Герман Валерианович Балуев

Санины каникулы

В погоню

У Сани Смирнова были отец и брат Вовка. Больше никого у Сани не было, если не считать Ирины Викторовны, тощей соседки с желтыми, как бы приклеенными к голове волосами. Когда отец уходил в плавание, Ирина Викторовна появлялась в квартире Смирновых и принималась организовывать жизнь Сани и Вовки так энергично, что Вовка выходил из задумчивости. Он озирался, как Робинзон Крузо, и спрашивал:

— Что лучше: жить в чистоте, но жить бессмысленно, или жить в беспорядке, но с пользой для человечества?

Задав эти риторические вопросы. Вовка замирал, и веснушки на его лице становились еще более яркими.

Ирина Викторовна временно оставляла щетку и смотрела на Вовку жалостливо. «Погулял бы, побегал бы… — вздыхала она. — Совсем от наук стал паршивенький…» На что гордый Вовка не реагировал.

При одном взгляде на Вовку становилось ясно, что из него должен выйти ученый. Больше ничего из него получиться не может, такой он нелепый и задумчивый. В прошлом году Вовка поступал в университет. И даже не провалился. Целый год он изучал восточные языки, но разговаривал все еще по-русски.

Вовка думал только о науке. Поэтому о самом Вовке приходилось думать Сане. И хотя это отвлекало его от учебы, седьмой класс он закончил вполне прилично, даже без троек, и радостно взволнованный — ура, каникулы! — явился домой. Явился он домой и увидел белевшую посреди стола записку.

«Надо смотреть правде в глаза. Великий ученый из меня не получится, а средним я быть не хочу. Очевидно, мой удел — лопата. Прощай! Еду строить крупнейшую в мире плотину в Саянских горах, на Енисее. Половину денег взял. Половину оставил. Как убедить отца в том, что я поступаю правильно, пока не знаю, буду думать. Напишу ему большое письмо из Сибири.

Владимир».

«Вот так-так!..» — подумал Саня. И любой из нас в его положении подумал бы, конечно, то же самое. Исследовав записку и ничего в ней больше не обнаружив, Саня подошел к окну и стал смотреть, как парни играют в волейбол. Парни были спортивные, с лоснящимися от пота спинами. Таких вполне можно было посылать на Енисей. Так же как и Саню. Он-то способен на многое. Но Вовка!.. Длинный, развинченный, бледный… Идет — руки болтаются, людям на ноги наступает… Жуть!

Саня даже заснул в этот вечер не сразу. Это ведь только считалось, что Вовка старший брат. На самом деле старшим в доме был Саня. «Ешь!» — скажет Саня. И Вовка ест. А сам бы ни за что не догадался. «Возьми плащ, дождик», — велит Саня. И Вовка покорно надевает плащ, думая о своих несчастных иероглифах.

В общем. Вовка — лопух. Если бы кто другой был лопух. Саня бы повеселился, похохотал. А тут — родной брат… Обидно! Эх, Вовка! Ему бы хоть каплю Саниной хватки, хоть немножко Саниного знания жизни… А Саня, надо признаться, о жизни знал уже все. Ну если не все, то главное — это уж точно. Он знал, что в жизни надо действовать решительно и дерзко, как действуют десантники. Идти вперед и не оглядываться. И не отступать, как это сделал Вовка.

Еще ладно, отец в походе. Хоть он и капитан второго ранга, все равно мог не выдержать нового удара. Год назад схоронили маму, а теперь Вовка…

Наутро Саня сообщил Ирине Викторовне, что Вовка экстренно вылетел на практику в район Енисея.

— Разве там говорят на восточных языках? — удивилась Ирина Викторовна.

— Разумеется, — ответил Саня, — ведь Енисей течет на востоке.

Закончив с Ириной Викторовной, Саня взялся за письмо начальнику строительства Саяно-Шушенской ГЭС, чтобы тот лично присмотрел за Вовкой. Он отправил письмо авиапочтой и немного успокоился. Он считал: время есть все серьезно обдумать.

До одиннадцати вечера в глубоком раздумье Саня ходил по скверику за домом, и при взгляде на него хотелось воскликнуть: «Вот он, будущий форвард!» Такой он был сбитый, крепкий, четкий. Корпус нес прямо, слегка откинув назад, и лицо имел круглое, румяное, с крепкими щеками и кошачьими быстрыми глазами.

На следующий день он вызвал для беседы Ирину Викторовну и сделал ей новое сообщение: саянский климат оказался вреден для Вовкиного здоровья. А посему Саня немедленно вылетает в Сибирь, чтобы лично сопровождать брата на берега Невы.

Ирина Викторовна опустилась на диван и с ужасом воззрилась на Саню.

Появление скалолаза

«Цок, цок, цок, цок…» — процокала по трапу стюардесса, изящная, как стрекоза. Подняв лицо, она улыбнулась и пропела:

— Пассажиры с детьми — в первую очередь! — И строго глянула вниз, на толпу пассажиров.

Пассажиры стали растерянно озираться, высматривая детей. Детей не было.

— Позвольте! — солидно сказал Саня и повел толпу в сумрачное чрево самолета.

Самолет, следующий рейсом Ленинград — Абакан, оторвал Саню от родной планеты и, покренившись сперва в одну, потом в другую сторону, взял курс на восток. Проследив за тем, чтобы стюардесса выдала все, что положено: взлетную карамельку и стакан лимонада, — Саня перешел к изучению видимой части земного шара. С высоты девять тысяч метров она походила на лоскутное одеяло. Лоскуты в основном были зеленые. На одеяле струйками ртути сверкали реки. Одна река была особенно большой. Помножив скорость «ИЛа» на время полета, Саня вычислил, что это Обь. Для полной гарантии он справился у соседа.

Сосед снисходительно оглядел Саню, потрогал могучий узел своего невероятного галстука и перегнулся к иллюминатору.

— Эта… как ее?.. Волга!

«Совсем необразованный товарищ», — с огорчением подумал Саня и больше не отвлекался. Он осматривал заболоченные пространства Западной Сибири, тайгу и сопки Сибири Восточной, и ему было радостно от мысли, что пройдет сколько-то лет и его имя прогремит над этой землею.

Самолет летел навстречу ночи.

Сосед храпел, накрывшись галстуком, как одеялом.

Саня усмехнулся: сосед не подозревал, кто летит с ним рядом, думал, очевидно, — так, мальчишка…

В Абакан прилетели на рассвете. Город спал, холодный и чистый. Темнели горы.

Саня залез в теплый автобус, положил портфель на колени и задремал. Продремав весь маршрут до конца, он вышел и увидел, что приехал на автовокзал. Под ногами трещала кожура кедровых орешков. Публика, ежась, натягивая на уши воротники, досыпала на лавках. Лишь молодой русоволосый гигант ходил вдоль газонов, рассеянно озираясь.

— Уважаемый! — обратился он к Сане. — У вас не найдется спичек?

Сане польстило такое обращение. Почему-то взрослые всегда ему говорили «ты», хотя Саня был подчеркнуто вежлив.

— Будьте добры! — сказал он любезно и подал гиганту спички.

Гигант с наслаждением закурил.

В его румяном, свежем лице было что-то детское. Казалось, от него пахнет парным молоком. Он походил на огромного младенца, который только что проснулся и со спокойным любопытством рассматривает мир.

Ах, везет же людям! Сколько страданий испытал Саня из-за своего маленького роста! Если собиралась толпа больше двух человек, Саню в ней уже не было видно и у него моментально портилось настроение. Обделила Саню природа, обделила! Какой восторг быть сложенным так, как этот товарищ! Чтобы только посмотреть спокойненько, шевельнуть плечом, и все бы понимали — надо отойти подальше.

— Покуриваем? — спросил гигант.

— Здоровье дороже, — откровенно сказал Саня. — Попробовал — неаппетитно.

— А спички?..

— Аварийный запас. Вдруг что-нибудь с самолетом… Вынужденная посадка… Тайга, дикие звери… В таких условиях прежде всего — костер.

Саня опасался, что гигант усмехнется. Но нет, тот внимательно выслушал и протянул сильную руку:

— Валерий Кабалкин. Или просто — Валера.

— Ты меня тоже можешь на «ты», — запинаясь, вымолвил Саня и покраснел от удовольствия. И тянулся, как струнка, тянулся, чтобы достать макушкой хотя бы до плеча Валеры.

— Вы… ты… каким видом спорта занимались, Валера? — справился Саня. — Тяжелой атлетикой? — И, не удержавшись, похвастался: — А я — в секции самбо.

Кабалкин не спеша поразмыслил.

— Тяжелой атлетикой?.. Пожалуй, что да… Пожалуй, именно тяжелой… А потом легче стало: пришли машины с гидравлическим приводом… Легкая атлетика пошла.

— Шофер? — спросил догадливый Саня. — Где шоферил?

— На Крайнем Севере, в Ухте… Там, слышал, наверное, промыслы, буровые…

— Разумеется! — ответил сдержанно Саня. — Ухта — богатый нефтеносный район. С хорошими перспективами.

Они солидно гуляли вдоль газонов: Кабалкин, заложив руки за спину, Саня — с желтым министерским портфелем. Повесив носы над тротуаром, спали запыленные автобусы. А утро уже проснулось. Публика, потягиваясь, двинулась к автомату с газированной водой. Кабалкин и Саня тоже взяли по два стакана. Один — для умывания, другой — вместо завтрака.

— Вот ты. Валера, кто?.. — спросил Саня.

— Скалолаз.

— Серьезно?

— Честное слово, — улыбнулся Кабалкин.

— Как альпинист?

— Ну… альпинист взобрался на гору, и кто он такой?

— Герой!

— А мы каждый день идем на скалу, чтобы там работать. И кто мы такие?

— Просто рабочие? — догадался Саня.

— Верно.

— Здорово. А как ты стал скалолазом?

— Началось с карты страны. Мы с женой разостлали ее на полу, и я бросил монетку. Куда упадет — туда и поедем. Ухты, мы решили, хватит, надо и другие места увидеть… Повезло: монетка скатилась к Кавказским горам, туда, где строится Чиркейская ГЭС.

— Хорошо, не на Северный полюс! — снисходительно вставил Саня. Ну, в самом деле, бросать монетку и ехать, куда она упадет, — первокласснику и то непростительно.

— Ну-с, приехал на Чиркей, работаю шофером. Раз еду, вижу, по скале люди идут. Красиво!.. Пришел к скалолазам, говорю: «Примите». Усмехнулись они. Еще бы: они все маленькие, легкие, а во мне килограмм под сто уже было… «Ладно, — говорят, — попробуй». Мне нужно было пройти пятнадцатиметровую вертикаль. Скала раскалилась, как сковородка, известняк слепит. Прошел я на радостях всю вертикаль на руках. Вылез, посмотрел на ладони — кожи нет. Сорвал и не заметил… Внимание, посадка! — сказал вдруг Кабалкин.

Из табуна сонных автобусов вылез один с надписью «Абакан — Майна».

— Погони еще нет? — спросил Кабалкин. И внимательно посмотрел на Саню.

— Ты думаешь, я из дома сбежал? Я догоняю, — ответил Саня свободно: совесть его была чиста. И ему было приятно осознавать это.

Они с Кабалкиным расположились в автобусе. И Саня грустно сказал:

— Помнишь, шел такой кинофильм: «Воспоминания о будущем»?.. Неужто правда — на земле побывали инопланетные пришельцы?! Не знаешь. Валера? — Саня вздохнул. — Я тоже не знаю. А наш Вовка тогда обрел цель жизни. И ты не поверишь, Валера, что его взволновало… Не каменные изваяния на острове Пасхи, не странные аэродромы в Латинской Америке. Нет! Он свихнулся на тибетских глиняных табличках с непонятными письменами. В фильме их показали мельком, но Вовка решил, что они — самое главное. Он подумал, что эти таблички хранят рассказ о прошлом человечества. И когда подумал, то чуть не сошел с ума: такое великое дело ему предстоит! Представляешь, Валера, он решил прочитать, что написано на этих табличках. Ну вот… А потом Вовка поступил на восточный факультет. В университет. Одичал ужасно, задашь ему вопрос — вздрагивает. Не поверишь, стал вскакивать по ночам и что-то записывать. Мне было жутко. Говорят, человек может предчувствовать катастрофу. Я ее предчувствовал. И она случилась. И вот, пожалуйста, ищи его теперь среди Саянских гор!

Между тем автобус катил по Хакасской степи. Сухая степь баюкает, качает автобус. Мохнатое солнце валится с косогора на косогор. И не за что зацепиться глазу: ни деревца, ни кустика… Желтые косогоры… Лишь изредка появится отара грязно-серых поджарых, как собаки, овец да пастух на коне черным силуэтом против дымного солнца.

— Заглянул твой брат Вова в колодец, — сказал Кабалкин печально. — И тянет тебя, и страшно, и блестит в глубине вода, а достать ты ее не можешь…

— Как это?..

— Вообрази: ты — ученый…

Саня вообразил. И вообразил, признаться, уже давно. Он твердо знал, что сделает в жизни нечто великое.

— И ты говоришь, — продолжал Кабалкин: — «Хочу открыть то-то и то-то». Тебе говорят: «Открывай на здоровье!»

Саня улыбнулся.

— Проходит время, ты разводишь руками: «Извините, братцы, как-то ничего не открылось…»

Улыбка сползла с пыльного лица Сани.

— То есть как ничего не открылось?!

— Страшное дело! — сказал Кабалкин. — Сколько умнейших ученых всю жизнь работает, мается и — ничего… Пусто! Это же каким надо быть смелым парнем, чтобы добровольно идти на такое жуткое дело!..

Кабалкин печально склонил русый чуб, как бы признаваясь, что лично у него идти на такое дело духу не хватит.

— Ой-ей-ей! — невольно простонал Саня. — А что же делать?

— Не знаю, Саня, не знаю. Я лично не стал рисковать. Самое надежное дело — рабочий. Каждый день обязательно что-то сделаешь. Либо скалу очистишь, либо груз перевезешь, либо сотню кирпичей уложишь… Пролетит время, глядишь — лом построил. Или даже плотину. Тут — безошибочно…

Саня уныло смотрел на желтую равнину. За автобусом жирно вспухала пыль. И предстоящая жизнь неожиданно показалась Сане такой же серой и скучной, как эта пыль.

Он посмотрел через переднее стекло и увидел, что лиловая мгла впереди уплотнилась, оторвалась от неба и оказалась горным хребтом. Над хребтом сверкало пять снеговых вершин.

— Борус. Гора Борус, — сказал Кабалкин. — У подножья этой горы строится самая крупная в мире ГЭС.

И сразу кончилось степное уныние. Небо стало ярко-синим. Прохладный ветер выдул пыль из машины. Прижимаясь к скале, автобус вкатил в узкий каньон. Хребты вздымались до самого неба. И внизу, у самых колес, светло-коричневыми струями мощно несся Енисей.

Любители литературы

Держа в руках запыленный портфель, Саня вышел из автобуса и огляделся. Мрачными громадами нависли хребты. На узкой полосе хмуро жались домики поселка Майна. Люди шли озабоченные, и что им было до Сани?

Теплая ладонь скалолаза легла на плечо путешественника.

— Вперед, дружище! На поиски востоковеда.

И вовсе не мрачными, оказалось, были хребты, а голубыми. И домики Майны оказались вполне симпатичными, раскрашенными в веселые тона. И торопливый паренек в желтой каске подмигнул неожиданно: «Пополнение?»

— Эй! — вдруг крикнул Кабалкин. И паренек в желтой каске остановился. — Володю Смирнова знаешь?

— Владимира Александровича? — крикнул в ответ парень.

Кабалкин вопросительно посмотрел на Саню.

— Он! — Саня даже вздрогнул: как Вовку зауважали!

— Его! — крикнул Кабалкин.

— Кто же его не знает?! Валяйте в котлован! Там он…

Поехали в котлован.

Здесь Енисей был прижат к левому берегу, кипел и пенился. Половина реки была выгорожена перемычками и дамбами. Огражденный ими, клубился сизым туманом в глуби котлован. В сиреневой слоистой дымке ползали бульдозеры, краны и экскаваторы, искрила электросварка. На скальном осушенном дне громоздились огромные деревянные короба. В этих коробах бетонировали блоки плотины.

Они шагали по верхней перемычке мимо бесчисленных будок и вагончиков, все стены которых были исписаны разными бодрыми словами, вроде: «Нам ближе всяких тропиков, заманчивее Арктики бетонная экзотика строительной романтики». Башенные краны, растопырив железные ноги, ездили по перемычке, опускали в сизую глубину котлована пучки арматуры, бадьи с бетоном, щиты опалубки.

Саня подошел к шаткому дощатому ограждению и отпрянул: в бездонной, как ему показалось, глубине копошились маленькие человечки, густо, страшно торчали вверх штыки арматуры, и корявая скала обнаженного дна Енисея угрюмо сверкала под солнцем.

Насмотревшись, стали спускаться. Лестницы были круты, почти отвесны, и Саня сползал, судорожно ухватившись за перила, сделанные из ржавой арматурной стали. Колени его дрожали и подламывались. Ладони были ярко-красными от ржавчины. Они спустились до первых слоев сизого тумана и глотнули уже удушливых выхлопов механизмов и едкого дымка электросварки, как грянуло вдруг по трансляции над всем котлованом:

— Эй, на трапе!.. Большой и маленький… Куда без касок?!

Кабалкин остановился и задрал голову.

— К вам относится, к вам… Нечего шеей крутить…

Пришлось взбираться на перемычку.

Один вагончик оказался заперт. В другом было так накурено, что сидящие на лавках прорабы щурились, чтобы разглядеть друг друга. Перед ними был разостлан чертеж размером с простыню, столь густо исчерченный и исписанный, что Саня честно признал: такие сложности ему пока еще не по зубам.

Во главе стола сидел пожилой морщинистый дядя в застиранной спецовке. Когда звонил телефон, морщины начинали корчиться, змеиться, и он сразу старел лет на двадцать. Звонившие почему-то так кричали, что морщинистый дядя трубку держал на отлете. Выслушав телефонные вопли, он коротко бросал: «Ради бога!», морщины разлетались лучами, и он молодел лет на тридцать. Несмотря на жару, он был в валенках.

Раз пять сказав «Ради бога!», человек в валенках вдруг ответил: «Ни в коем случае!» — и вопросительно посмотрел на Саню.

— Нам бы каски… — волнуясь, начал Саня, — потому что…

— Ради бога! — сказал морщинистый и вяло махнул рукой.

Каски нашлись в кладовке, где царствовал упитанный паренек в шикарной водолазке. Он был хранителем разложенного на грубых полках богатства: брезентовых рукавиц, гремящих негнущихся курток, комбинезонов, резиновых сапог, ведер и веников.

— Кто разрешил? — спросил он строго.

— Этот… — робея, промямлил Саня, — который в валенках.

Паренек стал надуваться. А надувшись, зашипел, словно струя из шланга. Это он так смеялся.

— К-к-который в в-в-валенках!.. — выдавил он сквозь шипение. — Эт-т-то же Терентий Михайлович… Знаменитый прораб… Герой Социалистического Труда… Красноярскую ГЭС построил… Ой! — сказал он и вытер слезы. — Ну вас, комики!.. — И вслед еще заорал: — Сапожки модельные не желаете?.. Из первосортной резины…

— Весельчак! — неодобрительно отозвался Кабалкин. — Не зря его сторожем поставили.

Напялив ярко-красные каски, спустились в котлован. По бесчисленным мосткам, через какие-то трубы, через лужи вышли к скале.

Скала была огромная, корявая, синяя, блестящая. По ней жуками ползали люди, вгрызаясь отбойными молотками в выбоины и трещины. Из-под молотков летела серая пыль. Шум был глухой и вязкий.

Какой-то паренек усердно мыл скалу из шланга и подметал веником, чем чрезвычайно рассмешил Саню.

— Ну и чистюля! — поднявшись на цыпочки, крикнул он в ухо Кабалкину.

— На эту скалу плотина ляжет, — строго сказал Кабалкин. — Огромная тяжесть. Надо, чтобы скала была прочной и чистой — ни трещинки, ни камешка, ни пылинки…

По скале через посверкивающие изломы и трещины лазил бородатый молодой человек и с серьезным видом постукивал молоточком. Прямо как невропатолог в поликлинике.

— Геолог, — объяснил Кабалкин. — Проверяет монолитность скалы.

— Кому это я здесь понадобился? — оставив отбойный молоток, к ним подошел плотный человек лет сорока, с широким спокойным лицом. — Смирнов, Владимир Александрович, — представился он. — Вам? — И пожал Санину руку своей твердой, как доска, рукой.

— Ой, это не вы! — воскликнул Саня.

— Как это не я?! А кто же? — удивился Смирнов. — Предъявить документы?

— Что вы!.. Не надо! — застеснялся Саня, а Кабалкин объяснил, что они ищут Саниного брата, тоже Владимира Александровича Смирнова, или попросту — Вовку.

— В котловане Смирнов один — это я, — сказал рабочий.

Саня расстроился:

— Но я должен найти брата.

Кабалкин обнял его за плечи.

— Мы его найдем, Саня.

— Конечно, найдете, — Смирнов улыбнулся, — у нас тут люди становятся героями. Это я знаю. Но чтобы пропадали — что-то не слышал.

Матросское братство

Обидел Кабалкин Саню, обидел. С чего это вдруг он стал шептаться с Владимиром Александровичем Смирновым, а Сане сказал невнимательно: «Ты иди, Саня, иди! Ищи Вовку!» Такие штуки кому хочешь не понравятся, а Сане тем более. Ладно, не заплачем. Сами с усами. Тем более что все как дважды два: в котловане Вовки нет. Значит, он где? В Означенном. Там большая стройка, много комсомольско-молодежных бригад. Задача: найти комсорга строителей Женю Лохматкину — ее знают все, и она всех знает.

Короче, поехал Саня в Означенное.

…А теперь мы слегка отвлечемся и представим себе зимнюю тайгу в новогоднюю ночь. Почему обязательно в новогоднюю? Потому что именно новогоднюю ночь встретили в тайге пять отчаянных парней. Хотя все пятеро были люди бывалые, закаленные, к походу готовились тщательно, крепко оделись, вооружились и взяли продовольствия на две недели — на всякий случай. В полночь, к бою новогодних курантов, они выбрали в тайге полянку, которую обступили мрачные кедры с обвисшими от тяжести снега лапами. «Эта новогодняя ночь, — торжественно сказал самый старший, — останется в памяти каждого из нас на всю жизнь». И все пятеро помолчали, чувствуя себя героями. Действительно, кто решится встречать новогоднюю ночь в страшной Саянской тайге?

Стали откупоривать шампанское, и тут скрипнул снег под кедрами. Двое поставили ружья на боевой взвод и мгновенно направили в темноту. Старший вынул из ножен кинжал. Из тьмы кедрача на залитую светом поляну вышла девчушка в легком модном пальто, в платочке. «Чего напугались?! — хрипловатым голоском сказала она. — Не съем». Двое опустили ружья. У старшего на снег лилось шампанское. «Откуда вы, девушка? Заблудились?» — опомнившись, спросил старший. «Еще чего! Прогуляться вышла». — «И не боитесь?» — «Чего? — девчушка засмеялась. — Огороды вон за тем деревом начинаются».

Так встретилась с героическими покорителями Енисея местная жительница Женя Лохматкина. Через год она стала комсоргом стройки в Означенном…

Разыскивая Женю Лохматкину, Саня попал в квартиру, где обитало пятеро бывалых парней, некогда решивших отпраздновать Новый год в тайге. Двое из них были дома. Один грыз гранит науки, другой мыл шваброй пол.

— Куда?! — рявкнул он на Саню. — В обуви… Перемывать заставлю!.. Морской закон, понял?

— Понял, — сказал Саня и снял башмаки.

— Молодец! — сказал парень со шваброй. — Сообразительный. Жить? Или в гости?

— В гости.

— Тогда иди по следам и поставь чай. — Парень черенком швабры указал вверх, и Саня увидел на потолке следы босых человеческих ног. Следы были черные и вели в кухню.

— Кто же это ходил? — спросил ошарашенный Саня.

— Как то есть кто?.. Снежный человек.

— А зачем по потачку?

— Да чтобы не пачкать пол.

Саня улыбнулся. Он почувствовал себя легко и свободно и занялся на кухне чаем.

В этой квартире-общежитии было много любопытного. Тонкие стволы берез в одной из комнат образовывали выгородку. За выгородкой Саня обнаружил две здоровенные пузатые гири. Он попытался оторвать гирю от пола — ничего не вышло, только расстроился. Тут же был пульт управления: кнопки и клавиши. Саня вдавил кнопочку, и комната озарилась красной подсветкой, вдавил другую — зеленой. Нажал клавишу — с шипением включился магнитофон и командирский голос сказал: «Отбой, моряки. Всем спать! На сон грядущий — колыбельная песня». И простуженный бас артиста Луспекаева грянул: «Ваше благородие, госпожа удача…»

Очарованный Саня заглянул в соседнюю комнату, где мускулистый парень в тельняшке делал выписки из какого-то учебника. Перед ним на голом столе скалил зубы человеческий череп.

— Это… чей? — робко спросил Саня.

— Ходют тут всякие… А потом черепа остаются, — ответил парень, прищурившись. — А что ты можешь сказать, браток, о природе электрического тока?

— Ну как… — пробормотал Саня, — по проводам течет…

— Течет!.. — подхватил писавший саркастически. — Строим величайшую в мире ГЭС… Получим шесть с половиной миллионов киловатт энергии в год… А что такое электрический ток, не знаем… Дремучие мы люди с тобой, браток. Я когда это понял — волосы дыбом — сразу засел за книги… Одобряешь?

— Еще как! — воскликнул Саня. — У меня брат — почти ученый.

— Профиль?

— Востоковед.

— А-а-а! — сказал парень в тельняшке. — Мы — люди техники.

— А он разочаровался в науке и сбежал на Саянскую ГЭС.

— В армии служил?

— Кто?

— Который сбежал.

— Нет, он хилый.

— Потому и сбежал. Флотской закалки нет. Свяжись с Женей Лохматкиной, понял? Мы его изловим и пришлем бандеролью.

— Есть связаться с Женей Лохматкиной, — улыбнулся Саня.

Одну стену занимал стеллаж. На полках лежали камни с прожилками и разноцветными вкраплениями. Саня снял один камешек и принялся рассматривать.

— Камчатка, — сказал парень, не оборачиваясь. — Край вулканов. Служат хорошими ориентирами.

Саня взял другой.

— Курильская гряда. Плотные туманы. Видимость нулевая. Спасает радар. Возможен заход наших рыболовецких траулеров и шхун.

Саня воззрился на огромного темно-красного краба. Краб висел, растопырив жуткие клешни.

— Командоры, — прокомментировал моряк. — Тяжелая океанская волна. Скалистые бухточки. Три дня в году солнце. Видимость плохая.

— А вы… — начал Саня.

— Морская граница, — отчеканил моряк. — Круглосуточное патрулирование. Быстроходные катера. Понял?

Саня представил погоню в тумане, предупредительный выстрел скорострельной пушки, размытый силуэт шхуны с потушенными сигналами. И — шпиона с пистолетом на капитанском мостике.

— Шпионов ловили? — спросил он взволнованно.

— Само собой! — ответил парень в тельняшке. — Поймали бы, если б сунулись. Но они, черти, чуяли, кто охраняет границу… — Моряк улыбнулся, ослепительно сверкнув зубами. Улыбка у него была, как у кинозвезды: сплошные зубы.

Однажды, когда шторм загнал сторожевик под прикрытие скал, пятеро друзей решили обдумать дальнейшую жизнь и под свист непогоды обдумали. Они решили, демобилизовавшись с флота, построить город. Свой город.

Стать основоположниками, чтобы дети и внуки гордились ими, чтобы слагали о них легенды.

Что и говорить, хлопотливое дело. Город построить — это еще ничего, можно. Но войти в легенду… Сами понимаете, надо быть без сучка, без задоринки, чтобы будущие экскурсоводы могли рассказывать о тебе, не пряча глаза.

— Пока на нас ни пылинки, — сказал парень в тельняшке и тяжко вздохнул. — Не знаю, что будет дальше.

Ах, что оставалось Сане, кроме сожалений?! Как он хотел бы быть шестым членом этого матросского братства! Как был похож он на этих парней! Не Саня ли был самым целеустремленным человеком в 7 «а» классе? Не он ли был враг всякой расхлябанности и лени? Он, именно он!

Но нет ничего ужаснее напрасных сожалений. Поэтому Саня волевым усилием переключил мысли и приступил к изучению второй стены, на ней от пола до потолка была нарисована колоссальная картина. Черные хребты. Лимонная луна. Лимонные блики в воде Енисея. Лунные осколки под копытами бегущего через ручей оленя. Картина рождала смутную тревогу. Вглядываясь в дикую пестроту теней и лунного блеска, Саня обнаружил наблюдающую за ним сову, затаившегося под корягой медведя и чьи-то зеленые глаза, мерцающие из мрака…

— Кто это нарисовал? — спросил Саня после долгого молчания.

Парень в тельняшке потянулся, поиграл мускулатурой.

— Вот здесь стояла наша палатка. — Он ткнул в угольно-красную гору, с которой срывалась ртутная осыпь. — А здесь мы начинали тоннель.

Саня разглядел черный зев тоннеля и сияющие глаза тепловоза, который вылетал из чрева горы.

— Спросонок увидишь — за ружье хватаешься, — сказал моряк. — Большой талант… Или как?..

— Вот бы познакомиться с художником! — воскликнул Саня.

— Можно, — лениво сказал парень в тельняшке. — Познакомлю. Так ты брата ищешь… Или как?..

— Брата Вовку.

— Вступишь в контакт с Женей Лохматкиной?

— Да.

Парень задумался.

— Значит, чаем не обойдешься, — пришел он к выводу. — Вскроем банку тушенки… Или как?.. Говяжья. Первый сорт.

— Что вы!.. Не беспокойтесь, — застеснялся Саня.

— Делай, как я! — строго сказал моряк и направился в кухню. — Собираешься иметь дело с Женей, срубай два обеда да еще возьми сухим пайком.

— Зачем?

— Увидишь.

Они запили тушенку густым сладким чаем, и моряк погрузил в Санин портфель бутерброд. Бутерброд представлял собой разрезанную вдоль буханку хлеба. В середину моряк поместил полкруга колбасы.

— Теперь ты готов, — сказал он Сане. — Иди.

— А с художником?..

— Он сам разыщет тебя.

Когда Саня вышел из моряцкой квартиры, он уже тверже ступал по земле и, глядя на людскую сутолоку на автобусной остановке в Означенном, лишь усмехнулся.

Бутерброд пригодился

Саня сидел на остановке. Пришел автобус из Абакана. С ним должна была прибыть Женя Лохматкина, комсорг стройки и капитан баскетбольной команды.

Баскетболистки клином, как крестоносцы, вошли в толпу, и толпа поспешно раздалась. Самые высокие девушки Саян шли, глядя перед собой в верхние стекла зданий: они привезли победу. Только одна портила гренадерский строй — до смешного мелкая рядом с подругами, хотя дерзости в ее повадке было на всю команду. Она была увешана сумками и авоськами, и Саня усмехнулся даже: «Хозяйственная особа!»

— Женя! Лохматкина! — закричал Саня. И надо же, именно маленькая остановилась.

— Чего вопишь? — Голосок у нее оказался резкий, хрипловатый.

Саня объяснил, чего он вопит.

— Вопрос ясен. Ладно. Найдем тебе брата, — отрубила Женя и вдруг пристально оглядела Саню голубыми твердыми глазами. Лодырь, нет? Сегодня занят?

— Я… У меня… Я на каникулах.

— Блеск! Будешь помощником. Держи! — Она в мгновение ока навесила на Саню тяжеленный рюкзак с впившимися в спину железными банками, всучила авоську. И Саня, не успев оглянуться, стал похож на караванного верблюда.

Женя и сама нагрузилась основательно.

— Что делать умеешь? — спросила Женя. В глазах ее был ледок.

— Ну… все… как его… пол мыть…

— Ничего не умеешь. Будешь на подхвате.

По бетонной дороге мимо них, рыча, обдавая черными выхлопами, проносились самосвалы.

Бетонная дорога вскоре кончилась. Пошли недостроенные корпуса, песок, гравий, грязь, кучи строительного мусора. Кругом — ямы, канавы с водой, хлипкие доски брошены с берега на берег.

— Не свались: покупки замочишь! — крикнула Женя.

— Сама не свались, — ответил обиженный Саня.

Одно утешало его: такая самостоятельная девушка — комсорг и капитан баскетбольной команды — была с ним почти одного роста. У него — метр сорок семь, у нее — метр пятьдесят, не больше. Плотная, крепкая, с пухлым лицом и нахально вздернутым носиком, в грубых брюках, подпоясанных солдатским ремнем с бляхой, Женя шагала широко, по-солдатски. По воротнику ее ковбойки билась грива огненно-рыжих волос.

Перешли железнодорожные пути. Смеркалось. Длинными колючими гирляндами зажглись лампочки высоко над головой и осветили карниз строящегося цеха, фигуры каменщиков, склоненные над кладкой. Каменщики стучали мастерками, как дятлы.

— К утру должны кончить кладку, — сказала Женя. — Событие! Мы с тобой встретим ребят как следует, верно? Видишь, — сказала Женя, останавливаясь, — третий слева — твой брат Володя Смирнов.

Но все фигуры были одинаковы — согнутые черные силуэты. И, наученный горьким опытом, Саня спросил:

— Смирнов… из Ленинграда?

— Не из Америки.

За стройкой пошли будки и вагончики. Они прятались в сумерках, выцветшие от дождей и снегов, расшатанные переездами.

Женя отомкнула амбарный замок на одной из будок и, щелкнув выключателем, осветила запущенность и безобразие: кучу грязных резиновых сапог на заляпанном полу, сохнущие портянки, замазанные раствором ведра, сломанные мастерки, голое черное окно…

— Не нравится? — хрипловато спросила Женя и внимательно посмотрела на нашего героя своими холодными глазами. От множества веснушек ее круглое лицо казалось солнечным, ярким. Не то что у Вовки, которого будто ради смеха озорник-маляр обрызгал охрой, стряхивая кисть. — Ну что ж, очень хорошо. Придется засучить рукава, — решительно сказала она, хотя рукава у обоих и так были засучены. — Вот тебе ведро, вот тряпка. Где канава с водой, видел?..

Саня побежал к канаве, зачерпнул два ведра воды и преодолел с ними расстояние до будки. За время преодоления он облил свои замечательные джинсы и замочил ботинки.

— Какой нелепый! — чему-то радуясь, воскликнула Женя. — Смотри, как надо. — Она повернула ведра лужками к себе. — Ни капли не прольешь… Мой пол!

Саня мыл. Он ползал, кряхтел, пыхтел, пачкался, ронял, ушибался…

А Женя? Женя вдруг преобразилась. Помните, какая она резкая, суровая вышла из автобуса? А тряпку в руках увидела будьте любезны! — даже засветилась от удовольствия. Женя работала с упоением, ловко, легко, весело. Это даже не работа была, а какой-то фокус, показанный с таким мастерством, что не только зрители, но и сам фокусник счастлив. Она получала удовольствие. Наслаждалась.

И когда Саня это понял, он задумался. И было над чем задуматься. Саня всегда был тайно уверен, что способен на любое, даже великое дело, стоит ему только очень, очень, очень захотеть. И теперь он решил убедиться, что это так. Саня добыл из кучи самый грязный сапог и напрягся, концентрируя на нем свою волю. Он очень, очень, очень хотел вымыть сапог так же быстро и ловко, как Женя.

Но руки не слушались, по локтям текла грязь. И черная тоска навалилась на Саню. Он очнулся только от радостного крика Жени:

— Ай да мы!

Действительно, будку было не узнать. Бело сверкал пол, на окне клетчатая абаканская штора, стол скрылся под клеенкой, разрисованной парусниками, голая лампочка утонула в багровом абажуре…

— Мы их научим красиво жить. Правда. Саня? — ликовала Женя Лохматкина. — Мы из них сделаем приличных людей.

Шел уже четвертый час ночи. Несмотря на мрачные мысли, а может быть, под их воздействием. Саня ощутил сильный голод и извлек из портфеля свой гигантский бутерброд.

— Ну, Саня… — пропела Женя. — Ты не просто путешественник. Ты — великий путешественник.

— Меня предупредили, — просто сказал Саня. — Сказали: запасайся. Женька уморит.

Женя засмеялась, отчего ее лицо стало еще более солнечным.

— Не могу видеть человека в бездействии. Сразу настроение портится. Моментально начинаю придумывать, в какую бы работу его впрячь…

Разделавшись с моряцким бутербродом. Женя извлекла из рюкзака три здоровенные банки с красками. В одной банке была черная краска, в другой — желтая лимонная, в третьей — серебристая, как ртуть. Саня кое-что начинал понимать. Он начинал понимать и волноваться, ибо предчувствовал: судьба готовит ему подарок.

Женя отступила к окну и с этой позиции глянула на глухую стену вагончика.

Осмотрев стену, грубо обитую листами сухой штукатурки. Женя, не отрывая руки, провела углем во всю стену зубчатую черту. Черта то взрывалась пиками, то рушилась вниз, то выписывала кудрявые кренделя.

Женя отошла и мрачно посмотрела на свою работу. Солнечное лицо ее было строго. Женя резко отчеркнула несколько линий, и Саня увидел Енисей, хребты, тайгу, ущелья…

— Фантастика! — прошептал Саня. — Дрожь берет, когда подумаешь, как жили первобытные люди. Страшно…

— При чем тут первобытные люди? — пробормотала Женя, кладя размашистые мазки малярной огромной кистью. — А тебе не бывает, что ли, страшно?

— Ну, мне… Мне все хорошо…

Женя обернулась с кистью в руках. Огненная грива метнулась по ее спине.

— Ты, миленький, как в кино живешь… На экране снег, а тебе не холодно? Там голодают, а ты только что мороженое скушал? Там убивают, а тебе не больно?..

Персиковые щеки Сани затвердели. В Сане вспухала ненависть к Жене Лохматкиной.

Он остро пробежал взглядом по ладной фигурке Жени и тотчас зацепился за нужное. Ковбойка Жени в пройме рукава была разодрана, виднелась белая майка. «Художник!.. А рубашка-то драная!» — подумал Саня с язвительным облегчением. И черная волна ненависти стала опадать.

— Женя, — сказал он деревянным голосом, — я сейчас тебя ненавидел. — Сказал и замер от ужаса.

Женя вздохнула, положила кисть на банку, присела к столу.

— А теперь прошло? — спросила она.

— Прошло.

— Вот и хорошо. По себе знаю… Какой это был кошмар, когда я была одна, сама по себе, когда чувствуешь только то, что относится лично к тебе!..

— А что же делать? — прошептал Саня.

— Дарить. Все и всегда дарить. Дарить свое время, внимание, талант, вещи, деньги… Чем больше даришь, тем богаче становишься.

— Ну уж!..

— Серьезно. Понимаешь, Саня, дарить приятней, чем брать.

— Но ведь так ничего не добьешься, — тихо сказал Саня. — Вся жизнь разойдется по мелочам… Надо, наоборот, отбрасывать лишнее.

— А чего ты хочешь добиться?

— Я еще не знаю, — тихо сказал Саня.

Женя задумалась.

— Мне кажется, то, что ты называешь лишним, это и есть жизнь. Ты жизнь отбрасываешь.

Прогрохотал первый самосвал, и послышался топот многих сапог.

— Бригада! — воскликнула Женя.

Дверь широко распахнулась, и парень с широким лицом остановился, держась за косяк, так и не перешагнув порог. Через его плечи заглядывали в будку другие.

Женя, улыбаясь, на них смотрела.

— С победой, ребята?

— С победой. А ну, раздвиньтесь — сапоги буду снимать, — сказал парень и, сев на порожек, стянул сапоги.

В носках он зашел в будку и внимательно все осмотрел.

— Замечательно, Женя. Огромное тебе спасибо. Мы поняли все. Надо не только геройски работать, но и жить надо тоже красиво… Так или нет, мальчишки? — рявкнул он в дверь.

— Так! — отозвалась бригада.

Женя сияла.

— Ой! — воскликнула она, заметив Саню. — Санечка, извини, забыла. — Она схватила за рукав брезентовой куртки парня с широким лицом. — Володя! — радостно сообщила она. — К тебе брат. Из Ленинграда.

Парень недоумевающе посмотрел на Саню. Саня чуть не заплакал. Парень вдруг улыбнулся.

— Ах, из Ленинграда! Здравствуй, братишка. — И он заключил Саню в брезентовые объятия.

Скалолаз принимает решение

Ах, Кабалкин, Кабалкин!

Ведь это надо придумать: по возвращении из Означенного Саня должен невдалеке от причала найти заброшенную баню. И в этой бане будет ждать скалолаз. Не нравилась Сане заброшенная баня, ох, не нравилась…

Заброшенную баню долго искать не пришлось, поскольку оказалась она не заброшенной. Напротив: большой шум стоял над баней. А банная крыша висела отдельно на стропах автокрана. Она покачивалась в воздухе, а пожилой крановщик сидел на подножке и задумчиво смотрел, как с крыши сыплется труха.

Внутри бани что-то происходило. Слышались крики, удары топоров, стены бани пошатывались, из раскрытой низенькой двери выпрыгивали испуганно лягушки.

На белом валуне перед баней сидел тот самый молодой геолог с бородкой, что простукивал молотком скалу, он наяривал на гитаре. «Моя Марусенька, тебя люблю! Моей Марусеньке дров нарублю…»

— Виват! Пополнение! — закричал бородатый геолог. И ударил торжественным аккордом. — Саня, приблизься! Поскольку мы с тобой интеллигенция и ремеслами не владеем, наш удел — музыкой и песнями подогревать трудовой порыв масс.

Крановщик задумчиво созерцал висящую крышу.

— Гляди-кось, ребята, — сказал он вроде бы даже с обидой. — Уж сколько висит и не разваливается. Ничего не понимаю.

— Все будет о’кей! — бодро закричал геолог. — Зачем ей разваливаться?! А развалится, еще лучше — новую сделаете.

— Тоже верно, — задумчиво сказал крановщик. — Может, тогда пообедаем?

— Вот это мужской разговор! — одобрил геолог и крикнул в сторону бани: — Кидай топоры, обед!

Грохот в бане смолк, и Саня увидел старых знакомцев: скалолаза Кабалкина, Владимира Александровича Смирнова и всю бригаду, что работала на скале в котловане.

— Ну как? — спросил Кабалкин.

— Плохо. — Нашел еще одного Володю Смирнова. Хороший парень, но все же не брат…

— Будем думать, — сказал Кабалкин.

— Придется идти к Ершову. У него ленинградцев много, — сказал Владимир Александрович.

— Это кто?

— Великий человек. Начальник геологической экспедиции. Он пришел сюда, когда здесь гуляли медведи.

Геолог сбросил с себя и раскинул вместо скатерти зеленую брезентовую куртку. И острым топором стал корежить банки с говяжьей тушенкой. А Саня и Кабалкин забрались на баржу, что стояла у причала. В пустых железных трюмах гулко прозвучали их шаги. Енисей с плеском обтекал баржу. Вода была ярко-желтой, пронизанной до глубины солнцем. По случаю воскресенья, вихляясь против течения, зудели моторами праздничные катера. Хребет за рекой поднимался до самого неба. Он был так огромен, что Енисей по сравнению с ним казался желтым ручейком. Саня задрал голову, чтобы увидеть вершину, и ему показалось, что хребет кренится, кренится и сейчас с грохотом рухнет на Енисей, на Хакасские степи и, конечно, на них с Кабалкиным.

— Даже голова закружилась, — сказал он Кабалкину.

— У меня закружилась с первого дня, — признался скалолаз. — Ты знаешь. Саня, что я решил? Остаться в Саянах. Ты только посмотри вокруг — разве можно отсюда уехать?!

Саня сурово нахмурился.

— Извини. Валерий, но это легкомысленно. Как это так — с бухты-барахты… Природа, видите ли, понравилась!.. — Тут Саня уловил в своем голосе сварливые интонации соседки Ирины Викторовны и угрюмо засопел носом.

— Это, конечно, так, — сконфуженно сказал Кабалкин, — только зачем себе делать плохо? Надо делать себе хорошо.

— Это детали, — строго сказал Саня. — Надо выбрать себе цель и идти к ней непреклонно. Не обращая внимания на природу. — Саня, задрав голову, посмотрел в глаза Кабалкину. — Теперь скажи мне честно, какая у тебя цель? Исходя из этого мы и решим, как тебе поступать.

— Я уже и телеграммы послал, — признался Кабалкин. — чтобы контейнеры с вещами заворачивали сюда. Вот видишь, и баня… Пока квартиры нет, ребята из моей бригады решили соорудить для меня дом. Из бани.

— Стоп! — строго сказал Саня. — Какая такая бригада? Они же бетонщики! А ты — скалолаз, барс снежных вершин…

Кабалкин замялся, его русый чуб беспомощно свисал на бровь.

— Видишь ли. Саня, я не знаю, насколько хороши здешние скалолазы. Вдруг они по скале ходят лучше меня — я же со стыда умру, я не вынесу такого позора… Покажу сперва, на что я способен и на бетоне, а уж потом… Если пригласят на скалы, пойду с удовольствием. Но просить. Саня, не могу, стыдно…

— Эх! — только и сказал Саня. Ну как этой горе мускулов втолковать, что жизнь нужно брать за шиворот?

— А цель… — удивился Кабалкин. — Какая может быть цель?.. Работать я люблю… Природа роскошная. Куплю ружье, катер… Рыбалка тут, скажу я тебе… — Он даже зажмурился от удовольствия. — Цветы… Смотри. Саня: горы, как в пламени, в багульнике. Скоро жарки зацветут — ярко-желтое половодье. А горная лилия?! Четыре узких желтых лепестка… А запах, Саня, запах!..

— Ну, Валера!.. Это несерьезно.

— Почему же, Саня? — простонал Кабалкин, мучаясь оттого, что друг его не понимает. И присел на корточки, чтобы видеть зеленые Санины глаза. — Жить каждый день с удовольствием — разве это не цель? Построить крупнейшую в мире ГЭС — разве это не цель? Что еще, Саня?

И снова встал перед глазами гранитный памятник на берегу великой русской реки. Но мог ли Саня сказать: вот, мол, Валера, цель?! Конечно же, нет. Не мог.

Великий человек

Переночевав в развороченной бане, Саня и Кабалкин утром в понедельник направились к начальнику геологической экспедиции Ершову. Ершова знали все. О нем ходили легенды. Ершов поставил здесь первые палатки, нашел створ для плотины, разогнал медведей… Великий человек!

Когда Саня это осознал, он вздрогнул. Это ведь только подумать: вот так, запросто, Саня придет к великому человеку и поговорит с ним! Надо признаться, что Саня даже о Вовке забыл, своем несчастном брате, — такой вихрь гудел в его голове. Он летел как на крыльях и радостно думал о том, что сегодня на берегу Енисея произойдет встреча двух великих людей. Кабалкин гулко топал за ним.

Однако на крыльце конторы экспедиции вышла заминка. Кабалкин затоптался, длительно зашаркал альпинистскими ботинками, словно только что вылез из грязи.

— Валера! — укоризненно воскликнул Саня.

— Удобно ли?.. Может, у других поспрашиваем… — забормотал скалолаз.

— Валера, — мягко сказал Саня. И возложил руку на плечо друга. — Держись меня. Все будет достойно.

Он развернул плечи и вздернул подбородок. А Кабалкин, наоборот, сгорбился и спрятался за его спиной. Так они и проследовали в дверь начальника экспедиции Ершова.

Ершов, грузный, с белыми волосами, с ярко-красным мятым лицом, оплыв в кресле, восседал за голым полированным столом и пил чай. Саня вонзил глаза в начальника экспедиции. Даже то, как он пил чай, неторопливо отхлебывая, Саню восхитило. Саня понял, что именно так должны пить чай великие люди.

— Александр Александрович Смирнов, из Ленинграда, — представился он Ершову и, неожиданно для самого себя, шаркнул ножкой.

Ершов неторопливо его рассмотрел, отхлебнул янтарного чая и гулко спросил:

— Ну как там, в Питере… все льет?

Саня чуть не подпрыгнул: дался тут всем этот дождь! Но виду, конечно, не показал.

— Что вы, Петр Васильевич, уже две недели страшная сушь, — отрапортовал он, держа руки по швам.

— Гм!.. А весной, когда я уезжал, лило безостановочно, как… гм… в потоп.

Кабалкин от стеснительности навалился на шкаф. Шкаф затрещал и пошатнулся.

Начальник экспедиции неодобрительно хмыкнул.

— Итак… э-э-э… Александр Александрович, чем могу…

— Итак, Петр Васильевич, — подхватил Саня, — нас к вам привела беда. Сбежал мой брат, востоковед.

— Гм… Востоковед?.. Возможно… Хотя сомнительно… В этом сезоне бегут философы и педагоги… Если только у Хабибуллина на участке?.. Ладно, поищем… Дам команду… А впрочем… Самому с вами съездить, что ли?.. Тайга, запахи — умереть! — Он вздохнул печально. — Понюхать и умереть!

Покряхтев, Ершов выбрался из кресла, и они с Саней солидно двинулись к Енисею. А Кабалкин замыкал шествие.

— Петр Васильевич, не могли бы вы рассказать о плотине? — вежливо спросил Саня.

Хмыкнув, Ершов покосился на мальчика, для чего ему потребовалось остановиться и повернуться всем грузным телом.

— Ладно, — сказал он, — напрягите воображение. Когда-то, в доисторический период, здесь было море. Багровое, мохнатое от протуберанцев солнце кроваво отражалось на горбах мертвой зыби. Иногда море вздувалось бугром, раздавалось с плеском, и среди волн, блестя панцирем, всплывали чудовища со змеиными головами. Так было миллионы лет — багровые волны и черные костяные спины морских чудовищ… Представили?

— Ага.

— И вдруг произошла катастрофа. Страшный гул возник в недрах земли. Огромные волны покатились от материка до материка. Из воды ударили в небо столбы пара и серого пепла. Солнце заволокло. В адском грохоте из моря стали лезть хребты. Тектоника плавила и сдвигала породы. В раскаленном сухом пару текли огненные реки. Все живое погибло. Когда наутро взошло солнце, то на месте водной глади оказались дымящиеся горные цепи и пенистый поток в скальном каньоне — наш Енисей…

— Значит, вот как было! — взволнованно сказал Кабалкин.

— Я, конечно, не видел, но… гм… вообразить можно… Самый крупный водопад в мире? — спросил он внезапно Саню. И остановился, тяжело отдуваясь.

— Виктория. В южной Африке. Низвергается с высоты 120 метров, — молниеносно ответил Саня. И сам восхитился своей памятью.

— Молодец!.. Так вот, Енисей будет падать с высоты 200 метров. И воды каждую секунду будет пропускать плотина столько, сколько в устье Волги… Ничего мы нашли себе работенку, а?

Уже стал виден Енисей, стоянка катеров, и Саня собрался с духом:

— Извините, Петр Васильевич, — начал он с запинкой. — Правда, что вы великий человек?

— Великий? — с интересом переспросил Ершов. — Ха-ха-ха!.. — Он остановился, снял шляпу и потер свою крепкую красную шею. — Отчего это я великий? — спросил он смущенно.

— Вас все знают… «Ершов, Ершов…» — всюду!

— Гм… Чего же хорошего?! Куда ни придешь — все смотрят… Нет… Великим я был в твоем возрасте… Или, скорее, в его. — Он ткнул в бок Кабалкина. — Когда начал разведку сибирских рек…

— А сейчас?

— Сейчас великие — молодые люди в резиновых сапогах, которых еще никто не знает… Это они делают великое дело.

Вышли на берег Енисея. Внизу лежали вытащенные на плотики бело-голубые катера. Дохнуло студеным ветром. Ершов потоптался, посмотрел направо, налево, потянул носом.

— Гхм! — произнес он задумчиво. — Погодка-то свежая. Так и насморк долго ли схватить… Как считаете?.. Пожалуй, братцы, увольте… Я уж… это… рисковать не стану — езжайте одни!

«Вот так покоритель Сибири! — подумал Саня. — Насморка боится». И глянул на Ершова снисходительно.

Вовкин друг

Желтые свивающиеся струи летели мимо катера, закручиваясь воронками. Катер кидало и било. Вода пахла снегом. Ветер высекал слезы.

Саня вытер глаза и засмеялся.

Кабалкин участливо склонил румяное лицо.

Саня похлопал его по колену:

— Все о’кей, старик. Живи дальше! — Кабалкин представлялся ему вторым, после Вовки, братом, о котором нужно заботиться и которого надо учить.

Они тесно сидели на передней лавке катера. Впереди, в провале хребтов, снежно сияли пики Боруса. И, глядя на эти пики, на склоны хребтов со следами обвалов, Саня был счастлив тем, что решил махнуть в такую даль от дома, что, наконец, увидел, как люди делают великие дела.

«Вот грохнет!» — с веселым испугом подумал Саня, глядя на следы оползней. И ухмыльнулся. Он чувствовал, что ничего с ним случиться не может. Ощущение удачливости вздымало грудь и щекотало ноздри.

— Створ! — крикнул с кормы моторист. И, подняв лицо, Саня увидел высоко на склоне хребта красный столбик, означающий гребень плотины. И подумал, что не то что построить плотину, взобраться по скале до красного столбика — и то геройство.

Они прошли мимо дамбы, ограждающей котлован. Над дамбой двигались решетчатые краны.

Вскоре на узкой полосе галечника, под нависшим хребтом Саня увидел большую брезентовую палатку, а рядом — выложенную из валунов печь.

Их встретили громоздкий бурильщик Васюков и мастер буровых работ Хабибуллин.

Хабибуллин был строен и гибок. У него было узкое лицо, черные блестящие волосы. Восточные, вразлет, глаза мастера прикрывали очки в тонкой золотой оправе. Движения его были порывисты, и Сане даже показалось, что в минутной бешеной вспышке он выхватит из-за спины кривую сверкающую саблю. Но Саня, конечно, как всегда, преувеличивал.

Саня первым покинул лодку и, приготовившись к рукопожатию, бодро пошел на сближение.

— А это мой друг Кабалкин. — Он пальцем указал через плечо. — Скалолаз.

Хабибуллин, сверкнув очками, посмотрел на Саню испепеляющим взглядом. Он стоял, заложив руки за спину.

— А ты чей друг? — спросил он резким, надтреснутым голосом.

Саня растерялся.

— Простите, что вы имеете в виду?

Хабибуллин спросил быстро и резко.

— Ты чей друг? Кому помогаешь?

— Ну как… всем… кому надо… — забормотал Саня, запоздало соображая, что мог бы ответить легко и небрежно: «Хотя бы брату. Вот приехал к нему за пять тысяч верст…»

— Так!.. А что тебе, собственно, надо?

— Мы ищем Володю Смирнова, — пролепетал Саня. — Из Ленинграда. — И посмотрел на Кабалкина.

— У меня работает Владимир Смирнов из Ленинграда, — отчеканил Хабибуллин.

И к Сане вернулось ощущение удачи. Он расправил понурые плечи и зелеными мерцающими глазами посмотрел в очки Хабибуллина. Он обрадовался даже не тому, что он нашел наконец Вовку. Он был уверен, что найдет. А тому, что нашел его красиво, на быстроходном катере, с провожающими и встречающими.

— Володя Смирнов — мой брат.

Хабибуллин осмотрел внимательно Саню.

— Не похоже, — сказал он твердо.

Сане стало совестно, что у него такой нелепый брат. Он мягко улыбнулся, развел руками, как бы говоря: «Сами понимаете, таким уж он уродился. Что я могу поделать?»

— И тем не менее, — сказал Саня.

Хабибуллин, метнув черный взгляд, разглядел в Сане еще что-то пропущенное при первом осмотре и решил окончательно:

— Нет!

— То есть как?!

— Он скромный парень, — пояснил Хабибуллин. — Он мне нравится.

Саня почувствовал, что у него дернулись и поползли губы. Он понял, что сейчас заревет от унижения и обиды.

— Саня тоже мужик подходящий, — вступился за него Кабалкин. — В основе пока, конечно.

— Все мы замечательные люди, пока нам ничего не грозит, — задумчиво сказал Хабибуллин.

— А где Вовка сейчас? — спросил Саня сдавленным голосом.

— На том берегу Енисея. На скале. — Мастер выдавил слова, как монеты, — звонко и отчетливо. — У красной отметки.

И Саня вспомнил красный столбик на хребте. Он представил себя на этой крутизне, глубокую пустоту под ногами и поежился: ощущение было противным. «Неужели Вовка герой, а я трус?» — подумал он.

Хабибуллин улыбнулся стремительной восточной улыбкой и снял очки.

Бурильщик Васюков словно только и ждал этого знака. До этого он почтительно громоздился за спиной Хабибуллина. Васюков был похож на располневшего гладиатора. Его розовое горячее тело распирало линялую футболку. Ржаные волосы бурильщика торчали клочьями и шевелились от ветра.

— Саня! — рявкнул он сырым басом, сгреб Саню толстыми руками и притиснул к свисающему через ремень мягкому животу. — Ты дома!.. Вовка — мой друг-закадыка, понял?

— Понял! — задушевно крикнул Саня, упираясь в колышущийся живот руками.

— Вовка — друг… А ты, значит, кто?.. То-то! — Васюков отстранил Саню и посмотрел на него, любуясь.

— Ах, вот что! Вы товарищ брата нашего Сани, — успокоился Кабалкин, уже было изготовившийся схватить гладиатора за шиворот.

— Друг по гроб жизни! — лесным басом взревел Васюков. — Саня! — гаркнул он. — Что хочешь? Здесь Сибирь, понял?.. Рубашку надо?.. У меня две… Сам-то откуда?

— Из Ленинграда, — ответил ошеломленный и слегка помятый Саня.

— С Ленинграда! — захохотал Васюков, весь колыхаясь от радости. — А я с Белоруссии. Минск, слыхал?.. Так я с Бобруйска… Друг! Саня! — Он даже присел и шлепнул себя по коленям мясистыми лапами от пришедшей ему счастливой мысли. — Отдыхать собираешься?.. Давай в Бобруйск! Воздух гарантирую… Борщ — язык проглотишь… Ну? Сговорились?.. Дай лапку!

Вдруг он гулко ударил себя кулаком в грудь. И побагровел.

— И-эх!.. Я-то!.. Я-то! И ты тоже, друг сердечный, таракан запечный! Молчишь… Чего молчишь?! Ты же голодный, рубать хочешь…

Васюков по-медвежьи полез в палатку и ожесточенно загремел кастрюлями.

Взъерошенный Саня вопросительно посмотрел на скалолаза.

Кабалкин сидел на камне и растроганно смотрел на заросли багульника, которые языками пламени взлетали по склону хребта.

Обвал

Накормив гостей, Васюков залез в дюралевый легкий катер, завел мотор и пошел на тот берег Енисея. Там у самой воды под хребтом стоял насос. Васюков подавал воду на склон, к буровому станку, которым управлял Вовка.

…Черная ночь навалилась на мир. Исчезли камни, исчезли горы. Лишь Енисей жил как прежде. Он журчал, переливался и гремел камнями за палаткой, под самым ухом Сани.

Саня, упакованный в спальный мешок, лежал в темном углу. И в других углах палатки тоже таились тени. Тусклый свет керосиновой лампы лишь усиливал ощущение затерянности в этом затопленном тьмою мире.

Разделенные лампой, склонив друг к другу желтые лица, беседовали шепотом, как заговорщики, Валерий Кабалкин и буровой мастер Хабибуллин. Они боялись разбудить Саню.

Ах, напрасно они боялись. Не спал Саня в своем мешке и не мог уснуть. Хоть бодрился он целый день и восхищался своей удачливостью, на душе его было скверно.

Иногда глаза Сани заволакивала дремота, и тогда он видел Васюкова, влезающего в катер. Оттолкнувшись от берега, Васюков вдруг выпрямился во весь рост, крикнул страшно и дико: «Ты чей друг? Кому помогаешь?» И захохотал так, что каньон наполнился гулом.

Саня заплакал и стал видеть во сне милую Ирину Викторовну, солнце, которое утренним ярким пятном подкрадывается к дивану.

Проснулся Саня от мощного толчка. Тотчас за толчком возник гул и длился, нарастая. Звякнуло стекло лампы. Метнулись тревожные тени. С грохотом вскочили скалолаз и Хабибуллин.

Саню охватил озноб. Ему захотелось вжаться в щелку, чтобы грозы этого страшного мира, не заметив его, пронеслись над головою.

— Обвал! — прошептал мастер.

— Где? — тоже шепотом спросил Кабалкин.

— На той стороне.

Гул сменился близким грохотом, ударила вверх земля, хлопнуло полотно палатки. И все стихло. Хабибуллин и скалолаз переглянулись.

И тут возник новый звук, тонкий, как пенис комара. Он рос, становясь все более надсадным и близким.

Хабибуллин схватил фонарь и, откинув брезентовую дверь, стал светить во мрак ночи. Саня, повернувшись на бок, выглянул из палатки. Луч фонаря выхватил белые камин и ободранный куст багульника.

Воющий звук приблизился, ударился в склон за палаткой, и горы уронили в воду: «Бу-бубу-бу!» На полной скорости моторка врезалась в камни, заскрежетала металлическим днищем, затрещал гравий под торопливыми сапогами, и, сметя своей массой Хабибуллина, в палатку ворвался растерзанный Васюков. Выкаченные глаза его блуждали, правая щека дергалась, руки загребали пустоту, пока не ухватились за стойку палатки.

— Спасся! — прохрипел он, озираясь. — Спасся-а-а! — И грузно упал на нары, придавив Санины ноги.

Из тьмы доносился вой мотора.

Хабибуллин рванул Васюкова за плечо, ударил в лицо светом.

— Живо-о-ой! — безумно тянул Васюков.

— Харашо, харашо! — звенящим голосом крикнул Хабибуллин. — Спасся — харашо… Гавари, что было. — От волнения он заговорил с акцентом.

— Что было… — Васюков сел на нарах, свесив толстые руки. Потное лицо его обвисло, шарящий взгляд не мог ни за что зацепиться.

Саня выполз из мешка, вжался в угол, вспучив спиной брезент.

— Что было… — еще раз повторил Васюков. — А-а-а! — обрадовался он, вспомнив. — Руки… — Он с интересом посмотрел на свои ладони. — Сижу вот так… — Васюков снялся с нар, присел на корточки и вытянул перед собой руки. — Вот так руки, а под руками насос — клапан регулирую… А потом… Потом вдруг — гром… дунуло… Я сижу, под руками — пусто. Нет насоса. — Он напрягся, вспоминая. Кожа лба его сложилась волнообразно. — Еще дунуло… Смотрю, надо мной дерево летит, ветки растопырены… Потом… Да! Потом буровой станок мелькнул и — в воду. Без звука…

Хабибуллин навис над ним, как клинок.

— Смирнов там был, — процедил он.

— Да! — воскликнул Васюков, лихорадочно оживляясь. — Водопровод еще… Свился пружиной и… Что же дальше?.. Ага! — воскликнул он торжествующе. — Я в лодке оказался. Лавина пошла вниз, а меня уж течением отбросило. Я за мотор и — обороты!

— Где Смирнов? — зло спросил Хабибуллин.

— Так и спасся.

— Шайтан! — закричал Хабибуллин, бледнея. — Ты спасся, а где Смирнов?

— Смирнов?.. — механически повторил Васюков.

Хабибуллин бешено сверкнул очками.

— Я тебя спрашиваю, что с Вовкой? Ты был старший… Товарища бросил?

Васюков посмотрел на него.

Кабалкин стоял в отдалении, каменный, решительный.

— Поехали! — приказал Хабибуллин.

Расхватав фонари, все четверо бросились к лодке. Мотор все бился, буравя воду.

— Куда?! — крикнул Хабибуллин Сане.

И у Сани невольно вырвалось:

— Боюсь я один, боюсь!

— Ладно. В лодку!

Толкая друг друга, залезли в лодку. Кабалкин рывком оттолкнул ее, прыгнул на нос, и Саня от толчка упал. Его сотрясал озноб. Он сжался в комок и вцепился в лавку.

Катер било течением. Черная тьма была вокруг. И непонятно было, куда же они плывут. Присмотревшись. Саня увидел над головой звездную реку. Хребты были ее берегами.

Что-то заскрежетало о лодку, развернуло ее, звездный поток качнулся и пошел в сторону. Белая рука протянулась черед борт, больно задела Саню, рванула с Васюкова куртку. Это была коряга. Скалолаз молча ее оттолкнул.

А Васюков от толчка словно проснулся.

— Вовка, друг! — завопил он, громоздко поднимаясь в лодке и накреняя ее.

Кабалкин и мастер зорко следили за ним.

Покачавшись, Васюков крикнул: «А-а-а!» и бросился в черную воду. В то же мгновение Хабибуллин и скалолаз в четыре руки подхватили его, и Васюков тушей навис над бортом. Лодка ходила по кругу и черпала воду.

Васюкова толкнули на дно лодки, рядом с Саней.

— Сиди, дурак! — крикнул Хабибуллин.

— Нельзя мне жить, — пробормотал Васюков и заплакал.

И вдруг до сознания Сани дошло: Вовка!..

Вовка!.. Что же теперь делать? Саня с ужасом подумал о встрече с отцом и вспомнил, как, бывало, хлопала входная дверь и гремел по коридору его зычный веселый голос: «К торжественному маршу!.. Повзводно!..» И даже стекла радостно звякали. А они с Вовкой вылетали с воплем из комнаты…

После смерти мамы отец сгорбился, как бы обвис. Движения у него стали мелкие, суетливые, неуверенные. Посуетившись, он садился в кресло и забывал о том, что на кухне кипит вода, а на стульях лежит белье. Все начатое им бесшумно и ловко доделывала соседка Ирина Викторовна.

Ах, не так надо было, не так! Не смотреть с опаской и состраданием на отца, а попытаться его отвлечь, заинтересовать своими отметками, что ли… Получить двойку, чтоб удивился.

А теперь? Вовка погиб. И принести эту весть должен Саня? Нет, нет, нет! Лучше умереть. Саня даже почувствовал облегчение, когда набрел на этот выход.

…Звук мотора ударился о скалы.

— Свети! — крикнул с кормы Хабибуллин.

Скалолаз ударил с носа лучом. Вода с громким урчанием обтекала камни сошедшей лавины. Хабибуллин повернул лодку, и они пошли вдоль берега, ища, куда бы приткнуться. Наконец, заклинились в валунах, и Кабалкин полез с фонарем наверх, по нагромождению камней. За ним двинулись все остальные.

— Будем искать, пока не найдем, — сказал мастер.

— Само собой, — ответил Кабалкин.

— А я-то куда теперь денусь? — спросил себя Васюков. — Куда?..

Часа четыре они лазали по завалу, ободрались и обессилели, но результатов это лазание не дало, если не считать обнаруженной трубы водопровода, которая, вынырнув из камней, тут же прыгала в Енисей. Молча сели, привалясь к скале. Васюков лег, уткнувшись лицом в руки.

И тут Саня заметил, что серые камни выступали из тьмы, небо выцвело и погасло, обозначив вершины хребтов. Назревало утро.

— Пойдем на хребет, — хрипло сказал Хабибуллин. Лицо его словно обуглилось, в провалах щек залегли тени.

— Само собой, — ответил Кабалкин. Он один был по-прежнему свеж. И присел — словно так, за компанию. — Плохо — роса, склон сырой… Да ладно…

Отдохнув, они начали подъем. Головным шел Кабалкин. За ним — Саня. Страхуя его, ниже поднимались Хабибуллин и Васюков. Первые полчаса подъема Саня еще различал окружающее. Он заметил, что хребты выступили окончательно. Внизу кофейно сверкнул Енисей. За кусты цеплялись клочья тумана.

Еще заметил Саня, что лицо Васюкова стало старушечьим, выжатым. И больше уже ничего не замечал, кроме мокрой осыпи камней близко перед глазами, сухих былинок и редких кустов, за которые он судорожно хватался.

От первоначальной легкости не осталось и следа. Саня скользил, взрывая пыль и мелкие камни. Глаза застилала пелена.

Время от времени пелена редела, и тогда Саня видел Кабалкина, внимательно за ним наблюдавшего. Скалолаз шел легко, неторопливо, лишь чуть-чуть касаясь ладонью склона, и, что самое удивительное, болтал не умолкая.

— Разве ж это гора?! — ясным и свежим голосом говорил он. — На нее можно въехать на велосипеде… Так. Замечательно! Молодец! — подбадривал он, останавливаясь и фиксируя каждое движение прилипшего к скале Сани. — Три шага — вдох, два шага — выдох… Идем направо… Теперь — налево… Зигзагом, зигзагом — мы никуда не торопимся… Мы просто гуляем… Пробуем ногой опору — надежно? Переносим на нее всю тяжесть… Ступаем неторопливо, тяжело, уверенно, как ответственные работники…

Временами голос Кабалкина глушили гулкие удары в висках.

В какой-то момент Саня ощутил под ногами пустоту. Сквозь пульсирующую фиолетовую пелену он увидел близко перед глазами камень с прожилками. На камне, зарывшись в лакированный панцирь, спал жук. Жук постоял перед глазами и пошел вместе с камнем вверх. Саня понял, что его силы иссякли и что куст, за который он ухватился, выскальзывает из рук.

— Прекрасно! — раздался голос Кабалкина. — Теперь можно оставить куст и отдохнуть.

Саня ослабил руки и уперся в горные ботинки оказавшегося под ним скалолаза.

Подождав, пока глаза Сани осмыслятся, скалолаз повел его вверх. И дальше Саня вообще перестал что-либо различать. Лишь иногда выдирались из тумана камни, трещины, ветки…

В себя он пришел, лежа ничком на гранитной площадке. Рядом раздавались длинные, свистящие хрипы. Саня прислушался и понял, что эти звуки издает он сам. Он приподнял голову и увидел: Кабалкин с интересом рассматривает что-то. Саня сел. Гранитная площадка врезалась в гору, образуя грот. В гроте, подернутые сизым пеплом, дотлевали угли костра. А рядом с костром лежал человек с нелепо вывернутыми ногами. Человек лежал лицом вниз, худой и длинный. В его вывернутых ногах, подломленных под живот руках было что-то страшно знакомое. И мысли Сани шарахнулись…

А Васюков остолбенел.

— Вовка! — заревел он.

Человек сел, озираясь.

Да, это был Вовка, нелепый Санин брат.

Хабибуллин сел на корточки, прикрыл ладонью лицо и так замер. Золотые очки покачивались у него на пальце.

— Ты как, живой? — все спрашивал и спрашивал Васюков, то принимаясь смеяться, то вытирая слезы.

— Как загремело, я отошел в сторону. Костер развел…

— Не было видно костра, Вова, — с горечью сказал Васюков. — Не видно было, родной… Ах, Вова, Вова, если бы видно было!..

Вовка сладко зевнул и на середине зевка, увидев Саню, лязгнул зубами.

— А ты откуда здесь?

— За тобой приехал. Отец возвращается. Надо тебе домой.

— Хорошо, — сказал Вовка.

— Вернешься?! — поразился Саня.

— Вернусь.

Саня подсел поближе и сказал Вовке шепотом:

— Мастер тебя страшно хвалил… Удивляюсь, чем ты ему понравился?

Вовка ухмыльнулся, сложился, как метр, обхватил колени длинными худыми руками. Рабочая одежда висела на нем, как на школьном скелете. Взгляд, обычно обращенный в себя, теперь был зорок и светел.

— Все очень просто, — сказал он. — Мне понравилась работа. Поэтому я понравился мастеру. — Он помолчал, спокойный, светлый и уравновешенный, и тихо засмеялся: — Я заблудился в трех соснах, Саня. Я здесь это быстро понял… Нельзя жить, рассчитывая на великий результат. Если он к тебе придет, тем лучше. Надо любить сам процесс поиска. Надо утром вскакивать от радостного нетерпения — скорей за работу! Надо, чтобы каждый день был полон маленьких открытий.

— Чем же ты сейчас займешься? — не понял Саня.

— Тем же самым, — улыбнулся Вовка. — Только я не собираюсь больше поражать мир. Не удастся расшифровать таблички, что ж… Расшифруют другие.

…Сложная штука жизнь, дорогие друзья. И серьезная. Думаешь о себе одно, и хорошо думаешь, а она возьмет и развеет пылью твои замечательные представления. И заставит посмотреть на себя беспощадным взглядом. Посмотришь и ахнешь. Оказывается, все надо начинать сызнова, с чистой страницы…

Вот какие жуткие открытия подкарауливают нас в пути. Саню они настигли на Саянском хребте, у костра, который вздул скалолаз Кабалкин. Саня сидел, сгорбившись, зачеркнув свою прошлую жизнь. Его мутило от стыда. Мечты о дурацком памятнике, о великих открытиях, наглость, высокомерное отношение к людям — сколько ужасного может вместиться в одном человеке?!

— Валера, — сказал он тихо, — вот ты все время со мной…

Кабалкин удивился:

— Как же я мог тебя бросить, Саня?! Этого никак я сделать не мог.

— Но ты же теперь в бригаде…

— Я взял пятидневный отпуск. Для устройства личных дел.

Саня поник головой.

— Плохи мои дела. Валера.

— Что ты. Саня, наоборот! У тебя все блестяще.

Саня недоверчиво на него посмотрел.

— Ошибки человек так и так иногда делает. Никуда от этого не деться. Беда, если они растягиваются на всю жизнь. У тебя же все отлично — ты их делаешь одну за другой. Скоро все переделаешь и освободишься.

— А дальше?

Скалолаз улыбнулся детской улыбкой, не отрывая глаз от вершин Боруса. Их снеговые грани уже прихватило солнце, и над угрюмым, затененным хребтом вершины сияли алыми коронами.

От автора

Дорогой читатель! Вот еще что я хочу добавить. В поселке Майна в очереди за комплексным обедом я разговорился с молодым человеком. При одном взгляде на него мне захотелось воскликнуть: «Вот он, будущий форвард!» Такой он был сбитый, крепкий, четкий. Корпус нес прямо, слегка откинув назад, и лицо имел круглое, румяное, с крепкими щеками и кошачьими быстрыми глазами. Это был самый молодой рабочий на строительстве Саяно-Шушенской ГЭС, плотник-бетонщик Саня Смирнов.

И не только Саню, но и всех тех, о ком я здесь написал, я встретил на строительстве Саяно-Шушенской ГЭС. Эти люди мне очень понравились. Такие они были живые, веселые, умелые, ну, в общем, как раз такие, какими я и представляю хороших людей.

Content

Герман Валерианович Балуев
Санины каникулы

В погоню

Появление скалолаза

Любители литературы

Матросское братство

Бутерброд пригодился

Скалолаз принимает решение

Великий человек

Вовкин друг

Обвал

От автора