все вместе, а ты один… Другим будет обидно, жалобы пойдут. Тем более тебе уже оказывали доверие.

— Поэтому я и должен!..

— Никаких исключений, для лиц с постельным режимом в особенности. Приходи по излечении, да-с… Имея при себе: справку, характеристику, доверенность, рекомендацию, акт списания потраченных на Загнилена материалов и идей. Двадцать копеек на билет тоже не будут лишними. Ступай! Мне уже и так за тебя нагорело. Все, никакой самодеятельности! — Старик в ботах встал, пошаркал закрывать двустворчатые двери.

— Вы все врете! — закричал Славик и, оттолкнув гнусного старика, бросился к клетке Загнилена.

Федя, как только они расстались с Гриней, тотчас исполнил просьбу Славика, правда, письмо пришлось опустить в почтовый ящик, так как мамы Славика дома не оказалось. Гриня же… Гриня в самом деле шел сначала домой, потом неожиданно для самого себя свернул в школу.

В школе горел свет, кабинет директора превратился в штаб главнокомандующего. Петр Никанорович произносил одну из своих самых лучших речей. Надо сказать, это был очень совестливый человек, во всем случившемся он винил только себя и свою первую помощницу по воспитанию, хотя, конечно, дело было не в нем и не в ней, а в соединившихся таинственным образом обстоятельствах.

— Ищем Загнилена в чужих дворах — и зря, — говорил он. — Искать его надо в нас самих…

В эту как раз минуту в кабинет ворвалась мама Славика.

— Боже мой! — только и сказала она, плюхнувшись на стул. Но все ее отлично поняли.

Следом вошел Гриня.

Увидев, как взволнованы взрослые, он с присущим ему во всех случаях жизни хладнокровием принялся их успокаивать.

— Время детское, что вы, в самом деле…

— Гриша, деточка!.. — сказала мама Славика.

— Славик это… в Америку собирался, но я отсоветовал, тогда он в зоопарк…

— Гриша! — строго сказала Елена Ивановна. — Пожалуйста, все по порядку… эх, свет-то какой тусклый!.. Не волнуйся, ты не у доски.

— Славик удрал из больницы, — начал по порядку Гриня, — и спрятался в ларе на школьном дворе. Было два ларя, один как раз сгорел. («Боже мой!» — вскочила мама Славика и принялась заламывать руки.) Другой сгорел, — уточнил Гриня, — в котором не было Славика. Вчера еще, а Славик залез в ларь сегодня. (Мама Славика плюхнулась на стул.) Потом мы с ним поговорили, он почитал газету, взял сабельку и побежал драться с Загниленом. Я ему говорил, живот лопнет, он все равно…

— Это бандиты его заманили! — горячо заговорила мама Славика. — Один приходил к Славику в больницу, передачу приносил, старый, в ботах, предводитель, наверно, сказал — по общественной линии, а я, дура, поверила.

— Вы сказали, старик… х-мм… в ботах?.. Сдается, видел такого… Подозрительная личность.

— Что-то будет, — заходила по кабинету Елена Ивановна, ее пальцы нервно орудовали спицами, свитер был почти готов. — Ночь… Улица… Фонари не горят… Зоопарк… Старик в ботах… Змей… А мы стоим!!! — И она вдруг сорвалась с места, побежала, как была, без пальто, с вязаньем в руках.

И все побежали.

Увидев бегущих куда-то взрослых, а с ними Гриню, случившиеся на улице Маленький Гоп и Подготовительный Сева последовали за ними.

Околачивающаяся во дворе гопкомпания, почесав в затылках, тоже двинула в сторону зоопарка осторожной трусцой.

Славик взмахнул деревянным мечом — «И-АА!» — голова-тыква упала и раскололась. «Вот тебе — жадность!»

— Славик! Дай мне! — вбежал Федя.

— Зазнайство — я сам! О-оо! — схватился он за живот.

Федя подскочил, хуком справа, хуком слева, кулаком в лоб, ногой, и другой, и обеими. Упала и вторая голова, покатилась. Тут как раз подоспели взрослые и Гриня. Увидев, как ребята разделываются с Загниленом, Петр Никанорович и сам не вытерпел, ухватил за заплесневелый его бок. Елена Ивановна тоже не вытерпела, давай топтать, крошить каблуком овощные его остатки, выскакивающие из него пружинки и шестеренки. И все не вытерпели, все налетели. И поднялась такая кутерьма, что фанерные стены пристроя, в котором находился Загнилен, рухнули… Вспыхнули яркие прожекторы, и стало светло как днем.

Перед всеми предстал старик в ботах. Теперь он был одет как факир, без шапки только. А выводил его за руку, как это обычно бывает в театре, режиссер Иннокентий Михайлович. Он еще опирался на костыль, но загипсованная его нога подволакивалась легко и, можно сказать, артистично. Старик в ботах сорвал с головы лысину, под которой оказалась буйно-рыжая шевелюра, — все узнали в нем сравнительно молодого, но очень и очень заслуженного артиста Куроедова. Иннокентий Михайлович и Куроедов поклонились, и все начали кланяться, кто более, а кто менее уверенно. Ведь все в конечном итоге оказались участниками спектакля. Только Маленький Гоп и Подготовительный Сева не понимали, видимо, значительности момента: один отбирал у другого найденную в требухе чучела батарейку.

Все кланялись, кланялись, кланя… и вдруг застыли, словно заколдованные.

Медленно передвигая лапами, с противным шуршанием волоча хвост, покачивая головами на длинных морщинистых шеях, сонно тараща красные глаза, выползал из зоопарковой тьмы Загнилен.

Этот был настоящий.

Примечания

1

Живопись на открытом воздухе.

2

Предприниматель, занимающийся скупкой и перепродажей картин.

Content

Рядом с зоопарком

НЕ ТРОНЬТЕ ЛОШАДЕЙ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

ВАЛЕРИК

Глава первая СНЕГИРЕВ ГОВОРИТ ОБ ИСКУССТВЕ

Глава вторая ЧУВЯКИШ

Глава третья ИНТЕРЕСНО, КОГДА ПОЛУЧАЕТСЯ

Глава четвертая КАК БЕЛЫЕ ЛЮДИ

Глава пятая ФРАНТ, БАБУШКА И ГИМНАЗИСТКА

Глава шестая ЛОШАДИНЫЙ РАФАЭЛЬ

Глава седьмая В ГОСТЯХ У ЛУНИНА

Глава восьмая В ПАРКЕ

Глава девятая ХОР

Глава десятая ЗАТРЕЩИНА

Глава одиннадцатая ОВРАЖНАЯ, № 5

Глава двенадцатая ПЕЧАЛЬНОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ, СЛУЧИВШЕЕСЯ С ФРАНТОМ, ГИМНАЗИСТКОЙ И ЕЕ БАБУШКОЙ

Глава тринадцатая ЖИЗНЬ ВЕЩЕСТВА

Глава четырнадцатая КОНЕЦ ДЖИНСОВОЙ ЭРЫ

Глава пятнадцатая СТУДИЯ

Глава шестнадцатая БУДЕТ ТАК ВСЕГДА

Глава семнадцатая ВАДИМ ПЕТРОВИЧ

НА ГРАНИ Очерковая повесть

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

РЯДОМ С ЗООПАРКОМ Необычайная история, записанная со слов твердого троечника Феди Елкина

Глава первая,

Глава вторая,

Глава третья,

Глава четвертая,

Глава пятая,

Глава шестая,

Глава седьмая,

Глава восьмая,

Глава девятая,

Глава десятая,

Глава одиннадцатая,

Глава двенадцатая,

Глава тринадцатая,

Глава четырнадцатая,

Глава пятнадцатая,

Глава шестнадцатая,

Глава семнадцатая,

Глава восемнадцатая,

Примечания