Майкл Иннес

Панихида по создателю. Остановите печать!

Все персонажи этой книги являются вымышленными и не имеют никакого отношения к реально существующим людям.

Michael Innes

LAMENT FOR A MAKER STOP PRESS

Перевод с английского И.Л. Моничева

Серийное оформление и компьютерный дизайн В.Е. Половцева

Печатается с разрешения Peters, Fraser & Dunlop и литературного агентства The Van Lear Agency LLC.

Майкл Иннес (настоящее имя – Джон Иннес Макинтош Стюарт, 1906–1994) – известный английский писатель и литературовед. Его перу принадлежат монографии о У. Шекспире, Р. Киплинге и Т. Харди. Однако международную известность ему принесли именно интеллектуальные детективы, которые он публиковал под псевдонимом Майкл Иннес. Так, его романы «Смерть в апартаментах ректора» и «Гамлет, отомсти!» вошли в антологию Хорхе Луиса Борхеса «Седьмой круг». Всего Майкл Иннес написал около 50 детективов.

Панихида по создателю

Часть I

Рассказ Эвана Белла

1

Как станет очевидно из нижеследующего повествования, мистер Уэддерберн, стряпчий из Эдинбурга, настолько же хитер, насколько благороден – и чтобы выжить и заработать себе на хлеб насущный в среде юристов, ему воистину требуется все коварство, позаимствованное, как принято считать, Евой у Змея. Ловок он, ничего не скажешь. И вот вам первое тому подтверждение: я – Эван Белл, простой башмачник из Кинкейга[1] взялся за перо для сочинительства, а все потому, что мистер Уэддерберн сумел найти ко мне правильный подход.

Вот как это случилось.

Мы вдвоем сидели в отдельном кабинете «Герба» за стаканами пунша, который пили исключительно ради здоровья. Потому как, поверьте на слово, именно в те дни валило столько снега, а декабрь обдувал наши края такими студеными ветрами, что мне оставалось лишь радоваться согревающему пуншу и потрескиванию дров в хорошо растопленном камине. Так мы сидели, снова и снова пережевывая подробности всего этого странного дела – а такого уж точно никогда не случалось у нас прежде, – и мистер Уэддерберн, подняв на меня взгляд, сказал:

– Мистер Белл, мне все это напоминает сюжет романа как ничто другое.

– В самом деле, мистер Уэддерберн, – ответил я. – Ваша правда. Мне кажется, что от начала до конца в таком деле не могло обойтись без козней дьявола.

Он улыбнулся своей обычной лукавой улыбкой. А улыбается он так, что порой мнится: он уловил шутку там, где другие не увидели бы ничего забавного. Но потом посмотрел очень серьезно мне прямо в глаза и произнес:

– Полагаю, вы могли бы сочинить на этой основе необычайно хорошую книгу, мистер Белл. Почему бы вам не попробовать написать ее?

Меня его слова удивили до крайности. «В какое необычное время мы живем, – подумалось мне, – раз наш учтивый адвокат заводит такие речи с одним из старейшин церкви Кинкейга!» Игра воображения в большинстве случаев есть греховный соблазн, если только она не используется для благих целей и не сопровождается молитвой о ниспослании вдохновения свыше. И вот, представьте, передо мной сидел мистер Уэддерберн, склоняя меня, словно я прирожденный романист, написать обо всем случившемся не в целях укрепления моральных устоев общества, а только потому, что история сама просилась на бумагу!

Мистер Уэддерберн всегда отличался некоторой эксцентричностью, хотя в делах он был весьма основательным, но это его предложение поразило меня как нечто уж слишком легкомысленное. И я заявил, что не гожусь для такого занятия, поскольку по сути остаюсь простым и уже сильно постаревшим сапожником.

– Как сказать, мистер Белл, – возразил он. – Всем известно, что по своей учености в этом приходе именно обувной мастер стоит на третьем месте после священника и директора школы.

– Но о нем ходят также слухи, что он, вероятно, атеист, – сухо ответил я, – хотя не всем слухам можно верить.

И все же его слова пришлись мне по нраву. Отчасти потому, что он назвал меня «обувным мастером», на старый лад. Пусть Уилл Сондерс меняет над своей лавкой вывеску и из «мясника» превращается в «семейного поставщика мясопродуктов». Я был и останусь в Кинкейге обувных дел мастером. А еще меня приятно поразила справедливость его высказывания. Впрочем, он выразился не совсем точно. Ведь если сейчас в лице настоятеля церкви доктора Джерви мы действительно имеем ученейшего мужа, то главы нашей школы никогда прежде этим не отличались. Тем более ныне, когда на смену директорам-мужчинам стали присылать ненадежных молодых дамочек: визг директрисы школы Кинкейга теперь перекрывает любой шум, который издают все ученики, вместе взятые. Как только уши выдерживают! И хотя мисс Стракан – так ее величают – может похвастаться дипломом Эдинбургского университета, знаний у нее маловато в сравнении с прежними директорами. Я, заметьте, даже как-то хотел поспорить, когда она заявила, что Плутарх писал книги на латыни, вот только ей удалось сразу сменить тему. Но при этом она очень довольна собой. В Эдинбурге она накропала какую-то брошюрку (у них это именуется диссертацией) под названием «Синематограф как визуальное учебное пособие» и гордилась так, словно из-под ее пера вышла «Логика» Бэйна или «Риторика» доктора Хью Блэра. Помню еще, как Роб Юл спросил, что такое «визуальное пособие», а потом, не дав ей и рта раскрыть, влез с шуткой Уилл Сондерс: «Понимаешь, это когда Сусанна показывает свои прелести старцам»[2]. Немного неприлично вышло, и дамочка надулась, но такой уж он по натуре, наш Уилл – грубоват, что есть, то есть.

Но из моей истории не выйдет толка, если я буду все время отвлекаться на такие анекдоты.

Честно сказать, я и сам, как любой в нашем приходе, признавал, что если кому и описывать происшедшие события, то именно мне. Не стоит ожидать этого от доктора Джерви, чья ученость направлена на исполнение значительно более важных обязанностей. И правда в том, что меня никак не назовешь малограмотным человеком, поскольку еще сорок лет назад я взял за основу руководство сэра Джона Лаббока «Сто лучших книг», изучив их все, причем сомневаюсь, чтобы хоть одна из девиц с дипломом колледжа сделала то же самое. Но тем не менее я скромно заметил мистеру Уэддерберну:

– Ne sutor ultra crepidam.

Так, представьте, древние римляне советовали согражданам заниматься лишь своим непосредственным делом, то есть «Всяк сверчок знай свой шесток». И не могу сказать, что эта вовремя пришедшая на память поговорка изменила мое умонастроение в лучшую сторону. Мне думалось, что те дни миновали, и ну их к черту – лучше поскорее забыть обо всем.

Но в ответ на мою скромную латынь мистер Уэддерберн и бровью не повел, а лишь продолжил наседать на меня:

– Да вы только начните, мистер Белл, а уж мы потом найдем других, которые дополнят ваш труд и изложат свою точку зрения.

– Включая и вас самих, мистер Уэддерберн, – сразу же ввернул я фразу в надежде, что так он быстрее поймет бессмысленность этой затеи.

– Разумеется, – кивнул он и сделал, между прочим, свою часть работы прекрасно.

Но обо всем по порядку.

Я все еще пребывал в глубоких сомнениях.

– Страшновато, – признался я, – браться за перо после сэра Вальтера.

– Пусть он послужит нам примером, мистер Белл. И мы попытаемся, подобно ему, сохранить анонимность. Помните, что Локхарт писал о таинственности, которой умел окружать себя Великий Рассказчик?[3]

Не скрою, мне польстило, что собеседник как бы заведомо знал о моем знакомстве с сочинением Локхарта «Биография сэра Вальтера Скотта». Но и при этом я бы, наверное, воздержался от участия в данном предприятии, если бы меня не сгубило тщеславие. Ибо я уже собирался сказать твердое «нет», когда, уж поверьте, совершенно случайно мне пришло на ум другое латинское слово.

– Мистер Уэддерберн, – заявил я, – мне придется взять время на avizandum.

К этому термину его друзья из числа судей в Эдинбурге прибегают, если не осмеливаются принять окончательное решение, не обдумав его хорошенько, и откладывают вынесение приговора на день. Он только рассмеялся в ответ, и мы договорились встретиться еще раз тем утром, когда он собирался отправиться на юг страны.

И пока он ждал автомобиля, который должен был доставить его через занесенные снегом дороги до железнодорожной станции, мне стало известно немного больше о его задумке. Он сказал, что есть у него молодой друг, не слишком удачливый писатель, сочинявший странноватые истории и нечто вроде мистерий о людях, с которыми он никогда не встречался, и о событиях, не совсем правдоподобных. И хотя происшествие с Гатри представлялось внешне вполне реальным, присутствовало в нем и нечто неестественное, а значит, как раз такой автор мог разобраться в нем лучше других. Поэтому мистер Уэддерберн решил передать ему все материалы в виде нескольких рассказов, написанных разными людьми, чтобы он обработал их по своему усмотрению: либо просто отредактировал, либо создал на их основе самостоятельное произведение. При этом ему будет поставлено жесткое условие (совершенно, на мой взгляд, необходимое) непременно изменить как наши имена, так и не ссылаться на Кинкейг, чтобы не добавлять нашему городку дурной славы, которой и без того предостаточно.

Что ж, теперь план показался мне вполне благонамеренным и даже способным извлечь хотя бы немного добра и пользы из злого дела. Короче говоря, я дал мистеру Уэддерберну обещание. И ниже приступаю к отчету о событиях, повлекших за собой смерть Рэналда Гатри. Начну я, следуя совету всем известного поэта Горация in medias res[4], а потом вернусь к более раннему периоду. Но ежели молодой друг мистера Уэддерберна из Эдинбурга не согласен с Горацием, пусть сам расставит все по местам.

2

Когда из долины Эркани пришло известие, что Рэналд Гатри покончил со своей безбожной жизнью, в Кинкейге оно мало кого опечалило. Человек благородных кровей, он долгие годы считался неотесанным грубияном и с незапамятных времен жил одиноко, как ворон. Наш предыдущий священник привык величать его «отшельником». И все помнили тот случай, произошедший много лет назад, когда сей служитель церкви отправился в долину, чтобы навестить Гатри и попросить пожертвовать денег на благотворительность. Одни говорили, будто бы Гатри, решив, что священник явился распекать его за вечно пустующую скамью, принадлежавшую ему в церкви, выстрелил в гостя из ржавого охотничьего ружья. Другие утверждали, что он спустил на святого отца свору собак, а третьи были уверены, что священника атаковали тамошние крысы, а они, доложу я вам, в Эркани невиданных размеров, и слухи о них распространились далеко за пределы наших краев. Но что бы там ни было – ружье, собаки или крысы, – а над священником потешался весь Кинкейг, потому как предшественника доктора Джерви наш народ не больно-то жаловал. Но если священника недолюбливали, то Рэналда Гатри просто ненавидели. Хотя, казалось бы, странно: святой отец вечно таскался по домам, кричал у порога: «Есть тут кто живой?» – и входил без разрешения, ожидая, что ему нальют стаканчик, а Гатри держался особняком и никому не досаждал. И все же ненавидели само его имя, таким он был мерзопакостным человеком.

Никто во всей округе не мог с ним сравниться в неприглядных делах, а ведь у нас хватало и других не слишком-то достойных сограждан. Тот же Роб Юл, собирающий тучный урожай с прекрасных полей вдоль Дрохета, у которого денежек водится побольше, чем у многих, отличается редкостной скаредностью. Везет, допустим, телега его муку с мельницы. Так он непременно идет сзади, покрикивает на возницу, чтобы был осторожнее, а если самая малая толика муки просыплется на землю, так у него всегда с собой совок бакалейщика, чтобы собрать все вместе с грязью. Или взять, к примеру, Фэйрбайрна из Гленлиппета, чью жену так скрутил ревматизм, что она превратилась в инвалида. Но будучи женщиной религиозной и непременной участницей всех церковных хлопот, она купила мужу машину, чтобы тот всегда мог отвезти ее в «Доркас»[5] или еще куда по разным надобностям. И конечно, Фэйрбайрн с радостью добыл себе шоферские права всего за четвертак – ведь он на десять лет моложе супруги и питает определенные надежды на будущее. Но ни Роб Юл, ни Фэйрбайрн и близко не стояли по своей зловредности с Рэналдом Гатри, занимавшим такое же место среди аристократии, какое Роб – среди простонародья, хотя сам был когда-то, как о нем судачили, человеком большой учености. Среди всех обитателей окрестных долин об одном Рэналде Гатри вы могли с полным основанием сказать, что он такой же пакостник, какими бывают только англичане. От него пострадал в Кинкейге почти каждый, потому как ему принадлежала земля на многие мили в округе, а его управляющий, гнусное существо по фамилии Хардкасл, с радостью давил и притеснял арендаторов, для чего и был нанят на службу. И когда пришла новость, что Гатри сам лишил себя жизни, многие не скрывали радости, а горевавших можно было по пальцам пересчитать. Те, которые радовались, несомненно, надеялись, что следующий землевладелец окажется лучше прежнего. А те, кто огорчился – люди, наделенные искрой воображения, – сожалели на самом деле лишь о том, что Гатри не забрал с собой своего гаденыша Хардкасла, чтобы тот продолжал давить и притеснять от его имени и дальше, но только в том месте, которое уж точно было уготовано хозяину среди проклятых душ в преисподней. Но Хардкасл оставался жив и здоров, словно только что родился из поганого чрева своей мамаши, а в глазах у него светился огонь, который, как отметил наш полисмен Лори, говорил, что он не только спокойно переживет эту трагедию, но еще и нагреет на ней руки. Вот почему, стоило пройти слуху, будто со смертью Гатри не все чисто и сам шериф приедет в Кинкейг, чтобы разобраться и установить истину, как у нас сразу же кое-кто начал предсказывать: болтаться, мол, скоро Хардкаслу на виселице, не иначе. А когда странностей стало больше, и пустили сплетню о том, что случилось с трупом, все кому не лень стали предрекать виселицу молодому Нейлу Линдсею, хотя многие в приходе по-прежнему считали и это делом рук Хардкасла. Старик Спейрз, начальник станции, которого в шутку звали Великим Мыслителем, поскольку он читал английские газеты, не уставал твердить, что Хардкасл точно причастен к смерти хозяина и попадет под подозрение как пить дать. Старина Спейрз набрался знаний из уголовного кодекса с тех пор, как начал получать для доктора Джерви сочинения Эдгара Уоллеса[6], и каждый вечер в «Гербе» разглагольствовал перед толпой выпивох, а те слушали его россказни как мудрые изречения Соломона. Впрочем, я снова теряю нить повествования.

3

Та зима выдалась суровой. В день похорон свинцовые облака начали сгущаться позади Бен-Кайли – горы, заснеженная вершина которой ослепительно сияла под ранними лучами утреннего солнца. Потом небо потемнело, и часам к одиннадцати, как раз, когда священник начал поминальную службу на кладбище, упали первые снежинки. Причем, даже судя по тому, как они ложились на рукава рясы святого отца, становилось понятно, что снег сразу не растает. Кое-кто подумал, что из-за снегопада священник прервет молебен, но он продолжал как ни в чем не бывало. Некоторые открыли зонты, а женщины, среди которых преобладали вдовые, плотнее закутались в шали и, мыслями обратившись кто на двадцать лет назад, а кто и дальше, затянули псалом номер сто двадцать один.

Возведох очи мои в горы,

отнюдуже приидет помощь моя…

И сладко и жутко звучали эти слова, потому что уже нельзя было разглядеть никаких гор. Ни Бен-Кайли, ни окружающих холмов, и весь мир превратился в непознаваемый символ веры в то, что невозможно увидеть. А потом снежинки повалили еще гуще, больше не кружась в полете, падая отвесно, и пение зазвучало так, словно доносилось издалека. Церковные службы на открытом воздухе в Шотландии настолько волнуют умы и души, порождают такое смятение, что проводятся в наши дни очень редко. Мы, видать, досыта нахлебались этих чувств во времена Торжественной лиги и Ковенанта[7].

Суровая погода установилась с одиннадцатого ноября. В тот день снег шел редкий и такими крупными хлопьями, что в большинстве своем народ не верил, будто он задержится надолго. Думали, к утру и следа не останется. Но в холодном и неподвижном воздухе сугробы пролежали две недели, и под тяжестью снега ветви деревьев клонились до самой земли. А затем действительно наступила оттепель, которую принесли шторм и ураганный ветер, способный снова разрушить мост через залив Тай[8], с убийственной силой прошедшийся по долине и повредивший кровлю бастионов замка Эркани. Но хуже всего, что как только пахотная земля оголилась, вновь ударил сильный мороз, и пришла так называемая «черная зима».

Снег снова выпал только к середине декабря к вящей радости детишек, которым так нравится белое Рождество, казавшееся теперь неизбежным. Но время шло, а снег все шел день за днем без перерыва, и наиболее ушлые из жителей Кинкейга стали запасаться впрок провизией, а окрестные фермеры озаботились, чтобы хватило силоса для скота. Великий Мыслитель предрекал рекордно холодную зиму и раздолье для любителей игры в керлинг. А лучше всего приходилось тем, кто на зиму от скуки запасался томами Эдгара Уоллеса и Анни Сван – книги не коровы и не требовали ни ухода, ни затрат на пропитание.

Когда же снегопад прекратился, мы заранее знали, что придет новый, и наш городок окажется полностью отрезанным от мира. Потому что, хотя в стране уже появилось достаточно снегоуборочных машин, до таких отдаленных мест, как Кинкейг, они добираются даже сейчас, ой, как нескоро. Вот мы и проводили свои дни в полной праздности. Кто-то брал кусок наждачного камня и точил косу к будущей весне, а большинство фермеров просто грели брюхо у веселых огней домашних очагов и качали головами над каталогами тракторов, которые присылали им от Генри Форда. А снег обыкновенно приносит еще и тишину, плотно сгустившуюся вокруг нас. По всем долинам не доносилось ни звука, только порой тревожно кричали чибисы, словно жалуясь на свою судьбу занесенной снегом земле, да порой с одного из дворов слышалась недолгая суета, когда хозяйка ловила курицу, чтобы свернуть ей шею и приготовить семье на обед. В рождественское время люди всегда как будто живут предчувствиями и ожиданиями чего-то, и так было с первого года от Рождества Христова. И уж, само собой, многие задним умом крепки, чтобы начинать потом похваляться, будто предчувствовали что-то, хотя сами не понимали, что именно, а все равно якобы было им наитие. Так вот, одна пожилая женщина утверждала, что когда священник читал молитву ангелам-вестникам, а она как добрая христианка пыталась вообразить себе этих самых ангелов, какими их рисуют на открытках, привиделся ей, дескать, полоумный Таммас, бежавший, петляя, по снегу из Эркани и бормочущий что-то про убийство. Она, понятное дело, сразу ни с кем своим видением не поделилась, посчитав его греховным, а стала рассказывать всем и каждому через неделю, уже после того, как страшное дело действительно случилось. А была это миссис Макларен – жена кузнеца, у которой, как говорил начальник станции, имелся талант к саморекламе, как это принято сейчас называть.

Да, природа объяла нас своей странной снежной тишиной, но уж зато языками в Кинкейге молотили с утроенной энергией, чтобы восполнить нехватку звуков. Так всегда бывает: чем меньше у людей работы, тем больше они начинают распускать сплетен и слухов. И наверное, никогда прежде не ходило столько разговоров именно про тот большой дом. Пусть замок Эркани и расположен на достаточном удалении от Кинкейга, это все равно резиденция самого крупного местного аристократа, ближе которой к городу нет ничего похожего. И многие фермерские семьи арендовали у его владельца землю. Понятно, почему о нем так часто заходила речь в праздных пересудах. Это было бы неизбежно, даже если бы он принадлежал к самой тихой и спокойной благородной семье во всей Шотландии – но тут мы имели дело с совершенно другими хозяевами. Гатри неизменно привлекали к себе внимание, заставляя окрестное население либо разражаться возмущенными криками, либо тихо перешептываться по углам. Об отваге и мужестве некоторых членов этой семьи слагали легенды, но и совершенные иными из них предательства гремели на весь мир. Сами обстоятельства появления их на свет сопровождались небылицами то о сумасшедшей любви, то о жестоком изнасиловании их женщин. Кровавые злодеяния, безумие и в то же время какой-то непостижимый экстаз либо бросали на семью мрачную тень, либо вдруг озаряли ярким светом. Истории многих древних родов содержат весьма колоритные страницы, но мало найдется таких, для которых подобный колорит служил бы постоянной отличительной чертой, как для Гатри. Они владели Эркани задолго до Реформации, и, если уж по-хорошему, дорогой читатель, то нам следовало бы начать всю историю еще с тех незапамятных времен. Но придется сосредоточиться на Рэналде Гатри и чучелах, поскольку именно это стало темой многочисленных сплетен в те снежные дни, что я уже начал описывать.

Рэналд Гатри был мужчиной мерзким, но мало кто в Кинкейге догадывался об истинно отвратительных чертах характера этого человека. И хотя каждому стала известна история о чучелах, гораздо больше слухов в народе породило то, как он обошелся с Гэмли, а сей случай лишь отчасти отражал всю низость и подлость Рэналда Гатри. Я же догадывался, что его жестокость граничит с умопомрачением с тех самых времен, когда американские кузены предприняли попытку доказать невменяемость своего шотландского родственника. И раз уж упомянул об этом факте, стоит остановиться на нем подробнее.

Года два назад к нам заявились двое англичан с бегающими глазками под шляпами-котелками и принялись наводить справки о Гатри по всему Кинкейгу. Они разговаривали с мужчинами за пинтой пива в «Гербе», беседовали с женским полом, которому, как известно, и предлога не надо, чтобы мести языками, словно помелом, а ребятишкам раздавали мелкие монеты. Один из них заявился и ко мне тоже – хитрый, как лис, – и принялся выспрашивать, не припомню ли я чего странного в своем общении с Гатри? И уверен, этот тип готов был начать хрустеть фунтовыми бумажками у меня под носом, не осади я его сразу же строгим взглядом. Уж мне ли было не знать, что Гатри малость не в себе! Только за неделю до того он прислал мне в мастерскую пару башмаков, у которых шнурки так перепутались и завязались в узлы, что мне пришлось вставить новые, а прежние сунуть внутрь, возвращая обувь владельцу. А через день прибегает полоумный Таммас со старыми шнурками в одной руке и с деньгами за мои услуги в другой. Причем этот Гатри вычел с меня полпенни за свои никуда не годные изношенные шнурки, которые мне всучил. «Ладно, получишь ты у меня скидку в следующий раз!» – подумал я. Но одно дело знать о граничащей с безумием скаредности владельца замка, и совсем другое – делиться информацией с каким-то проходимцем из Лондона. Поверьте, тот ушел от меня несолоно хлебавши. Но только дело этим не ограничилось. Потому что неделей позже к нам нагрянула целая свора докторов.

Для Кинкейга это стало запоминающимся событием: прибытие машины, набитой медиками в черных плащах и цилиндрах, словно они в любой момент хотели быть готовыми к похоронам своих пациентов. Трое оказались из больницы на Морай-плейс в Эдинбурге, а четвертый, толстоватый такой дядечка, прибыл аж с Харли-стрит в Лондоне[9]. Они хотели взять с собой доктора Джерви. Тот отбрыкивался, как мог, но выяснилось, что его брат тоже работал в больнице на Морай-плейс, и пришлось священнику согласиться. Все вместе они отправились вверх по долине Эркани. О том, что произошло потом, в городе стало известно от Гэмли, который как раз явился тогда в замок, чтобы получить распоряжения от хозяина. Врачи пробыли в замке всего полчаса – именно столько, несомненно, понадобилось Гатри, чтобы понять, что вынюхивают пришлые эскулапы. А затем началось настоящее представление, и «церберы» имели к нему самое непосредственное отношение, поскольку в этот раз совершенно точно Гатри спустил на гостей собак. С воплями и криками бежали доктора из ворот, а потом по мосту через ров, причем толстяк из Лондона отстал от остальных, и самый злой из псов – простая дворняга, судя по описанию, – успел вцепиться зубами ему в задницу. Кое-как добравшись до машины, они вернулись потом в дом священника, а лондонский жирдяй ревел как мальчишка, которого отшлепала няня. И в тот же день этот покусанный тип, стоя за пюпитром доктора Джерви, написал подробный отчет для американских кузенов. Рэналд Гатри, писал он, мог бы обладать мягким и добрым нравом, если бы не получил травму головы при рождении. Ситуация с ним в дальнейшем усугубилась недостатком родительского внимания в годы формирования характера, когда что-то еще можно было бы исправить. Если же говорить о его нынешнем состоянии, то он превратился в крайне неприятного субъекта, страдающего заметным нервным расстройством. Однако это еще не давало оснований сразу же упечь его в психиатрическую лечебницу. Лондонский эксперт поделился и своим прогнозом на будущее. По его взвешенному мнению, состояние мистера Рэналда Гатри могло резко ухудшиться, а значит, его американским родственникам не стоило терять надежды. Но, с другой стороны, с такой же степенью вероятности оно могло склониться в сторону улучшения, или, если уж не исключать ни одного из вариантов, оставаться стабильным – иными словами, таким же, как и ныне. Засим светило с Харли-стрит отбыло восвояси, выставив счет, равнявшийся примерно одной гинее за каждую милю проделанного путешествия[10], и приложил к нему заявление на компенсацию за причиненный ущерб здоровью, хотя дворняга не успела толком ничего ему отгрызть, и стыдно предъявлять претензии к псу за несостоявшийся ужин. Как бы то ни было, но на этом попытки американских кузенов подмять под себя шотландские владения Гатри временно прекратились. В прошлом Гатри ловко обвел их вокруг пальца и тем самым поселил в головах планы мести.

Все это и чуточку больше я узнал от доктора Джерви, поскольку мы часто вместе готовим церковь к очередной службе и порой имеем возможность обсудить наиболее серьезные события, происходящие в нашем приходе. И, должен признать, не раз в наших беседах вспоминали мы об обитателях Эркани, потому что священника весьма беспокоила судьба молоденькой девушки, которую звали Кристин Мэтерс. Но об этом ниже, а сейчас я закончу о чучелах. Именно так, чтоб вы знали, называют у нас обычное английское пугало.

Как я уже упоминал, всем в Кинкейге было известно, что Гатри буквально одержим пугалами, торчащими посреди принадлежавших ему полей. Когда я говорю одержим, это значит, им владела навязчивая идея. Он вбил себе в башку, что один из парней, которые напяливали на крестовины старые брюки и пиджаки, мог по неосторожности или забывчивости оставить в кармане монету. Престранное, доложу я вам, это было зрелище, видеть, как богатейший землевладелец слоняется по полям от чучела к чучелу и роется по карманам в поисках мифических грошовых медяков. Причем так он ходил постоянно и мог обшарить одно и то же пугало три раза за день. Народ, узнав об этом, решил, что он точно сошел с ума. Но толстяк с Харли-стрит сказал твердо: нет. Он увидел лишь проявление невроза, folie de doute[11], но вовсе не признак помутнения рассудка, как не запишите вы сразу в сумасшедшие человека, который встает два раза за ночь, чтобы проверить, задвинул ли он засов на входной двери, хотя вроде бы должен точно знать, что задвинул. И, если судить со строго медицинской точки зрения, доктор был, конечно же, прав.

А то, что Гатри делал на собственных полях, он повторял и на землях арендаторов, и некоторые называли это браконьерством и незаконным вторжением, а иные доходили до утверждения, что по браконьерам закон разрешает стрелять без предупреждения. Самое странное заключалось в том, что Гатри питал не меньшее уважение к чужой собственности, чем к личной, и потому так необычно было наблюдать, как он со своей загадочной целью заходит на территорию арендаторов. А разница бросалась в глаза. Находясь на своей земле, он шагал прямо и уверенно, как если бы проверял, в порядке ли у него запруды или ограды. Но если речь шла о чужих владениях, то он мог стоять на меже аж десять минут, беспокойно осматриваясь по сторонам своими огромными глазами, в которых, как утверждали свидетели, появлялся при этом почти золотой блеск, а потом мгновенно срывался с места, подбегал к пугалу и обшаривал его быстро и бесшумно, как хорек. Он несказанно удивлял всех этой своей привычкой, но еще больше поражались те, кто прежде не знал, что Гатри был не какой-то простолюдин, а принадлежал к одной из наиболее знатных и древних семей Шотландии. Обыватели могли считать его мразью, но благородное происхождение все равно отчетливо в нем проявлялось. Если детишки начинали дразнить его, что делали довольно-таки часто, он никогда не то что не бросался наказывать их и не ругался последними словами, как поступил бы любой горожанин, а просто проходил мимо, словно ничего не замечая. Впрочем, иной раз он окидывал пространство вокруг себя таким взглядом, будто перед ним в воздухе возникал во плоти образ самого дьявола. И когда он выгнал со своей земли семейство Гэмли, слухов о его пакостной натуре, понятное дело, только прибавилось.

Место для замка Эркани было выбрано в стародавние времена по причине его неприступности. Он окружен отвесными скалами и камнями, а приусадебная ферма представляет собой лишь небольшой оазис посреди густой рощи лиственниц, где выращивают овес и турнепс. Роб Гэмли считался наемным управляющим фермы и вместе с двумя старшими сыновьями обрабатывал землю, за что ему платили жалованье и предоставили домик под жилье. Еще была у Гэмли молодая жена, его вторая, и от нее он тоже завел двух отпрысков. В своих поздних детях Роб, что называется, души не чаял: в этих худощавых близнецах – мальчике и девочке. Быть может, он чересчур баловал малышей, потому что именно из-за их бездумной шалости и начались у семьи неприятности. Однажды днем в конце октября, играя неподалеку от своего дома, они заметили хозяина имения, шагавшего через соседнее поле, тыкая тростью то туда, то сюда, что со стороны выглядело вполне разумно. Но даже эти ребятишки догадывались, куда он на самом деле направлялся, поскольку прямо перед ним высилось устрашающих размеров новое пугало, которое их отец установил пару дней назад. И тут маленький Джорди Гэмли – шалунишка по натуре, это уж точно, – проскользнул за оградой прямо к чучелу и спрятался позади него, просунув руки внутрь пиджака, напяленного на страшилище. И когда Гатри приблизился, Джорди начал размахивать рукавами, словно это само пугало вдруг ожило, и запел старую детскую песенку:

Придет страшная рука

И ухватит за бока!

Его сестра Элис, сидя за забором, заливалась смехом, Джорди вернулся к ней, и оба побежали со всех ног куда подальше, потому как, будьте уверены, побаивались Гатри и его злых глаз, страшились того, что он может с ними сделать за такую издевательскую шутку над собой. Но Гатри прямиком отправился к себе в замок, взял немного денег, вернулся в дом управляющего, высыпал серебро перед ним на стол, обозвал близнецов ублюдками, а для их матери нашел ругательство совсем уж неприличное, после чего дал семье двадцать четыре часа, чтобы они убирались с его земли на все четыре стороны. У Гэмли, наемного работника, не осталось выбора, кроме как уехать, и он уехал, не вымолвив тогда больше ни слова, как рассказывала его жена, а только расхаживая по дому и собирая вещи, с лицом бледным, как череп овцы, валяющийся в вереске и отбеленный солнцем и дождями. Ему и в голову не пришло наказывать близнецов, и жена даже испугалась такой слабохарактерности. Но злобу он, несомненно, все-таки затаил, но не на своих детей, а на Гатри.

Семейство Гэмли направилось в чужие края по ту сторону Бен-Кайли, и в десяти милях ниже тамошнего озера они взяли в краткосрочную аренду разработку месторождения глины на черепицу, однако с наступлением новых холодов выяснилось, что глина плохого качества. Кровельщики жаловались, что черепица не выдерживает напора ветра и дождей, но, даже имея кое-какие сбережения, Роб Гэмли не мог себе в то время позволить ничего получше. Все посчитали, что Гатри поступил с Гэмли не по-людски, и его имя стало еще более презираемо в Кинкейге. Старики с преувеличениями принялись вспоминать и рассказывать мрачные истории о жестокости и сумасшествии предков Гатри, а о членах семьи, отличавшихся добрым и мирным нравом, забыли вообще, хотя в роду и таких когда-то водилось немало. И снова пошли разговоры, что у Рэналда Гатри «дурной глаз», а это не более чем вздорное суеверие, распространенное среди одних только католиков да совсем темных жителей наших гор. Но так считала, например, миссис Макларен – та самая, которой явилось позднее видение Таммаса, – и всему Кинкейгу вновь пришлось выслушивать басни о том, что приключилось с ее свиньями.

4

В прежние времена некоторых из рода Гатри считали у нас колдунами. По одной легенде, в правление Якова I Александр Гатри наложил такое сильное заклятие на Джона Лорда Боллуэйна, главу клана Дугласов, что тот совершил измену и перешел на сторону короля. А про другого Александра распустили еще более невероятный слух. Когда его в наказание за соблазнение дочери некоего Кокрайна, фаворита при дворе Якова III, высадили на необитаемый остров Мэй, где питаться можно одними яйцами чаек, он дескать завернулся в плащ, подбежал к морскому берегу и одним прыжком оказался на Басс-Рок, а другим – уже на Норт-Бервик Ло, чтобы на закате того же дня в безопасности почивать вместе с похищенной возлюбленной во Франции. И хотя самому Рэналду Гатри не приписывали таких чудодейственных способностей, за ним, как считалось, стояли богатые семейные традиции. Все знали, например, что он постигал неведомые науки, рыл ямы вокруг укреплений древних римлян, которые были заклятыми язычниками, собирал и записывал старинные руны – а что те руны не имели никакого отношения к ведьмовским песнопениям у котлов с отравленным зельем, так об этом на весь приход ведали только я и священник. И естественно, у Рэналда Гатри имелись глаза, но самые обычные, как и у всех членов его рода, в котором мужчины из поколения в поколение походили друг на друга, как Габсбурги или Стюарты на исторических картинах. Однако малограмотные и не слишком умные наши прихожане, подобно миссис Макларен, все равно опасались его колдовских чар, заклятий и вечно тревожились за благополучие собственных свиней и коров.

Должен вам здесь напомнить, что сам Макларен был у нас кузнецом. И через какое-то время после визита к нам медиков (а их злоключения заставили многих глупцов в городе снова заговорить о колдовской традиции владельца замка) у Макларена разгорелась жаркая ссора с Гатри из-за подков для ослика, которого в Эркани держали для Кристин Мэтерс. Любые контакты Гатри с обывателями Кинкейга – пусть и очень редкие – неизменно заканчивались бранью, а этот вылился в настоящий скандал. Потому что Макларен, справедливо взбешенный, что из оплаты его трудов удержали то ли шесть пенсов, то ли шиллинг, высказал все прямо в лицо Кристин, приходившейся лорду почти что дочерью. И хотя Гатри умел справляться с любыми проявлениями неуважения к себе, попросту игнорируя их, на этот раз он тоже разгневался не на шутку, по словам самого Макларена, а его жена пребывала в уверенности, что он затаил против них ненависть с того самого дня. Лично я не думаю, будто Гатри даже запомнил этот эпизод, и уж тем более надолго: если книга натур человеческих раскрыта перед вами и доступна пониманию, то вы легко разберетесь, что Гатри относился к тому типу людей, которых в жизни интересует и по-настоящему волнует какая-то единственная идея. Причем захватывает настолько, что все остальное подвергается забвению, и они мало что замечают из происходящего вокруг. Но миссис Макларен втемяшилось, что, будь у Гатри такая возможность, он непременно сглазил бы ее свинок. Считая Гатри самым злым человеком от Ферт-оф-Форта до Морея, а своих грязных хрюшек наиважнейшими существами на всем белом свете, эта простодушная женщина почитала естественным, что злодей непременно возжелает их уничтожить. Она дошла до того, что призвала доктора Джерви и священников из церквей в Мерви и Дануне организовать бдение, то есть не ложиться почивать одновременно, а по очереди бодрствовать и отпугивать нечистую силу от наших мест.

Ее свиноматок как раз осеменил боров Роба Юла, и хозяйка нарадоваться не могла на этих созданий, постоянно входила в хлев и вдыхала чудный для нее запах, как тот турист, что на плакатах рекламирует лечебные свойства озонированного воздуха в Нэрне, и выглядело это так, словно одна из свиней должна была родить по меньшей мере принца Уэльского. Как-то раз миссис Макларен наварила им огромный котел ботвиньи – ведь каждая свиноматка должна кушать за десятерых, все повторяла она, – а потом выкатила котел во двор, чтобы немного остудить варево, но кого же увидела в то же мгновение идущим по дороге в Дрохет, как не лорда собственной персоной! Миссис Макларен испуганно засуетилась: она была уверена, что если Гатри положит свой «черный глаз» на ее свинок, не видать ей приплода как своих ушей. Поэтому она сразу же налила ботвинью в кормушки за хлевом и пригнала к ним свиней, которые не нуждались в понукании, почуяв запах пищи, а двери прикрыла, и потому Гатри пришлось бы теперь проявить откровенное любопытство, чтобы бросить свой недобрый взгляд на животину. Но в Гатри при всем аристократизме и учености не до конца умерли и инстинкты фермера, а потому, унюхав свиней, он по-доброму поздоровался с миссис Макларен и заглянул за хлев, где и увидел грязные задницы свиноматок, приникших к кормушке и жадно из нее хлебавших. К следующему утру все свиньи миссис Макларен подохли. И хотя многие убеждали ее, что нельзя было перекармливать хрюшек таким огромным количеством слишком горячей ботвиньи, старую хрычовку ничто не могло переубедить. Она считала происшествие кознями лорда, который, как всем известно, никогда не ходил в церковь и уж наверняка знался с самим дьяволом. И вот эту историю, как я уже сказал, нам приходилось выслушивать снова и снова после изгнания семьи Гэмли, и постепенно все больше жителей Кинкейга убедили себя, что сам Люцифер нашел себе пристанище в замке Эркани.

Но скоро стало казаться, что Люциферу суждено одинокое существование в замке на недоброй славы скале. Шли недели, народ гадал, кто поселится на домашней ферме вместо Гэмли, но новостей не было, и пошли толки, что желающих трудиться за столь жалкую плату и вовсе не сыщется, поскольку только такие простаки, как Гэмли, могли без устали обрабатывать тамошнюю скудную почву, чтобы все денежки доставались хозяину. Однако никто не слышал и о том, чтобы лорд подыскивал нового управляющего для фермы. Затем Уилл Сондерс вернулся с ярмарки в Дануне и сообщил, что все сельскохозяйственные орудия с фермы Гатри продали там буквально через три дня после отъезда Гэмли. Стало очевидно, что землю в том месте больше обрабатывать не будут. Уилл считал, что к весне в Эркани наймут пастуха и еще один земельный участок пойдет под пастбище для овец. Скоро, пророчествовал он, от старой Шотландии не останется ничего; только горстка горцев, которые будут лизать задницы богачам, приезжающим поохотиться на фазанов, а еще понаедет миллион нищих ирландцев, чтобы заполонить голодной толпой все берега Клайда.

Никто на самом деле не знал, что у Гатри на уме, хотя в догадках недостатка не ощущалось, но только с закрытием домашней фермы Эркани превратился в совсем уж изолированное от внешнего мира место. Если раньше кто-нибудь из семьи Гэмли сообщал последние сплетни из глубины долины, то теперь связующего звена не осталось, если не считать маленькой Айзы Мердок. А скоро и Айза оттуда ушла. Как говорила она сама, останься она в замке немного дольше, и стать ей такой же полоумной, как всем известный Таммас. Женщины в городке приголубили малышку Айзу, как милостивые ангелы могли бы приветить Абдиила, накачали ее чаем так, что ее раздуло, словно на пятом месяце беременности, и слушали каждое ее слово, будто она повествовала о новом спасении Ливингстона из Африки. И, уж поверьте, впечатление создавалось такое, словно речь шла о местах весьма отдаленных и пустынных.

Здесь, наверное, уместно рассказать вам немного об истории и устройстве жизни в замке Эркани, ведь сейчас уже трудно поверить, что в стародавние времена он давал пристанище многочисленным обитателям. Но с тех пор, как семья Гатри почти полностью разорилась при попытке участвовать в плане Дарьена[12], замок пришел в сильное запустение. В восемнадцатом веке у их рода едва хватало денег на пропитание, но гордость аристократов не поколебали даже огромные долги, и они упорно отказывались продать хотя бы акр своей земли. Когда же им удалось поправить финансовое положение в ранние годы правления Старой Королевы, они не поспешили заново перестроить стены замка и обставить его по моде – не от них ли унаследовал некоторые черты характера Рэналд? Однако до того самого времени, когда Рэналд вернулся на родину из Австралии и унаследовал родовой замок, лорды Гатри все же придерживались определенного аристократического стиля жизни. В замке не было недостатка в слугах, лакеях и горничных, домашний капеллан учил детишек латыни и проповедовал слово Божье, а члены семьи исправно посещали церковь. И только уже при Рэналде все начало меняться в худшую сторону. Почти сразу по прибытии он избавился от прислуги так же бесцеремонно, как позже от Гэмли. Большинство залов и комнат запер на замок, а если замка в дверях не оказывалось, то не посылал за слесарем в Данун, а попросту сам заколачивал гвоздями – ни пенни он не тратил зря, как и не желал никого видеть, поселившись почти в полном одиночестве, словно мышь в подвале собора.

Вышеупомянутое стало уже давней историей, потому что во владение замком Эркани Рэналд Гатри вступил еще в 1894 году. Но и сейчас, когда я пишу эти строки, там мало что изменилось. Миссис Мензис, чистая душой и кроткая женщина, воспитавшая Кристин, уже сошла в могилу, и в семье, если ее можно считать таковой, остались только сам Гатри и Кристин. Хардкаслы, муж и жена, занимали в замке отдельный флигель, причем миссис Хардкасл утруждала себя только той работой, какую уж никак невозможно было перепоручить маленькой Айзе, единственной служанке. А в сарае за господским домом спал и брал на себя лишь самый простой физический труд полоумный Таммас. Конечно же, Айзе было не место в этом уже обветшавшем, холодном и пронизанном гулкими звуками эха доме в глуши среди леса и скал. Семнадцатилетняя девушка каждую субботу отправлялась автобусом в Данун или веселилась с парнями из Кинкейга до самых сумерек. Многие удивлялись, почему она давно не уволилась. Одни утверждали, что ее удерживала любовь к Кристин, и она не хотела бросать ее в замке совершенно одну. Другие намекали на двух великовозрастных сыновей Гэмли, которые порой сполна пользовались возможностью порезвиться с горничной на мягкой и ароматной траве окрестного леса. Но что бы ни удерживало Айзу в замке – Кристин или мускулистые братья, никто не подверг сомнению ее слова, что в конце концов уйти ее принудил сам Гатри.

Большую часть времени Айза почти не сталкивалась в доме с хозяином. Благо он практически все дни проводил в своем кабинете на вершине самой большой башни, а когда ему хотелось прогуляться в лесу или порыбачить в Дрохете, он спускался по длинной винтовой лестнице, на которую выходили только двери его личных комнат, и выбирался через небольшой черный ход, отдаленный от большей части остального замка, причем ключ неизменно хранился в кармане у него одного. Айза виделась с ним чаще всего за трапезами, длившимися недолго, но ей и этого вполне хватало. Лишь раз в неделю ей дозволялось входить в его спальню для наведения порядка, и тогда она слышала, как этажом выше он меряет кабинет шагами и бормочет стихи – чужие или собственного сочинения. Потому что Гатри, к вашему сведению, был не только ученым мужем, но и поэтом. Много лет назад он даже выпустил сборник своих произведений, тонкую книжку в черно-желтой обложке, немало удивившую всех, кто считал, что стихотворения шотландского лорда естественным образом станут подражанием Роберту Бернсу. Тогда я и сам был гораздо моложе, и никогда бы не признался вслух, что обувных дел мастеру может пойти на пользу знание кое-какой классической литературы, но раз в неделю я отправлялся знакомиться с книжными новинками в библиотеку Дануна. Десять миль туда, десять обратно, а происходило это задолго до того, как между двумя городами стал курсировать субботний автобус. И мне в память запала рецензия на его сборник, напечатанная одной лондонской газетой, которая заканчивалась так: «Мистер Гатри увлечен идеей падения в пропасть». Я еще подумал, что «увлечен идеей» совершенно неверная фраза. Просто рецензент поставил Гатри в один ряд с множеством поэтов той эпохи, которые только заигрывали с мыслями о вечном проклятии и смерти. А Гатри (как же давно я проникся этой мыслью!) в самом деле чувствовал на себе проклятие обреченного. Впрочем, я, возможно, был настроен слишком романтически.

Но вернемся к Айзе Мердок. За едой она видела его лишь мельком, а за уборкой слышала, как хозяин декламирует стихи, и так продолжалось до одного из дней вскоре после отъезда Гэмли. Однажды она подметала коридор у комнаты Кристин – ее учебной комнаты или класса, как все называли это помещение, – неожиданно повернулась и увидела, что Гатри стоит у нее за спиной и пристально смотрит. Она едва не лишилась чувств, по ее собственным словам, поскольку никогда прежде не сталкивалась с лордом в доме и не ловила на себе его пронизывающего взгляда, потому что, как я уже упоминал, у Гатри была привычка смотреть словно бы в никуда. Ей померещился золотистый блеск в его глазах, рассказывала Айза, заметный даже в мрачном и полутемном коридоре, а когда его губы зашевелились, а он еще не произнес ни звука, обращаясь к ней, за все время ее работы в замке, Айза ожидала услышать заклятие, от которого окаменеет.

Но Гатри лишь негромко сказал:

– Отоприте все двери в доме.

5

Необычайный получился день для Кристин Мэтерс, Айзы и жены Хардкасла, когда они открывали прежде наглухо запертые помещения замка Эркани. Они раздвигали тяжелые портьеры, державшиеся на проржавевших кольцах, и неяркий свет осеннего солнца освещал приметы почти сорокалетнего запустения – грязь, поломки, следы работы древесных жучков, гниль, плесень и паутину размерами с театральный занавес. Айза повернула ключ в замке двойной двери, которая прежде вообще не попадалась ей на глаза, и неожиданно оказалась в бильярдной, где в центре стоял огромный стол, похожий на монстра под покрывалом или на каталку из гигантского морга. Девушка подошла и дотронулась до него с любопытством и легким страхом – прежде она не видела ничего и близко похожего. От ее прикосновения свернувшаяся сетка угловой лузы распрямилась, два шара с грохотом упали на пол и укатились куда-то в тень. Айза рассказывала, как ее буквально сковало при этом от ужаса, словно движением руки она разбудила таинственное чудовище. Бросившись вон из комнаты, она позвала на помощь мисс Кристин, но в то же мгновение чуть не наткнулась на острие шпаги; это хозяин начал снимать со стены покрытое ржавчиной холодное оружие и принялся фехтовать, пронзая воздух, как обезумевший Гамлет, решивший расправиться с королем Дании Клавдием. Но на сей раз Гатри снова не видел Айзы, глядя поверх ее головы и бормоча себе под нос что-то о напряженной атмосфере, когда простонародью хорошо бы знать о клинке, который ты хранишь наверху. С этими словами он куда-то наверх и ушел, по-прежнему со шпагой в руке, после чего до обеда его никто не видел.

А к обеду всех ожидал еще один шок, поскольку хозяина обуяло желание поесть в большом обеденном зале – необъятных размеров темном помещении, которое, вероятно, должно было символизировать величие рода Гатри былых времен. Холод и эхо гуляли по залу, причем влажная прохлада несколько смягчала эффект отражения звуков от стен и потолка. Стояла удушающая вонь подгнившей древесины, а на хорах исполняли свою визгливую песнь крысы. Перед камином из резного мрамора, таким высоким, что туда можно было вполне поставить двух шетландских пони, громоздился длинный стол фламандской работы, тоже пострадавший от древесных насекомых. За него напротив друг друга и уселись лорд со своей подопечной Кристин, а маленькая Айза Мердок, теперь уже откровенно оробевшая от всех приключений дня, подала им тушеного кролика, но не на щербатом фаянсовом блюде, а на слегка отполированном серебряном подносе. Затем Гатри приказал принести из подвала вина, и когда перед ним поставили пыльные бутылки, уставился на них с таким изумлением, словно они содержали некий неведомый эликсир, посланный ему с другой планеты, как будто в Эркани отродясь ничего не пили, кроме воды и молока. Миссис Хардкасл разыскала штопор, и Гатри какое-то время возился с ним, точно собирался вынуть пробку и обследовать содержимое, но затем поднялся из-за стола и велел всем продолжать начатую работу, напомнив, что они еще не открыли галерею.

Поднимаясь наверх, Айза спросила Кристин, известно ли ей, что задумал лорд, и собирается ли тот после стольких лет уединения снова стать частью местной аристократии? Но Кристин, казалось, вообще ничего не знала, ее мысли, как обычно, витали где-то далеко, и она вела в Эркани сонную жизнь, хотя за каждым ее сном могла таиться истинная страсть. Айзе ничего не удалось выведать, когда они оказались наверху лестницы перед дверью, ведущей на галерею.

Галерея замка Эркани была построена одним из владельцев в конце семнадцатого столетия незадолго до того, как жажда быстрого заморского обогащения разорила и всю Шотландию, и семью Гатри. Он часто бывал в Англии, и ему пришлось по нраву то, как англичане строили свои огромные дома в эпоху Тюдоров. Вернувшись в Эркани, он велел снести часть внутренних перегородок между помещениями верхнего этажа и устроить длинную галерею с невысоким потолком. Она огибала замок почти по периметру, и замкнуть ее окончательно помешала только большая башня – пробить проход через стены толщиной в девять футов не удалось. Рассказывали, что, завершив прокладку галереи, тот лорд полюбил ненастные дождливые дни, поскольку теперь мог совершать прогулки и тогда, получая удовольствие от движения, счастливый, как жаворонок в небе. Признайте, весьма невинная забава для одного из представителей семейства Гатри.

Во времена Рэналда в галерею не проникал никто, а когда Кристин и Айза изучили вход в нее, то им подумалось, что никто уже и не проникнет. Туда вела единственная дверь, но массивная и окованная железом – именно из-за врезного замка для нее сорок лет назад Гатри, запирая большую часть помещений, поссорился со слесарем, недоплатив тому за труды. Как рассказывала Айза, Кристин даже побледнела, заметив, с какой яростью заколотили именно эту дверь. Огромной длины гвозди наклонно вогнали сквозь ее доски в косяки, причем, судя по умелым и сильным ударам молотка, сделал это человек, чьи руки привыкли держать топор и кувалду еще на полупустынных равнинах Австралии. Конечно, в первую очередь желание сэкономить деньги заставило скупого до крайности Гатри почти полностью закрыть залы и комнаты замка, но здесь совершенно очевидно проявила себя и некая другая страсть. Сорок лет прошло, сорок лет это таилось под спудом, но сейчас проявилось в полной мере подобно тому, как самые сильные эмоции скульптора навсегда запечатлеваются в материале, с помощью которого он творит. В этом случае материалом послужили толстые дубовые доски, потемневшие теперь от старости.

По словам Айзы, до этого момента лорд только отдавал приказы – сделайте то, откройте это, – но сам почти не принимал участия в своей новой затее, словно все еще сомневался, правильно ли поступает. Но потом он поднялся наверх, увидел двух молодых женщин, беспомощно стоявших перед дверью галереи, и внезапно им овладело желание крушить все подряд. Гатри редко охватывали приступы истинной злости. Человек хладнокровный и гордый, он почти никогда не терял самообладания, и от него скорее можно было ожидать ироничной и жесткой вежливости, нежели подлинного гнева, потому Айзу так напугало охватившее его бешенство при виде злосчастной двери, словно сам Сатана заметался перед вратами, где стражами стояли Грех и Смерть. Подойдя к окошку на лестничной площадке, он хриплым, громким голосом окликнул бесцельно болтавшегося по двору Таммаса и велел принести ему топор, но прежде убедиться, что тот хорошенько заточен. Пусть ему исполнилось семьдесят, но, как всякий Гатри, он был еще способен завалить дерево в своем лесу или выйти с оружием в руках против Гладстона и ему подобных, облапошивших жителей Эдинбурга в 1880-е. Через какое-то время к нему поднялся Таммас с топором, открыв от страха свой вечно слюнявый рот. Топор выглядел необычно – его длинная рукоятка имела небольшой изгиб, каких обыкновенно не делали местные мастера. Гатри скинул пиджак, встал, широко расставив ноги, оставшись в одной нижней сорочке, и выкрикнул:

– Все назад!

Причем таким страшным голосом, что Таммас попятился, запутался в собственных ногах и кубарем скатился с лестницы. Айза охнула, а Кристин кинулась вниз посмотреть, не сломал ли Таммас себе что-нибудь при падении, и только сам лорд ни на что не обращал внимания, не сводя пристального взгляда с дубовой двери галереи. И через мгновение он принялся рубить ее с такой силой, с какой человек пытается пробить себе путь наружу из горящего дома, но только действовал с ловкостью и сноровкой, удары сыпались внешне с легкостью, но точно, в нужное лорду место. Он орудовал топором, как магическим мечом Эскалибуром, вырубая из двери крупные куски древесины и легко замахиваясь для нового удара. Как только топор в первый раз обрушился на дверь, из-за нее донеслось громкое шуршание и визг. Это бросились врассыпную сотни крыс, десятилетиями привыкших мирно укрываться под сенью закрытой галереи. После второго удара подали голос собаки на псарне во дворе замка, а Таммас пришел в себя и принялся в голос стонать. Жена Хардкасла возилась в это время в кухне и, будучи подслеповатой и глуховатой, тут же выбежала во двор, начав звонить в большой ржавый колокол, который еще несколько столетий назад установили, чтобы оповещать обитателей Эркани о пожаре или приближении врагов. Поистине такой суеты не поднималось ни в одном шотландском замке с тех пор, как было найдено тело короля Дункана, обернутое в окровавленные простыни.

Но Гатри орудовал топором без передышки, пробивая бреши в двери здесь и там. Прошел час, когда, весь обливаясь потом, он попросил воды, прополоскал рот и сплюнул, а потом снова вонзился в толщу дерева. Он сильно побледнел, рассказывала Айза, только на щеках горели алые пятна, но его пальцы по-прежнему стальной хваткой держали топор, и не появилось ни малейшей дрожи в ногах. Четыре часа пополудни, пять. Последние лучи солнца, в которых играла поднятая пыль, пробивались на площадку сквозь старую каменную лестницу, во дворе удлинились тени от укреплений восточной стены, напоминавшие сейчас неровные черные зубы. Наконец в половине седьмого остатки могучей двери с грохотом провалились внутрь. Покончив с ней, Гатри спустился вниз, переоделся и попросил подать ужин, причем с таким видом, словно только что закончил вполне обычный для себя рабочий день. Теперь он уже позволил себе выпить вина, того самого, что принесли еще к обеду, и предложил бокал Кристин – торжественно и официально, по описанию маленькой Айзы. Складывалось впечатление, что он угощает незнакомку, оказавшую честь замку Эркани своим посещением.

Таковы были события дня накануне ухода Айзы из замка. Но мне еще только предстоит описать то, что произошло ночью и решило судьбу молодой горничной. А потом я расскажу вам кое-что о Кристин Мэтерс, как и о той роли, которую довелось сыграть мне самому в судьбе замка Эркани.

6

Был тому виной удар головой при падении с лестницы, или же его настолько поразило странное поведение хозяина, но только что-то нашло на полоумного Таммаса позже вечером. Даже в самые спокойные времена был он человеком неуравновешенным. То вел себя смирно и разумно, а то вдруг как будто последнего ума лишался. Временами казался таким покорным и добродушным, что хотелось пожалеть его: нельзя не посочувствовать, если у парня, как говорится, не все дома. А порой становился злобным и диким, будто дьявол в него вселялся. Но при этом он никогда не доставлял неприятностей женщинам, и даже, казалось, не воспринимал их как существ другого пола, а считал созданиями среднего рода, если позволите мне так выразиться. Айза не опасалась его и кормила в уголке кухни без тревожных мыслей в голове, как если бы кормила кур. Но, вероятно, падение с лестницы оказало на его ум некое пагубное воздействие, для которого лишь мудрец с Харли-стрит нашел бы научное название, а только в ту ночь мужская природа вдруг проснулась в Таммасе, и он решил потешить свое естество с Айзой. Посреди ночи горничную разбудил хруст, издаваемый явно не крысами. Она открыла глаза и при свете полной луны увидела, как Таммас лезет к ней в окно. Одного взгляда на его лицо оказалось достаточно, чтобы она выскочила из постели и метнулась в коридор, чувствуя слабость в коленках. Таммас издал жуткий для слуха рык и проник в спальню, чтобы броситься в погоню.

Первой мыслью Айзы было бежать к Кристин, но даже вдвоем они могли не справиться с впавшим в бешенство безумцем. Кроме того, ей вообще показалось неправильным привести его за собой к молодой хозяйке. Она задержалась ненадолго в конце коридора, где перед ней открывались две возможности. Можно было побежать во флигель к Хардкаслам или в противоположную сторону к башне под защиту лорда. И хотя она побаивалась Гатри, но все же понимала, что в такой ситуации он окажется надежнее Хардкасла, который, во‑первых, сам порой бросал на нее похотливые взгляды, а во‑вторых, был отпетым трусом и мог отказать в помощи. Поэтому, плотнее обернувшись захваченной шалью, она направилась к башне, и только на полпути у нее зашлось сердце, когда она вспомнила, что хозяин запирался на ночь чрезвычайно основательно, а значит, проникнуть в башню и добраться до него совершенно невозможно. Она замерла на месте, когда Таммас уже начинал настигать ее, в отчаянии ища место, где спрятаться. А потом бросила взгляд в большое окно и заметила движущийся луч света вверху на противоположной от нее стороне двора. Гатри еще не заперся на ночь в башне, а обследовал свою вновь открытую галерею. И Айза побежала к главной лестнице, уже не вслушиваясь в звук шагов своего полоумного преследователя, а в спешке преодолевая неровные каменные ступени, и неслась вперед так, словно хотела выиграть главный приз в соревнованиях по бегу во время субботнего школьного пикника.

Только почти добравшись до верха, она додумалась закричать, но не хватило дыхания – из горла вырывались лишь едва слышные звуки. И уже наверху, вбежав в галерею через пролом двери, она громко завопила от страха, потому что прямо перед собой вдруг увидела Гатри, мертвенно бледного, в килте и с огромным боевым топором в руках. Но уже через несколько мгновений Айза поняла, что смотрит на портрет предка своего хозяина, подсвеченный луной – одну из множества старинных картин, развешанных по всей галерее. А самого Гатри ей еще только предстояло найти. Он должен был находиться за углом, а таких углов у галереи, напомню, насчитывалось три.

Она бежала длинным и скудно освещенным коридором из комнаты в комнату, когда внезапно ясно расслышала чье-то дыхание за спиной. «Это наверняка озверевший дурачок», – подумала она, все еще не видя хозяина. В испуге Айза резко заскочила в какой-то альков, рассчитывая, что в нем окажется окно, в которое она уже готова была выпрыгнуть от ужаса. И точно – окно там было, причем выходило оно не во внутренний двор, а за стену замка. И вдруг сквозь наполовину разбитое стекло она услышала песню, отчетливо звучавшую в ночной тишине. Это была «Вороны заклевали кошку» – любимая песенка Таммаса.

Вороны заклевали кошку,

Ах, как жаль, ах, как жаль!

А Мэгги видела в окошко,

И будет ей тоска-печаль.

Этот странный напев, который так нравился безумцу, вселил в сердце Айзы не «тоску-печаль», а чуть не свел с ума от радости и облегчения. Выглянув в окно, она увидела в свете луны, как Таммас возвращается в свой сарай, с откровенным удовольствием мурлыча слова. Она отчетливо разглядела его лицо, совершенно спокойное и умиротворенное. Припадок прошел, и он неспешно отправился в свою убогую хижину, чтобы улечься спать.

Но затем Айза снова услышала позади себя чье-то дыхание.

Это мог быть только хозяин. Свернув в сторону от главной галереи, она разминулась с ним, и он оказался у нее за спиной. А стоило ей осознать, что она осталась наедине с Гатри в этом неуютном заброшенном месте, ею овладел такой страх, какого она не испытывала никогда прежде. Потому что опасность, исходившая от Таммаса, который мог ее изнасиловать (она слыхала рассказы о таких случаях, как и многое другое, чего ей слышать не следовало), была ей хотя бы понятна. А вот о том, какой темной властью над ней мог обладать Гатри, она не ведала, поскольку это выходило за пределы фантазии простой горничной. Смутная и неведомая угроза пугает нас больше всего. Ужасы реальные и воображаемые радикально отличаются друг от друга.

Поэтому Айза решила затаиться в алькове и, когда Гатри пройдет мимо, тихо выбраться и вернуться в свою комнату, где она сможет на этот раз надежно запереть на засовы и двери, и окна, чтобы внутрь и комар не залетел. Но по мере приближения Гатри в ней нарастала пугающая уверенность, что своим необычным «черным» глазом он сумеет разглядеть ее даже в темноте. Со стороны входа в альков ее прикрывали два округлых предмета, назначения которых она не понимала и потому тоже посчитала чем-то из области черной магии. На самом же деле пряталась она позади двух шаров – глобуса с очертаниями земной поверхности и небесной сферы с нанесенными на нее созвездиями. В прежние времена часть галереи занимала библиотека, где присутствовало все необходимое для интересующегося науками джентльмена. Но Гатри распорядился перенести большую часть книг в башню, прежде чем закрыть галерею на четыре десятилетия. На полках остались лишь немногие фолианты. В основном труды по протестантской теологии, привезенные из Женевы, к которым безбожник Гатри – да смилуется над ним Господь! – не питал ни малейшего интереса. Кожа их переплетов давно сгнила, напитав все вокруг острым и отвратительным запахом тлена и плесени.

Но Айза об этом не знала и почти ничего не ощущала. Ее интересовали лишь намерения зловещего лорда. Пусть бы он прошел мимо, а она незаметно добралась до двери на лестницу. Однако даже беглого взгляда из укрытия оказалось достаточно, чтобы убедиться – она все еще находилась в плену. Гатри стоял всего в пяти футах от нее в старом и местами порванном халате. В руке он держал обычную домашнюю свечу, отбрасывавшую дрожащую окружность более теплого желтоватого света поверх холодного сияния луны. В галерее царил жуткий холод, и Айза дрожала то ли от него, сидя на корточках в своем убежище, то ли от взгляда лорда. В тот момент, по ее словам, живой Гатри мог вполне сойти за каменное кладбищенское изваяние самого себя. Он был совершенно бледен, полностью погружен в некие туманные размышления, и, несмотря на более чем прохладную ноябрьскую погоду, на его лбу выступили капельки пота. Так он и стоял, уподобившись статуе; лишь учащенное дыхание да странный блеск в глазах выдавали напряженную работу мысли.

«Он простоял неподвижно, должно быть, целых полчаса», – рассказывала Айза, но если учесть, в каком нервном напряжении находилась несчастная девушка, то правдоподобнее думать, что прошло всего минуты три или четыре. А затем он шагнул прямо к ней.

Айза клянется, что даже коротко вскрикнула, когда его рука протянулась вперед, чтобы, как она подумала, вытянуть ее из укрытия. Она закрыла глаза, вспоминая подходящую молитву. Но в голову ничего не приходило, как не ухватилась и его рука за ее плечо, чего она в ужасе ожидала. Вместо этого огромный глобус, за которым она пряталась, начал вращаться, касаясь гладкой холодной поверхностью ее предплечья. Она осмелилась снова поднять взгляд и увидела, что хозяин замка все еще пребывал в трансе и не замечал горничной, сидевшей прямо у него под носом. Медленно, бормоча нечто неразборчивое, он вращал глобус вокруг оси. Покрытый пылью мир в миниатюре крутился под его ладонью. Ось скрипела и скрежетала. Выцветшие очертания континентов и океанов продолжали кружение, когда все звуки перекрыл пронзительный голос Гатри. Как ни была напугана Айза, но она четко расслышала каждое слово:

– Это узы крови, и, клянусь всеми силами небесными, он станет!..

Ничто не внушило Айзе той ночью такого панического страха, как эта фраза Гатри и тон, которым он ее произнес, потому что ей стало понятно: существовало нечто, чего лорд смертельно боялся.

Много позже, когда она рассказывала свою историю в Кинкейге, нашлись умники, утверждавшие, что Айза попросту приписала Гатри собственные чувства в тот момент. А начальник станции – наш Великий Мыслитель – и вовсе выразился научно, классифицировав этот случай как чистейший образец переноса эмоций. Но Айза твердо держалась своего мнения: хозяин замка был чем-то напуган, и последующие события заставили всех умников замолчать и признать ее правоту. Что ж, говорили они, видать, у него была причина, а Айза оказалась достаточно умна для такой молодой девушки, чтобы уловить его настроение. Начальник станции пошел еще дальше и заявил, что всегда видел в Айзе чрезвычайно тонкую и восприимчивую натуру.

Произнеся эту фразу, Гатри принялся мерить галерею шагами, расхаживая туда и обратно как раз от алькова до двери, что не давало пока Айзе возможности высвободиться из невольного заточения. Он то ходил молча, то декламировал свои стихи, причем, как запомнилось Айзе, в стихах этих то и дело мелькали шотландские фамилии, а под конец вообще понес какую-то чепуху (думаю, он произносил тексты на иностранных языках). Айза не поняла ничего, как не запали ей в память и его вирши. «Все равно чертовщина небось сплошная», – думала она. Да Айза и расслышала только половину. Сильно беспокоило ее другое. Она долго наблюдала за его более чем странным поведением и не сомневалась, насколько сильно он взбесится, обнаружив ее присутствие. Поэтому она еще плотнее закуталась в шаль, старую и тонкую, пожалев, что не успела надеть присланную матерью добротную фланелевую пижаму, и преисполнилась решимости вытерпеть любой холод, но дождаться ухода Гатри. По крайней мере он не мог запереть ее в галерее после того, как разнес в щепки дверь. И уже вскоре она почувствовала странную радость, что не одна и лорд составляет ей компанию в этом страшном месте, и даже огорчалась, когда он удалялся в сторону, но в то же время продолжала выжидать, пока он скроется за углом и даст ей возможность ускользнуть отсюда незамеченной. Один раз она чуть слышно вскрикнула, а потом и вовсе закричала, обращаясь к нему за помощью. А случилось это, когда кто-то потянул ее сзади за подол ночной рубашки, и это оказалась огромная серая крыса, агрессивная и наглая, с глазами, как померещилось Айзе, такими же злыми, как у всех Гатри на портретах в галерее. Но лорд снова ничего не услышал: он был погружен в свой мрачный мир и не уставал твердить одно и то же стихотворение с такой же истовостью, с какой молятся иные католики. Лишь иногда он замолкал и начинал всматриваться непонятно куда, держа свечу на уровне лица в вытянутой вперед руке. Когда же он окончательно прекратил декламацию, установилась полная тишина, и Айзе стало слышно, как с улицы стучат в стену ветви деревьев, а в их кронах шелестит ветер. Потом Гатри вдруг громко закричал на шотландском (она и не подозревала, как хорошо он владеет языком):

– Разве это нам не пригодится, друг мой? – И тут же повторил уже шепотом, что оказалось еще страшнее: – Скажи мне, приятель, разве не пригодится?

Снова воцарилось молчание. Айза вся обратилась в такой комок обнаженных нервов, что почувствовала лунный свет на своей спине. И когда лорд громко и трескуче расхохотался, словно внутри у него что-то сломалось, девушка потеряла сознание.

7

Айза пришла в себя и обнаружила, что хозяина больше нет рядом, а крысы назойливо пытаются грызть ей пальцы. Ощущая боль во всем теле, она поднялась сначала на колени, а потом и на ноги. Хотя казалось, что идти она не сможет, постепенно ей удалось выбраться из внушавшей ужас галереи и добрести до своей спальни. Там, не теряя времени даром, она умылась холодной водой, хотя продрогла до костей, и это придало ей сил упаковать чемодан, как вернуло способность здраво мыслить, чтобы оставить краткую записку для Кристин. Потом она пробралась в кухню и поела, потому что за время ночных похождений сильно проголодалась. С первыми проблесками рассвета Айза вышла из ворот замка, неся чемодан на голове, как корзину с бельем для прачечной, опасливо поглядывая на сарай Таммаса. И как же рада она была, когда обогнула озеро и густые лиственницы скрыли от нее серый замок, представлявшийся теперь средоточием зла и проклятым местом! Спустившись по склону холма, она вышла в долину Эркани, вдоль которой протянулась длинная дорога до Кинкейга. С наступлением утра повалил обильный снег, и хотя он сделал путь более скользким и трудным, ей и это казалось благословением свыше, словно белый ковер забвения ложился между ней и только что пережитой ужасной ночью.

Как вы сами понимаете, история Айзы мгновенно облетела весь Кинкейг – для старых кумушек-сплетниц она стала просто находкой в скучные зимние вечера. И подобно любому слуху, зарождающемуся в шотландской провинции, этот не только не потерял ни единой детали, но и оброс новыми. Выяснилось, например, что Айза была вынуждена прятаться за двумя гигантскими идолами, когда Гатри пришел и начал молиться им совершенно голый. Идолов он, видать, и выкопал из земли, ковыряясь вокруг развалин богопротивных римских язычников, а слова молитвы вызнал, якобы занимаясь изучением древних рун. А если в пересказе голым оказывался не сам Гатри, то непременно Таммас – без этой пикантной подробности истории Айзы, пусть и необыкновенной, не хватало элемента скандальности, который так любят сплетники и сплетницы. Но при этом нельзя не отметить, что сама Айза вела себя в подобной ситуации вполне достойно, если учесть, какая шумиха поднялась вокруг нее. Да, она охотно рассказывала о случившемся, но не расписывала свое повествование каждый раз все более красочными деталями, как можно было ожидать от молоденькой девушки. Лишь два дополнения к истории она не знала, к чему отнести: к фактам или игре воображения. Она сама признавалась, что слышала все, как будто во сне. Гатри вроде бы упоминал что-то о Северной Америке и Ньюфаундленде[13], а к этому в ее смятенном уме добавились еще и два имени: Уолтер Кеннеди и Роберт Хендерсон. Она понятия не имела, кто это такие, как не знал их и никто другой в Кинкейге. Только Уилл Сондерс припомнил, что жил когда-то на дальнем берегу озера фермер Уолтер Кеннеди и уже давно уехал куда-то. Возможно, как раз в Америку или на Ньюфаундленд. А еще сквозь помутненное сознание Айзе показалось, что Гатри склонился над столом и что-то просматривал, но книга то была или какие-то бумаги, девушка видеть не могла. Так вкратце выглядела рассказанная Айзой история. Кинкейг мусолил ее целую неделю, как и, признаюсь, ваш покорный слуга. Слухи и сплетни – вещь заразительная, а зимой сапожнику их перепадает совсем немного.

После ухода Айзы из замка новости из долины почти совсем иссякли. Когда наступила оттепель после первого большого снега, в город раза три наведывался по своим делам этот мерзкий тип Хардкасл. Причем в один из визитов он направился на станцию и воспользовался там кабинкой телефона-автомата. Это буквально оскорбило начальницу нашей почты и телеграфа миссис Джонстон. Она же ничего не узнала о содержании его разговоров, о чем стало бы сразу известно в городе, если бы Хардкасл позвонил с почты. Миссис Джонстон не удержалась бы и рассказала всем. Плевать ей на обязательство, данное королю, хранить тайну переписки и телефонных переговоров. Она не зря чувствовала себя обиженной. Люди обожали пить с ней чай, уверенные, что уж от нее-то узнают немало интересного, и могли счесть ее чересчур заносчивой, если бы она не принесла никаких занятных новостей. А вот Джок Юл, станционный работник, который большую часть дня только и делал, что подметал так называемый зал ожидания да помогал с погрузкой и разгрузкой овец из вагонов, сумел-таки изловчиться и подсмотреть, чем занимался Хардкасл в кабинке. Он читал в ту штуку, что прикладывают ко рту, какие-то записи из бумаг, лежавших перед ним. А стало быть, отправлял телеграммы напрямую через главный почтамт в Дануне. Ну, значит, скоро небо упадет на землю, пошли у нас разговоры, если хозяин большого замка начал так швыряться деньгами.

Следующее событие произошло, когда в Кинкейг прибыл еженедельный товарный поезд из столицы, и Джок обнаружил в нем на целый грузовик ящиков и корзин, которые следовало доставить в замок. Причем отправителями значились «Макки», «Гибсон» и еще два-три крупных и дорогих универмага в Эдинбурге. И стало ясно, что Гатри, обычно покупавший в Кинкейге раз в год фунт чая и пачку поваренной соли, окончательно выжил из ума. Сам Джок настолько удивился, что даже предполагал получить от лорда за доставку груза полкроны чаевых и стаканчик дармовой выпивки. Но когда он дождался очередной оттепели и сумел проехать на грузовике по дороге в Эркани, хозяин замка ограничился тем, что проверил наличие каждого ящика по накладной, а потом начал спорить из-за высокой, по его мнению, стоимости перевозки, то есть повел себя в обычной, но нисколько не странной манере. А Джок, не получивший ни чаевых, ни даже простого спасибо за работу, все равно заявил, что пожалел лорда – тот выглядел так, словно давно не высыпался, и заметно постарел, причем временами казался потерянным и нерешительным.

Для многих в Кинкейге не было лучше подарка к Рождеству, чем известие, что Гатри оставался самим собой, а если он дряхлел, то и это радовало народ, пусть люди и не всегда понимали, чему тут радоваться. Одни пытались искать объяснение его поведению, другие оспаривали их мнение, но сами тоже толком ничего понять не могли. Конец спорам положил начальник станции, снискавший при этом немалое уважение. «Лично я вижу две альтернативных гипотезы» – так он выразился, и оставалось только поражаться, какой эффект могли произвести два непонятных, но красивых слова на малограмотное простонародье.

Хочу рассказать вам об одном разговоре в «Гербе» – это, если вы еще не поняли, наш главный бар, – который закончился несколько необычно.

Я порой люблю заглянуть в этот частный паб, где собирается, как правило, наиболее здравомыслящая часть нашего прихода, и он считается вполне достойным местом, чтобы скоротать за пинтой пива вечерок. В тот раз там был и Уилл Сондерс и Роб Юл. Зашел и начальник станции, все еще, видимо, держа по гипотезе в каждом из внутренних карманов. Это в его манере всем своим видом показывать, что он знает на самом деле гораздо больше, но кое-какую информацию придерживает про запас. Послушать его рассуждения о политике, так можно подумать, что он лично знаком с главными редакторами «Таймс» и «Скотсман». За стойкой хозяйничала миссис Робертс, которая всегда так пренебрежительно стучит бутылками, словно хочет показать, что сама-то она алкоголь ненавидит и только волею судьбы вынуждена постоянно иметь с ним дело. Мужу ее – владельцу паба Робертсу – крепко досталось от нее в период ухаживаний, поскольку она все время подсовывала ему брошюрки о вредном воздействии спиртного на сердечно-сосудистую систему, но он все стерпел, пусть ему это и не нравилось. В упомянутый вечер миссис Робертс ни с кем даже словом не перемолвилась, пока не пришел низкорослый мужчина на фамилии Карфрае – местный зеленщик. Карфрае не употребляет настоящей выпивки, а в паб приходит только посплетничать, и потому миссис Робертс держит для него специальное имбирное пиво, не содержащее алкоголя. В прошлом она даже выставила ряд таких бутылочек на стойке с рекламой: «Игристое, освежающее, полезное для здоровья!», но тут уж муж не выдержал и наложил на затею запрет. Мол, всему свое место. Пусть такие объявления ставят в кондитерской, а в пабе им делать нечего. Так вот, этот Карфрае зашел в очередной раз, чтобы выпить свой выхолощенный напиток, и именно он завел заново разговор о Гатри.

– Хозяюшка, – начал он, бросая грустный взгляд на Юла, Сондерса и меня, – появилось такое ощущение, что с недавних пор в нашем приходе ведутся разговоры весьма злонамеренного направления.

– Ваша правда, мистер Карфрае. Ведутся с тех пор, как у нас прокатили закон о праве местного населения[14], – и миссис Робертс с шумом выбросила в мусор несколько пустых бутылок из-под темного пива.

– Ну, уж мы-то с вами здесь особо языков не распускаем, – продолжил Карфрае, снова бросив взгляд на столик в углу, где расположились мы, – но вот в городе находятся неотесанные чурбаны, рассказывающие о лорде скандальные вещи.

– Воистину жаль его! – воскликнула миссис Робертс. – Ему это доставляет столько неприятностей. – И она возвела взгляд к небесам, как курица, когда глотнет воды. – Меня просто-таки возмущают слухи, которые распускают о нем и этой странной девушке Кристин.

– Просто позор! – подхватил Карфрае и облизнул губы так, словно имбирный напиток показался ему сегодня особенно вкусным. – Но вот только, кажется, что люди зря говорить не станут. Должна быть в этом доля истины. Что он воспитал ее, чтобы потом воспользоваться, как иные откармливают домашнюю птицу.

Именно подобные пересуды заставляют меня порой сомневаться в пользе Реформации и соглашаться с теми, кто утверждает, что именно пресвитерианство породило в Шотландии атмосферу для столь греховных сплетен. Однако доктор Джерви – и я вынужден с ним согласиться, – говорит: нет, это мысль ложная, и религия здесь ни при чем. Просто мы живем в суровом краю, где мало тепла, а холодные зимы и студеные ветра проникают к нам в сердца, действуют на умы, вынуждают подолгу просиживать в четырех стенах у очагов, возле которых поневоле зарождаются злонравные и порочные слухи. В отличие от других, я давно научился быть сдержанным на язык и не вмешиваться. Вот и сейчас я отмолчался. Но Роб Юл, хоть он и считается у нас чуть ли не первым богатеем, всегда был добросердечным и темпераментным человеком. К тому же Кристин ему нравилась. И потому он легко попался на крючок, заброшенный Карфрае.

– Что, прежней лжи о бедной девушке уже мало? – встал он на ее защиту. – И понадобилась новая?

Здесь уместно пояснить, что Кристин находилась под опекой Гатри как сирота-племянница и носила фамилию его матери. В замок ее привезли совсем ребенком, и была она, как объяснили всем, дочерью брата матери Гатри, вместе с молодой женой погибшего в ужасной железнодорожной катастрофе где-то за границей. Я отлично помню, что поначалу никто не усомнился в достоверности всего этого, пока однажды не наступила столь же холодная и снежная зима, как та, когда я пишу эти строки, и кто-то пустил слушок, подвергнув сомнению официальную версию истории Кристин Мэтерс и намекая на другие отношения между ними, нежели между дядей-опекуном и племянницей. Разумные люди понимали, конечно, что только та атмосфера таинственности, которой окружил себя лорд, и его собственная дурная репутация служили питательной почвой для такой сплетни. Но когда Гатри отказался послать девочку в обычную школу, снова заговорили, что он стыдится ее, поскольку она – его собственная внебрачная дочка. Именно это Роб Юл и назвал старой ложью, а теперь этот коротышка Карфрае, казалось, собирался распустить новую.

– Ладно, сказал он, – тогда как вы объясните, что он выгнал Роба Гэмли, если не из ревности к его молодой жене? Если Гатри не грязный и подлый старик?

Жена Робертса ополаскивала кружки.

– Вы хотите сказать, что Кристин и не племянница ему вовсе?

Карфрае призадумался над ответом, снова покосившись в нашу сторону.

– Да, я слышал, как люди судачили об этом. – И отхлебнул напитка, каким поят школьников по субботам после молитвы.

Миссис Робертс в шоке цокнула языком и налила себе чая. Она всегда держала под рукой большой чайник и готова была предложить бесплатную чашку любому посетителю, отчего Робертс просто выходил из себя. Тут вмешался в разговор наш Великий Мыслитель.

– Воистину мы с вами живем во времена распущенности, – сказал он. – Жаль, например, что перестали печатать подробные отчеты из лондонских судов о бракоразводных процессах. Ничто не укрепляло в людях нравственности сильнее, чем чтение поразительных историй о разврате, которым охвачена Англия. А если говорить о Гатри, то омерзительно и недопустимо даже думать, будто он мог взрастить юную деву под видом воспитанницы, чтобы сделать потом своей любовницей.

Но Карфрае и после этого продолжил свои гнусные намеки, и когда начальник станции окончательно убедился в смысле его речей, он, хотя и очень начитанный по части разврата в Англии, все же не утратил еще до конца здравого смысла, чтобы откровенно возмутиться. Он окинул Карфрае строгим взглядом и спросил:

– То есть вы не считаете подобные предположения взаимоисключающими?

Сомневаюсь, чтобы этот мозгляк-зеленщик понял смысл вопроса, но зато Роба Юла он не понять не мог. Потому что Роб подошел к его столику, взял стакан с имбирным пивом из его руки и вылил содержимое прямо в стоявший рядом горшок с геранью миссис Робертс.

– Знаешь, Карфрае, – сказал он, – не переводи зря питье и не строй из себя трезвенника, потому что ты уже насквозь отравлен ядом, который хуже любого алкоголя.

Нельзя сказать, чтобы ситуация возникла хоть сколько-нибудь опасная, потому что зеленщик был не из тех, кто полез бы в драку с Робом Юлом; ему бы на это никогда не хватило духа. Но все же все напряглись. Лицо Карфрае приобрело тот желтовато-зеленый оттенок, каким обычно отличалась залежалая капуста в его собственной лавке, начальник станции говорил что-то о привлечении к ответственности за клевету, а миссис Робертс взяла ложку и стала яростно перемешивать заварку в чайнике, как поступала всегда, если ее что-то особенно волновало. И тут неожиданно раздался голос Уилла Сондерса, который, как и я, до того момента ни во что не вмешивался.

– Эй, вы только поглядите! – воскликнул Уилл. – Посмотрите на герань!

Никогда не поверю, что растение могло так сильно пострадать от «полезного для здоровья» пойла, но удивленный тон Уилла и его перст, указующий на прежде не замечаемый нами зачахший цветок, на мгновение создали именно такое впечатление. Впрочем, я тут же рассмеялся над этим как над доброй шуткой, будучи все-таки человеком здравомыслящим и старейшиной нашей церкви. Роб тоже от души расхохотался, вот только мы слишком поздно заметили, что миссис Робертс теперь действительно оскорблена в лучших чувствах. Она с удвоенной энергией перемешивала заварку и издавала звуки, как индюшка, переевшая винограда. В конце концов «полезный для здоровья» служил для нее символом в затяжной борьбе с Робертсом и всеми силами зла в торговле алкоголем, в которую она оказалась против воли вовлечена после замужества. И, уверен, только для того, чтобы отвлечь ее от мрачных мыслей, Уилл вдруг попросил:

– Миссис Робертс, не могли бы вы принести ваш большой атлас мира? Страсть как хочется взглянуть, где он расположен – этот самый Ньюфаундленд.

Оба сына Робертсов подались во флот, и мать, гордясь ими, приобрела огромный атлас, чтобы по нему следить за их странствиями по морям-океанам. А потому, несмотря на дурное расположение духа и общую нерасположенность ко всем, помогавшим ее семье материально, выпивая спиртное в их заведении, в такой просьбе она отказать не могла, поднялась наверх и скоро вернулась с атласом и еще одним чайником для заварки.

И все мы, за исключением Карфрае, все еще не пережившего оскорбления, склонились над атласом.

– Ньюфаундленд – это в Штатах? – спросил Уилл.

Я ответил, что, скорее, в Канаде, но все равно искать его на карте следует в Северной Америке. А у Уилла тут же родился новый вопрос: в какой части Америки жили кузены Гатри, те неудачники, которые попытались объявить его умалишенным?

Миссис Робертс все это так увлекло, что она сразу забыла про шутку с ее геранью и предложила всем бесплатного чая. И даже когда Роб Юл сказал, что предпочтет еще одну пинту пива, пусть за нее и придется платить, она принесла ему кружку, не окинув обычным недобрым взглядом. Она почему-то решила, что Уилл понял причину тревоги лорда и смысл его восклицаний про Ньюфаундленд и Америку, подслушанных Айзой. Лично я был далеко в этом не уверен.

Но Уилл твердо держался мнения, что именно поэтому Гатри распорядился открыть все помещения в замке. После того как кузены попытались упрятать его в сумасшедший дом, ссылаясь на странный и уединенный образ жизни, и, предвидя продолжение таких попыток, он решил устроить демонстрацию своей умственной полноценности. Теперь даже Кристин могла засвидетельствовать: он порой не против даже распить с ней бутылочку доброго вина. И хотя мы не знали фамилии кузенов, но предположили, что их звали либо Кеннеди, либо Хендерсонами, то есть так, как услышала в галерее Айза. Начальник станции иронично заметил, что многим нравится разыгрывать из себя сыщиков-любителей, чем, по его мнению, мы и занимались. А Роб Юл сразу заявил, что Уилл ошибается, а он, Роб то есть, располагает куда как более точной информацией. Фамилия кузенов не могла быть иной, как тоже Гатри. Сам он был еще мальцом, когда молодые Гатри захотели отправиться в Австралию, но в результате двое предпочли Америку. Их отец приходился родным братом отцу Рэналда Гатри, а в Австралию они с Рэналдом не поплыли, потому что семьи не ладили между собой, и молодые люди, случалось, избивали друг друга до крови.

– Вот! – воскликнул Уилл. – Вот оно – кровь!

Зеленщик вздрогнул так, словно кто-то потребовал именно его крови, а миссис Робертс от изумления замерла, держа на весу свой чайник. Но Уилл считал, что нашел еще один недостающий фрагмент загадочной картины.

– Помните, в ту ночь Гатри твердил про что-то в крови? Уж не имел ли он в виду, что ненависть к нему в крови у кузенов? Они однажды попытались отнять у него замок со всем имуществом и могут снова затеять против него такое же злое дело, верно?

Начальник станции назвал эту идею весьма экзотической. А крошка Карфрае, хотя и сидел в своем углу, все еще переживая обиду, не смог удержаться от искушения вставить свое слово в общий разговор. Он напомнил, что у семьи Гатри из Эркани были и другие враги, помимо тех типов из Америки. Взять хотя бы Нейла Линдсея, странную личность, как будто полностью погруженную в далекое прошлое, но уверенную, что с семьей Гатри его род враждовал издавна. Начальник станции, в свою очередь, пошел еще дальше.

– Хотя Гатри ничем не выдавал своей принадлежности к воинствующему националистическому движению, – сказал он, – даже такую версию нельзя полностью сбрасывать со счетов.

– А мне бы очень хотелось, – заметил я, – обследовать галерею в замке.

Они все дружно на меня уставились. Как я подметил уже давно, чем меньше говоришь, тем больше внимания привлекают твои неожиданные слова.

– И еще мне любопытно было бы выяснить, какие именно стихи декламировал он в ту ночь, – добавил я.

Они посмотрели на меня еще более удивленно, а начальник станции попытался возразить, заявив, что не видит, какое отношение к сути дела могут иметь стихи.

– Быть может, вы и не видите. – Я напустил на себя загадочный вид, как это часто любил делать сам Великий Мыслитель.

Роб Юл усмехнулся и спросил, уж не знаю ли я в точности, что у Гатри на уме, и считаю ли правильным предположение Уилла, будто он открыл весь замок только из страха перед родственниками-американцами?

– Мне представляется вероятным, что американские кузены опасаются Гатри не меньше, чем он сам их побаивается. – С этими словами я выбил остатки табака из своей трубки и собрался домой.

Дорогой читатель! Пусть мой пример послужит тебе уроком, что излишняя самоуверенность в оценках часто приводит к ошибкам. Я уже подошел к двери паба, когда она распахнулась так резко, что мне пришлось отскочить в сторону, и внутрь вошла необычная с виду молодая леди, одетая в костюм для вождения автомобиля.

– Надеюсь, я никому не помешала? – спросила она, причем сам ее тон подразумевал, что никому помешать она просто заведомо не могла. Пройдя прямо к стойке бара, она решительно, но дружелюбно обратилась к миссис Робертс:

– Вашей начальницы почты нет дома, а у меня нет времени ее разыскивать. Не могли бы вы оказать мне любезность и отправить по телефону вот эту телеграмму? И налейте мне бокал хереса.

Она достала из кармана листок бумаги и несколько серебряных монет.

Можете не сомневаться: мы вытаращились на девушку, словно увидели перед собой теленка о двух головах. А она не обращала на нас никакого внимания – это молодое создание, в котором чувствовалась тем не менее изрядная целеустремленность. Просто стояла и прихлебывала херес, пока жена Робертса ушла в дом и по телефону передала текст с листка на центральную станцию в Дануне. Потом девушка повернулась и оглядела нас быстро, но пристально, будто мы были достопримечательностью, помеченной в путеводителе Кука как достойная беглого осмотра. Затем, когда миссис Робертс вернулась, она забрала сдачу, поблагодарила хозяйку за помощь и в одно мгновение покинула «Герб». Спустя полминуты снаружи донесся рев мотора ее машины, умчавшейся так стремительно, точно к ночи девушка собиралась добраться до самого Инвернесса.

На какое-то время в пабе воцарилось молчание. Мы все думали об одном и том же. Как странно: стоило нам завести речь об Америке и Ньюфаундленде, и к нам тут же заявилась американка – а в ее происхождении не усомнился бы ни один из тех, кто часто смотрел фильмы в кинотеатре Дануна. Миссис Робертс принялась протирать посуду за стойкой, но в глазах ее виделся блеск, который явно породило непривычное ей ощущение продажи спиртного как одного из смертных грехов. Теперь у нее появились интересные для всех новости, и она наслаждалась моментом, понимая это.

Первым к ней осторожно подступился Роб:

– Стало быть, эта юная леди отправила телеграмму?

– Да, именно телеграмму, – ответила миссис Робертс, выдохнув остаток воздуха из легких на поверхность бокала, который собиралась протереть следующим.

– Вероятно, чтобы забронировать себе номер в отеле где-то дальше по дороге?

– Может, да, а может, нет. Это никого не касается, кроме нее самой, – загадочно ответила миссис Робертс. Она еще не простила Робу шутки с безалкогольным напитком Карфрае. И хотя было ясно, что ее уже саму распирает изнутри желание поделиться информацией, она еще минуты две-три занималась пивными кружками, словно борясь с дьявольским искушением раскрыть чужой секрет. Потом не выдержала:

– Вы не поверите! Это просто потрясающе!

На этот раз к ней обратился Карфрае, который, как все понимали, пользовался гораздо большей благосклонностью с ее стороны:

– В телеграмме она написала что-то странное, а, хозяйка?

– Это как посмотреть. Если хотите знать, адресована она была кому-то в Лондоне, а текст такой: «Надеюсь скоро сообщить важные новости».

Уилл Сондерс поднялся и подошел ко мне, уже стоявшему у выхода.

– Не вижу здесь особых оснований, – сказал он, – чтобы начать, пользуясь выражением Карфрае, «разговоры злонамеренного направления».

– Может, вы и правы, а может, и нет. Но только скажу вам еще одно. Мистер Белл, мне кажется, вас должна особенно заинтересовать подпись под телеграммой. – Она поставила на полку последнюю вымытую кружку и снова стала возиться с чайником.

– Подпись? – изумленно переспросил я.

– Вот именно, мистер Белл. Эта американская девица подписалась фамилией Гатри.

8

А теперь, приведя ниже то, что наш автор в Эдинбурге назовет «Показаниями мисс Стракан», я перейду затем к теме Кристин, которая, как вы уже, видимо, догадались, станет главным женским персонажем этой книги. Но сначала напомню, что мисс Стракан возглавляет нашу школу, и это ей принадлежит научный труд о «визуальном учебном пособии». Вероятно, лучше темы для диссертации ей было не найти, потому что она наделена страстью все подмечать, подглядывать, интересоваться делами других людей и, в придачу к зорким глазам, природа наградила ее длинным и любопытным носом. И не может быть сомнений, что именно любопытство заставило ее поехать к своей тете в Килдун более длинной дорогой.

Каждую неделю мисс Стракан садится на велосипед, чтобы навестить тетку – престарелую женщину, скопившую немалые деньги, которые натуральным образом интересуют племянницу. Причем почти всегда она едет по главной дороге на Данун и сворачивает с нее перед самым Томпсон-Мейнз, а оттуда через пустошь ей остается мили две или три до Килдуна – деревеньки всего в несколько домов. Но порой, особенно летом, она, по ее собственным словам, испытывает тягу к приключениям, и тогда направляет велосипед вдоль долины Эркани, вихляет и скачет по неровным склонам холма, чтобы потом пастушьей тропой перебраться в долину Мерви. И хотя этот путь гораздо труднее, требует больше сил, наша главная учительница всем говорит, что обожает слушать по радио программу «Идеальный спортсмен», и сама выглядит крепкой и энергичной женщиной. Однако едва ли одна лишь «тяга к приключениям» послужила для нее мотивом, когда она отправилась трудным маршрутом через долину Эркани в первую оттепель после обильного снегопада поздней осенью, поскольку именно в это время сплетни о происходящем в замке, получили особое распространение. Злые языки даже утверждали, что она втайне надеялась на внимание со стороны Таммаса. Поскольку ни один нормальный мужчина с мисс Стракан сходиться не пожелал бы, для нее мог сойти и наш местный дурачок. Впрочем, черт их разберет – мотивы, которыми руководствуются женщины. Для нас достаточно знать, что в последние выходные ноября она решила поехать именно долиной Эркани.

Вода в Дрохете отливала зеленью, пополняясь ручьями с вершины Бен-Кайли. Хвойный лес стоял по сторонам безмятежно, и лишь иногда порыв ветра срывал с деревьев капли от стаявшего снега и поливал ими тропинку, по которой неутомимо крутила педалями наша мисс Стракан; задние колеса порой проскальзывали по грязноватой и сырой земле. И только когда она уже добралась до конца долины, то есть почти к подножию Бен-Кайли, ей бросились в глаза приметы приближавшейся с востока бури, того самого урагана, который последовал вскоре после оттепели. Мрачным, суровым и таинственным вдруг сделалось озеро в обрамлении внезапно почерневшего леса. И уже с большого расстояния в его восточной оконечности стали видны пенящиеся буруны, а потом вся поверхность покрылась рябью. Усилившийся ветер начал раскачивать такие спокойные совсем недавно деревья, а вокруг вершины горы собрались торжествующей плотной массой грозовые тучи.

Если бы мисс Стракан действительно собиралась пересечь перевал и попасть в соседнюю долину, чтобы к вечеру добраться до Килдуна в разгар самого настоящего урагана, она бы испугалась до смерти. Но поскольку замок Эркани находился совсем рядом, ненастье оказалось для нее как нельзя более кстати. На многие мили кругом замок был единственным жильем, если не считать опустевшей теперь домашней фермы, прятавшейся далеко внизу между лиственницами. И с первым мощным раскатом грома, способным, казалось, сбить с ног любого, она миновала свой обычный поворот и направила велосипед в сторону фермы.

Но еще не проделав и половины пути, мисс Стракан даже в сгустившемся мраке разглядела заколоченные ставни дома и совершенно пустынный скотный двор. Уже сейчас ферма выглядела совершенно заброшенной и лишенной признаков жизни. И вдруг из-за края холма, очень бледная, как напуганное привидение, показалась и быстро побежала прямо к ней стройная девичья фигура. В следующее мгновение школьная начальница разглядела, что это Кристин. Да и кто еще это мог быть в столь уединенном и изолированном от мира месте? Должно быть, подумала она, Кристин увидела ее снизу и бросилась навстречу, чтобы по-дружески приветствовать и предоставить укрытие от бури. Она махнула рукой, издала восклицание, которое мгновенно унес куда-то с ее губ порыв ветра, и стала спускаться вниз по тропе настолько быстро, насколько позволял велосипед. И вдруг с изумлением осознала, что Кристин не заметила ее и продолжила подъем по холму, теперь наискось удаляясь в сторону, широко шагая своими длинными и сильными ногами, и от холода ее защищал лишь тонкий шерстяной свитер, уже промокший насквозь и прилипший к телу. По-настоящему встревоженная за нее мисс Стракан признавалась, что не меньше беспокоилась и за себя. Ураган все усиливался, и тем насущнее становилась необходимость укрыться в замке Эркани, а с отъездом Гэмли только Кристин Мэтерс могла не захлопнуть перед ней дверь. Поэтому она оставила велосипед рядом с тропинкой и тоже бросилась вверх, чтобы перехватить девушку во время подъема. И в какой-то момент, вновь оказавшись на виду у нее, крикнула:

– Мисс Мэтерс! Мисс Мэтерс! Ужасная погода для прогулок, не правда ли?

На этот раз директрисе школы трудно было поверить, что девушка не видела и не слышала ее. Но она тем не менее продолжала идти дальше. Пораженная, мисс Стракан остановилась, не зная, что делать. Обидеться или еще больше перепугаться. Кристин либо страдала лунатизмом, либо попросту сошла с ума от ужаса жизни в замке и причуд его хозяина. И тут ее сердце оборвалось, потому что при мысли о Гатри она вдруг ясно увидела – и это было озарением, пронзившим ее подобно молнии, – черты лорда в Кристин. Многие сплетни о них порождались тем фактом, что в девушке не находили ни малейшего семейного сходства с Гатри. Но сейчас Кристин стремительно уходила от нее и так энергично, словно способна была в этот момент легко одолеть вершину Бен-Кайли, не глядя ни влево, ни вправо, а устремив взор в пространство перед собой, с мертвенно-бледными щеками, на которых выступали лишь небольшие пятна румянца, а губы шевелились в молитве или декламации. Точно так же, словно одержимый, прошел бы мимо сам Гатри. И к нему можно было обратиться, но только черта с два он бы ответил и вообще заметил ваше присутствие.

Такого рода открытие, как то, что сделала мисс Стракан, возразит мне здравомыслящий читатель, не принял бы во внимание ни один серьезный суд. Его списали бы на болезненную фантазию женщины, оказавшейся в весьма затруднительных обстоятельствах, чья голова, к тому же, заведомо полна предубеждениями и скандальными слухами о семействе Гатри. Но в одном мы с вами можем не сомневаться – она сама была настолько поражена увиденным, что больше даже не пыталась остановить Кристин, а лишь стояла и наблюдала за ней, пока та окончательно не скрылась из вида среди деревьев и за пеленой дождя. И какой же растерянной должна была почувствовать себя мисс Стракан, если ветер все усиливался, сгущались ночные сумерки, а тропа становилась до такой степени скользкой, что пробираться по ней было под силу уже не просто идеальному спортсмену, а скорее олимпийскому чемпиону! Ферма, где когда-то ее с удовольствием угостила бы чашкой чая миссис Гэмли, стояла теперь заброшенная, а с уходом Кристин, находившейся явно в полубезумном состоянии, в большом доме оставались только Гатри, Таммас и этот подозрительный тип Хардкасл со своей старой и во всем ему покорной женой. Мрачная таинственность древнего замка манила к себе из безопасного кабинета в школьном здании Кинкейга, однако сейчас мисс Стракан не слишком привлекала перспектива туда направиться. Можно представить, как она проклинала себя за решение совершить поездку объездным путем! Но только теперь толку от этого было чуть. Как высказался бы по этому поводу начальник станции, перед ней открывались три варианта дальнейших действий: она могла оставаться на месте или продолжить путь, чтобы наверняка сломать себе шею, к чему явно стремилась Кристин, или же преодолеть робость, добраться до замка и попытаться воспользоваться сомнительным гостеприимством Рэналда Гатри. Бедняжка понимала, насколько ужасным был замок, если маленькая Айза Мердок в страхе бежала оттуда, и потому она почти уже отважилась, несмотря на все трудности, перебраться через перевал в долину Мерви. Но в итоге здравый смысл возобладал, и мисс Стракан вернулась к велосипеду, чтобы направиться к большому дому, презрев пересуды городских кумушек о том, как страшен Гатри со своим «черным глазом», со шпагой и мрачной галереей.

Но затем она вновь обратила внимание на домашнюю ферму и заметила, каким просторным был чердак дома. Джорди и Элис часто там спали, что маленьким шалунам очень нравилось, забираясь наверх по приставной лестнице, ведущей туда со стороны скотного двора. Не исключено, подумала она, что Гэмли оставили там набитые соломой тюфяки для ночлега, и если бы ей удалось проникнуть на чердак, ничто не помешало бы дождаться рассвета. Тем более, как опытная путешественница по Шотландии, она всегда имела при себе про запас пару пачек шоколадного печенья. Мисс Стракан поставила велосипед в амбар и взобралась на длинный и скользкий сейчас камень, на который опиралась лестница. Подергав дверь чердака, она обнаружила, что ее, конечно же, никто не потрудился запереть. Тюфяки тоже оказались на месте и выглядели необыкновенно удобными и сухими после штормового ветра с дождем, бушевавшего снаружи. «Мне уж точно будет уютнее здесь одной, чем в компании с сомнительными обитателями Эркани», – подумала мисс Стракан.

Промокла она до нитки, хотя надела в дорогу самый свой плотный плащ, и, отойдя в дальний конец скудно освещенного чердака, начала раздеваться. Она уже почти обнажилась, как рассказывала потом сама (а мы обратим внимание, что ни в одной сплетне, циркулирующей по Кинкейгу, не обходится без наготы), когда на чердаке вдруг сделалось совсем темно. «Должно быть, ветром захлопнуло дверь», – подумала мисс Стракан, но, повернувшись, увидела в проеме ужаснувший ее мужской силуэт на фоне все еще более светлого неба. И сразу же узнала худощавую фигуру – Гатри собственной персоной.

Как видите, школьная директриса попала в ситуацию, лишь немногим отличавшуюся от случая с маленькой Айзой Мердок. Не знаю, быть может, писателю в Эдинбурге покажется, что нам грозит опасность впасть в некоторую монотонность сюжета. Но вот кому положение точно не показалось монотонным, так это мисс Стракан, издавшей вскрик, который мог бы, наверное, напугать даже самого Гатри, не хлопни он в этот самый момент дверью и не задвинь снаружи со скрежетом ржавый засов. Он не разглядел полуобнаженную Вирсавию в дальнем углу чердака и едва ли реагировал бы на нее, как царь Давид, если бы разглядел. Но его заботило только одно: чтобы ураган не нанес внутрь воды, и уже минуту спустя мисс Стракан услышала, как он спускается вниз по лестнице.

Оправившись от испуга, она поняла, что все не так уж и плохо для нее при условии, если Гатри уйдет. Она не стала безнадежной пленницей чердака, поскольку люк в полу вел внутрь дома. Проблема заключалась лишь в том, что к люку не приставляли лестницы, поскольку все пользовались внешней. Но у нее была одежда и ткань тюфяков, из которых она легко связала бы импровизированную веревку для спуска, как учили во время туристических походов в колледже. А оказавшись внизу, она при необходимости выберется наружу через любое из окон. Пока же она снова занялась промокшей одеждой. Лорд все еще находился поблизости, и ей попросту ничего другого не оставалось.

А Гатри явно не собирался уходить. Сквозь доски она слышала, как он расхаживает по одноэтажному дому. «Точно так же, – подумала мисс Стракан, – расхаживал он, вероятно, в ту ночь по галерее». Ей было любопытно, что привело сюда лорда из замка в такую погоду, и объяснение приходило в голову только одно: он как будто дожидался кого-то. И стоило ей об этом подумать, как догадка получила подтверждение, потому что Гатри вдруг громко сказал:

– Заходи в дом!

После чего воцарилось молчание, словно эти слова улетели в пустоту и не были обращены ни к кому. Но затем опять раздался голос лорда, и мисс Стракан отчетливо услышала в нем оттенок издевки:

– Заходи же, будь мужчиной!

Вновь последовала пауза, а потом входная дверь распахнулась с бешеным грохотом, словно именно такой была реакция вошедшего на язвительную интонацию Гатри. После еще одной паузы первым опять заговорил лорд, но теперь так тихо и даже как будто робко, что его слова с трудом можно было расслышать сквозь узкие щели между досками пола.

– Так это ты?

Начальница школы задрожала при этом всем своим промокшим телом, и не столько потому, что продрогла с головы до пят, сколько от того, как прозвучал этот вопрос. Но не сомневайтесь, ее длинный нос уже горел от любопытства, а глаза спешно искали в полу отверстие пошире, чтобы было, куда его сунуть. И тут же до нее донесся голос неизвестного гостя Гатри – молодой, звонкий, дерзкий и ей не знакомый.

– Где Кристин?

– Сегодня у тебя свидание не с Кристин, Нейл Линдсей. Их вообще больше не будет, потому что теперь я узнал ваш маленький секрет.

Стало быть, вот кто пришел сюда в такой час! Нейла Линдсея мисс Стракан знала только по имени. Наполовину англичанин, он приехал сюда из Эдинбурга, как и она сама, но уже знакомая с местными обычаями директриса школы понимала, какая начнется свара, если Линдсей принялся ухаживать за Кристин Мэтерс. Казалось, первые молнии этой бури уже засверкали у нее под ногами в кухне домашней фермы.

– Где она, Гатри?

Линдсей обращался к лорду открыто и смело, как к равному себе. Он хоть и считался простым фермером, но знал о своем благородном происхождении, о чем речь у нас пойдет ниже. А потом мисс Стракан услышала ответ Гатри, сухой и хладнокровный:

– Я проследил за Кристин и нашел твою к ней записку. А потом отправил ее домой и стал дожидаться тебя здесь. Ты считаешь, что я совершил ошибку? Тебе есть на что пожаловаться?

– Она сама себе хозяйка.

– Нет, если ты хочешь сделать ее своей.

Мисс Стракан становилось все интереснее. Она напрягла слух, и ей показалось, что Линдсей в гневе шагнул в сторону Гатри и готов схватиться с ним, но одумался и заговорил уже ровным голосом и очень серьезно:

– Я хочу взять ее в жены, Гатри.

– Этого не будет, – сказал лорд.

– А она хочет стать моей женой.

– Говорю же, этого не будет никогда.

– Но мы поженимся, Гатри, и ты не сможешь нам помешать.

– Как раз это в моей власти, Нейл Линдсей.

– Что дает тебе власть над ней?

– Кристин несовершеннолетняя, и тебе это известно.

– Это поправимо. Но у меня есть более важный вопрос.

– В самом деле? Какой же?

– Кем тебе приходится Кристин?

Они не тратили слов понапрасну, эти двое, выясняя отношения. А школьная начальница пребывала в полнейшем экстазе. Затаившись на чердаке, никем не замеченная, она подслушивала такое, что заставит померкнуть историю Айзы Мердок и будет обсуждаться за каждой чашкой чая по всему Кинкейгу. Она с наслаждением положила в рот кусочек печенья и жалела лишь о том, что не могла рисковать и закурить сигарету – мисс Стракан пристрастилась к дурной привычке, как многие современные женщины. Впрочем, она сразу же снова приложила ухо к щели в полу, чтобы услышать ответ Гатри на столь волновавший ее вопрос.

Но тут в дело вмешался фактор, которого она никак не могла предвидеть – природные условия долины Эркани в начале зимы. Ураган, до той поры лишь накапливавший силы, обрушился в этот момент на маленький фермерский дом со всей своей неукротимой яростью. Ветер завыл так громко, как чаще завывает в книгах, чем на самом деле, а мелкий дождь превратился в ливень, крупные капли которого застучали по черепице крыши пулеметными очередями. Гатри и Линдсей могли сейчас дуэтом распевать «Аллилуйя!» – такое у нее складывалось впечатление сквозь неумолчный шум стихии – или даже убивать друг друга. Она искренне переживала за каждого из них. Вот насколько милосердным человеком была мисс Стракан!

И, представьте, ее опасения оказались не лишенными оснований. Потому что через две-три минуты ураган несколько умерил силу, и она расслышала голос Линдсея, хриплый от гнева:

– А ну повтори, что ты сказал!

– Я сказал: поженитесь вы или нет, но если еще не поздно, тебе никогда не иметь от нее детей! – ответил на это Гатри.

И тут же раздался отчетливый удар по лицу. А потом приглушенный и пристыженный возглас Линдсея:

– О, боже, прости меня! Ты же мне в деды годишься! Мне очень жаль. Несмотря на всю кровавую вражду между нашими семьями…

– Ты за это поплатишься, – угрожающе сказал Гатри.

И эти слова, прозвучавшие подобием реплики из старинной драмы, стали последними, подслушанными мисс Стракан. Потому что в то же мгновение раздался первый мощный раскат грома после некоторого затишья, который она, взвинченная и испуганная, приняла за пистолетный выстрел, подняв на чердаке крик в полной уверенности, что совершено убийство.

Для мужчин внизу это стало неприятной неожиданностью. Линдсей сразу же ушел, а Гатри, как всегда сохраняя хладнокровие, решил разобраться с причиной такого сюрприза. Он вышел и быстро взобрался по лестнице, и потому школоначальница не успела даже укорить себя за то, какую дурочку сваляла, или по-настоящему испугаться, как он уже стоял в дверях чердака, с удивлением разглядывая женщину.

– Мэм, – спросил он, – означает ли ваш крик, что у вас возникли проблемы?

Мисс Стракан нисколько не успокоилась, обнаружив перед собой Гатри, усвоившего чисто английские манеры, которые проявлялись в мрачной иронии и холодной вежливости. Ей даже комфортнее было бы иметь дело с тем Гатри, что только что противостоял внизу Линдсею, главе шотландского рода, представителю местной аристократии, забывшей обо всех тонкостях политеса еще несколько веков назад. Как мы можем предположить, она подпустила плаксивости в голос, когда ответила:

– О, мистер Гатри, сэр, я – директор школы в Кинкейге и просто проезжала мимо, когда началась буря, а потому…

– Я весьма рад, – сказал Гатри, и поскольку лорд все еще стоял в дверном проеме, она заметила, что он сопроводил свои слова легким поклоном. – Повторяю, я весьма рад, что ферма дала вам укрытие от непогоды. Но ведь вы кричали, или я ослышался? Вас что-то напугало? Быть может, вы ожидали встретить больше гостеприимства с нашей стороны?

Хотя он представлялся ей сейчас не более чем темным силуэтом, она чувствовала на себе его тяжелый взгляд, а преувеличенно вежливый тон только внушил ей тревогу.

– Это была всего лишь крыса, мистер Гатри, – поспешила заверить его мисс Стракан. – Меня испугала неизвестно откуда взявшаяся здесь крыса.

– Ну конечно, – кивнул Гатри. – Крысы всегда были для нас проблемой. Например, я сам только что столкнулся с одной из них внизу.

От подобных речей мисс Стракан ощутила, что у нее буквально кровь стынет в жилах; она ощутила такое глубокое отчаяние, что, если бы посмела, то уселась бы на тюфяк и разрыдалась. И видимо, помимо воли всхлипнула, потому что лорд сразу же сказал:

– Вы очень утомлены. Позвольте сопроводить вас в более надежное и комфортное место, которое послужит для вас убежищем.

При слове «убежище» у нее почему-то на мгновение возникла ассоциация с сумасшедшим домом, словно хозяин собирался передать ее прямо в руки полоумному Таммасу, и ей захотелось проскочить мимо него, вырваться на свободу и бежать без оглядки, невзирая на разыгравшийся ураган и уже наступившую ночь. Но лорд со своей несколько навязчивой старомодной галантностью уже приблизился к ней и, как сэр Чарльз Грандисон из бессмертного романа Ричардсона, под руку вывел с чердака к лестнице, словно из бального зала. Снаружи, несмотря на темноту, она заметила смертельную бледность его лица, на котором виднелся отчетливый след от удара. И Гатри направился вокруг оконечности озера к своему большому дому, ведя велосипед одной рукой, а другой придерживая незваную гостью с такой почтительностью, словно она была по меньшей мере герцогиней Бакклей, а у той в ушах продолжала звенеть фраза «Ты за это поплатишься». Но стоило им войти в дом, как он, казалось, сразу пресытился занимавшей его до этого игрой и всего лишь дал указание Хардкаслу и его жене:

– Пристройте эту молодую дамочку у нас на ночь.

Засим он холодно раскланялся с ней и отправился к себе, а директрису этот внезапный переход от «мэм» к «молодой дамочке» напугал чуть ли не больше всех остальных событий вечера. Впрочем, определение «молодой» вполне могло быть воспринято ею как комплимент, если забыть, что лорд толком не разглядел ее лица в постоянном полумраке.

Утром мисс Стракан видела Гатри лишь мельком. Поднялась она с рассветом, после дурного сна, которому теперь действительно мешали крысы, а ужин ей предложили такой скудный, что еще толком не проснувшись, она доела остатки своего шоколадного печенья, которое за ночь не успели уничтожить мерзкие грызуны. Поскольку буря улеглась, ей не терпелось покинуть замок как можно скорее, причем в ее планы входило теперь всего лишь возвращение в Кинкейг пешком, ведя велосипед рядом, – о том, чтобы ехать на нем по окончательно раскисшей тропе, не могло быть и речи. Она получила на завтрак ломоть хлеба с патокой от ведьмы, которую ей живо напомнила жена Хардкасла, пробормотала слова прощания и двинулась той же тропой, что пришла сюда накануне. А надо вам сказать, что тропа эта круто проходит над излучиной озера, из которого в прежние времена брали воду для окружавшего замок рва. И вдруг прямо перед собой мисс Стракан заметила Гатри, который при восходящем солнце смотрел на озеро Кайли, словно пытался прочесть на его поверхности некое сообщение, сброшенное для него с огненной солнечной колесницы. Затем на глазах директрисы, к которой Гатри стоял спиной, он вскинул руки вверх, будто хотел на фоне светила разглядеть циркулировавшую по венам кровь. Это выглядело настолько необычно, что мисс Стракан вспомнились пересуды о том, как он молился своим идолам в духе языческих обычаев, и спешно повернула назад, чтобы сделать круг по лесу в обход тропы. И можете не сомневаться, она ни разу не остановилась, пока не удалилась от замка Эркани на несколько миль, как поступила прежде Айза Мердок. Но зато при ней были богатые трофеи: еще никому не удавалось доставлять из долины сразу столько топлива для новых сплетен.

Да и после этого никто в Кинкейге, кроме меня самого, не слышал ничего о Рэналде Гатри до самой трагедии. Мисс Стракан провела в замке ночь на двадцать восьмое ноября. А десятого декабря, как раз накануне большого снегопада, совершенно закрывшего доступ в ту долину, ко мне пришла Кристин Мэтерс, чтобы поведать свою историю.

9

Кристин редко появлялась в Кинкейге. Впрочем, чем мог привлечь ее городишко? Не пивом в «Гербе» – это уж как бог свят. Не кухонными пересудами и не редкими молодежными игрищами по субботам. А к доктору Джерви ее не пускал Гатри, который и сам не жаловал нашу церковь. Вскоре после приезда к нам и детального ознакомления с делами прихода доктор Джерви пешком дошел до замка Эркани и побеседовал с лордом. Причем прозрачно намекнул в разговоре, что не стоило бы воспитывать столь восприимчивую юную особу, как Кристин, в полном одиночестве, и затронул еще несколько щекотливых тем. Вероятно, только почувствовав в докторе Джерви ученого собрата, Гатри удержался от того, чтобы не спустить на него свору собак, как поступил с нашим прежним настоятелем церкви, который, впрочем, действительно представлял собой пустое место, читавшее вслух с церковной кафедры без подлинного понимания религиозной доктрины, это правда. Но и доктора Джерви лорд выслушал до конца с холодной учтивостью и столь же прохладно с ним раскланялся на прощание. И с тех пор, встретившись со священником в городе, ни разу не остановился, чтобы хоть словом перемолвиться. К церковной службе не являлся ни он сам, ни Кристин, ни Хардкаслы. А что до дурачка Таммаса, то вряд ли он вообще знал хоть что-то о Боге и Священном Писании.

Как я уже отметил, Кристин редко приходила в Кинкейг, а если все же бывала в городе, то непременно навещала обувных дел мастера Эвана Белла. Мы с ней водили дружбу уже давно, потому что первой нянюшкой, нанятой Гатри для Кристин, оказалась дочь моей родной сестры. В ту пору в замке еще держали коляску с запряженным в нее пони, и лорд, нрав которого был заметно мягче в годы детства Кристин, разрешал им вволю кататься повсюду, и они частенько заезжали в гости к дяде Эвану, как меня называла не только племянница, но и Кристин. Бездетный холостяк, я от всего сердца полюбил маленькую мисс Мэтерс. Когда она подросла, Гатри привез в дом гувернантку миссис Мензис, не слишком умную, но добрую леди с отменными манерами, и продолжил воспитывать Кристин в полном одиночестве, а она навещала меня, чтобы поделиться своими проблемами в Эркани, но чаще задавала вопросы об окружавшем нас мире. Только став уже подростком, начала осознавать она всю необычность своего положения, поняла роль Миранды, которую играла при погруженном в свои мрачные мысли Просперо[15], и тогда замкнулась в себе, а в глубине ее сердечка поселилась печаль. Она по-прежнему приходила ко мне, но говорила теперь мало. Увидев на моем верстаке свернутые лоскуты обувной кожи, она подносила их к лицу и вдыхала запах, словно этот сырой природный материал мог придать ей сил. А потом ее посещения стали более редкими. Иногда она смотрела на меня так, словно готова была поделиться чем-то сокровенным, но в результате все сводилось к обычной болтовне о событиях дня. Порой Кристин долго сидела в глубокой задумчивости с куском кожи в руках, и на моих глазах в ней естественно и неумолимо просыпалась женственность, как распускается цветок вереска на склоне холма. А потому я знал обо всем происходившем задолго до того, как школьная директриса впервые назвала на весь Кинкейг имя ее не слишком удачливого возлюбленного.

Но вам следует сначала узнать немного больше о семьях Гатри и Линдсеев – действительно немного, а потому могу обещать, что не сильно отвлеку вас от темы Кристин, ибо не собираюсь писать здесь историю шотландского феодализма. И все же, мой читатель, нам придется совершить краткое путешествие в эпоху, предшествовавшую Реформации.

Возможно, вы знаете, что в то время как в горной местности люди всегда объединялись в кланы, которые имели вождей и постепенно разрастались, когда сыновья вождей, женившись, создавали для кланов новые ветви, то в низинах ничего подобного не существовало, и аристократы образовывали обычные семьи или роды. И как бы велика и многочисленна ни была семья, она редко обладала сплоченностью клана, и связующим звеном между членами одной семьи, инициатором союзов с другими семьями в низинных местностях всегда считались крупные землевладельцы. И лишь тот край мог жить в мире и покое, где местный лорд пользовался поддержкой не только своего рода, но и соседей.

И в те времена, пока Гатри из Эркани еще считались молодым родом, Линдсеи из долины Мерви были уже могучим семейством, баронами, доверенными лицами королей, а их земли простирались до владений Иннесов и воинственных Флемингов, занимая все пространство между Мореем и Спреем. И вот в годы малолетства короля Якова III, когда Шотландия превратилась в страну, где воцарились беззаконие и безбожие, Гатри вступили в военный союз с Линдсеями. Предок нынешнего владельца замка Эркани, тоже Рэналд Гатри, принес клятву Эндрю Линдсею «быть ему другом и союзником, поддерживать и в мире, и в ссоре с врагами, оказывая помощь людьми и припасами, сохраняя в порядке военные укрепления для совместной обороны, как велит совесть и здравый смысл, и отвергать любые другие союзы, за исключением одних лишь священных обязательств перед нашим общим господином – королем Шотландии». Благодаря, вероятно, щедрым подаркам Линдсеев и их власти, клятва многие десятилетия нерушимо соблюдалась, возобновляясь каждые пять лет по истечении срока действия текущего договора. Вот только словеса, содержавшиеся в ней по поводу «священных обязательств» перед королем, так пустыми словесами и оставались, потому что на деле союз двух семей нередко замышлял и выступления против короны.

Да и направлен он был изначально далеко не на поддержку королей, поскольку род Линдсеев, в свою очередь, давал клятву верности графу Хантли. И уже при Эндрю Линдсее настал день, когда граф прислал ему письмо, в котором говорилось, что его кузен – лорд Гайт – вызван в Эдинбург для суда над ним, и ради спасения его жизни возникла необходимость, чтобы Линдсей со всеми союзниками собрались в Сент-Джонстоне, откуда совместно с графом выступили бы на Эдинбург. Линдсей оповестил Рэналда Гатри, и Линдсей и Гатри со своими воинами выдвинулись к Сент-Джонстону в районе Перта, присоединились там к войскам графа и сообща тронулись в сторону Эдинбурга, чтобы склонить правосудие короля в пользу лорда Гайта. Только Эндрю Линдсей под предлогом неотложного дела отлучился на сутки и погнал коня в замок Эркани, где возлег с женой Рэналда Гатри.

Ровно год и один день Рэналд Гатри не подавал вида, что ему все известно, втайне собрав за это время столько сил, чтобы напасть на Мерви, застать Эндрю Линдсея врасплох и захватить его. Увезя Эндрю в свои земли, Гатри приказал отрубить прелюбодею пальцы на руках, а потом отправил домой, привязав на шею песочные часы. Это было сделано, чтобы напомнить: за прошедшие год и день срок договора истек, а значит, Гатри не нарушил его условий. Эндрю Линдсей умер от потери крови.

Так было положено начало жесточайшей междоусобице семей Линдсеев и Гатри. И если перечислить все те ужасы, что они творили друг против друга, то получилась бы леденящая душу сага. Однако из поколения в поколение мощь и власть Гатри возрастали, а для Линдсеев начался долгий период упадка и во «время убийств»[16] им был нанесен окончательный удар. Линдсеи из Мерви не числились больше в списках нашей аристократии. Дошло до того, что простолюдины из Дануна начали запросто приходить и растаскивать на камни руины ворот и главной башни замка Мерви. А Гатри, которые никогда ничего не забывали и никому ничего не прощали, только посмеивались, беспрепятственно выезжая охотиться в долину Мерви.

Но все же на этих землях осталось еще достаточно Линдсеев, превратившихся в простых фермеров, которые с полным правом могли называть себя наследниками некогда великого рода, задайся они такой целью. И старинная вражда не исчезла. Линдсеи считали Гатри самым грязным и подлым племенем среди шотландского дворянства, а Гатри травили Линдсеев при каждом удобном случае. Угли ненависти подспудно тлели, иногда разгораясь, и тогда наиболее горячие головы снова отваживались на зловещие дела. И не было большего позора для одного из Линдсеев, чем пойти в услужение к потомкам Гатри в Эркани. Вот почему молодой Нейл Линдсей испытывал глубокую неприязнь к Рэналду Гатри до того, как познакомился с Кристин: его жег мучительный стыд, что его отец работал однажды на сестру лорда по имени Элисон. О ней вам следует знать подробнее, поскольку эта женщина своей репутацией черным пятном легла на историю семьи Гатри: в народе не сомневались, что Таммас – ее незаконнорожденное дитя невесть от кого.

В семействе Гатри одного с Рэналдом поколения было четыре члена. Старший – Джон, на глазах которого двое его писаных красавцев сыновей утонули в пучине озера Кайли, прожил остаток дней бездетным, предаваясь беспредельной печали, пока наследство не перешло к Рэналду. От средних сыновей – второго по старшинству Йена и третьего Рэналда – пошла традиция для Гатри избегать церкви. Оба отправились жить среди австралийских дикарей. В Кинкейге их зачислили в безбожники и смутьяны, а потому мало кто удивился или пуще того – огорчился, когда прошел слух, что Йен встретил жуткую смерть, сваренный в котле варваров-людоедов. Дочь Элисон была ровно на двадцать лет моложе Рэналда, поздний ребенок для их отца и уже тоже престарелой матери. Она походила на всех Гатри. Темная личность со сдвигом в мозгах. Предметом ее одержимости стали пернатые. И она непостижимым образом притягивала к себе птиц: они вились над ее головой целыми днями, а ночью навещали во снах. Она объехала всю Шотландию, собирая сведения о них и наблюдая места расселения, написала о птицах целую книгу, а потом окончательно поселилась в горной хижине, грубой постройке из камня, и внутри, и снаружи побелевшей от птичьего помета. Как передавали в народе, по ее словам, она изучила язык пернатых. Одни помнили ее рассказы, что птицы говорят между собой только о райских кущах, другим запало в душу другое – дескать, их щебет всегда об адском пламени и преисподней. И вот некий Уот Линдсей, как раз папаша Нейла, оставшийся без дела, потому что с фермерским хозяйством справлялись его братья, и, кроме того, сам не чуждый любви к птичкам и умевший обходиться с ними, настолько забыл о старинной вражде, что согласился выполнить ее поручение. Он переплыл для нее Лох-эн-Эйлен и сфотографировал единственное гнездо орлика-рыбака, найденное на шотландских землях за многие годы. Элисон умерла в своей горной хибаре, не дожив до старости, а Нейл Линдсей затаил недобрые чувства к лорду: а все из-за того, что его покойный отец однажды услужил женщине из семейства Гатри.

Я мало что знал о Нейле Линдсее, пока ко мне не пришла Кристин, поскольку жил он в самой отдаленной лощине долины Мерви, где, по его мнению, когда-то стоял замок с башней, принадлежавший его знатным предкам. По слухам, ему пришлось преодолеть сопротивление отца, матери и братьев, чтобы учиться; причем учиться по книгам на английском языке, который дерьма не стоил для всех остальных Линдсеев, мелких фермеров, с трудом боровшихся за свое выживание, что с течением лет становилось для них все непосильнее. Лет сто или даже пятьдесят назад он мог бы найти себе домашнего учителя, который натаскал бы его, чтобы отправиться в Абердин и получить настоящее образование в тамошнем колледже. Но ныне то, что наш начальник станции величает «прогрессом образования», почти закрыло подобную возможность для простых парней вроде Нейла. Путь учения, словно терниями, усеяли на каждом шагу требованиями получения всевозможных аттестатов и свидетельств. А знания Нейла Линдсея были бессистемными, фрагментарными и порой ложными. Он прекрасно сознавал, что достоин лучшего и, обладая живым и пытливым умом, смог бы далеко пойти, если бы ему открылась дорога к образованию, которое получали отпрыски знатных семей. Но он был слишком горд и независим по натуре, чтобы, живя в нищете, карабкаться из класса в класс обычной средней школы. Люди такой породы обычно пополняют ряды бунтарей, и ходила молва, что Нейл связался с тайной группой, называвшей себя националистами, члены которой готовы были бороться, чтобы Шотландия снова стала свободной и суверенной страной. Вот только Уилл Сондерс считал, что эти самые националисты готовились отдать Шотландию на откуп обосновавшимся на Клайде ирландцам. Уилл поддерживал лишь идею справедливого распределения доходов от колоний, а в остальном полагал английское влияние на Шотландию положительным. Особенно в том, что касалось вероисповедания. На этом, однако, конец моему отступлению от главной линии повествования, и пора приступить к рассказу Кристин, как она впервые повстречалась с Нейлом.

На День святого Иоанна девушка в полном одиночестве отправилась на прогулку, перебралась через перевал и попала в самую отдаленную часть долины Мерви. Утро стояло прекрасное. Легкие пушистые облачка проплывали над ее головой. Слева за деревьями притаилось озеро, где гнездились бекасы, а дикие гуси прилетали со стороны моря. Самый длинный день ждал ее впереди, день, когда ночь едва ли вообще наступала, и она решила отправиться туда, где никогда не бывала: к вечно заснеженной вершине Бен-Кайли, возвышавшейся прямо перед ней. И она прошла еще дальше по долине мимо фермы Линдсеев, о которых ничего не слышала, лесом, где прошлогодние листья платанов вплетались в игольчатый ковер от лиственниц, пружинивший под ногами. Когда она миновала сосновый бор и взобралась по каменистой осыпи, перед ней открылся один из скалистых склонов Бен-Кайли. Слева виднелась серебристая полоса озера, а дальше из-за череды пологих холмов поднимался голубой торфяной дымок из труб Кинкейга. До нее доносился то плеск ручьев, образованных таянием снегов на Бен-Кайли, то мягкое и дрожащее блеяние овец с расположенного внизу пастбища, то звон колокольчиков. Постоянно кричали чибисы, голоса которых когда-то напоминали Кристин ее собственный плач. Трудным и одиноким получался у нее подъем все выше, через заросли вереска, по голым камням к тому месту, где с одной стороны приближалась отвесная стена горы, а с другой открывался обширный вид на поля кукурузы, зеленеющие позади Дануна и протянувшиеся до самого моря, невидимого даже отсюда.

Вот так Кристин взбиралась все выше по склону Бен-Кайли, не подозревая, что каждый шаг приближает ее к встрече с Судьбой. Зачем нелегкая потащила ее наверх, она сама не знала, и только после того, как с наступлением сумерек вернулась домой, задалась вопросом, что могло случиться, если бы она подвернула ногу, или произошел какой-то другой несчастный случай. Ведь никто не подозревал, что она отправилась на Бен-Кайли, и прошло бы немало времени, прежде чем догадались бы поискать ее там, на большой высоте. Но страшно ей не было ни минуты. Прежде она уже совершала восхождения на гору, вот только на самой вершине не бывала ни разу. И Кристин не видела никакой опасности для человека, столь опытного, каким считала себя. Именно эта мысль пришла ей в голову, когда она пробиралась по узкому уступу, нависшему всего в семи или восьми футах над мягкой подстилкой из вереска. Именно об этом она думала, прежде чем увидела незнакомого мужчину.

Он стоял ниже и чуть в стороне от нее на краю обширного скалистого утеса – молодой человек в синей рубашке и старых серых брюках. Он мог оказаться простолюдином или джентльменом – этого она не знала. Главное, что он был необычайно хорош собой, застыв в глубокой задумчивости. При этом он даже немного напоминал статую, высеченную из такого же гранита, как камень, на который был в тот момент устремлен его пристальный взгляд. Лишь секунду спустя мужчина поднял руку и с поразившей Кристин чувственностью погладил каменную поверхность, иссеченную и огрубевшую под воздействием ветров и дождей. Вероятно, так трогали камень только пикты[17], для которых горы были единственно знакомой средой обитания.

За годы своего одинокого взросления Кристин встречала лишь нескольких мужчин, и если чуть выше я приравнял ее к Миранде, то Нейлу Линдсею в таком случае уместно будет отвести роль Фердинанда[18]. В течение бесконечно долгой минуты она смотрела на него во все глаза, а потом попробовала ускользнуть незамеченной. Но судьба порой играет с нами самым прихотливым образом, а потому нога опытной скалолазки, которой Кристин только что мысленно назвала себя, неожиданно зацепилась за препятствие, и девушка повалились в вереск с высоты тех самых шести футов, причем упала чуть ли не на голову незнакомца.

В одно мгновение Нейл Линдсей оказался с ней рядом; вероятно, звук ее падения встревожил его, поскольку он метнулся к девушке со скоростью пантеры. У Кристин закружилась голова, скалы и вереск начали вращаться перед ее взором, причем вращение не остановилось, когда незнакомый молодой человек поднял ее на руки. Она закрыла глаза, а открыв их, встретилась с его удивленным взглядом.

– Вы не пострадали, милая? – спросил он с таким волнением, словно она была ему родной сестрой. Она ответила, что с ней все в порядке, и тогда он бережно опустил ее, предосторожности ради чуть придерживая. – Хорошо, но только не делайте так больше, – мягко сказал он. – На Бен-Кайли опасно падать даже в столь чудесный день.

Кристин рассмеялась в ответ, но, оказалось, что незнакомец и не думал шутить. Он снова посмотрел на нее, и теперь во взгляде читалось нечто гораздо большее, чем удивление и тревога – так смотрят в глаза любимым.

Вот при каких обстоятельствах произошла их первая встреча. Нейл помог Кристин подняться к вершине горы, и девушка умыла лицо свежим снегом в самый разгар лета. Во время подъема, занявшего некоторое время, она набралась смелости спросить у своего спутника, что привело на склон Бен-Кайли его самого. В ответ он покачал головой и покраснел до корней волос. Оказалось, он принес с собой учебник геологии Грампианских гор[19] и уже далеко продвинулся в его изучении, хотя ему приходилось держать свои занятия в тайне от всех. Кристин, которая вроде бы воспитывалась по всем правилам, прониклась сочувствием к нему, поскольку и для нее образование превратилось в своего рода преодоление препятствий. Она слушала его почти целый день, нисколько не удивляясь, что этот юноша-фермер с лицом скорее молчуна, чем краснобая, мог бесконечно рассказывать ей об узнанном с таким пылом и страстью, словно хотел прикоснуться к ее уму так же нежно, как прежде касался бесчувственного гранита. Только когда они уже почти спустились к подножию горы, и перед ними открылся вид на долину Мерви, он вдруг оробел и, смущаясь, задал вопрос, который явно собирался задать много раньше. Он представился Нейлом Линдсеем, но кто такая она? Это оставалось ему пока не известным. Она назвалась, и только тогда он понял, что перед ним обитательница Эркани, живущая там вместе с Гатри. Узнав в ней дочь лорда, он окинул ее взглядом, смысл которого остался ей непонятен. Она, конечно же, знала о застарелой вражде между Линдсеями и Гатри, но никогда не считала ее чем-то, затрагивавшим ее поколение, и списала в архив зловещих событий далекого прошлого. Однако кровь сначала прилила к лицу молодого человека при звуке ее имени, а потом отхлынула, оставив на щеках мертвенную бледность, заметную даже под обычным фермерским загаром. Он сначала испугал ее, пробормотав под нос проклятье, но затем решительным движением привлек к себе и обнял.

С этого момента судьба Кристин была решена окончательно и бесповоротно. Пусть при их дальнейших встречах (всегда тайных) настроение у обоих менялось, пусть она сама временами отказывалась поверить в это, но в глубине души знала, что отныне и навеки принадлежит ему. И сам Нейл, не постоянный прежде в своих чувствах, обрел уверенность, непоколебимую, как та скала, в тени которой они впервые встретились: Кристин станет его женой, разделит с ним ложе, они вместе уедут в Канаду, где живет двоюродный брат Нейла, ученый с устоявшейся репутацией, способный дать родственнику работу по сердцу.

Так, после мучительных колебаний и усилий преодолеть девичью скрытность, Кристин поведала мне свою историю, то обрывая рассказ, то приступая к нему с самого начала. Отчасти ее нерешительность объяснялась невыносимой для девушки обстановкой, воцарившейся в Эркани; лорд вел себя так, что она невольно начинала нервничать и сомневаться, может ли довериться в этом мире хоть кому-то, кроме Нейла Линдсея. Гатри был решительно настроен против молодого человека после их встречи на домашней ферме, временами напоминая демона, хранившего молчание, но сжигаемого изнутри огнем гнева и яростной неприязни. Подобные же эмоции обуревали и Нейла. Он искренне ненавидел Гатри, подогревая ненависть воспоминаниями обо всех несправедливостях, которым подверглась в прежние времена его семья, о чем Кристин не желала даже слышать. В последовавшие месяцы затянувшегося ожидания и неопределенности в Нейле заговорил темперамент горца, унаследованный от матери. Кристин с тревогой наблюдала, как чувства берут в нем верх над разумом, и вскоре после злополучной встречи на домашней ферме поняла, что настала пора действовать. Уподобляясь младому Лохинвару[20], Нейл готов был проникнуть в замок, похитить Кристин, чтобы затем втайне обвенчаться. Он сумел отложить достаточную сумму, которой хватило бы на переправу через океан в Канаду, но будь я проклят, если бы после этого у него осталось хоть пенни за душой. Кристин не желала тайного бегства. Все ее инстинкты восставали против этого. Она ощущала, что Гатри обладает над ней властью, преодолеть которую она сможет, только открыто выступив против его воли. Но знала она и другое: стоило Нейлу обратиться к ней и приказать, как она, позабыв обо всем, последовала бы за ним. Потому что молодой человек полностью подчинил ее себе, и здесь она была бессильна. Когда я спросил – и, видимо, вопрос прозвучал для нее глупо, – «Ты действительно так стремишься стать его женой, Кристин?», она посмотрела на меня с откровенной насмешкой и ответила:

– Я стану ею во что бы то ни стало.

Значит, отговаривать ее не стоило и пытаться. Мне оставалось лишь по мере сил помогать ей. А она почти сразу поинтересовалась:

– Мистер Белл, в Дануне есть надежный адвокат?

Я сказал, что в прежние времена там практиковал старый мистер Данбар, а теперь появился молодой стряпчий по фамилии Стюарт, унаследовавший контору и практику. И хотя ее вопрос немного встревожил меня, я не стал выпытывать, что она задумала. А Кристин поднялась со скамьи в углу моей мастерской, где все это время сидела, подошла к окну и принялась рассеянно разглядывать улицу Кинкейга, снова укрытую толстым снежным покрывалом.

– Должны быть какие-то документы, – тихо сказала она затем, не оборачиваясь ко мне. – Свидетельство о рождении и прочее.

Я ответил, что действительно таких бумаг не могло не существовать, но если она была несовершеннолетней подопечной Гатри официально и на законных основаниях, а он вел себя до крайности непредсказуемо, то мог ей ничего не рассказать о них и не пожелать даже предъявить. И я не слишком разбирался в юридических тонкостях, чтобы знать, имела ли она право потребовать показать их ей. Она, конечно, могла отправить Нейла к юристу в Дануне, если на то пошло, но я по-стариковски посоветовал все-таки выждать некоторое время. Существовала вероятность, что лорд постепенно смирится с положением вещей и поймет, что у Гатри и Линдсеев должно хватить здравого смысла, чтобы перестать разыгрывать из себя Монтекки и Капулетти. А ей пойдет на пользу, сказал я Кристин, если она сумеет внушить ту же мысль своему горячему возлюбленному. В конце концов, когда нищий фермер, не имеющий ничего, кроме смутных надежд на лучшее будущее в Канаде, хочет взять в жены подопечную богатого лорда, ему следует быть готовым к первоначальному отказу, прежде чем сила любви преодолеет все препятствия.

Но Кристин лишь покачала головой.

– Все совсем не так, как вы себе представляете.

И она, взяв кусочек кожи, провела пальцем по складкам на нем, таким же выпуклым, как ее насупленные в тот момент брови, и спросила:

– Вы в последнее время встречались с моим дядей?

– Нет, дорогая. Мы не виделись с ним уже, почитай, год, – ответил я.

– Но вы ведь слышали, какие ходят пересуды?

– Конечно. Я же еще не глухой, Кристин.

Она улыбнулась, услышав мой ответ.

– Да уж, в Кинкейге сплетням нет конца, можно не сомневаться. – Она замялась, а потом продолжила: – А вы слышали, что он… Что он лишился рассудка?

Она выглядела при этом настолько взволнованной, что я отбросил сдержанность и легонько обнял ее, чего не делал уже много лет.

– Не стоит изводить себя по такому поводу, – сказал я. – О нем ходили подобные слухи еще до твоего рождения. В Кинкейге так отозвались бы о всяком лорде, который не любит поговорить об охоте на фазанов, урожае овса и не делает вид, что ему нравится ходить к церковной службе по воскресеньям. А за Гатри такая слава закрепилась еще со времен короля Кэнмора.

Она рассмеялась, и я решил уже, что сумел утешить девушку, но только почти сразу уловил в ее смехе ноту печали. Я подошел к окну и выглянул в него.

За моей спиной раздался голос Кристин:

– Он и в самом деле сумасшедший.

10

Кристин считала себя обязанной лорду, а в силу своего характера готова была многое претерпеть, но сохранить лояльность и даже встать на его защиту в случае необходимости. И потому странным казалось слышать от нее такие слова о нем, тем более что и ее доказательства ненормальности Гатри многие посчитали бы парадоксальными. Она окончательно убедилась в его сумасшествии как раз потому, что он вдруг начал тратить деньги, как человек вполне разумный.

– Здесь что-то не так. Он поступает наперекор своей натуре. Насилует себя, – сказала Кристин.

И я подумал, что понять справедливость ее доводов смог бы только тот, кто сам долго прожил в стенах замка Эркани. Во-первых, он весьма необычным образом расстался с семейством Гэмли. Между ними и лордом было заключено письменное соглашение то ли на год, то ли на несколько месяцев, а потому, чтобы избавиться от них, Гатри пришлось заплатить отступные, причем золотом – настоящим золотом. Он вынул монеты из ящика бюро на глазах у Кристин. И это была единственная наличность в Эркани, которой можно было воспользоваться в экстренных случаях. Необычность ситуации заключалась, по словам Кристин, в том, что дядя питал к золоту особую страсть. Оно являлось для него дорогой игрушкой.

У меня буквально челюсть отвисла от изумления. Мне были прекрасно известны все дурные дела Гатри, его манера скверно обращаться с арендаторами, и все такое. Но я и представить себе не мог его в роли эдакого сквалыги, колоритные описания которых порой встречаются в романах.

– Ты хочешь сказать, – воскликнул я, – что он любит сидеть и рассматривать монеты?!

– Именно так. Он называет это нумизматикой, и даже меня научил кое-чему. Вы когда-нибудь видели испанский золотой квадрупль времен Филиппа Пятого, а, мистер Белл? Или генуэзскую монету в двадцать три карата? Или шотландский золотой эпохи Якова Пятого? Или монеты, отчеканенные в империи Великих Моголов? Когда я смотрю на них, мне кажется, что ими действительно легко увлечься. Но дядя коллекционирует с такой же охотой современные гинеи и соверены, и именно ими он расплатился с Гэмли. Разве это ни о чем не говорит?

Разумеется, она была права. Но это говорило мне только о том, до какой степени лорд хотел избавиться от наемщиков домашней фермы. И если страсть Гатри к золоту приобрела те масштабы, какие описывала Кристин, то ему пришлось ее преодолеть и действительно сделать огромное усилие над собой, чтобы расплатиться золотыми монетами, но расторгнуть соглашение с арендаторами. И на минуту перед моим мысленным взором возникло видение, почти такое же живое, как видение миссис Макларен, о котором я уже упоминал. Мне пригрезился Гатри, сидящий в темной башне замка при свете единственного свечного огарка – еще одна примета скупости – и перебирающий свое золото. Оно явно служит для него не просто деньгами, а символом чего-то для нас непостижимого. И вот он призывает девушку разделить свою любовь к тому, что величает нумизматикой, пытаясь найти разумное оправдание снедающему его безумному чувству. И хотя я мало знал о Нейле Линдсее, мне оставалось только порадоваться, что Кристин нашла его, поскольку золотой блеск монет, как тот блеск золота, который кое-кто якобы замечал в глазах Гатри, только усиливал зловещее впечатление от этого человека и его замка.

– Разве это ни о чем не говорит? – повторила свой вопрос Кристин, но потом добавила: – Правда, в последнее время он уже не играет с золотом так часто, как прежде. Теперь он увлекся головоломками.

Я снова посмотрел на нее удивленно, но поразили меня не слова, которых я поначалу даже не понял, а ее голос и напряженное выражение лица. Стало ясно, что события в Эркани довели бедную девушку до крайности, но ей трудно это выразить

– Головоломками? – переспросил я, ломая голову над сказанным ею.

– Дядя заказал из Эдинбурга множество вещей, и это еще один расход, который представляется мне странным. Провизии закупил в таких количествах, словно собирается выдержать в Эркани долгую осаду. И еще разные дорогие штуки, которых я никогда прежде не видела! Да, и в придачу целый ящик книг.

– Но ведь лорд всегда много читал, не так ли, Кристин?

– Да, но ему ни разу не приходилось покупать книги! А эти так и вообще никогда не вызывали его интереса. Они на медицинские темы. И у себя в башне он теперь читает их по ночам одну за другой.

На минуту мне показалось, что я узрел в этом свет истины. Быть может, Гатри действительно постепенно сходил с ума, как думала Кристин, и чего не исключал эксперт с Харли-стрит. Чувствуя, как это с ним происходит, он начал в книгах искать симптомы своего заболевания и способы излечения. Разве не правдоподобно?

– Скажи мне, Кристин, – спросил я как можно осторожнее, – эти книги о строении человеческого мозга?

Она прекрасно поняла, к чему я клоню, но в ответ лишь покачала головой.

– Те, что попали мне на глаза, не имели к этому никакого отношения. Одна называлась «Основы медицины», и написал ее некто Ослер. А еще был учебник по радиологии Флиндерса и пособие по сердечным недугам Ричардса… – Она оборвала свой рассказ, нахмурилась, и я понял, что ей не очень-то по душе сообщать излишние подробности о жизни в большом замке.

Что до меня, то я никак не мог в таком случае объяснить новое увлечение Гатри и потому решил сменить тему:

– А какие он купил головоломки, Кристин?

– Это картины, которые надо собрать из множества разрозненных фрагментов. Вы должны знать о них. Мне кажется, он выписал их очень дешево по каталогу. В основном это выразительные батальные сцены, мистер Белл. Ты можешь часами гадать, куда пристроить голову немецкого солдата, а потом обнаруживаешь, что ее оторвало взрывом, и кусочек картона надо вставить в самый верхний угол слева. Это называется «Битва на Марне», а дяде очень нравится, когда я ему помогаю. Так что я теперь многое знаю об устройстве танка, ручной гранаты, знакома с историей гибели «Лузитании». Вероятно, дядя решил таким образом завершить мое образование.

И хотя в голосе Кристин звучали шутливые нотки, я тем не менее отчетливо уловил в нем горечь, которой не замечал прежде.

– Что ж, – заметил я, – занятие достаточно пустое, но, по-моему, вполне безвредное. С чего же ты так обеспокоена?

Кристин тряхнула шелковистыми волосами с нетерпеливым возмущением моей непонятливостью.

– Но ведь головоломки пришли на смену увлечению золотом! – сказала она. – Разве вы не понимаете, о чем это свидетельствует?

Несколько секунд я лишь смотрел на нее взглядом филина, а потом начал что-то понимать. Ведь я же сам только что пришел к выводу, что золото служило для Гатри неким символом, исполненным глубокого смысла.

Однако мысли Кристин уже приняли иное направление.

– Мистер Белл, – спросила она, – почему от нас ушла маленькая Айза Мердок? Об этом тоже наверняка ходят слухи.

Этого вопроса я опасался с самого начала. У Кристин хватало других причин для тревоги, чтобы еще добавилось волнение по поводу Таммаса, а ведь она ничего не знала о том, как он пытался напасть на Айзу. И все же мне показалось правильным предостеречь ее. Однако она выслушала меня совершенно спокойно и лишь поинтересовалась:

– Но ведь причиной ее ухода был не только Таммас, верно?

– Да, лишь отчасти. А потом ей пришлось спрятаться на замковой галерее, где она слышала, как ваш дядя бормочет свои стихи и очень странно разговаривает сам с собой. Это напугало ее гораздо сильнее. Но теперь ответьте мне на вопрос, Кристин. Вы когда-нибудь слышали, чтобы ваш дядя общался с людьми по фамилии Кеннеди или Хендерсон?

Настала ее очередь уставиться на меня совиным взглядом, но продлилось это лишь мгновение. А потом она рассмеялась так звонко, так искренне, что мне было радостно слышать столь чистый смех.

– О, мой милый дядюшка Эван Белл! – воскликнула она. – А вы общались когда-нибудь с человеком, которого звали Джеффри Чосер?

И вдруг в ней взыграл молодой дух. Все тревоги словно улетучились. Она вскочила и принялась расхаживать туда-сюда по моей мастерской, заложив руки за спину и устремив взор в пустоту, в точности, как это делал сам Рэналд Гатри. Затем начала декламировать, подражая ему:

Пришлось недавно кануть в Лету

И Чосеру – поэту из поэтов.

Все меньше нас день ото дня.

И Смерти страх преследует меня.

Кристин сделала паузу и снова рассмеялась. А затем продолжила уже своим голосом, не стараясь пародировать дядю:

Ушли уже и мастер Хендерсон,

И Кеннеди забылся вечным сном.

Она пришла своей косой звеня,

И Смерти страх преследует меня.

Я словно прозрел.

– Так вот о ком речь! Эти имена названы в стихотворении!

Кристин кивнула.

– Данбар[21] написал его, когда был болен. А мой дядя цитировал в галерее, потому что был, наверное, тоже нездоров.

Она снова села передо мной.

– Это стихи Данбара «Плач о мертвых поэтах», созданные, когда он осознал, что находится при смерти. Дядя в последнее время часто цитирует его, и я не сомневаюсь, что Айза подслушала именно стихотворение Данбара.

Я вспомнил рассказ Айзы, как Гатри бормотал шотландские имена, а потом его декламация сбивалась на какую-то иностранную бессмыслицу. Теперь я понял почему. Последнюю строчку каждой строфы – одну и ту же – иногда повторяли рефреном по-латыни: «Timor Mortis conturbat me». Мне стало досадно. Я мог бы и сам легко разгадать эту загадку и не становиться объектом насмешки по поводу своего мнимого знакомства с Чосером, стоило немного пораскинуть умом. Ведь я давно знал это стихотворение Данбара, а томик его сочинений украшает мою книжную полку, элегантно изданный почтенным доктором Смоллом.

На этом мой разговор с Кристин в тот день закончился; она вдруг посмотрела на часы, поспешно надела шляпку и отправилась в путь по свежему снегу с такой скоростью, что у меня не осталось сомнений – где-то неподалеку ее поджидал Нейл Линдсей. Беседа с девушкой получилась сбивчивой и незавершенной. Я так и не понял, грозили ли ей чем-нибудь мрачные залы и унылые коридоры замка Эркани. В тот день я просидел на своей лавке до глубокой ночи, не поднявшись даже для того, чтобы закрыть жалюзи, не говоря уже о походе в «Герб». Мне необходимо было поразмыслить, для чего требовалось уединение.

«Странно, – думал я, – что молодой Нейл Линдсей, собиравшийся порвать с традициями семьи и начать новую жизнь в чужой стране, по-прежнему так одержим старыми распрями между Линдсеями и Гатри». Но еще более странным казалось мне, что Гатри, человек большой учености и в прошлом сам поэт, которому надлежало предаваться высоким помыслам о течении времени, о переменах в мире и о природе вещей, продолжал смотреть в прошлое и питал узколобую ненависть к Линдсеям. Я мог понять, почему даже в наши дни Линдсеи, ставшие обедневшими фермерами, могли считать Рэналда Гатри одним из тех богатых паразитов, из-за которых продолжает нищать простой люд Шотландии, и это подогревало в них застарелую неприязнь к его роду. Но что с того для самого Гатри? Обеспеченный человек, окруженный комфортом. Ему-то зачем питать те же чувства к каким-то жалким беднякам? Впрочем, разве лорд не отнесся к притязаниям Нейла Линдсея, как любой человек благородных кровей, гордый историей своих предков и богатством, накопленным ими, отнесся бы к желанию обычного фермера взять в жены ту, что жила как родная дочь под его кровом?

Но еще больше бередило мне душу, что Кристин считала теперь своего дядю умалишенным или близким к помешательству, то есть разделяла мнение, давно распространенное по всему Кинкейгу. Но если Кинкейг был готов поверить в любую чепуху и распустить ее в виде сплетни, добавив смачных подробностей, то Кристин обладала здравым смыслом и рассудительностью, а миссис Мензис и сам Гатри научили ее точно облекать свои мысли в словесную форму. Она говорила о лорде именно то, что думала и чувствовала, и хотя ей не хватало доводов, чтобы подтвердить свои ощущения, моя тревога от этого нисколько не ослабевала.

И внезапно меня осенило, что я напрасно не спросил ее, не слышно ли чего в последнее время об американских Гатри. Не они ли послужили причиной того, что лорд сделался сам не свой? Быть может, красотка, появившаяся тем вечером в «Гербе», принадлежала к их племени? Потому что мне стало совершенно ясно: странное поведение Рэналда Гатри в последние месяцы не могло объясняться только связью между Кристин и Нейлом Линдсеем. Изгнание Гэмли, заказы из Эдинбурга, все, что видела и слышала Айза Мердок при открытии запертых помещений дома и позже, спрятавшись на галерее, – это произошло до того, как Гатри узнал, кто стал избранником Кристин, и что у нее вообще появился ухажер. Я подумал о медицинских книгах, которые штудировал лорд, и о новом его увлечении головоломками, вырезанными из кусочков картона. И мне представилось, как он в ярости расхаживал по своей давно заброшенной галерее, как стоял почти над головой Айзы, но видел только озеро Кайли вдали. В ушах моих вновь зазвучал голос Кристин, говорившей так, словно ей угрожала смертельная опасность, и назвавшей своего дядю сумасшедшим. А потом, ища между всем этим какую-то связующую нить, мне будто почудился голос самого лорда, нараспев читающего латинский рефрен из стихов древнего шотландского поэта, одолеваемого страхом смерти… Нет, Смерти с большой буквы!

Подумав об этом, я встал, разыскал на полке книгу, сдул пыль с обложки и открыл в нужном месте.

«Плач о мертвых поэтах, написанный, когда автор сильно хворал».

И я прочитал все сто строк этой панихиды по умершим шотландским поэтам до самого конца.

Когда ж замолкнет звук последних лир,

Бог наградит тех, кто талантлив был,

Нас кущами небесными маня.

Но Смерти страх преследует меня.

Timor Mortis conturbat me…

11

Зима выдалась на редкость суровая. И, бросая взгляд назад в своем описании событий, предшествовавших бедствию, обрушившемуся на Эркани, я снова вспоминаю ту великую бурю, которая застала в долине школьную начальницу. В память отчетливо врезались изломанные ветви замерзших, лишенных листьев деревьев, тянущиеся к звездам долгими ночами во время «черного мороза», лишь временами покрывавшиеся снегом. Когда наш Великий Мыслитель ухитрялся все же получать газеты, несмотря на непогоду, он приносил их в «Герб» и читал нам то, что досужие репортеры с Флит-стрит[22] писали о Шотландии, которая якобы по самые крыши ушла под снег, чего не бывало никогда прежде. В конце концов начальник станции так надоел всем этим враньем, что Уилл Сондерс однажды в сердцах обозвал его старым граммофоном с заезженной пластинкой и пожелал, чтобы у него скорее кончились иглы или лопнула пружина.

В тот самый день, когда меня навестила Кристин, свинцовые небеса разверзлись, и действительно пошел небывало обильный снег, который падал несколько дней подряд, укрывая поля и холмы толстым белым одеялом, таким чистым, как те мраморные полы, которыми Создатель, как считают некоторые, выстлал дорогу в рай. Дни текли быстро, приближалось Рождество, призрачно белое и тихое, но я все чаще задумывался, что происходило в это время в долине Эркани. Новостей ждать не приходилось. Слой снега был так глубок, что никто не сумел бы пробраться оттуда в город, разве что Таммас, которому молва приписывала необычайную силу, сравнимую лишь с силой героев легенд. Я и сам в молодости преодолевал многие мили по глубокому снегу, когда каждую неделю и зимой, и летом ходил пешком на занятия в институт Дануна. Но едва ли сумел бы я сейчас проделать такой трудный путь, какой пролег между Кинкейгом и Эркани, а потому несказанно удивился, когда это действительно удалось сделать Таммасу.

Но и ему подвиг дался нелегко, и выглядел он, добравшись до города, если не как пришелец из другого мира, то уж точно как Сатана, пробившийся сквозь вселенский хаос. Днем раньше – двадцать второго декабря – из Дануна сумели проехать две машины с радостными известиями об усилиях, которые предпринимались по ту сторону заносов. Десятки снегоочистителей уже направили к нам поездами. Слухи быстро увеличили их число до сотен. Но минуло двадцать третье декабря, а помощь не прибыла, что породило сомнения в правдивости сообщений. Кинкейг оставался все так же отрезан от остального мира, как Эркани от Кинкейга. И только Таммас неожиданно возник на моем пороге, выбившись из сил, часто дыша и испуская из слюнявого рта облака пара, словно сказочный дракон пламя.

Но даже у мифического дракона осталось бы больше здравого смысла, чем у этого дурачка после столь тяжкого пути. Он не мог вымолвить ничего членораздельного. Только что-то мычал, не ответил на мое приглашение войти, а быстро сунул мне в руки письмо и уже двинулся назад по дороге, прежде чем я смог снова открыть рот. Письмо оказалось от Кристин. Как только я это понял, меня перестали занимать мысли о полоумном Таммасе. Вскрыв конверт, я сел у огня, чтобы прочитать ее послание.

ДОРОГОЙ ДЯДЮШКА ЭВАН БЕЛЛ!

Какой же дурочкой я оказалась в своих бредовых фантазиях. Надеюсь, вы простите меня. Все хорошо – теперь я уверена, что все хорошо, хотя и немного странно. Но мне осталось лишь дождаться Рождества!

Сегодня утром ко мне пришел дядя, пребывавший в редкостно благодушном настроении. Он встал у небольшого камина, который растопила для меня миссис Хардкасл, и сказал: «Я только что справился с самой большой из головоломок». Но затем, должно быть, заметил, что мои мысли заняты чем-то совершенно иным, поскольку совершенно внезапно тихо спросил: «Неужели ты так сильно хочешь связать свою жизнь с ним, Кристин?» Я лишь ответила коротким «да», ибо уже не раз говорила ему о своих желаниях и о том, что мои чувства крепки и неизменны. «Тогда уезжайте вместе», – сказал он.

Сама не знаю почему, но я вся задрожала и лишилась дара речи. Причиной, видимо, стало то, что в своих надуманных фантазиях последнего времени я и представить себе не могла такого. Вот мне и показалось, что он несет бессмыслицу, порожденную воспаленным умом. Но он повторил: «Вам надо уехать вместе». А потом заговорил хрипло и сбивчиво, сказал что-то о позоре, о том, что если мы уедем, то назад пути не будет, но все равно мы должны уехать. Он приготовил для меня деньги. Пусть Нейл придет за мной в Рождество и увезет в Канаду. Но только он не потерпит никакой свадьбы в этих краях. Даже слуха не должно пойти, что мы поженились, потому что… Впрочем, к чему мне повторять его слова, о которых у меня скоро будет шанс забыть навсегда?

Поэтому письмо мое – прощальное. Я вас всегда буду помнить, дядюшка Эван Белл. Я так счастлива, до невозможности счастлива, хотя все еще боюсь чего-то. Иногда я испытываю настоящий страх, хотя это так глупо! Если я чего-то не понимаю, то какая мне разница, ведь я скоро уеду отсюда с Нейлом, верно?

Очень кстати Таммаса отправляют в город. Вероятно, за почтой, хотя снег как никогда глубок. Надеюсь, он доберется до вас без большого вреда для здоровья. Ведь это мой единственный шанс доставить вам весточку. В противном случае вы могли бы узнать о том, что произошло, только когда я была бы уже далеко отсюда, и каких только сплетен обо мне вы бы не успели к тому времени наслушаться в Кинкейге! Прощайте. Я люблю вас, дорогой мой Эван Белл.

КРИСТИН МЭТЕРС

P.S. Я буду счастлива с Нейлом, а он – со мной.

Стало быть, Кристин попрощалась. Но почему-то при мысли, что она уезжает далеко от Кинкейга, я почувствовал тяжесть на сердце, а не радость, которой эта новость заслуживала. Тем вечером я вновь и вновь перечитывал ее письмо, и тревога моя лишь возрастала. Наконец меня, человека в почтенном возрасте, сморил сон. Но я проснулся от холода посреди ночи рядом с погасшим очагом, и в моих ушах снова прозвучал голос Рэналда Гатри:

Timor Mortis conturbat me…

Все три следующих дня я не находил себе места от беспокойства.

12

В тот же день, когда к нам пробрался Таммас – а это был понедельник двадцать третье декабря, – в Кинкейге случилось еще одно событие, внесшее в жизнь городка некоторое оживление. Уже сгущались сумерки, посылая длинные серо-серебристые тени по поверхности снега, когда неожиданно по вроде бы непроходимой дороге к нам въехал небольшой автомобиль, который расчищал себе бампером путь и явился невесть откуда. Вероятно, водитель сбился с шоссе, проходившего через Данун, и искал, как на него выбраться. Народ предпочитал разглядывать машину через окна домов – никого не тянуло в такую погоду на улицу. Только малец Уотти Макларен оказался рядом, оторвавшись от своего чая и выбежав посмотреть на снеговика, которого они с мальчишками слепили тем утром. Машина остановилась. За рулем сидела молодая дамочка, как рассказывал потом Уотти, которая подозвала его к себе. Она правильно едет на юг? – спросила девица. И то ли неверно поняла Уотти, что вполне возможно, то ли он ввел ее в заблуждение, в чем не хотел признаваться, но только машина взревела мотором, ее задние колеса какое-то время крутились на одном месте, пока не нашли сцепления с заснеженной дорогой, и затем автомобиль свернул вправо и покатил в сторону долины Эркани.

Между тем миссис Макларен (а вы уже поняли, должно быть, что тетка она бестолковая) обнаружила отсутствие Уотти среди прочих своих детей, которых, как считает Уилл Сондерс, завела слишком много, чтобы хоть одного воспитать хорошо, и вышла искать сына как раз в тот момент, когда красные задние огни машины скрывались за ближайшим холмом. Причем почти тут же ее оглушило то, что она приняла с испугу за трубный глас ангелов. Великая сплетница, но женщина глубоко религиозная, миссис Макларен едва ли могла подумать о чем-то еще в такое время года и накануне такого праздника. Но, как оказалось, испугал ее всего лишь громкий сигнал другого автомобиля, который привиделся ей огромным, величиной чуть ли не с дом. В нем сидел один лишь молодой человек, а надетые на колеса цепи помогали машине гораздо лучше справляться с зимней дорогой. Несомненно, мужчина тоже сбился с пути, следуя за габаритными огнями первого авто, и, как мне стало известно позже, окликнул жену кузнеца, чтобы спросить, верно ли он держит курс на Лондон. Надо ли говорить, что с таким же успехом она могла указать ему правильный путь в Монте-Карло? Ей почему-то показалось, что вопрос был о том, куда направилась маленькая машина, поскольку, по словам Уилла, миссис Макларен считает, будто молодые люди всегда гоняются за девушками и других целей в жизни не имеют. А потому она с преогромным удовольствием махнула рукой в темноту, где протянулась долина Эркани, и большой автомобиль с ревом тронулся в сторону замка. Впоследствии, судача между собой, большинство обитателей Кинкейга пришли к выводу, что машинам ни за что туда не добраться, а уж вероятность вернуться назад для них и вовсе равна нулю. При этом зеленщик Карфрае даже отпустил пошлую шутку: мол, не сомневайтесь, эти двое не дадут друг другу замерзнуть даже в уединенной долине.

Долго потом никаких новостей в Кинкейг больше не поступало. Той же ночью поднялся сильный ветер и принялся сдувать все еще падавшие снежинки, не давая им спокойно лечь на землю. Весь канун Рождества ветер наметал повсюду высоченные сугробы. А утром в рождественский день снова стало тихо, и лишь густой снег все никак не прекращался, но только падал теперь бесшумно и ровно. Проходя в ранний час мимо церкви, я едва мог расслышать перезвон колоколов, которым доктор Джерви созывал прихожан к первой службе, настолько хорошо поглощала все звуки снежная пелена.

И именно в тот момент, когда те из граждан Кинкейга, которые все еще считают Рождество религиозным праздником, собрались в церкви, там снова появился Таммас, и гораздо отчетливее, чем колокола, расслышал я его отчаянный крик об ужасной смерти, постигшей Рэналда Гатри – его хозяина и владельца замка Эркани.

Но здесь, дорогой читатель, позвольте мне отложить в сторону перо, которое я держу своей не слишком опытной рукой. И, как я полагаю, вам предстоит прочитать то, что написал англичанин Ноэл Гилби, приехавший к нам в том самом большом автомобиле, в письмах к своей возлюбленной в Лондоне. Но и со мной вы еще не прощаетесь – ниже я постараюсь помочь вам подвести черту подо всей этой историей.

Часть II

Дневник в письмах Ноэла Гилби

1

24 декабря

Моя дорогая Диана!

Перед тобой, как выразилась бы королева Виктория, листы из «Дневника моей жизни в горах Шотландии». Или, возможно, «Моей смерти в долинах». Потому что я не знаю, выживу ли, как не ведаю и «лишь примерно догадываюсь», по словам моей новой подружки, где очутился. Да, я и здесь завел себе подружку. Это абсолютно сногсшибательная, очаровательная и достаточно таинственная американская мисс, вместе с которой мы поселились в старинном замке где-то в Шотландии. Причем я чувствую, хотя «лишь примерно догадываюсь», что нам в любой момент может приказать перерезать глотки местный сенешаль с весьма красноречивой фамилией Хардкасл[23]. А у него наверняка есть отпрыски, хотя я их не видел и «только примерно догадываюсь», которых зовут Сырой Замок, Холодный Замок и Чокнутый Замок. Причем я нисколько не удивлюсь, если Чокнутых Замков окажется целый выводок. И как мы с мисс Гатри «примерно догадываемся», в ближайшее время замок могут осадить рыцари-язычники Безрадостный, Беззаконный и Безумный, а если ты начнешь мне перечить, Диана, утверждая, будто язычников в Шотландии больше нет, я возражу, что плохо спал ночью, и оттого моему воображению дозволены некоторые вольности.

И вообще, не надо на меня злиться, Диана, из-за того, что я не успею вернуться к Рождеству в Лондон. Это не моя вина. Читай дальше, и я тебе все объясню. Все без утайки, потому что должен перед тобой извиниться. И мой рассказ, как мне кажется (то есть «как я только догадываюсь»), сможет тебя даже немного развлечь, если не позабавить.

Начиналось все хорошо. Мне удалось унести ноги из Кинкрае от всех ужасов гостеприимства моей тетушки (знаешь, у нее в холле висят оленьи головы, покрытые сосульками, ей-богу!). Так вот, я ухитрился ускользнуть из ее дома вчера рано поутру, и хотя дороги здесь в ужасном состоянии, рассчитывал к вечеру добраться до Эдинбурга, где знаю один приличный отель, а сегодня уже мчаться в сторону Йорка, чтобы вовремя оказаться в Лондоне за одним с тобой рождественским столом, как и обещал в телеграмме.

Я, однако, сильно ошибся в своих планах. Здесь намело столько снега, что даже на главном шоссе, где основательно потрудилась снегоуборочная техника, я ехал со скоростью, значительно уступавшей расчетной. Я пообедал в какой-то дыре, причем владелец заведения предложил мне благоразумно остаться и к ужину, вот только поужинать я надеялся уже в Эдинбурге. А потому добавил газа, но продолжал двигаться слишком медленно. Между тем мне надо было успеть на паром «Уильям Нюир» в Куинсферри. В противном случае возникала необходимость объезда залива через Стерлинг, который занял бы вечность. Я опаздывал. И тогда, Диана, я и совершил самую большую глупость: достал карту. По ней объезд вовсе не представлялся таким уж устрашающе долгим. Увы, то была иллюзия.

Впрочем, сам по себе маршрут оказался вовсе не плох, но меня подвел снегопад. С помощью цепей на шинах я достаточно бодро выдавал примерно сорок миль в час, когда совершенно внезапно капот машины провалился вниз, а багажник задрался к небесам. Подобным образом шлюпка скатывается с гребня большой волны, но ощущение возникло такое, будто вокруг не вода, а толстый слой ваты. Мне хватило всего трех ярдов, чтобы на сорока милях в час вдруг полностью остановиться, причем без малейшего толчка или удара. Таковы, вероятно, физические свойства снега в Шотландии; как мне показалось, его абсорбирующие качества заметно отличаются от снега в, скажем, хорошо знакомой нам Швейцарии. Но это к слову. В действительности же я миновал один из чудовищно горбатых мостов (построенных, видимо, еще во времена Юлия Цезаря), но по его противоположную сторону намело огромный сугроб, и я в буквальном смысле чуть не утонул в нем.

К счастью, на месте действия оказалась целая группа аборигенов Северной Великобритании, направлявшихся, чтобы покормить сеном свой скот. Они проявили невероятную доброту, пригнав животных к месту происшествия, и с их помощью мой автомобиль снова удалось вытянуть задним ходом на дорогу. Но мне пришлось возвращаться туда, откуда приехал, а инцидент, как позже выразилась мисс Г., обошелся в два часа и десять шиллингов.

Теперь мы приближаемся к моменту моей встречи с мисс Г. на той же скорости сорок миль в час. Произошла она в неком муниципальном образовании под названием Данун. Я остановился там, чтобы заправиться, и мисс Г. тоже пожелала залить в бак бензин, причем сделать это можно было из единственной на весь городок колонки. Всем известно, что женщин нужно пропускать вперед. Ты знаешь, как меня смущает, когда я выхожу из своего лимузина, окруженный компанией маленьких машинок, а мисс Г. к тому же окинула меня мимолетным, но совершенно сокрушительным взглядом, в котором отчетливо читалось слово «щенок»! И я, держась на почтительной дистанции, выехал из Дануна вслед за ней, поскольку слышал, как она наводила справки о кратчайшей дороге к югу. Я все еще смиренно сидел у нее на хвосте, когда она сделала правый поворот. К сожалению, здесь мисс Г. допустила ошибку.

При этом машину она вела очень уверенно. Дорога оказалась узкая – задним умом я понимаю, что она была подозрительно узкая, – и обогнать впереди идущий автомобиль не представлялось возможным. Мы тащились на десяти милях в час, а когда она свернула в какое-то безымянное поселение, я потерял ее из виду: к тому времени стало почти совершенно темно. Мне эта ситуация очень не понравилась. Лежавшая впереди дорога была покрыта слоем девственного снега, и у меня сложилось твердое убеждение, что я окончательно заблудился где-то в самом центре Шотландии. Пришлось остановиться, чтобы выяснить обстановку. Улицы городишки выглядели совершенно пустынными, и я уже собрался барабанить в двери домов, когда совершенно магическим образом рядом со мной возникла немолодая женщина. Мне, конечно же, следовало развернуть карту, спросить: «Милая леди, покажите мне, где расположен ваш славный поселок», чтобы потом сориентироваться самому. Но я лишь задал вопрос, где проходит дорога к югу. Быть может, я даже по привычке поинтересовался направлением на Лондон, но не помню об этом, поскольку изрядно вымотался. Она выглядела человеком опытным и надежным, решительным жестом указав мне путь между коттеджами в отдаленные холмы. И твой покорный слуга послушно туда двинулся.

Проехав примерно с милю, я вновь заметил задние габаритные огни машины мисс Г., и мне хватило глупости обрадоваться этому. Мой двоюродный брат Тим одно время занимал какой-то пост в нашем посольстве в Вашингтоне и считает американцев пугающе эффективной нацией. Хотя сам Тим тот еще простофиля… Но я, однако, становлюсь сбивчив в своем рассказе.

Впрочем, я и в самом деле сбился с пути. Уже через несколько миль у меня не осталось по этому поводу никаких сомнений. Мисс Г. заплутала, и я покорно плелся вслепую за ней следом – машину то и дело заносило на снегу толщиной в два фута. Думаю, я бы повернул назад, если бы нашлось место для разворота, но такового не было и в помине. Дорога оказалась теперь и не дорогой вовсе, а чем-то вроде ездовой тропы. К тому же отважная мисс Г. продолжала двигаться впереди. Не представляю, как ей это удавалось, и на что она рассчитывала, поскольку была готова к приключениям куда хуже, чем я. В случае необходимости в моем автомобиле можно хотя бы кое-как выжить в зимнюю ночь, а потому – джентльмен до мозга костей, как тебе известно, – я теперь уже по необходимости ехал сзади, чтобы помочь в случае нужды. И мы снова столкнулись друг с другом. Причем в буквальном смысле слова.

Миновав по проселку миль шесть, я уже автоматически вел машину по ее колее, видной мне в свете фар, обращая мало внимания на прочие детали, когда со мной произошел почти точно такой же инцидент, как при съезде с моста. Или, вернее, начал происходить. Капот повело вниз, а багажник вверх, но потом раздался оглушительный грохот железа. В наступившей тишине, пока ко мне возвращалась способность соображать, мрачно прозвучал женский голос:

– Вот это получилось по-настоящему мило с вашей стороны, незнакомец.

Голос, разумеется, принадлежал мисс Г.

Оказалось, что Сибила Гатри – давай назовем ее наконец полным именем, – не заметила поворота проселка, ее машина съехала с откоса, перевернувшись на бок, хотя она сумела ползком выбраться наружу. Я последовал по ее колее, и «роллс» с жутким скрежетом встал поверх ее автомобиля. Но мой лимузин не перевернулся, а я остался сидеть за рулем с видом полного идиота, подумавшего, что мог раздавить девушку. Потом в стремлении хотя бы что-то сделать правильно, я заботливо спросил:

– Надеюсь, вы не ранены?

– Нет, но глубоко унижена, – ответила она и добавила уже более спокойно и деловито: – Наши машины случайно не горят? Потому что кругом полно снега, чтобы сбить пламя.

Но машины не горели. Мы уселись на крылья моего автомобиля по обе стороны от капота – сцепившаяся конструкция оказалась на редкость прочной, – и грели руки на радиаторе, обдумывая ситуацию. Сибила, милая девушка, сказала, что городок, откуда мы уехали в неверном направлении, назывался, скорее всего, Кинкейг. Она проезжала через него прежде. Там есть паб, и мы могли бы попробовать туда вернуться. Не это ли лучший выход из положения?

Видишь, у нее действительно оказались совершенно верные инстинкты. Вопреки прежнему не слишком уважительно оценивающему взгляду, посреди снегов я был мгновенно произведен из щенков в сенбернары-спасатели. И я охотно принял эту роль, напустив на себя необычайно серьезный и ответственный вид.

Снег валил с небольшими перерывами весь день, но сейчас, несмотря на сгустившуюся темноту, видимость стала вполне сносной. Чуть сдвинувшись в сторону, я заметил в отдалении одинокий огонек.

– Думаю, – сказал я, – нам лучше добраться до того дома, виднеющегося впереди. У вас есть небольшой чемодан, который вы сможете прихватить с собой?

Можешь мне поверить, Диана, что на Сибилу мои слова произвели впечатление – так кратко и четко изъясняются только личности героические. Да ей и трудно было бы оспорить мою правоту. Поселок остался в далеких шести милях у нас за спиной, а огонек (хотя они бывают обманчивы в ночи) горел в каких-нибудь двух милях перед нами. Стала бы ты пререкаться со мной в таком случае, Диана? Разумеется, нет. Вот и Сибила нырнула вниз и извлекла из останков своего автомобиля чемодан, причем действительно маленький.

«Иеронимо, – отозвалась она, – пора тебе отправляться в трудный путь»[24].

Она к тому же оказалась еще и начитанной девушкой, что, впрочем, пристало всякой леди по имени Сибила.

Огонек явно исходил от какого-то жилья или, в худшем случае, фермерского сарая, где мы смогли бы найти убежище. Опасность состояла лишь в том, что по мере продвижения вперед мы рисковали потерять его из вида. Я оставил пока фары включенными, и они высветили высокое, отдельно стоявшее дерево, которое могло бы послужить нам ориентиром, если бы возникла необходимость срочно вернуться. И мы двинулись на огонек. Но прежде восхитительная Сибила извлекла из недр своего чемоданчика очень удобный электрический фонарик. Можно было подумать, что она специально готовилась к подобному приключению.

Затем началось нечто, похожее на сокращенную версию «Самого неудачного путешествия в мире»[25]. Было темно, было холодно и, разумеется, повсюду лежал снег.

– Да, такого снега я еще не видела, – только и сказала Сибила за все время.

Порой мы обнаруживали, что кружим на одном месте, как персонажи рождественского номера журнала «Панч». Если ты считаешь, что снежный покров – это такая неподвижная и пассивная субстанция, то сильно ошибаешься. Уверяю тебя, временами он определенно смещался и утолщался, чтобы затруднить наш поход.

Мы то теряли огонек из вида за деревьями или гребнем холма, то волновались еще больше, когда нам казалось, что он горит слишком высоко и может оказаться гораздо дальше от нас в горах. Однако, преодолев еще пятьдесят ярдов, мы, несмотря на окружавшую нас тьму и совершенно почерневшее небо, сумели разглядеть смутный силуэт. Нам потребовалось еще несколько секунд, чтобы опознать увиденное. Одинокий огонек, манивший нас к себе, горел на вершине высокой башни.

– «Чайльд-Роланд дошел до Темной Башни», – в свою очередь, выдал я цитату.

Получилось довольно банально в сравнении с Иеронимо, а потому меня лишь обрадовало, когда мои слова утонули во внезапном и истошном собачьем лае, хотя были все основания испугаться. Но теперь настала очередь Сибилы упомянуть самое очевидное из стихотворений Кольриджа, какое только могло прийти на ум:

Сэр Леолайн – барон безумный

Себе завел собак беззубых…

– Вы уверены, что они беззубые? – спросил я.

– Нет, но было бы желательно, – сурово ответила она.

– Что ж, скоро узнаем.

Согласись, Диана, что при подобных обстоятельствах наш диалог звучал на редкость абсурдно, если не глупо. И в ту же секунду, словно не одобряя нашего легкомыслия, огонек погас. Зато псы продолжали заливаться.

Вполне по-девичьи простодушно Сибила нащупала мою руку.

– Мистер Гилби, – сказала она (мы успели представиться друг другу), – я хочу, чтобы вы знали: мне лишь немного страшно.

И я крепко ухватился за ее ладонь, но не тем вульгарным движением, которые в романах называют пожатием, а лишь демонстрируя собственную твердость, к чему добавил краткую реплику в своей новой лаконичной манере. Смысл моих слов сводился к тому, как нам повезло, что огонек не потушили еще полчаса назад. В тот же момент огонек появился снова, но лишь на мгновение, располагаясь теперь ниже и левее. Он опять пропал, засветившись затем совсем низко справа. Кто-то явно спускался по винтовой лестнице.

Я смело сделал несколько шагов вперед, направив луч фонарика вдоль здания. Света оказалось достаточно, чтобы мы поняли: перед нами весьма внушительных размеров постройка. Меня это ободрило. В такую ночь любой человек знатного происхождения почувствовал бы себя обязанным оказать нам гостеприимство. И я опустил луч фонарика под ноги, чтобы понять, где мы стоим – посреди сада или на подъездной дорожке. Но увиденное заставило меня издать испуганный вопль, потому что стояли мы на краю пропасти.

– Это ров, – сказала Сибила, подняла мою руку с фонариком и направила свет левее. – А там находится подъемный мост.

Как мне показалось, она была заинтригована, но лично у меня настроение резко упало. Я хорошо знал подобные замки. В холле будут висеть трофейные головы, покрытые сосульками, как в том доме, оттуда я сбежал тем же утром.

– Вы откажетесь, – спросил я, – если вас положат спать в одной комнате с привидением?

На что получил резкий ответ:

– Я не верю в существование призраков, мистер Гилби.

Потом она воскликнула:

– Смотрите!

Теперь уже на уровне земли справа блеснул свет. Осторожное обследование края рва помогло обнаружить еще один мост, обычный, а не подъемный. Он упирался в небольшую дверь, которая не слишком приветливо приоткрылась ровно на дюйм. Мы поспешно перешли на другую сторону. Под ногами скрипел снег. При нашем приближении собаки залаяли еще громче, но дверь, за которой мерцала свеча, так и не открылась шире. И потому мне пришлось постучать. После чего изнутри прозвучал голос простолюдина:

– Это доктор?

Нас явно приняли за кого-то другого.

– Нет, это не доктор, – объяснил я, обращаясь к узкой полоске света. – Мы двое попали в автокатастрофу.

Мне это отнюдь не показалось преувеличением, и к тому же не мешало усилить драматический эффект ситуации. Но моя попытка не увенчалась успехом. Полоска света исчезла. Дверь захлопнулась.

– Ну, ничего себе! – воскликнула Сибила.

Не стану повторять, что воскликнул я, потому что в этот момент до нас донесся отчетливый звон цепей.

– Это призрак! – охнула Сибила.

Я был бы рад держать свою спутницу в ее счастливом неведении, но согласись, Диана, прошли те времена, когда это было допустимо в обращении с женщиной.

– Это цепные псы, – пояснил я.

Но мы не успели даже по-настоящему испугаться, когда события стали быстро развиваться в положительном для нас направлении. Донесся голос джентльмена, явно осадившего своего нерадивого слугу, и дверь распахнулась настежь.

– Пожалуйста, входите, милости просим!

И мы вошли каждый со своим чемоданом, словно прибыли в обычный отель. Впрочем, наш хозяин мгновенно избавил Сибилу от ее ноши и объявил со старомодной торжественностью, какую в наши дни может себе позволить лишь немолодой человек весьма благородного происхождения:

– Добро пожаловать в замок Эркани. Моя фамилия Гатри.

На что Сибила воскликнула со ставшим более заметным американским акцентом:

– Как странно! Ведь и моя фамилия Гатри!

Мистер Гатри из Эркани окинул ее быстрым взглядом, в котором отразился отблеск свечи.

– Это ли не еще одна причина оказать вам все гостеприимство, на какое мы только способны! Первым делом мы должны, конечно же, подобрать вам комнаты и обеспечить теплом очага.

Словом, все происходило надлежащим образом, и не стоило бы подробного описания в послании домой (к тебе, моя милая, милая Диана!), если бы у меня сразу же не возникло невесть откуда взявшееся и странное впечатление, что этот мистер Гатри – сумасшедший. Я и сейчас подозреваю, что он не в своем уме, как посчитал еще до полученной возможности изучить его замок, где все говорило: хозяин спятил.

Как мне кажется, было нечто в самом его первом взгляде, которым он по очереди окинул нас обоих в неверном свете своей одинокой свечи. А быть может, это был взгляд математика или шахматиста, потому что он смотрел на нас так, словно заносил в члены невидимого уравнения или старался найти позицию на клетках доски. И у меня сложилось ощущение, что я для него – не более чем пешка, хотя это могло объясняться крайним утомлением после прогулки по глубокому снегу. Но каким бы ни было первое впечатление, оно с той поры только усилилось. И этому почти сразу способствовал вид слуг и домашних животных.

Хорошему хозяину надлежит заботиться о добром здравии своих работников, как и четвероногих питомцев, но две собаки, сопровождавшие нас до наших комнат, выглядели откровенно голодными. Это была еще одна странность, почти небывалая в доме обычного сельского джентльмена. Мне оставалось только радоваться, что на нас так и не спустили тех более крупных и злобных тварей, которые продолжали подавать голос откуда-то из глубины двора, хотя, возможно, и собирались изначально сделать это. Войдя в замок, я непроизвольно поискал взглядом грубияна, демонстративно не пожелавшего нас впускать. Померещилось даже, что лорд Гатри встретил нас один, но затем за его спиной в глубокой тени я разглядел этого негодяя. Им оказался тот самый Хардкасл, о котором я упомянул в начале письма. И хотя он выглядел так, словно готов выпотрошить нас ради любой мелочи в карманах, его представили со всеми церемониями в качестве управляющего имением лорда. А, как известно, наличие управляющего предполагает весьма обширные владения и сложное хозяйство. И потому меня вдвойне удивило, когда я заметил, что столь важное лицо одновременно исполняет обязанности и дворецкого, и чуть ли не простого лакея. Да и сам лорд сразу же показался нам человеком далеко не богатым. Напротив, многое в нем свидетельствовало о крайней бедности.

И сам по себе замок Эркани – очень необычное здание. Еще во время нашего похода в его сторону поднялся сильный ветер. Порывистый и холодный, он принес нам новый дискомфорт, словно его и так не хватало. Но если за стенами замка свирепствовал только один ветер, то внутри Эркани гуляли одновременно, должно быть, двадцать разных ветров. Вдоль длинного коридора, по которому нас повели из холла, морскими волнами гуляла от сквозняка старая потертая ковровая дорожка на полу, причем зрелище выглядело нереальным, словно дурной сон. Поперек коридора через пустые оконные рамы задувал внутрь снежинки другой вихрь, а их подхватывал третий воздушный поток, вознося непостижимым затем образом параллельно лестнице, приведшей нас этажом выше. А вот лестница отличалась потрясающей красотой: каменная, с высокой балюстрадой, украшенной резьбой, сработанной, как я предположил, французскими средневековыми мастерами. Причем на каждой лестничной площадке высилась фигура каменного монстра с выведенным на нем девизом рода Гатри: «Не буди спящего тигра».

– Не слишком уютно для жилья, – прошептала Сибила, – но впечатляет, пусть и наводит на мрачные мысли.

Кстати, то же самое можно было в полной мере отнести и к фигуре нашего хозяина. Он был высок ростом, худощав и замкнут, с крупными чертами лица и глубокими морщинами, пролегшими у рта и глаз. Этот человек способен внушать робость, даже если смотришь на него со спины, как мы в тот момент, когда шли за ним по еще более ветреному коридору второго этажа, а похожий на головореза Хардкасл тащился следом с нашими чемоданами. По пути нам никто не встретился, если не считать пары метнувшихся по углам крыс. Так мы добрались до двух смотревших друг на друга дверей. Для мисс Гатри открыли правую, для мистера Гилби – левую. На моем пороге хозяин вдруг замер и спросил, не прихожусь ли я случайно родственником Горацио Гилби? Мне почему-то всегда доставляет удовольствие признавать, что это мой двоюродный дедушка, знаменитый ученый конца XIX столетия, профессор, у которого можно научиться лишь жить в бедности и писать плохие стихи. Я ответил: «Да, мне довелось быть его любимым внучатым племянником». После чего мистер Гатри удостоил меня взгляда, в котором мелькнул едва заметный интерес, и пробормотал, что однажды они с Горацио Гилби обменялись письмами со своими поэмами. Стало быть, умозаключил я, наш хозяин – тоже поэт. Правда, замок Эркани мало располагал к творчеству, будучи скорее совиным гнездом, чем клеткой с певуньями-канарейками. Зато теперь я мог позволить себе думать, что, окидывая меня своим странным взглядом шахматиста, лорд просто мучительно подбирает рифму к фамилии Гилби.

В комнате Сибилы оказалось очень уютно. Должно быть, ее заранее подготовили и сохраняли как гостевую спальню, что явилось для американки приятным сюрпризом. Постель широкая, словно поле брани, белье белее снега – хотя подобная ассоциация сейчас мало согревала душу. Все здесь содержалось в полном порядке. Только в одном окне отсутствовала часть стекла, которое заменили плотной коричневой бумагой. Зато мои хоромы оставляли желать много лучшего. Потолок в трещинах, грязные пятна на полу, постель готова, но жестка и неудобна. И ветры Эркани, казалось, собирались в этой комнате вместе, чтобы сплясать свою сарабанду. А потому даже Гатри, оглядев помещение с долей сомнения, распорядился:

– Хардкасл, приведи-ка сюда свою жену.

Теперь позвольте вас представить друг другу. Миссис Хардкасл, познакомьтесь с мисс Дианой Сэндис! И не стесняйся пялиться на нее, Диана. Мне кажется, старуха все равно почти совершенно слепа. И чем не красавица? Я подозреваю, что Хардкасл, которому едва ли стукнуло пятьдесят, женился на ней, чтобы унаследовать посмертную пенсию, или же она сколотила изрядный капиталец, показывая себя народу в цирке в роли «бородатой женщины». Впрочем, если мои слова покажутся тебе грубоватыми, подумай, в каких выражениях поэт и истинный джентльмен эпохи Возрождения описал бы ведьму, и портрет окажется законченным. А если подумать, то сам лорд Гатри мог бы оказаться чародеем и колдуном, для которого только естественно было бы держать при своем дворе парочку ведьм. В моем восприятии, он виделся вполне на это способным. Но если миссис Хардкасл и была ведьмой, то с добрым сердцем. Пусть неуклюже, но она растопила для нас камины, принесла таз с действительно горячей водой, полотенце и даже мыло – хотя всего лишь хозяйственное. Она, кроме того, положила дополнительный матрац на мое не слишком комфортное ложе. Когда с этим было покончено, Гатри раскланялся и сообщил, что мы встретимся снова за ужином в девять часов.

Мы действительно встретились, и тебе настала пора узнать о Кристин. Я еще сам не понял толком, что она такое, но по-своему человек это не менее поразительный, чем Гатри, который, кажется, приходится ей дядей. Она поразительна в том смысле, что за тем необычным ужином, будучи в сущности просто хорошенькой девушкой, предстала перед нами настоящей красавицей. И, как я считаю, в мире есть только одна разновидность красавиц более поразительных – это женщины с изначально потрясающей внешностью. Но тебя все это не должно беспокоить, Диана. Если ты хочешь, чтобы я зачислил тебя в последнюю категорию, то изволь – ты принадлежишь к ней и не имеешь конкуренток.

Итак, хорошенькая девушка, застенчивая провинциалка, с мягким шотландским выговором, очаровательно гармонирующим с американским акцентом Сибилы. Робкая, но с богатым внутренним миром юная особа с манерами старомодной дамы из высшего общества, мало знакомой с окружающим миром: вот какой увиделась мне Кристин. Шотландская Миранда – такое сравнение пришло мне в голову, пока я исподволь рассматривал ее за ужином. И это впечатление только окрепло, потому что она была Мирандой из первой большой сцены с ее участием, покорно слушавшей рассуждения Просперо, но мыслями унесшейся в иные края, туда, где за далеким и бурным морем ждала ее встреча с судьбой. И если мое письмо покажется тебе излишне напыщенным или экстравагантным, вспомни, что я пишу эти строки с первыми проблесками рассвета из зачарованного замка.

В огромном зале, который, как и лестница, заставляет гостя поначалу думать, что Эркани гораздо более крупный замок, чем в действительности, волшебник-хозяин сел по одну сторону невероятной длины стола, а Кристин – по другую. Мы с Сибилой тоже расположились в удалении друг от друга, причем нам всем не помешало бы гораздо больше тепла, чем давало скромное пламя, разведенное в камине. Хотя сам камин был таких размеров, что мы могли бы легко устроиться за столиком внутри и чувствовать себя гораздо более комфортно, чем в зале. Злодейского вида управляющий Хардкасл испарился – он явно жил где-то в отдельном крыле дома, – и еду нам подавали отчасти дряхлая миссис Хардкасл, отчасти сама Кристин, и это лишний раз подтвердило мое первое впечатление, что домашние ресурсы Эркани весьма ограниченны. Бросались в глаза и другие приметы либо крайней бедности, либо патологической скаредности хозяина. Наш ужин, к примеру, проходил при явно недостаточном освещении, которое давали несколько сальных свечей. И, думаю, Гатри выглядел более зловещим, Кристин более красивой, а Сибила более загадочной (я ведь упоминал, что Сибила производит впечатление загадочной фигуры?) лишь потому, что всех их я видел в полумраке. И я уже готовился принять на вооружение теорию, что даже крупные землевладельцы в этих краях являют собой необычайно колоритную разновидность бедняков, когда миссис Хардкасл старческой походкой приблизилась к столу и подала нам первое блюдо. Тебе будет трудно в это поверить, дорогая Диана, но им оказалась осетровая икра на серебряных тарелках.

Получился настоящий «суприз», как называют подобные вещи обитатели севера Великобритании, да и вся последовавшая трапеза выглядела не менее удивительно. Можно было даже вообразить себе, что члены семьи Гатри, процветавшие где-то в городе, заехали на дорогой пикник среди руин замка, свидетельствовавших об их величии в феодальную эпоху. Боюсь, я переводил взгляд с запущенной обстановки зала на роскошные яства, с еды на отощавших собак, а с псов на самого мистера Гатри, владельца Эркани, с плохо скрытым изумлением. Причем я заметил, что и Кристин разглядывает меня с тем же рассеянным интересом, с каким ее дядя смотрел на родственника Горацио Гилби, хотя в ее глазах все же мелькало любопытство. Наверняка она пыталась сообразить, как поведет себя хорошо воспитанный молодой английский джентльмен, попав в столь необычную обстановку.

Поскольку, как ты могла уже понять, ужин проходил далеко не в радостной атмосфере. Гатри лишь изредка отпускал какое-нибудь ничего не значившее замечание, чтобы за столом не воцарилось полное молчание. Или начинал расспрашивать, в каком состоянии мы оставили свои машины, и есть ли у нас друзья в округе, знавшие, что мы направились по долине в сторону Эркани. Но все же большую часть времени он ничего не говорил и либо смотрел невидящим взором куда-то поверх наших голов, либо пронизывал меня тем пристальным взглядом шахматиста, который мне нравился все меньше и меньше. Как я заметил, точно так же он поглядывал и на Сибилу – если ты уже поняла, то человек она весьма наблюдательный, и постепенно начала платить ему той же монетой: то есть всматриваться в его лицо долго и задумчиво. Светские обязанности хозяйки стола пыталась взять на себя Кристин, но и у нее это получалось неважно. Она тоже смотрела на все со своей точки зрения – глазами Миранды, наделенной способностью видеть грядущее. Не сомневаюсь, что именно она привлекла мое внимание к часам.

Это были большие старинные часы примерно той же эпохи, когда построили зал, в котором мы расположились, тикавшие невероятно громко и – можешь себе представить? – как будто в замедленном темпе. Тебе, несомненно, известно, как хорошие актеры умеют создать иллюзию невыносимого напряжения в зрительном зале, просто замерев в молчании. И внезапно я почувствовал, что часы оказывают на меня такое же воздействие. Другими словами, я отнес за счет старинного и бесстрастного инструмента измерения времени нараставшее во мне предчувствие ужасной и неминуемой катастрофы. Это все результат переутомления и недостатка витаминов, решил я и с удовольствием принялся за сливовый пудинг под отменным соусом с бренди. Но часы продолжали отсчитывать секунды с тем же пугающим звуком. К моменту, когда Кристин вышла из зала вместе с Сибилой, часы почти загипнотизировали меня: внезапно они принялись жестикулировать обеими своими стрелками и воскликнули: «Не спите больше! Макбет зарезал сон!»[26] Меня это могло испугать, но не удивить. Ты знаешь, что я довольно-таки легко поддаюсь внушению, но не впадаю в беспричинные панические галлюцинации. Это замок Эркани натянулся струной в напряженном ожидании чего-то, а я лишь ощущал отдаленные вибрации.

Но сейчас, когда у меня было время успокоиться и с ясной головой все взвесить, я нашел простое и рациональное объяснение напряженной атмосфере, буквально пропитавшей воздух замка. Кто-то из его обитателей был, вероятно, серьезно болен. Вспомни, как Хардкасл, осторожно приоткрыв дверь при нашем появлении, спросил, не врач ли это прибыл. Они, быть может, ожидали, что медицинская помощь сумеет пробиться к ним через эти непроходимые снега, и ухитрились вежливо скрыть свое разочарование, когда прибыли всего-навсего мы. Против этой версии я находил только два возражения. Во-первых, мне показалась подозрительной чрезвычайная, почти заговорщицкая осторожность, с которой Хардкасл приоткрыл дверь всего на дюйм (впрочем, это могла быть просто особенность его характера). Во-вторых, если необходимость во врачебной помощи стала настолько насущной, что влияла на всю атмосферу в замке, то хозяин не мог не задать вопрос, не являемся ли мы – я или Сибила – профессиональными медиками (хотя, нельзя не признать, что мы выглядели слишком молодыми для этого). Но вся эта идея с больным человеком занимала меня не более пяти минут и была развеяна в прах самим лордом Гатри.

– Мистер Гилби, – сказал он, когда мы поднимались из-за стола, – снег может задержать вас здесь на некоторое время, и я хотел бы заранее извиниться перед вами за слишком простой образ жизни, который мы ведем. Помимо паренька, живущего за пределами дома, здесь обитаем только мы с племянницей и чета Хардкаслов.

На это я понес невнятную чушь, что мы, вероятно, доставляем лишние хлопоты мисс Мэтерс, то есть Кристин. Но Гатри лишь прихватил с собой еще не вскрытую коробку сигар, распахнул для меня дверь и произнес с серьезным видом:

– Я очень рад, что вы нашли сюда дорогу.

И не уверен, содрогнулся ли я внутренне от столь просто сказанной фразы или же такую реакцию вызвало во мне одновременное появление этого жуткого типа Хардкасла, который, казалось, ждал где-то рядом и выскочил подобием самого отвратительного из чертей с картин Иеронима Босха. Впрочем, все говорило, что явился он не случайно. Вероятно, каждый вечер в определенный час он приходил, чтобы получить указания от хозяина. По крайней мере, сегодня распоряжение для него оказалось готово у Гатри заранее.

– Послушай, Хардкасл, – произнес он с властными нотками в голосе, – если придет молодой Линдсей, – хотя сомневаюсь, что он сумеет пробраться через снежные заносы, – впусти его. Я встречусь с ним незамедлительно.

Хардкасл медленно вытянул руку, которую держал за своей сутулой спиной (я был готов увидеть в ней открытую опасную бритву), и в задумчивости поскреб заросший щетиной подбородок. А затем сказал тоном самого преданного слуги, часто встречающегося в шотландских исторических романах:

– Поверьте на слово, милорд, этот парень наскрозь опасен для вашей милости.

– Что ты такое несешь? – Хозяин остановился посреди сумрачного коридора и посмотрел на управляющего с откровенным пренебрежением.

– Я говорю, что Нейл Линдсей замышляет дурное против вас.

Но явная попытка подчиненного предупредить хозяина об угрозе не увенчалась успехом.

– Сказано же тебе, – повторил Гатри, – что Линдсей может беспрепятственно подняться ко мне в башню. Как мистер Гилби и наши молодые леди.

Мы двинулись дальше вдвоем. У меня уже плохо работала от усталости голова, и только когда мы достигли примерно середины коридора, я вдруг осознал, что реакция Гатри на недвусмысленное предостережение могла быть на самом деле не столь легкомысленной, как он хотел показать. Лично на меня оно произвело изрядное впечатление. Точнее будет сказать, что этот инцидент помог мне найти определение, которое я до той поры безуспешно искал. Я назвал атмосферу в замке Эркани полной напряжения, но теперь понял, чем она была пронизана на самом деле – страхом. Но кто боялся и чего, оставалось загадкой, хотя и недолго.

Я как раз добрался в своих рассуждениях до этой точки, и ты была бы права, предположив, что мне отчаянно требовались постель и глубокий сон, но вдруг чуть не подпрыгнул от удивления. Гатри произнес вслух то, о чем я лишь подумал:

– Страх.

Или, если быть точным, он воспользовался латинским словом «Тimor…». Тихо, но отчетливо пробормотал:

– Timor Mortis conturbat me.

При взгляде на него стало ясно – он напрочь забыл, что я нахожусь рядом и вообще существую, а я окончательно убедился: этот человек свихнулся. Продолжая двигаться по коридору, глядя в потолок, он ударился в декламацию.

Сэр Гилберт Хэй был только что здоров.

Ни хворей он не знал, ни докторов,

Но сгинул он, судьбу свою кляня,

И Смерти страх преследует меня.

Timor Mortis conturbat me.

Слепого Гари оборвалась жизнь,

И Сэнди Трэйл косы не избежит,

Теряет силы он день ото дня,

И Смерти страх преследует меня.

Timor Mortis conturbat me.

Уверен, Диана, что тебе и близко не доводилось созерцать чего-то столь же пугающе странного, как зрелище этого благородного шотландского джентльмена, вышагивавшего по продуваемому всеми ветрами коридору и вслух читавшего эту погребальную песнь Данбара!

Покинул нас Роул из Абердина,

Сошел в могилу брат из Корстофина,

К поэзии любовь свою храня.

И Смерти страх преследует меня.

Timor Mortis conturbat me.

Мы свернули за угол, и ветер унес слова в сторону от моего слуха. Декламация перешла в невнятное бормотание. В какой-то момент фитиль свечи неожиданно разгорелся ярче, и мне удалось разглядеть его лицо немного лучше, чем за все время, что мы уже провели в этом темном доме. И готов поклясться – на нем застыл страх в чистейшем виде.

Второй коридор показался бесконечно длинным. Проделав по нему значительный путь, мы остановились перед дверью, за которой, как я предположил ранее, скрылись Кристин и Сибила. Гатри замер в неподвижности, ритм его бормотания изменился, и он смотрел на дверь или, вернее, как будто сквозь нее с выражением почти экзальтации, сменившей ужас. А потом шепотом воскликнул:

– О, Америка, моя

Вновь обретенная Земля!

Для меня это оказалось еще одной полнейшей неожиданностью. Как и то, что произошло в следующую секунду. Его рука легла на ручку двери, и он мгновенно вновь осознавал мое присутствие рядом с собой. Гатри одарил меня доброжелательной улыбкой и сказал:

– Обычно я ежедневно провожу здесь полчаса со своей племянницей.

Как я понял, в его памяти не осталось и следа от только что проведенного сеанса декламации в коридоре. Выражаясь научным языком, он представился мне теперь типичным случаем раздвоения личности. Ты понимаешь, о чем я толкую. Существовали два разных Гатри, которые прятались и подменяли друг друга, как братья-близнецы в театральном фарсе. Перед моим мысленным взором встала до крайности необычная картина. Я вообразил себе Гатри А – скупердяя, морившего голодом собак и не желавшего тратиться на замену разбитых оконных стекол. А потом Гатри Б – человека, живущего на широкую ногу и поедавшего на ужин баснословно дорогую икру. И я продолжал обдумывать эту вероятность еще некоторое время уже после того, как мы присоединились к Кристин и Сибиле в помещении, которое здесь называли классом, подобно школьному. Моя новая теория легко объясняла осторожность, с которой Хардкасл обращался к нам, приняв нас за врачей. У лорда развились симптомы легкого помешательства, и верные слуги попытались втайне пригласить к нему лекаря. Вероятно, не самая лучшая идея, но теперь фраза этого неописуемо странного человека по фамилии Хардкасл начала навязчиво преследовать меня. «Это доктор?» И я утвердился в убеждении, что если в недрах замка Эркани хранили какую-то тайну, то ключом к ней могло послужить объяснение смысла подобного вопроса.

Диана, ты можешь в этом месте с полным правом прервать мой сбивчивый рассказ, при условии, что он вообще заинтересовал тебя, и заметить: «Гатри ждет в гости опасного человека по имени Нейл Линдсей; Хардкасл ожидает прибытия таинственного врача. В таком случае не логично ли предположить, что это одно и то же лицо. Доктор Нейл Линдсей, которого не очень-то и хотят принять в замке для исполнения профессиональных обязанностей. А что, если он, скажем, попросту нежелательный для хозяина претендент на руку и сердце твоей романтичной Кристин?»

И тогда мне придется признать, что я не могу дать тебе исчерпывающего ответа. Готов допустить, однако, что у Кристин есть возлюбленный. По некоторым приметам, она почти полностью поглощена мыслями о нем. И ее избранником может быть как Нейл Линдсей, так и пресловутый «доктор» Хардкасла. Но мне плохо верится, что это одно и то же лицо. Подобной идее противоречит тон, который пускал в ход Хардкасл применительно к обоим. Но только время покажет, прав ли я.

Кстати, быть может, здесь уместно упомянуть именно о времени. Сейчас восемь часов утра вторника 24 декабря, и тебе, наверное, трудно себе представить, дорогая Диана, как долго я писал эти адресованные тебе строки, постоянно отвлекаясь, чтобы вновь зажечь то и дело гаснувшую свечу. Потому что в моей комнате не просто гуляет ветер. Она представляет собой некий аналог Эолова царства. Взрослые и сильные ветра дуют под потолком, а маленькие ветерочки, подобно путти с картин живописцев чинквеченто[27], резвятся по всей спальне и пробуют подавать голоса откуда-то из-под кровати. От огня в моем очаге, разведенного прошлым вечером, не осталось и воспоминания, и кругом царит жестокий холод. Я же расположился у окна (где, как ни странно, не холоднее, чем в любом другом месте), соорудив себе нечто вроде иглу из набитых сеном матрацев и надеясь только на новые приятные «супризы» к завтраку. Снаружи по-прежнему свирепствует буран, и меня заранее страшит вероятность, что мы не сумеем выбраться отсюда еще по меньшей мере несколько дней. Однако вчера вечером за столом зашел разговор о необычайной способности преодолевать большие расстояния по глубокому снегу, которой обладает молодой человек, живущий в сарае у стен Эркани. Как я понял, он страдает слабоумием, но если я здесь застряну, с его помощью у меня останется шанс отправить тебе хотя бы телеграмму. Рассвет, должно быть, наступил уже давно, но видимость остается крайне ограниченной, небо – свинцово-серым. Из своего окна я вижу лишь бесформенную белизну по всей округе. Только чуть левее в моем поле зрения эта монотонность нарушается. Я минут двадцать ломал себе голову, откуда взялось там более темное пятно. Снег в том месте подтаял, словно ложился на раскаленную сталь. Потом я понял, что это, скорее всего, вода – покрытая тонким слоем льда излучина озера, своим изгибом подходящая почти вплотную к замку, – а ветер сдувает с ледяной глади снег.

Поскольку пока не слышно никакого движения за дверью и нет ни намека на приглашение к завтраку, я добавлю еще несколько деталей к описанию событий минувшего вечера. Класс, в котором получила свое образование Кристин, – а она, насколько я понял, крайне редко отлучалась из Эркани, – превращен в уютный, хотя и скудно обставленный кабинет, вполне подходящий уголок, где Миранда может найти уединение. Здесь я увидел несколько памятных вещиц из Милана, по-настоящему элегантное бюро фламандской работы и индийские рисунки с изображениями птиц, заслуживающие гораздо лучшей подсветки, чем пара свечей, составляющих стандартный набор осветительных приборов практически в каждом помещении замка. Когда мы с Гатри вошли, девушки сидели на низкой скамье перед камином и успели почти подружиться. Обе при нашем появлении поднялись. Взгляд Сибилы, как я отметил, устремился на Гатри, в то время как Кристин продолжала разглядывать саму Сибилу. Помню, у меня мелькнула мысль, каким образом мы продолжим общаться без пауз, извинительных только за едой и питьем?

Как обычно в таких случаях, на выручку приходит соблюдение светских формальностей. Мне безмолвно вменили в обязанность развлечь Кристин, и я тут же впал в несколько банальное настроение сдержанной шутливости, черпая темы для разговора, как ты догадываешься, Диана, из своих приключений того злополучного дня. Кристин не произвела на меня впечатления девицы, которой особенно нравится при обычных обстоятельствах неожиданное появление в Эркани на ночь глядя незнакомого молодого человека, и она, несомненно, обладала умом живым и острым, чтобы при желании высмеять столь натужную болтовню, в которую превратился мой рассказ. А я, в свою очередь, человек из общества, и каждый год знакомлюсь с десятками молодых леди, из которых лишь нескольких нахожу достаточно интересными для продолжения знакомства. Ты тоже различаешь подобных людей мгновенно, не правда ли? И Кристин я бы отнес к их числу, но только ей было не до меня. Она застенчива до крайности, но достойно выдержала общение со мной минут восемь-десять. Надо ли мне объяснять, что вскоре я почувствовал некоторую неловкость и натянутость ситуации. Нет, внешне Кристин держалась очаровательно. Но представь себе какую-нибудь герцогиню, близкую к политическим кругам Лондона, которой надо быть гостеприимной хозяйкой светского раута, не забывая при этом оказывать знаки внимания плохо ей знакомому молодому человеку – ведь он, возможно, окажется полезен лет эдак через тридцать, – и картина предстанет перед тобой во всей полноте. Причем сравнение станет еще более точным, поскольку Кристин, будучи всего лишь девушкой из благородной, но провинциальной семьи, сумела усвоить несколько устаревшие столичные манеры, наблюдать за которыми оказалось любопытно. Меня вновь и вновь посещал вопрос: каким образом она получила воспитание в такой глуши? Между тем мы продолжали сидеть рядом, я нес свою чепуху, стараясь быть занимательным, а она реагировала с точно дозированным интересом, делая вид, будто ей любопытно, и время от времени вставляя собственные реплики, но… Но, вне всякого сомнения, все это время я для нее почти не существовал. Обстановка, как уже упомянул, грозила стать воистину натянутой.

Быть может, я утомил тебя, Диана, повторением пройденного, но Кристин откровенно ждала. Она поистине жила своим ожиданием, как это случалось с девушками на выданье в ту эпоху, когда мир еще был моложе и невиннее, чем в наши дни. Лично у меня не возникало ни тени сомнения, что она ждет возлюбленного!

И Гатри тоже чего-то ждал, вот только мне оставалось гадать, чего именно. Возможно, он назначил свидание с призраками Кларка из Транента и сэра Мунго Локхарта из Ли[28]. Но при этом надо отдать ему должное – он вел себя гораздо непринужденнее, чем Кристин. Вся его угрюмость исчезла, и он занимал беседой Сибилу, уделяя ей то внимание, какого она была достойна. Насколько я понял, его временное помрачнение рассудка уступило место гордости владетельного лорда из Эркани. Когда мое внимание переключилось на них, он как раз демонстрировал Сибиле свои раритеты, принесенные из соседней комнаты, – в основном золотые монеты и медали. Кристин же, едва мой взгляд ушел в сторону, ловко воспользовалась моментом, чтобы заставить меня подняться и перейти в другой угол комнаты. Боюсь, ей основательно наскучил наш с ней тет-а-тет.

Гатри как раз протягивал в это время Сибиле небольшой медальон.

– Узнаете, что это такое? – спросил он.

Я сам мгновенно все понял, вспомнив о чудовищах на лестнице. Это был герб рода Гатри. Сибила бережно взяла вещицу, повертела в руках, но ничего не сказала.

– Фамильный герб, – пояснил Гатри. – Мне вдруг пришло в голову, моя милая юная леди, что мы можем оказаться дальними родственниками.

Гатри, конечно, уже находится в том почтенном возрасте, когда мужчине позволительно использовать обращение «моя милая юная леди», но я парадоксальным образом уловил в этой простой фразе некий намек на нежелательность подобного родства.

Зато с совершенно неожиданным энтузиазмом на его ремарку отозвалась Сибила:

– Это действительно было бы потрясающе, мистер Гатри! Насколько я знаю, мой отец всегда гордился своими шотландскими корнями. А меня просто в восторг приводит мысль, что я могу быть связана со столь романтичным замком, как ваш. Он, вероятно, очень древний?

Ты не должна думать, Диана, что Кристин хоть сколько-нибудь затмила в моих глазах очарование Сибилы. Я сразу посчитал ее девушкой замечательной, пусть она и сослужила для меня роль ложного маяка в ночи, когда мы сбились с нужной дороги. Но сейчас я невольно изумился, услышав ее ответ на слова Гатри, явно сказанные из чистой вежливости. Их родство представлялось мне чем-то из области фантастики. Однако если мои глаза открылись от удивления, то Гатри заметно прищурился. Но тем не менее с прежним радушием ответил на вопрос своей гостьи:

– Да, замок очень старый. Часть фундамента относится еще к тринадцатому веку.

А затем продолжил, тщательно подбирая слова:

– Я знаю, что у нас есть родня в Соединенных Штатах. Семьи, подобные нашей, стараются не терять из виду ни одной своей ветви, какой бы далекой она ни была.

– О, как это интересно, мистер Гатри! Уверена, они обожают навещать Эркани и гостить у вас.

– Нет, они меня не навещают. – Мне показалось, что Гатри произнес это с оттенком иронии и чуть заметно улыбнулся. Последовала небольшая пауза. – Но пару лет назад они прислали ко мне… своих друзей.

Не скажу, что Кристин стояла со мной плечом к плечу, а потому я скорее уловил, чем действительно ощутил пробежавшую по ее телу дрожь. Знаю, что не должен был так поступать, но помимо воли бросил на нее взгляд и поймал выражение, которое уже видел на лице дяди: тень откровенного страха.

Гатри явно чего-то ждал, и Кристин чего-то ждала, хотя, скорее всего, не одного и того же. Гатри испытывал ощутимый страх, и Кристин боялась, но опять-таки это чувство вызывала едва ли та же самая причина. Так что, Диана, мне теперь есть чем себя занять. С любопытством, граничащим с нескромностью, я пытаюсь разгадать Мистерию Замка Эркани!

Сибила не стала вдаваться в подробности своей семейной истории, а Гатри не пошел дальше вежливого предположения о маловероятном родстве. Зато он вдруг перешел к рассказу о своем детстве, что мне показалось весьма странным. Нет, картина на сюжет «Престарелый лорд развлекает гостей повестью о золотых годах своего малолетства в Эркани» представляется, вероятно, довольно милой. Вот только подобные откровения плохо вязались с замкнутым характером этого человека, насколько я успел узнать его. Уже почти сквозь сон мне показалось, что он, таким образом, всего лишь провоцировал Сибилу на ответные воспоминания, стараясь узнать побольше о ее семье с помощью обходного маневра. Однако мои подозрения развеял тот факт, что его интерес носил скорее общий характер. Могло показаться, что его занимала история американского общества в целом, традиции и стиль жизни в США двадцатилетней давности. Сибила жила в Цинциннати, штат Огайо – запомнилось мне. И даже почудилось в этих звуках что-то гипнотическое. Цинциннати, Огайо… Цинциннати, Огайо – под эти красивые и повторяющиеся слова я обнаружил, что засыпаю на ходу. Но потом я проснулся, словно меня ударило током.

Гатри как раз подошел к очагу, в котором медленно угасал огонь, держа в руках небольшое полено. Думаю, он не хотел растапливать камин сильнее, чем было абсолютно необходимо. И пока стоял в нерешительности, Кристин сказала:

– Вижу, ты никак не можешь выбрать одно из двух.

Не настолько сильное замечание, подумаешь ты, Диана, чтобы вывести меня из состояния дремы. И верно, куда как более резким оказался звук падения полена, немедленно полетевшего внутрь очага. Но в этих словах заключался тот необузданный темперамент, который я изначально почувствовал в характере Кристин. Она вложила в сказанное все свое отчаяние по поводу сложившейся ситуации, но и получила, произнеся свою реплику, мощное чувство облегчения, порой извлекаемое нами из точно попавшего в цель острого слова. Перед какой бы дилеммой ни стоял сейчас Гатри, племянница явно воспринимала ее как выбор между жизнью и смертью.

А дальше, как это иногда бывает, у меня случился провал в памяти. По крайней мере мне не запомнилось ничего существенного. Мы еще какое-то время сидели все вместе. Я и Сибила дожидались возможности отправиться спать, а Гатри и Кристин тоже ждали, хотя и неизвестно чего, вот только напряжение витало в воздухе такое, словно в любой момент из коридора могли послышаться чьи-то шаги или извне донестись таинственный крик в ночи. Однако к половине одиннадцатого чары словно развеялись, и я только порадовался, когда по главной лестнице нас с Сибилой сопроводили до наших спален.

Не стану утомлять тебя рассказом, как ужасно провел эту ночь, тем более что миссис Хардкасл только что просунула голову в мою дверь и спросила:

– Не изволит ли ваша милость откушать завтрак?

Завтрак завтраком, а вот крысы успели одолеть меня в явном желании поужинать, не говоря уже о более мелких паразитах. Имей это в виду, Диана, если считаешь, что я не слишком восторженно отозвался о древнем замке Эркани. Проспал же я не более двух часов, а разбудила меня, по всей видимости, крыса, отважившаяся для начала попробовать на вкус большой палец моей ноги. Но это могло пригрезиться, и спать мне не давали в основном крики филинов, нашедших приют в заснеженных зарослях плюща, протянувшегося по стене рядом с моим окном. Обычно я ничего не имею против ночных птиц, но вопли филинов, обосновавшихся в Эркани, это нечто из ряда вон выходящее. Я насчитал несколько разновидностей их голосов, но в каждом слышалась глубокая депрессия и неизбывная тоска. А была еще совершенно новая для меня нота: высокое и протяжное «туу-и-и-и». Вот от нее действительно кровь стыла в жилах. Время от времени поднимали вой собаки, и их трудно было не принять за волков или даже за мерзких оборотней, зачарованных колдуном-хозяином. И постоянно дул ветер. При хорошей погоде в Эркани ночью наверняка слышатся чьи-то шепоты, но во время бурана замок полнился громкими криками, хотя ни слова невозможно было разобрать отчетливо. Я исполнен самого горячего желания выбраться отсюда нынче же утром, чтобы прибыть в Эдинбург к ночному поезду, который завтра доставит меня к тебе в Лондон.

Поверь, Диана, в этот момент я готов предпринять поистине героические усилия, дабы осуществить свой план.

Любящий тебя

Ноэл.

2

Ночь в канун Рождества

Увы, ничего не вышло. Я в бешенстве, но снежная буря усилилась и удерживает меня, как полярного исследователя, которому остался день пути до цели. Причем ближайший городок – Кинкейг – находится как раз на расстоянии одного антарктического марш-броска. До него миль девять, не больше, но погодные условия делают затею безнадежной. Столбики, которыми помечен ведущий туда проселок, хорошо заметные при обычном снегопаде, теперь полностью скрылись из вида. Причем снег продолжает валить при порывах ветра, окутывающих тебя непроницаемой белой пеленой, стоит лишь выйти за порог. С каждым часом сугробы становятся все глубже и, понятное дело, все опаснее для передвижения. Даже наш неутомимый Таммас, чьи странности оказались на поверку обыкновенным слабоумием (отличный итог для перечисления прелестей замка Эркани!), не решается сейчас бороться со стихией. А потому мне приходится смириться с тем, о, Диана, свет очей моих, чья красота затмевает солнце, луну и все звезды, вместе взятые, что тебе придется провести это Рождество одной – в неведении, в тревоге и в злости на меня. Нет ничего хуже, чем оказаться в плену совсем рядом с цивилизацией. Но выбраться отсюда без большого ущерба для здоровья совершенно невозможно. И ведь я не сломал ногу. Я вообще ничего не сломал, если не считать маленькой машины, принадлежащей милой молодой женщине. И не угодил в тюрьму за это. Случилось нечто гораздо более глупое: я умудрился застрять в дыре, находящейся в каких-то девяти милях от ближайшего телефона. И всему виной омерзительная погода!

И мне скучно. После напряженной работы ума в ночные часы наступил предсказуемый спад активности, а мистерия Эркани начала блекнуть, как и следовало ожидать, при свете наступившего нового дня. Хозяин замка совершенно необходим, чтобы питать мое воображение, но сегодня его не видно. Как воспитанный человек, он лишь передал извинения и сообщил, что неважно себя чувствует. Возможно, икра не пошла на пользу его желудку, поскольку мне все еще трудно поверить, что она составляет ежедневную и привычную часть рациона в Эркани. Понимаешь, это действительно был загадочный ужин. Нет, ничего общего с Тайной вечерей. Но вспомни историю о блудном сыне[29], и тогда тушеный кролик в Эркани послужит аналогом откормленного теленка. Но кто же блудный сын? Ты спросишь, разве Сибила не могла являться блудной троюродной сестрой, седьмой водой на киселе? Нет, разумеется. Тогда, вероятно, честь оказали любимому внучатому племяннику жалкого неудачника Горацио? Ответ, естественно, тоже отрицательный.

Мы с Сибилой были полностью предоставлены самим себе. Кристин садилась во главе стола во время двух трапез, куда более скромных, но затем тоже исчезала, смутно ссылаясь на неотложные дела. После завтрака она лишь пригласила нас подняться на своего рода длинную галерею, где полно портретов давно почивших Гатри, но еще больше мертворожденных богословских трактатов, и с почти откровенной издевкой предложила выбрать себе книги по вкусу. После обеда она зазвала нас в бильярдную, сняв пыльное покрывало со стола, за которым, похоже, еще Ной коротал часы долгого плавания, и спросила: «А верно ли, что все американки обожают эту игру?» Причем свою роль она исполнила весело и лукаво. Дьявол или ангел вселился сегодня в Кристин, но она сумела преодолеть свои страхи (при условии, что те изначально не стали плодом моей фантазии). Но красивой оставалась по-прежнему.

И мы с Сибилой играли на бильярде. Киев не оказалось на месте, сетка на одной из луз отсутствовала, да и от покрытия осталось немного – зеленое сукно пошло на корм целым поколениям моли. Но тем не менее, запахнувшись в свои пальто, мы устроили своего рода турнир и даже ухитрились получить от игры удовольствие. Миссис Хардкасл принесла нам две огромные кружки своего ведьмовского чая, а потом стояла битых полчаса, слушая стук шаров с таким видом, словно это увлекательная радиопередача. У нас даже получилось с ней что-то вроде разговора благодаря инициативе, проявленной Сибилой, которая догадалась, что старухе не с кем больше пообщаться и посплетничать.

– У вас в Эркани часто устраивают приемы, миссис Хардкасл?

Та от неожиданности не сразу поняла вопроса:

– О чем изволили спросить, мисс?

– Часто ли к вам приезжают гости?

Постепенно, слог за слогом, миссис Хардкасл усвоила смысл и решительно помотала головой.

– Наш лорд не хочет этого. – И добавила с видом мрачного удовлетворения: – В наших краях немного найдется людей более странных, чем Гатри из Эркани.

Нам едва ли удобно было бы развивать эту тему дальше, хотя миссис Хардкасл, по всей видимости, даже гордилась необычайным характером своего господина, считая его чуть ли не главной достопримечательностью дома. Сибил уже готовилась сменить предмет обсуждения, когда старая женщина, понизив голос до шепота, с видимой охотой сказала:

– Это все крысы!

– Крысы, миссис Хардкасл? При чем здесь крысы?

– В роду Гатри всегда воображали себе невесть что. Он думает, крысы прямо-таки сжирают его заживо. И его самого и все вокруг. Он с виду как будто обезумел, а все потому, что забил себе голову борьбой с крысами. Но ради бога – есть много мест, где крысы не водятся. Острова там разные и все такое. Верно?

Мы не без некоторого замешательства подтвердили ее правоту.

– Вот и надо его отправить на какой-нибудь остров. Я докторам так и сказала, когда они сюда приезжали. Он тогда сможет спокойно спать по ночам и придет в себя, бедный наш хозяин.

Сибила спросила с чувством неловкости, отчего вопрос прозвучал неуклюже:

– Так вы считаете причиной умственного расстройства мистера Гатри обыкновенных крыс?

И снова миссис Хардкасл по-стариковски затрясла головой, утвердительно кивая.

– Но только он не желает тратить ни гроша на отраву для них. Говорит, что управится обычным перочинным ножичком.

Вообще-то в шотландских балладах описано столько жестоких убийств, совершенных маленькими ножами, что я невольно заподозрил здесь шутку с литературным подтекстом, придуманную лордом. Вот только миссис Хардкасл продолжила совершенно серьезно:

– И он так, знаете ли, наловчился метать их точно в цель, что крысы визжат на весь дом от боли.

Меня от этих откровений покоробило. «Ничего себе спорт для представителя сельской знати», – подумал я. Рассказ миссис Хардкасл не вызвал ничего, кроме отвращения. Зато Сибила выглядела по-настоящему заинтригованной.

– Значит, он бродит по дому и насаживает крыс на лезвие ножа?

– Так и есть. А теперь еще обзавелся топориком. Давеча цельный день затачивал и затачивал его во дворе. А потом крикнул мне страшным голосом: «Это чтобы свести счеты с самой большой крысой, миссис Хардкасл!» Уж лучше бы он разделался со всеми разом. Как было бы хорошо здесь жить без крыс-то. А то мне их писк по ночам снится.

Словом, веселая и добрая старушка! Но Сибила не унималась и спросила несколько нерешительно:

– Неужели мистер Хардкасл не может от них избавиться?

Миссис Хардкасл нервно огляделась вокруг. Ее шепот стал более хриплым.

– Мой муженек – тоже человек злой!

Вот в это я охотно верил. Но в то же время откровенное признание разлада в семействе Хардкаслов показалось мне настолько неприятным, что я с силой послал шары кататься по поверхности стола, только бы отвлечься от этой мысли. Их стук, однако, утратил свою магическую власть над подслеповатой старухой, которая прошаркала вперед и положила руку, похожую на когтистую лапу, поверх руки Сибилы.

– А все из-за чего?

– Из-за крыс! – ответили мы хором.

На этот раз миссис Хардкасл сделала утвердительный жест не только головой, но и как будто всем своим тощим телом. Если не ошибаюсь, это движение характерно для ведьм и злых фей в театральных пантомимах.

– Меня стыдоба проняла, как подумала, что вчера не упредила вас. В Эркани прохода нет, столько здесь развелось крыс.

Вариации на ту же тему. Явись, о, муза, и давай споем песнь о крысах! А миссис Хардкасл тянула свое, причем ее голос делался все увереннее и оттого производил совсем уж жуткое впечатление:

– Это все крысы. Они уже много лет одолевают моего мужа. Крысиная порода берет над ним верх! Мне кажется, ночью они проникают прямо ему в голову и там пищат, мерзкие твари. Он уже сам наполовину оборотился в крысу и чуйствует это. Оттого и стал таким злобным. Что с нами со всеми будет, скажите мне, мисс? Ведь по ночам я лежу в постели, а крысы лезут в голову мне и моему муженьку. И он теперь похож на большую серую крысу. А что приключится со мной, когда я совсем перестану отличать людей от крыс?

Согласись, миссис Хардкасл обладает талантом задавать головоломные вопросы, которые с удовольствием использовали бы в своих пьесах скандинавские драматурги девятнадцатого века. В то же время в ней есть зачатки наделенного воображением психолога. Скажу больше – гениального психолога. И потому ее слова, пусть тема оставалась слишком узкой и однобокой, с такой мощью вновь пробудили во мне воспоминания о тягостной атмосфере, окружавшей нас прошлым вечером. И я всерьез собрался выяснить ее взгляды о возможном воздействии крыс Эркани на слабоумие Таммаса, когда Сибила резко и неожиданно спросила:

– Скажите, миссис Хардкасл, а доктор все-таки приезжал?

Занятно, что вопрос о враче все еще занимал Сибилу, как, впрочем, и меня самого, но еще более странной оказалась недоуменная реакция служанки.

– Какой доктор, мисс?

– Мне показалось, что вчера вечером вы ожидали прибытия медика.

– Уж поверьте на слово, мисс, что в Эркани никогда и никого не ожидают. Доктор Ноубл из Дануна считается семейным лекарем, но только он не бывал здесь, почитай, годика два. С тех пор, как мисс Кристин вывихнула руку. Какие-то люди – вроде бы доктора – приезжали пару лет назад. Я о них говорила, помните? Но только лорд их появлению не обрадовался. Быть может, это вас кто-то здесь ожидал вчера?

Ее вопрос расставил все по своим местам. Там, где речь не касалась грызунов, восприятие внешнего мира миссис Хардкасл нельзя было назвать отчетливым. Мы заверили ее, что наше прибытие являлось совершенно непредсказуемой случайностью. Но та, окинув нас недоверчивым взглядом, обратилась к Сибиле:

– Мне только померещилось, что вы, вроде как, приходитесь лорду родней, и потому…

Однако Сибила к этому моменту уже, по всей видимости, потеряла интерес к беседе. Она энергично катала шары по бильярдному столу, а потом послала один из них с такой силой, что он перелетел через борт и угодил миссис Хардкасл прямо в живот.

– О, миссис Хардкасл! Простите меня, мне ужасно жаль…

Но старуха лишь подняла шар с пола, выпрямилась и посмотрела на Сибилу с нескрываемым почтением. Ее голос снова превратился в хриплый шепот.

– Понимаю, мисс. Вы ведь наверняка метили в одну из крыс, верно я говорю? У нас в Эркани крысы повсюду.

На этом, Диана, можно считать исчерпывающим твое знакомство с миссис Хардкасл. В ее характере, возможно, присутствуют и другие черты, но только пока они никак себя не обнаружили.

Да, и чуть не забыл упомянуть, что мной овладело желание поближе познакомиться с устройством замка Эркани. Это хаотично возведенное сооружение, к которому время от времени что-то пристраивали в соответствии с обычаями и вкусами Средневековья. Самая древняя часть – несомненно, главный бастион и башня. Насколько я понял, хозяин именно там оборудовал для себя несколько комнат, которые покидает лишь изредка. А потому его плохое самочувствие может оказаться лишь вежливой отговоркой. Но поскольку он не выходит из башни и, быть может, действительно нездоров, с моей стороны было бы чрезмерной дерзостью подняться к нему и взглянуть на ее устройство. Скоро наступит время ужина, и я дожидаюсь его с тем тоскливым нетерпением, с каким ждешь трапезы в ресторане захудалого отеля. Должен признать, что мечтаю вновь увидеть Кристин и, возможно, получить пищу для новых размышлений над загадкой этого места, которые развлекут меня хотя бы в ближайшие двадцать четыре часа. Но какая же меня гложет досада, что я уже давно не оказался по другую сторону Туида! [30]

Нынче ночью наступает Рождество и мой день рождения. Думаю, не повесить ли мне носок, чтобы филины натащили в подарок дохлых крыс? И какого рода подарки ожидают к празднику обитателей Эркани? Я смотрю в окно и вижу просвет во мгле бури. Снежинки чудесным образом мягко падают на землю и кажутся такими умиротворенно прекрасными в своей белизне. Noel, Диана, Noel [31].

Всегда твой

Ноэл.

3

Рождественское утро

Пусть вновь почернеют небеса, а день обратится в непроглядную ночь. Мои корявые записи, сделанные здесь, стали словно преамбулой к реальной трагедии. Мистер Рэналд Гатри, владелец замка Эркани – мертв.

Это настолько невероятно (как и ужасно!), что я даже при желании не смог бы изменить тональность, в которой сейчас пишу. Эркани для меня все еще остается зачарованным местом, вот только его зачарованность сделалась такой же туманной, какими были стихи моего двоюродного деда Горацио, а волшебник, который когда-то был с Горацио знаком, теперь воссоединился с Роулом из Абердина и его смиренным братом из Корстофина. Самым странным мне представляется, что позавчера вечером в коридоре Гатри по сути декламировал траурную песнь по себе самому!

В пустом тщеславии проводим мы года,

Но сгинет все, исчезнет без следа.

Недолго нам блуждать еще во тьме.

Timor Mortis conturbat me.

Кто беден был, и тот, кто был богат,

И граф, и принц, и рыцарь, и прелат —

Всех успокоит Смерть в бессрочном сне.

Timor Mortis conturbat me.

Художник, стихотворец и астролог,

Ученый, проповедник и теолог…

Но меня ждет работа. Я имею в виду необходимость изложить на бумаге подробный отчет о происшедшем. Это может оказаться полезным, и потом – я еще не закончил своего дневника, который веду для тебя, Диана. Пройдет, должно быть, немало часов, прежде чем представители внешнего мира – медики, полицейские, юристы – смогут пробиться в Эркани. И теперь уже мне совсем неведомо, когда сумею выбраться отсюда я сам. А виной тому пренеприятный факт, что я оказался невольно связан с делом, которое, вполне вероятно, классифицируют как убийство. Поистине странное выпало мне Рождество!

Прежде всего я чувствую необходимость убедить тебя (как и себя самого), что, хотя мои предыдущие записи и содержали в себе некие зловещие предзнаменования, их ни в коей мере нельзя считать излишне драматизированными. События изложены точно, как и описание моей собственной, пусть иногда и слишком темпераментной на них реакции. Тем не менее я счел крайне важным уделить страницу повторному изложению происшедшего уже без всяких фантазий и возможных прикрас.

Итак.

Мисс Гатри и я прибыли в Эркани без предупреждения в результате, по всей видимости, чистейшей случайности вечером в понедельник. Хардкасл как раз в это время ждал какого-то доктора, хотя и темнил по этому поводу. Гатри – хозяин замка – принял нас достаточно любезно в своих владениях, носящих многочисленные приметы его скупости. Но при этом мне показалось странным, насколько дорогим ужином нас угостили. Заслуживают отдельного внимания обитатели замка. Прежде всего следует отметить аномальную фигуру управляющего Хардкасла, производящего впечатление законченного мерзавца. Его престарелая жена не отличается умом. Есть еще юноша, который и вовсе страдает слабоумием. Сам владелец замка, напротив, умен и образован, равно как и силен физически… Я не буду здесь переходить известной черты и скажу честно: мне было бы трудно дать определение психическому состоянию лорда, если бы меня вызвали свидетелем в суд. Несомненным фактом, хотя и не имеющим пока объяснения, является атмосфера напряженного ожидания – о чем свидетельствует своего рода электрический ток, пробегавший между Гатри и его племянницей Кристин Мэтерс в связи с людьми или какими-то событиями, происходившими вне стен замка, и нам неведомыми. Еще одним неопровержимым фактом следует считать открытое предупреждение Хардкасла об опасности, исходящей от некоего Нейла Линдсея. Остальное можно отнести к области интерпретаций, но не фантазий. Первое, что я подметил, была несколько необычная реакция Сибилы Гатри при виде собственности, которой владел ее однофамилец (или родственник?), а также при упоминании, что американские кузены присылали к Рэналду Гатри «своих друзей». Как ты убедишься в дальнейшем, я нашел ключ к пониманию ее поведения. Второе: меня поразил тон, в котором Кристин сказала дяде, что он «никак не может выбрать одно из двух». И третье: более чем странные слова, которые Гатри адресовал мне: «Я очень рад, что вы нашли дорогу сюда». Все эти события и фразы несли в себе некий заряд, без них картина была бы неполной, а потому я присвоил им статус необъяснимых пока фактов. Разумеется, я допускаю, что в моем прежнем изложении есть еще детали, обладающие не меньшей значимостью, но я пока не успел до них докопаться.

А теперь о событиях, приведших к смерти Гатри. Не знаю, удивит ли тебя это обстоятельство, но первое, о чем надо здесь упомянуть, касается крысы.

Прошлым вечером Кристин снова вышла к ужину одна. Потом, не зная чем еще нас развлечь, она остановила свой выбор на учебном классе, где показала целую подборку своих рисунков, лежавших на столе так, словно их вскоре собирались упаковать. Это в большей степени поспешные и сделанные скупыми линиями наброски, изображающие главным образом диких гусей на озере Кайли. Но сейчас она была еще более застенчива и одержима какими-то своими помыслами, чем накануне, и вскоре оставила нас. Несколько минут спустя Сибила сказала, что ей холодно (а холод в комнате стоял действительно собачий) и она почитает в постели перед сном. А еще чуть позже наверх отправился и я, прокручивая в голове сооружение палатки для более эффективной защиты от крыс, чем имел прошлой ночью. Именно в целях доведения этого плана до совершенства, я взялся за изучение омерзительных тварей.

Прежде всего их легко можно разбить на группы в зависимости от размера и цвета. Были крысы крупные и мелкие, бурые и серые, а кроме того (здесь мне увиделось нечто особо зловещее) – совершенно черные. А еще присутствовала некая пегая разновидность словно слегка покрытых плесенью грызунов. Некоторые крысы выглядели толстыми, но больше было тощих, одни двигались лениво, но в массе своей они перемещались очень активно – хотя это свойство не являлось чем-то постоянным. Кроме того, я бы выделил еще две категории – просто нахальных и откровенно наглых. Причем, насколько я мог судить, в принципе не существовало пугливых крыс, хотя, казалось бы, их мог приучить к страху острый перочинный нож хозяина замка. Все это более или менее ожидаемо в старинном доме, где крысы привыкли вести себя, как им заблагорассудится. Но что действительно меня поразило, так это зрелище изредка мелькавших крыс-ученых. У меня есть основания полагать, что такие крысы встречаются гораздо реже, чем, скажем, розовые или голубые.

Ученые крысы. Так я определил для себя несколько экземпляров, бегавших кругами с небольшими бумажными свитками, напоминая студентов, которым выдали только что отпечатанные дипломы. Мне, вероятно, почудилось, что их больше, хотя на самом деле я различил всего два или три подобных зверька.

Первое объяснение, пришедшее мне в голову, заключалось в том, что в борьбе со скукой Гатри ставил необычный эксперимент, копируя тех исследователей, которые помечали китов и таким способом определяли, как много времени им требуется, чтобы обогнуть земной шар. Я был настолько заинтригован, что взялся за охоту на крыс-ученых, вошел в раж и провел за этим занятием не меньше часа. Должно быть, я выглядел абсолютно сумасшедшим в лучших традициях замка Эркани, гоняясь за крысами с кочергой из своей спальни. Мне скоро стало ясно, что ученое братство, хотя и выглядело ленивее остальных, отличалось удивительной ловкостью и сообразительностью. Охота на них с помощью кочерги оказалась ошибкой – изловить такую крысу могла только пара очень быстрых рук. Однако бесполезная в нападении кочерга показалась мне необходимой, когда я сосредоточился на защите. Оставив охоту, так и не добыв трофея, я взялся возводить ночную фортификацию, держа кочергу все время под рукой.

Непостижимым образом мне удалось заснуть, но дважды меня будили пробравшиеся под навес крысы, а я дважды вслепую бил кочергой. И после второго удара услышал поистине душераздирающий визг. Бедный мистер Хардкасл. Я знал теперь, какие звуки раздавались по ночам у него в голове. Я зажег свечу. И, о чудо! Я убил наповал именно ученую крысу.

От моего удара она превратилась в кровавое месиво, и мне потребовалась минута, прежде чем я собрался с духом и осмотрел трупик. Свиток оказался клочком очень тонкой и дорогой бумаги, вырванным, возможно, из ручной работы индийского блокнота. Он был хитроумно привязан ниткой к лапке грызуна. Я перерезал нить и брезгливо развернул свиток, поскольку его запятнала крысиная кровь. На кусочке бумаги чернилами были мелким почерком выведены слова. «Втайне от всех приведите подмогу на вершину башни срочно».

Я оделся. Не помню, чтобы мне пришло в голову, что все это слишком мелодраматично, абсурдно и могло оказаться плодом вымысла Гатри или злым розыгрышем. Если провести долгое время на большой высоте, то привыкаешь к разреженному воздуху и можешь потом с легкостью выполнить там любую работу. Я, проведший в замке Эркани уже больше двадцати четырех часов, был готов поверить во что угодно и воспринял зов о помощи, доставленный крысой, вполне серьезно. Мои мысли занимало только одно: как кратчайшим путем проникнуть на вершину башни.

В коридоре за дверью моей спальни царила кромешная тьма, а свечу задуло ветром, не успел я пройти и нескольких шагов. Мне сразу вспомнился электрический фонарик Сибилы Гатри, и хотя представлялось совершенно неуместным будить ее и повергать в тревогу (впрочем, как ты уже могла заметить, она не из пугливых), я одновременно понимал: сложившиеся чрезвычайные обстоятельства давали мне право заручиться любой помощью, какая только могла оказаться доступной. А потому я вернулся назад и постучал в ее дверь. Ответа я сразу не услышал, но не удивился – ветер завывал на сто тонов одновременно, заглушая прочие звуки. Я постучал снова. Потом открыл дверь и вошел без приглашения. Окликнул ее, зажег спичку, набрался смелости и приблизился к огромной постели. Подозрение переросло в уверенность: в комнате никого не было.

Будь у меня время на праздные волнения, я бы, наверное, не на шутку испугался. Но в тот же момент заметил проблеск света в коридоре и вышел туда, ожидая увидеть Сибилу, однако наткнулся на этого жуткого типа Хардкасла, который в одной руке держал лампу, а другой стучал в дверь моей комнаты. Он окинул меня злым взглядом, несомненно, обдумывая причину моего появления из чужой спальни. А потом сказал, что лорд передает свои поздравления. Его милость почувствовали себя лучше и просили поинтересоваться, не пожелаю ли я выпить с ним по бокалу на ночь у него в башне.

Я посмотрел на часы – с такими, как Хардкасл, вежливые формальности превращаются в пустую трату времени, – и заметил, что до полуночи осталось ровно пять минут. Наступало Рождество.

– Конечно, – ответил я. – Я и сам собирался подняться к нему. Проводите меня.

Лампа заметно дрогнула в руке этого грубого человека. Вероятно, в моем мрачном тоне ему послышались интонации хозяйского голоса. А все потому, что приглашение из башни через Хардкасла, поступившее пару часов спустя после того, как для всех я уже отправился спать, представлялось не менее загадочным, чем записка, привязанная к лапке крысы. Эти два странных факта в совокупности с исчезновением Сибилы свидетельствовали о недобрых делах, творившихся в замке, в которых я не мог теперь не разобраться. И я пошел по коридору вслед за Хардкаслом в состоянии озлобленной взвинченности, плохо помогавшей справляться с изрядным трепетом. Что бы ни происходило, у меня имелись все основания предвидеть ловушку. Возникло ощущение, что некая мушка попала в паутину. Была это Сибила? Или я сам? Мне и в голову не приходило, что следовало в первую очередь подумать о Гатри!

Но зато я отлично понимал, что Хардкасл по природе своей идеально походил на роль паука. Я потому и велел ему идти вперед, что у меня возникли опасения за свою глотку, и мне казалось необходимым не сводить с него глаз, держась на некотором удалении, пока мы спускались по главной лестнице и двинулись затем по тому коридору, где, как мне казалось, располагалась учебная комната Кристин. Мы дошли почти до его середины, когда мой провожатый вдруг остановился, словно во что-то вслушиваясь. Я замер за его спиной и тоже напряг слух. Поначалу мне почудилось, что я слышу приближающиеся к нам быстрые шаги, но, пристально всмотревшись в конец коридора, я никого не разглядел. Затем, повергнув меня почти в ужас, шаги зазвучали уже позади, хотя по-прежнему никого не было видно. Мне пришла совершенно абсурдная мысль (поскольку едва ли возможно вступить в схватку с привидением), что я зря не захватил с собой кочергу, столь успешно пущенную в ход против крысы. И лишь спустя какое-то время до меня дошло: я принимал за звук шагов хлопки истоптанной ковровой дорожки, которую ветер заставлял волнообразно колыхаться на полу в коридоре. Когда же испуг прошел и здравомыслие вернулось ко мне, я различил то, что с самого начала услышал Хардкасл: голоса где-то в самом дальнем конце коридора.

Они доносились невнятным бормотанием, пока очередную шутку не сыграл один из гулявших по Эркани ветров, подхвативший звук и позволивший нам отчетливо расслышать голос Кристин. Я почувствовал облегчение, поскольку легко мог предположить, что Сибила с ней, и девушки, вероятно, устроились вдвоем, чтобы отпраздновать наступление Рождества. Видимо, Хардкаслу пришла та же мысль; он посмотрел на часы, как это сделал я несколькими минутами раньше. А затем новый порыв ветра донес до нас другой голос – мужской, как мне показалось, старческий, с заметным шотландским акцентом. Спустя секунду дверь, из-за которой слышались голоса, распахнулась, но мы смогли разглядеть лишь смутный силуэт, выскользнувший из комнаты и растаявший во мраке коридора.

Мой не внушавший симпатий спутник еще мгновение колебался, а затем двинулся вперед. Как ты знаешь, у меня до той поры не было ни малейшей возможности изучить эту отдаленную часть замка, и потому наше дальнейшее продвижение таило немало сюрпризов. Башня находится в самой древней части сооружения, где располагаются сохранившийся первоначальный главный бастион и ворота. Когда же мы спустились с этажа, где были спальни, я смог заключить, что и структурно она стоит как бы отдельно от дома, соединяясь с ним лишь единственным переходом на уровне земли, превращая ее в поистине изолированное от всего место. У меня появилась возможность оценить степень ее изоляции. Мы прошли сквозь небольшую, но массивную дверь, а затем всего в трех ярдах обнаружили еще одну дверь – абсолютно идентичную первой. Даже в своем перевозбужденном состоянии я сообразил, что расстояние между дверями в точности соответствует толщине стен бастиона и башни, которая не могла не поражать воображения. Потом мы начали подниматься по лестнице.

Мне вспомнилось, как приходит воспоминание об абсурдном видении, явившемся во сне, что я – всего лишь случайный гость в этом доме, направляющийся, чтобы встретить наступление праздничного дня вместе с дружелюбным и хорошо воспитанным хозяином. Однако же я снова пожалел об оставленной в спальне кочерге. Мы поднимались все выше. Хардкасл шел впереди, со зловещей легкостью преодолевая подъем, словно тюремный страж, заставляющий проворнее двигаться за собой группу заключенных. Неожиданно достаточно широкая лестница, пролеты которой не отличались большой длиной, получила источник освещения – на каждой второй лестничной площадке теперь попадалось узкое оконце. Небо, должно быть, чуть прояснилось, и сквозь стекла проникал бледный отсвет отраженных от снега лунных лучей. Но, как ни странно, именно этот тусклый свет сделал окружившую нас в следующие несколько секунд обстановку особенно гнетущей. Подъем показался мне нескончаемым. Я уже решил, что Гатри проводил свои ночные бдения действительно на самой вершине башни, когда сверху донесся короткий, но ужасающий вскрик. А секундой позже я как раз проходил мимо очередного оконца, когда лунный свет в нем на мгновение пропал и возник снова, словно кто-то быстро задернул и отдернул шторку. Затем через недолгий промежуток времени снизу раздался глухой удар.

Вероятно, мы оба сразу поняли, что именно произошло. Я воспринял звук падения чего-то тяжелого как нечто значительно более страшное, чем предшествовавший этому крик. А Хардкасл, стоявший на три-четыре ступени выше меня, воскликнул:

– Видит бог, я предупреждал его!

И мы услышали шаги.

Происшедшее затем промелькнуло вспышкой молнии. На площадке у нас над головами возникла фигура молодого человека. Свет лампы Хардкасла озарил его на секунду, не более того, но и секунды оказалось достаточно, чтобы я заметил и впитал само живое воплощение страсти: побледневшую кожу смуглого лица, туго обтянувшую челюсть со стиснутыми зубами, и глаза – глаза, горевшие таким же безумным огнем, как у самого Гатри.

– Линдсей! – выкрикнул Хардкасл и кинулся вперед так неуклюже, что мне впервые пришла в голову мысль, уже не пьян ли он. А мгновением позже молодой человек беспрепятственно промчался по ступеням мимо нас и пропал. Вероятно, мне следовало вцепиться в него, но в самый важный момент не хватило уверенности, что ситуация требует моего вмешательства. Хардкасл же сначала колебался, явно не зная, стоит ли бросаться вдогонку, но потом выкрикнул проклятие и все же поспешил наверх. Мне оставалось лишь последовать за ним.

Мы находились всего в двух этажах от вершины, но лестница здесь резко сузилась, и окон уже не встречалось. На каждой лестничной площадке, которую мы миновали, я замечал одну, но непременно крепкую дверь; мы прошли мимо нескольких, прежде чем, задыхаясь, оказались у самой последней, отличавшейся от других разве что еще большей массивностью. Хардкасл тут же распахнул ее настежь. Перед нами предстала комната с низким потолком, обставленная под кабинет и освещенная, как и следовало ожидать, всего лишь несколькими свечами. В центре ее стояла Сибила Гатри.

На некоторое время мы застыли подобно актерам в финальной сцене перед закрытием занавеса. Затем Хардкасл подался вперед, наступая на Сибилу, и с неожиданной яростью произнес:

– Ах, ты, мелкая шлюшка!

Надо ли говорить, насколько оскорбительно прозвучали эти слова? И я не смог удержаться, чтобы не ухватить мерзавца за плечо, а потом, возможно, даже за воротник, приказав ему заткнуться. Причем мои действия возымели гораздо больший эффект, чем даже я мог рассчитывать. Хардкасл сразу же погрузился в мрачную и непреодолимую апатию, и с этого момента я, сам того не желая, взял на себя всю ответственность за ход дальнейших событий в замке Эркани. И теперь, по своей воле или нет, стал здесь главным, пока не прибудет кто-либо более опытный и компетентный.

Я повернулся к Сибиле:

– Где Гатри?

Долю секунды она пребывала в нерешительности, переводя встревоженный взгляд поочередно с одного из нас на другого. А затем тихо и слегка дрогнувшим голосом сказала:

– Он свалился с башни.

И словно это могло хоть что-то для нас прояснить, указала на еще одну дверь в стене кабинета, располагавшуюся почти рядом с той, в которую мы вошли.

Я забрал у Хардкасла лампу и шагнул внутрь. Передо мной предстала тесная и узкая спальня с таким же подобием бойниц вместо окон, какие попадались нам при подъеме по лестнице, и с еще одной высокой дверью, которая покачивалась теперь на петлях, открытая в царившую снаружи темноту. Я стоял прямо напротив нее и, подойдя, выглянул в проем. При этом мне пришлось ухватиться за косяк, потому что ветер, который, как мне показалось прежде, чуть умерил силу, дул здесь с устрашающей мощью. Передо мной открылась небольшая площадка, похожая на балкон и покрытая истоптанным снегом, по всей видимости, пристроенная к башне в более позднюю эпоху. Ограждением служил низкий каменный парапет с зазубринам поверху. Я осторожно приблизился к краю и посмотрел вниз. Но в темноте ничего не удалось разглядеть, как и услышать из-за неумолчного стона и завывания ветра. В моей памяти были еще свежи воспоминания о мучительно долгом подъеме, только что совершенном к вершине башни, и потому я понимал – каким бы толстым ни был слой снега под балконом, человек, упавший с такой высоты, не мог остаться в живых. И первым чувством, посетившим меня (до чего же практичным можно оказаться в кризисный момент), было облегчение, что не придется метаться в бессмысленном ожидании врачей. Моя вторая мысль, последовательно вытекавшая из первой, была о том, насколько мы отрезаны от внешнего мира, чтобы ждать посторонней помощи, если нечто зловещее угрожало нам всем. А третья мысль оказалась скорее возникшим передо мной образом мерзкого Хардкасла, поскольку я не мог даже допустить, что случившаяся трагедия и этот отвратительный человек никак не связаны между собой.

Я вернулся в кабинет, стараясь соображать как можно быстрее. Одно мне стало совершенно ясно без долгих размышлений. Рэналд Гатри, если только не был мертвецки пьян, не сошел окончательно с ума и не имел привычки бродить во сне, не мог упасть с балкона случайно. И я испытал подлинный шок, вспомнив совершенно лишенную эмоций фразу Сибилы: «Он свалился с башни». Эти слова, если рассматривать их в обычном контексте, означали, что произошел самый заурядный несчастный случай. Но передо мной внезапно открылся весь смысл столь трагического и таинственного происшествия, когда я увязал его с атмосферой, в которой мне самому довелось пребывать все последние тридцать часов. Напряжение, страх, черный юмор, крысы с записками, чудовищная гибель человека – в сумме это не могло не подвести меня к неизбежному выводу: обстоятельства крайне подозрительны. Эркани перестал быть сказочными владениями, зачарованными злым волшебником. Ночное происшествие в башне превратило его в зону, где следовало действовать полицейским-сыщикам в штатском и судебно-медицинскому эксперту. Преодолев не более десяти миль по этому устрашающе непроходимому снегу, можно было рассчитывать на помощь констебля. В двадцати милях наверняка имелся участок во главе с сержантом. Но только в Абердине или Эдинбурге располагались полицейские, способные компетентно разобраться со столь сложным делом, как это. Я переводил взгляд с Сибилы на Хардкасла, а потом с Хардкасла на Сибилу, ощущая непривычное бремя ответственности.

Гатри был несомненно мертв. Но тем не менее обычные соображения приличий и гуманности повелевали кому-то из нас как можно скорее добраться до его тела. Однако если мы находились на месте преступления, то я понимал, что ни Сибилу, чье присутствие в башне оставалось необъяснимым, ни тем более зловещего Хардкасла, нельзя оставлять здесь хозяйничать. Сибилу я мог бы отправить к Кристин, вот только с известием о случившемся лучше было явиться к ней самому, лично убедившись в смертельном исходе. И я принял решение, что какое-то время нам троим следует держаться вместе, не выпуская друг друга из поля зрения.

Обдумывая правила поведения в случае насильственной смерти, я осматривался по сторонам. Думаю, мне стоит обрисовать тебе расположение помещений, о которых идет речь, какими я их увидел в тот момент и чуть позже.

Верхний этаж башни смещен по отношению к этажам, лежащим ниже, и потому полностью изолирован даже от них. Его почти по всему периметру окружает тот самый балкон с парапетом, с которого виден дом и ров, окружающий замок. Туда ведут две лестницы: одна – узкая винтовая проходит снаружи и заканчивается у люка в полу балкона, другая, по которой поднимался я, приводит к площадке перед дверью кабинета. В свою очередь, из кабинета одна дверь ведет на балкон, а вторая – в ту самую крошечную спальню, откуда, как ты уже поняла, тоже можно попасть на балкон. Что до окон, то все они представляют собой не более чем аналог узких средневековых оборонительных бойниц.

Я решил, что должен при наличии такой возможности запереть место трагедии. Поэтому снова взял лампу Хардкасла и отправился обследовать спиральную лестницу, а заодно и состояние, в котором находился балкон. Мне снова бросилось в глаза, что снег на нем изрядно истоптан чьими-то ногами, но следы уже почти припорошило, они потеряли первоначальную четкость, и потому даже детективу-любителю стало ясно: изучение их превратится в пустую трату драгоценного времени. Но я не мог не отметить про себя того факта, что, судя по всему, совсем недавно – не далее как полчаса назад – на балконе, этом и без того достаточно опасном месте, произошло некое оживленное движение, если не борьба. Потом я подошел к люку. И состояние снега здесь со всей очевидностью указывало, что его открывали, причем с того момента тоже минуло совсем немного времени. Однако попытка потянуть за крепкое металлическое кольцо ничего не дала – люк был заперт снизу. Впрочем, у меня ушло не больше минуты на поиски необходимого. А именно задвижки, расположенной сверху. Она легко скользила, и по крайней мере доступ через люк извне был теперь надежно перекрыт.

Я двигался настолько быстро, насколько позволяли опасные условия, сделав паузу лишь для того, чтобы бросить взгляд на небо. Луна скрылась за облаками, но там и здесь проглядывала то одинокая звезда, то целое созвездие, и, как цепочка уличных фонарей, неожиданно засветился Орион. Сразу мелькнуло предположение, что с рассветом окончательно прояснится, и на землю падают последние снежинки утихшего бурана.

Вернувшись в кабинет, я застал Сибилу и Хардкасла на тех же местах, где они стояли, когда я покинул комнату.

– А сейчас мы спустимся вниз, – сказал я.

Мы вышли на тесную лестничную площадку, я запер дверь и положил ключ в карман. Кабинет, спальня и балкон были теперь закрыты для всех. Хардкасл пробормотал что-то неразборчивое себе под нос. Вероятно, он считал, что роль главного в Эркани по праву должна перейти к нему, но только я уже устремился вниз по лестнице. На первом этаже Хардкасл показал второй, менее заметный проход к лестнице, после чего я полностью перекрыл и этот доступ. А потом мы спустились еще ниже в нечто, напоминавшее подвал. Я уже понял, что с вершины башни Гатри должен был неизбежно упасть прямо в ров. И только возле небольшой двери, устроенной, когда ров перестали заполнять водой, и ведущей непосредственно в него, Сибила вымолвила первые слова после той зловещей реплики наверху: «Он свалился с башни».

– Я тоже туда пойду, – сказала она, доставая свой фонарик с таким решительным видом, что я понял – спорить бесполезно.

Снег во рву оказался очень глубоким и мягким, и вопреки своей прежней убежденности, я даже подумал, что Гатри мог все-таки чудом выжить при падении. Мы проваливались по колено, пока огибали периметр башни внизу. Лампа Хардкасла окружала нас пятном света, а луч фонарика Сибилы обследовал пространство рва, лежавшее впереди. Прошла еще минута, и мы заметили в отдалении ожидаемое темное пятно на снегу. Все трое бросились к нему. У меня екнуло сердце. Показалось, что пятно зашевелилось.

Раздался жуткий крик. Кричал Хардкасл. Я посмотрел на него. Пот буквально струился по его лицу даже в этой промерзшей насквозь яме; он, казалось, совершенно потерял контроль над собой. Мой взгляд вернулся к темной груде, лежавшей перед нами, и только теперь я понял, что двигалось не тело, а человек, склонившийся над ним. Когда мы подошли совсем близко, тот распрямился и сказал:

– Он мертв.

Я бы описал смерть Гатри как нечто ужасное, думая о его падении с огромной высоты, а вот в этом голосе, в котором отчетливо слышался густой шотландский акцент, звучала чуть ли не откровенная радость. Мертвые не слышат ни проклятий, ни похвал в свой адрес. Почившему все равно. Но у меня все же невольно мелькнула мысль: не хотел бы я, чтобы кто-нибудь произнес нечто подобное над моим хладным трупом. И потому жестко и властно, словно совмещая в одном лице владельца Эркани и главного констебля графства, я спросил:

– Кто вы такой и что здесь делаете?

Незнакомец ответил мне тоже не слишком приветливым взглядом, отчетливо видным в свете лампы. Это был привлекательной наружности, но уже немолодой мужчина, на крупном лице которого навечно отпечатались следы простой жизни земледельца.

– Роб Гэмли, вот кто я такой, а сюда пришел, чтобы поговорить с лордом. Но только он сейчас уже беседует с теми, кто умеет лучше ладить с его породой.

Услышав эти грубоватые и не совсем уместные сейчас слова, я снова перевел взгляд на безжизненное тело, гадая, остался ли на всем белом свете хотя бы один человек, который станет искренне оплакивать его гибель. Вероятно, Кристину опечалит его скоропостижная кончина, но и в этом у меня не было уверенности. А в том, что он уже предстал перед лицом Божьего суда, на который намекал Гэмли, сомневаться не приходилось. При падении он сломал себе шейные позвонки, смерть, должно быть, наступила мгновенно.

Стоя рядом с трупом в небольшом кругу других людей, я размышлял, что теперь следует предпринять. Мне, по всей видимости, надлежало бы настоять, чтобы тело было оставлено в том же положении до прибытия представителей властей, как поступают при подозрении, что дело нечисто. Да, но достаточно ли у меня оснований для таких подозрений? Ведь Сибила сделала заявление, подразумевавшее, что Гатри сам упал с балкона башни. А противопоставить ему я мог только то, что любой назвал бы эфемерными уликами: напряжение и дух насилия всего лишь витали в атмосфере замка, а реальными были только странные записки, привязанные к лапкам нескольких крыс. Проанализировав ситуацию, я счел непочтительностью к покойному Рэналду Гатри бросать его бренные останки во рву на неопределенное время. А горечь слов старого Гэмли только укрепила меня в этом мнении. И потому я сказал:

– Мисс Гатри лучше пойти впереди с фонариком и лампой, а мы последуем за ней с телом. Мистер Гэмли, не сочтите за труд помочь нам.

На этот раз старик повел себя несколько более уважительно к умершему и сдернул наконец с головы шапку. Этот жест привлек мое внимание, и одновременно я заметил, каким взглядом буквально пронизывал Хардкасла пожилой незнакомец. В его глазах читались любопытство и неприкрытая неприязнь. Но действительно нечто экстраординарное я увидел, посмотрев затем на самого Хардкасла. Казалось, этот гнусный тип смертельно боится Гэмли и старается держаться от него на дистанции, как остерегаются иные сближаться с медведем, посаженным на цепь перед цирком. В то же время на тело Гатри он смотрел с плохо замаскированным возбуждением, украдкой разглядывая его, словно школьник порнографическую открытку. Я понятия не имел, чем вызваны такого рода особенности поведения, но в целом они казались мне тошнотворными. Гораздо спокойнее было воспринимать откровенно враждебное отношение к покойнику со стороны Гэмли. Под воздействием импульса и, возможно, несколько своенравно, я отдал Хардкаслу распоряжение отправиться в дом и подыскать для тела подходящее ложе. Мы с Гэмли вдвоем, как смогли, справились с тяжестью своей ноши, двинувшись за ним следом.

На какое-то время мы оставили труп на жестком каменном столе в подвале рядом с дверью, выходящей в ров. Сибила помогала нам, подсвечивая фонариком, а потом сказала:

– Наверное, мне стоит взять на себя разговор с Кристин и сообщить ей печальную новость.

И ушла. Мне оставалось только мысленно поблагодарить ее и признать, что так будет лучше. Сам я мог справиться с этой задачей лишь с изрядной долей неловкости.

Затем я отправил Хардкасла за простынями. Гэмли, все еще мявший в руках шапку, окинул тело последним долгим взглядом и направился в выходу.

– Постойте, – окликнул его я. – Куда это вы собрались?

Мне казалось, ему необходимо по крайней мере оставить какие-то сведения о себе. Но он снова угрюмо посмотрел на меня и ответил:

– Молодой человек, мне нужно предупредить дьявола, что ему лучше спрятать подальше свое столовое серебро.

И с этими недобрыми словами скрылся за дверью.

А ведь был еще один загадочный гость, вспомнил я, этой ночью благополучно ускользнувший. Замок Эркани на первый взгляд такое отрезанное от мира место, оказался удивительно притягательным для нежданных визитеров. Когда здесь появился Нейл Линдсей? В какое время пришел Гэмли? Кто привязал записки к крысиным лапкам? Кто разговаривал в классе с Кристин? И прибыл ли доктор, которого дожидался Хардкасл? Но я на время забыл об этих вопросах, чтобы обратить внимание на реальную мистерию – таинство смерти.

Ты едва ли способна представить себе такое, Диана. Человек может, издав страшный крик, упасть с высоты двухсот футов, свернуть шею и переломать все кости, но выглядеть при этом ребенком, мирно спящим в колыбели! Понимаю, что это обычный спазм мышц лица в критический момент, но от этого зрелища все равно мороз продирает по коже. Гатри, обратившись в прах, вернул себе прежнюю невинность; его такое суровое и даже зловещее лицо с ярко выраженными чертами порочности сейчас стало лучше и чище, словно некий художник взял в руки губку и стер с портрета самые грубые линии. Мне доводилось читать о подобном эффекте, но столкнуться с ним при подобных обстоятельствах пришлось впервые, и впечатления до странности противоречивые. Я уложил тело в достойную позу, смахнул снег с лица и волос и стал ждать.

Вскоре вернулся Хардкасл с простыней. У меня уже успело сложиться мнение, что в его отношении к погибшему хозяину просматривалось нечто определенно необычное, и потому я инстинктивно заблокировал ему вход в помещение. Он с мрачным видом подал мне покрывало, глядя через мое плечо с тем же загадочным видом, что и прежде.

– А сейчас, – сказал я, – будет лучше для всех, если вы попросите жену приготовить чай или кофе. Нам это определенно понадобится.

Этот неописуемо мерзкий человек судорожно сглотнул, словно желая загнать внутрь свое подлинное отношение к моим словам, и сказал с какой-то неуклюжей хитрецой, причина которой осталась для меня непостижимой:

– Мистер Гилби, а вы не хотите осмотреть тело? Покойника ведь могли обворовать или еще что сделать.

– Пусть этим занимается полиция.

– Но почему бы нам, сэр, не проверить сначала самим?

Злость на это неописуемо отталкивающее создание захлестнула меня. Чтобы сдержаться, я повернулся и быстро накрыл тело Гатри простыней.

– А теперь, мистер Хардкасл, нам необходимо срочно связаться с Кинкейгом. Снегопад прекратился, ветер утих. Вы должны отправить своего не совсем умственно здорового юношу в город, как только начнет светать.

И я вытолкал управляющего за порог подвала, вышел сам, запер дверь и спрятал ключ в карман. Заверяю тебя, в самой атмосфере Эркани разлито нечто, заставляющее меня играть роль самозваного хранителя замка. К счастью, время бежит быстро, и, пока пишу эти строки, я ожидаю скорого прибытия представителей закона, которые возьмут все под свой контроль. Тогда я смогу уйти в почетную отставку со своего малоприятного поста. А пока мне нужно изложить на бумаге еще одну-две шокирующие подробности.

Когда дверь подвала оказалась под замком, Хардкасл быстро удалился по коридору, что-то раздраженно бормоча себе под нос, а я остался в одиночестве, обдумывая дальнейшие действия. Ничто не заставило бы меня рыться в карманах жертвы подобно эксперту-криминалисту, но упомянутое Хардксалом возможное воровство навело на другую идею. У меня ушло немало времени, чтобы полностью изолировать башню и спуститься со всей нашей маленькой группой в ров. Когда же мы прибыли на место, то застали невесть откуда взявшегося Гэмли, склонившегося над телом. Подтверждение его личности не заставит себя долго ждать, но не могло ли остаться улик на снегу, говорящих, каким образом он проник туда. Такие улики недолговечны, и их следует зафиксировать в первую очередь. Я поднял с пола оставленную Хардкаслом лампу и, прежде чем вернуться наверх, снова вышел в ров.

Ветер, молниеносно заносивший следы наверху башни, в глубоком рву не имел такой силы, и с тех пор, как снегопад несколько утих, каждая вмятина в насте осталась видна вполне отчетливо. И самым любопытным образом я получил новое напоминание, в каком уединенном месте располагался замок, потому что во многих местах снег оказался испещрен следами лесных обитателей, искавших убежища от бурана. Мелкие и быстрые шажки – это пробежала лисица, отпечатки более длинных прыжков оставил горностай, заячьи петли в одном месте пересек важной походкой фазан, а в другом следы обрывались, и осталось лишь кровавое пятнышко и клочок шкурки. Луна теперь появлялась и пряталась за облаками, делая свет похожим на мерцающие огни неоновой рекламы и причудливо выделяя замысловатые узоры на снежном ковре. Хотелось остановиться и любоваться этим невинным зрелищем, позабыв обо всех проблемах, и мне пришлось преодолеть в себе жажду наслаждения эстетикой природы, чтобы вернуться к цели своего расследования.

В том месте, где упал Гатри, снег разметало, как при падении крупного метеорита, а вот вокруг все было затоптано нашими ногами, когда мы осматривали и поднимали тело. Но зато вне этого круга каждый след четко выделялся среди прочих. И история рисовалась вполне понятная. Гэмли совершил опасный прыжок в глубокий ров футах в пятнадцати от тела и направился прямо к нему. А когда уходил, то сначала точь-в-точь повторил путь, но, обнаружив, что подняться наверх в той же точке совершенно невозможно, добрел до небольшого моста, по которому мы с Сибилой впервые вошли в замок. Там он смог легко выбраться из рва, и уверенная манера его передвижений свидетельствовала о хорошем знании местности. Я выбрался там же и последовал по его следам, ведшим от замка, хотя теперь это стало нелегко из-за глубины снега. Но чуть позже я убедился, что он все-таки повторил тот же путь, которым ранее пришел. Гэмли явился из мрака ночи и вернулся в него. Изначально он, вероятно, направлялся к малому входу, когда падение тела Гатри заставило его отклониться от маршрута.

Я вернулся в ров и добросовестно обошел его по кругу. Передо мной сложилась окончательная и полная картина: Гэмли приблизился к телу с одной стороны, а Сибила, Хардкасл и я – с другой, то есть от дома. Гэмли затем удалился туда, откуда пришел. Вероятно, плоды моей разведки оказались ничтожными, но я все равно испытывал удовлетворение человека, прибравшего за собой.

Хардкасла я обнаружил все еще топтавшимся в подвальном коридоре. Вполне вероятно, что он силился открыть дверь, за которой лежал труп. И если его жена выглядела ведьмой, то он представлялся мне упырем. Но сейчас он подошел ко мне и хрипло произнес:

– Это было убийство.

– Пока ничто не доказано, и предстоит следствие, мистер Хардкасл. Давайте поднимемся наверх.

– А я вам говорю, что это подлый Линдсей обманул и убил его. Разве я не упреждал лорда, что ничего хорошего не выйдет, если он станет якшаться с выходцем из их племени? Он обвел хозяина вокруг пальца, убил его, а теперь сбежал вместе с девицей.

Я шел впереди, но, услышав эти слова, резко повернулся к нему.

– Простите, что вы сказали?

Он для начала зловеще ухмыльнулся, словно говоря: «Что? Проняло тебя наконец?», а потом повторил свой характерный жест – вытащил из-за спины грязную руку и потер подбородок. Медленно и со злобным удовлетворением в голосе он спросил:

– Стало быть, вам теперь интересно узнать обо всем?

Но какой бы нелепой тревоги ни желал нагнать на меня Хардкасл, эффект от его слов был в тот же момент начисто смазан внезапным шумом, возникшим прямо у нас над головами. Леденящие душу вой и визг, подобные услышанным нами, могла бы вызвать, как нарисовало мое воображение, схватка стаи волков с гиенами. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять: до меня доносятся звуки первого и последнего плача по умершему Рэналду Гатри. На две пятых вой принадлежал миссис Хардкасл, еще примерно такую же лепту вносил слабоумный юноша, а остальное добавляли собаки на заднем плане. Причем композиция изменилась, когда мы поднялись по лестнице. Таммас – местный дурачок свел свою часть к обыкновенному хныканью, зато миссис Хардкасл разразилась вполне членораздельным поминовением. Стоявшая между ними Сибила выглядела абсолютно холодной и суровой, и я начал подозревать, что события ночи окончательно обессилили ее.

– О, горе нам! Великое горе постигло нас всех. Наш добрый лорд почил, наш славный хозяин покинул нас, а беспутная девчонка сбежала с Линдсеем! Вот беда! Ой, горюшко-горе!

Речитатив старухи, произносимый снова и снова в одном ритме и нараспев, производил одновременно и пугающее, и трогательное впечатление. А Таммас, как будто различив мелодию в ее голосе, начал бормотать свою излюбленную песенку:

Вороны заклевали кошку,

Ах, как жаль, ах, как жаль!

Вороны заклевали кошку,

Ах, как жаль, ах, как жаль!

Жуткая заупокойная песнь. Но только я был уже сыт по горло любой жутью и потому постучал по двери в комнату подобно председателю, призывающему собравшихся на заседание к порядку. Постепенно Таммас стал лишь чуть слышно всхлипывать, а миссис Хардкасл, пустившись было в новые жалобы по поводу крыс, вдруг словно пришла в себя и замолчала. Все, о чем я узнал в следующие пятнадцать минут, постараюсь изложить тебе, Диана, в нескольких предложениях.

Как я понял, Нейл Линдсей – молодой человек, пробежавший мимо нас вниз по лестнице в самый драматичный момент – и есть возлюбленный Кристин, против которого был решительно настроен Гатри. Он из фермерской семьи, арендующей небольшой участок земли в соседней долине, а различия в общественном статусе, если верить Хардкаслам, усугубляются еще и какой-то древней враждой между семьями, передающейся из поколения в поколение – что в столь колоритно абсурдных краях, как эти, я считаю вполне вероятным. Напряженные отношения вновь обострились со времени знакомства Линдсея и Кристин, а в последнее время Нейл взял моду являться в замок по ночам с недобрыми намерениями. Однако и Гатри, и Кристин предпочитали особо не распространяться, а потому Хардкаслам оставалось лишь строить предположения. При этом Хардкасл вбил себе в голову, что Гатри решил откупиться от Нейла Линдсея, и именно поэтому отдал приказ беспрепятственно пропустить того в башню при первом же появлении близ замка.

Линдсей пришел вскоре после половины двенадцатого, был впущен Хардкаслом и отправлен прямиком на вершину башни. А незадолго до полуночи Гатри прозвонил в колокольчик, позволявший ему вызвать прислугу в любое время, и когда Хардкасл поднялся по первым ступенькам, хозяин крикнул ему, что желает выпить с гостем на сон грядущий, в результате чего я и оказался на вершине башни.

Однако в этом месте я вынужден был перебить рассказчика.

– Но, мистер Хардкасл, мне не совсем понятно, для чего было приглашать меня, чтобы отпраздновать сделку, причем столь неприглядную. Разве попытка откупиться от Нейла Линдсея не являлась сугубо личным делом вашего лорда?

– Так-то оно так, мистер Гилби, но, пригласив незнакомца опрокинуть вместе с ними стаканчик, хозяин мог, завершив дело, спокойно выпроводить вас обоих. И иметь свидетеля для душевного покоя.

Должен ли я тебе говорить, что не поверил в этой истории ни единому слову? Но вида не подал, потому что понял: грязные уста Хардкасла способны сделать подозрительной даже таблицу умножения. А он сейчас выглядел несколько умиротворенным и не столь опасным. Коварство натуры боролось в нем с желанием услужить, но первое могло одержать верх над вторым при малейшем намеке на ущерб его интересам, которые он ставил превыше всего. Я, например, мог проверить факты в разговоре с его женой, и ему было чего опасаться. Старуха в своем взвинченном состоянии ляпнула бы что-нибудь не то или, фигурально выражаясь, выпустила из мешка кота, которого втемную пытался всучить мне ее супруг. Кроме того, он, по всей видимости, изначально видел во мне угрозу. Как и в Сибиле.

А пока лишь один факт был установлен совершенно точно. Линдсей и Кристин – если только не прятались в каком-то тайном убежище внутри замка, – действительно ушли: поодиночке или вместе, но поспешили скрыться. Миссис Хардкасл, которой я все больше начинаю доверять как честной женщине, рассказала, что видела Кристин бегущей по коридору, где расположен учебный класс, с чемоданом в руке, а обследование с более ярким фонарем пространства у главной двери выявило следы двух человек, удалявшиеся от замка в темноту. Тайное бегство свершилось, хотя они выбрали не самое лучшее для него время, и впереди их ждал нелегкий путь. Линдсей, разминувшись с нами на лестнице, по всей видимости, направился прямо в спальню Кристин; и буквально несколько минут спустя они бросились прочь из дома. Но что произошло незадолго до этого? Что случилось непосредственно на вершине башни?

По крайней мере на некоторые из накопившихся вопросов могла ответить Сибила. Непостижимым образом она оказалась в той комнате, откуда Гатри вышел навстречу своей смерти. Но она до сих пор хранила молчание, а я, в свою очередь, не испытывал желания устраивать при Хардкаслах фактически допрос. Я видел, насколько любопытно Хардкаслу узнать у Сибилы подробности, и уже одно это заставляло меня сдержаться. К тому же во взгляде Сибилы мне почудилась немая мольба, словно она хотела объяснить: продолжить разговор лучше наедине, в доверительной обстановке.

А потом мне пришел в голову еще один важный вопрос. Я повернулся к Хардкаслу и спросил намеренно резко:

– Доктор, которого вы ждали, появился?

И попал в «яблочко». Нацепи я маску палача и предложи ему неожиданно положить голову на плаху, это создание, вероятно, испугалось бы меньше. Догадываюсь, что хороший юрист по уголовным делам сумел бы многое выяснить, лучше воспользовавшись этим моментом совершеннейшей растерянности и потрясения. Он не знал, что именно мне известно. А я свалял большого дурака, тут же все для него прояснив.

– Вы спросили, не доктор ли это, когда приоткрыли дверь при нашем с мисс Сибилой появлении.

– Так вы, вероятно, не знаете, мистер Гилби, что Доктор – это кличка одного из наших псов, и как раз в тот день он куда-то сбежал. Его пришлось повсюду искать.

Настала моя очередь совершенно растеряться, столкнувшись со столь откровенной и наглой ложью. Этот тип хитер в той степени, в какой это написано на его физиономии, и на время я решил больше не приставать к нему, вместо этого попытавшись наладить хоть какой-то контакт с Таммасом, который по-прежнему представлялся мне нашим единственным связующим звеном с внешним миром.

– Как вы считаете, – спросил я его, – можно теперь добраться до Кинкейга?

Поняв, что к его особе проявляют интерес, Таммас покраснел при свете лампы, как девушка. А потом тихо принялся напевать себе под нос:

Нет радости в нашем доме,

Нет радости в этот вечер.

Нет радости в нашем доме,

Когда хозяин далече.

Если ты помнишь, в драмах эпохи королевы Елизаветы деревенские дурачки и сумасшедшие зачастую выражают свои мысли через обрывки каких-то диковинных, никому не известных песен. Пример Таммаса заставляет меня полагать, что это не выдумка драматургов, а некая научно установленная патология. Но должен признаться, что мой экспериментальный диалог со слабоумным ни к чему не привел. Мне не удалось достучаться до его сознания. Но что взбесило меня больше всего, так это необходимость прибегнуть к помощи Хардкасла в качестве посредника. Я нервно выслушал их невразумительный для постороннего разговор, закончившийся сообщением, что Таммас готов отправиться в Кинкейг незамедлительно.

Сейчас он уже двинулся в путь с поручением объявить о смерти Гатри и необходимости приезда в Эркани судебного медика и полиции. Я ожидал, что Хардкасл сразу же поднимет шумиху по поводу бегства Кристин и Линдсея, но, к моему удивлению, у него хватило здравого смысла согласиться, что лучше до поры не предавать этого широкой огласке. Я написал тексты двух-трех телеграмм, включая адресованную тебе, которую ты должна была уже получить. А затем лично пронаблюдал, как Таммас тронулся в дорогу, телом прокладывая себе тропу в сиявших под лунным светом снежных заносах. Через несколько минут он пропал из виду, но в наступившей с ослаблением ветра тишине опять послышалось его внушавшее безотчетную тревогу пение. Идти ему будет очень тяжело, но все же, если удача не отвернется от него, к утру, как я предположил, он доберется до городка.

Уже два часа, как рассвело, и мы вправе рассчитывать на скорое прибытие помощи. Я заставлял себя бодрствовать все это время, в чем мне помогли заметки, которые пишу для тебя. Они уже и так превратились в долгую повесть, и мне не хочется утомлять тебя излишними подробностями. Но есть нечто, о чем важно здесь упомянуть. Как ты можешь догадаться, это содержание моей беседы с Сибилой Гатри.

После ухода Таммаса нам нечем или почти нечем стало себя занять. Мы с Сибилой выпили по большой чашке чая, который миссис Хардкасл принесла нам в класс. До странности заброшенной показалась нам сейчас эта простая, но уютная комната, а миссис Хардкасл, стоя в дверях и уважительно дожидаясь дальнейших распоряжений, фальшиво плаксивым голосом рассказала, что до недавнего времени лорд вообще не разрешал пить в этом доме чай. Еще одна странность в экстравагантном характере покойного хозяина, о которой служанка вспоминала теперь как будто даже с сожалением.

Когда же нам удалось избавиться от ее присутствия в комнате, воцарилось короткое, но тягостное молчание. Дела Сибилы, в чем я отдавал себе отчет, не касались случайного знакомого, кем в сущности был для нее я, и продолжали оставаться ее сугубо личными, даже если и оказались связанными с загадочной историей. А потому я счел уместным ничего не говорить, а лишь смотреть на нее с недвусмысленным ожиданием. И, как и предполагал, Сибила начала говорить:

– Думаю, мне надо кое-что обсудить с вами, мистер Гилби.

И кивком указала на дверь комнаты.

Поймав намек на лету, я подошел к двери и распахнул ее. Прямо за ней стоял Хардкасл, привычно пытаясь подслушивать и напоминая опытную лису, подкравшуюся к курятнику.

– О, мистер Гилби, сэр, – сказал он, демонстрируя фантастически быструю реакцию, – я тут подумал, что вам, быть может, захочется растопить камин немного пожарче.

К этому времени я уже понял, что организовать рабочие отношения между мной и Хардкаслом можно только одном путем – сделать так, чтобы нас с ним разделяли по крайней мере две прочные и надежно запертые двери. А потому ответил, что нам не нужно подбрасывать дров в камин, поскольку мы собираемся подняться на вершину башни. И мы действительно отправились наверх, а Хардкасл лишь проводил нас взглядом, как пару пташек, которые благополучно избежали силков охотника и вспорхнули на высокие ветки вне пределов его досягаемости. Как я понял, он все еще многого не знал и пытался гадать, что делало эту малосимпатичную фигуру не столь опасной для нас. На лестнице я повернулся и крикнул ему, вероятно, не без яда в голосе, что мы спустимся к завтраку. Не могла бы миссис Хардкасл приготовить нам яйца вкрутую? А затем молча, все еще при свете лампы, мы продолжили казавшееся бесконечным восхождение.

С того момента, когда я едва не расплющил ее маленький автомобиль, у нас с Сибилой сложились почти приятельские отношения. Мы в буквальном смысле слова врезались друг в друга, хотя сходились из точек, расположенных в тысячах миль друг от друга, и одновременно оказались в совершенно незнакомой обстановке. Надо ли говорить, что при подобных условиях нам ничего не оставалось, как стать близкими союзниками? Однако за последние два часа, то есть после необъяснимого появления Сибилы в кабинете хозяина замка, между нами пролегла отчетливая граница отчуждения. Но теперь, поднимаясь по тускло освещенной лестнице башни, причем отнюдь не благодаря обещанным ею объяснениям, чувство товарищества вернулось. Только не подумай, будто я начал питать какие-то романтические чувства к этой абсолютно лишенной романтики молодой леди, но, когда мы подошли к запертой двери кабинета, я уже готов был поверить, что она совершенно случайно попала в весьма щекотливую ситуацию и мне останется лишь смириться с этим.

– Подержите, пожалуйста, лампу, пока я найду нужный ключ, – сказал я.

Она положила руку поверх моей и только потом забрала лампу. Минуту спустя мы снова стояли посреди кабинета Рэналда Гатри.

– Вот и место преступления, – бросил я небрежно.

– Но, Ноэл, никакого преступления не было. Я же сказала, он просто упал вниз.

– Любопытно, как ему это удалось?

Вероятно, в моем тоне она уловила изрядную долю скептицизма, потому что покраснела и настойчиво повторила:

– Он просто упал.

Наступило непродолжительное молчание. Я пребывал в глубокой задумчивости, и тишина воцарилась такая, что стало слышно, как тикают часы на моем запястье. Этот звук внезапно, но властно вернул меня к воспоминанию, как шли старинные часы, когда позапрошлым вечером мы все вместе сидели за ужином, – их как будто замедленный ритм словно подчеркнул тогда окружавшую нас атмосферу напряженного ожидания. Неужели же все сводилось к тому, чтобы Рэналд Гатри случайно свалился с балкона башни? Два часа ночи не самое лучшее время для логических построений и игры ума, но я вдруг проникся убеждением, что та атмосфера слишком плохо вязалась с предложенной Сибилой версией. Но придумать другого объяснения я тоже не мог. Мой мозг отказывался служить мне сейчас, когда я пытался беспристрастно построить цепочку из драматичных, но крайне запутанных событий, а Сибила, почувствовав это, добавила масла в огонь вопросом:

– А вы считаете, что произошло нечто гораздо более зловещее?

Я предпочел ответить уклончиво:

– Не так важно, что считаю я. Но подобные мысли, несомненно, придут в голову тем, кто будет проводить расследование. Надеюсь, вы к этому готовы?

– Надеюсь, да.

– Они захотят знать все о каждом из нас. Где мы находились и почему. Как и многое другое.

Сибила отошла в дальний угол кабинета и повернулась.

– Ноэл, вы чудесный молодой человек, хотя вас порой заносит. Но я до сих пор ничего не знаю о ваших жизненных принципах.

– Считайте их ортодоксальными и строгими.

– Жаль.

Сибила посмотрела на меня очень серьезно, и я понял: она имеет в виду именно то, что говорит. Она сделала паузу, нахмурилась. Неизвестно откуда у нее в руке появилась пачка сигарет. Я чиркнул спичкой, она дважды глубоко затянулась и продолжила осторожно, как будто прощупывала почву под ногами.

– Мистер Гилби… Ноэл! Вы имеете право выслушать первым то, о чем я расскажу потом всем. Так слушайте… – Она снова пересекла кабинет из конца в конец, но на этот раз заговорила не оборачиваясь. – Я проникла сюда, чтобы провести разведку.

– Очень предприимчиво с вашей стороны.

Боюсь, моя попытка высказать вялое восхищение успеха не имела. Когда Сибила окончательно повернулась ко мне, на ее устах играла ироническая усмешка над сбитым с толку англичанином.

– Я сказала, что пришла сюда шпионить. Люди в этом доме взбудоражили мое любопытство, и во мне взыграло желание тоже прятаться за дверями и подслушивать. Вот почему я так быстро почуяла присутствие нашего друга Хардкасла несколько минут назад, когда мы еще были в классе. У меня развит инстинкт выслеживать врагов.

– Прекрасно, Сибила. Вы, стало быть, подсматривали и подслушивали. Рассказывайте дальше.

Сибила с сомнением посмотрела на меня и продолжила после некоторой внутренней борьбы:

– Больше всего меня интриговала эта башня. В ней столько романтики…

– Обойдемся без туристических восторгов. Приберегите их для туповатых полицейских ищеек.

– А я рассчитывала попрактиковаться на вас! Что ж, слушайте. Отправившись к себе в спальню, я легла поверх одеяла и стала читать, и чем дольше лежала, тем сильнее мной овладевало желание раздеться и попробовать заснуть. Пару раз я поднималась и подходила к окну. Бесцельное занятие, надо признать. Мне ничего не было видно, кроме сплошной черноты. Или, вернее, ничего, кроме черноты примерно до половины двенадцатого, когда я заметила отблеск света, пересекавший двор, куда выходит мое окно. Я догадалась, что это, возможно, Гатри разгуливает по своей галерее, и меня осенило: пока он там, башня свободна для осмотра. Я посчитала, что не будет большого вреда, если обследую ее и… И другие общедоступные места в замке.

– Понятно. Хочу сообщить, что и сам направился в башню через некоторое время после вас.

– Вас позвал туда Хардкасл?

– Нет, я уже собрался по собственной инициативе, когда Хардкасл подоспел со своим приглашением.

На мгновение Сибила задумалась, какой смысл мог крыться в моих словах. Потом продолжила:

– Я захватила с собой свечу, спички и спустилась вниз. Заранее прикинув в уме план замка, я рассчитывала не заплутать в коридорах. Но все равно не слишком надеялась на удачный исход своего предприятия. Гатри наверняка, уходя, запирал вход в свою башню на замок. Вот почему я и обрадовалась, и немного испугалась, обнаружив, что могу войти и подняться по ступеням.

– Вы кого-нибудь встретили или, быть может, что-то услышали? Они будут задавать вам подобные вопросы.

– Никого и ничего. Я подергала ручки нескольких дверей, попавшихся мне по дороге наверх. Но все оказались запертыми. И я продолжила подъем, пока не добралась до вершины и не вошла сюда.

Сибила сделала паузу, и мы оба огляделись по сторонам. Это была просто обставленная комната, единственным украшением которой служили полки с книгами. Гатри явно не только занимался сочинительством и песнопениями, но и много читал, умножая свои знания. Я начал осматривать тома, отчасти из любопытства к его пристрастиям в литературе, отчасти чтобы не выдать Сибиле нетерпения, с которым ожидал продолжения ее откровений. В одном из углов кабинета книжные полки стояли рядами. Я подошел и изучил их, потом повернулся к Сибиле и спросил:

– Вы здесь рылись?

– Нет. Не хватило времени. Буквально через минуту донеслись шаги. Это возвращался Гатри.

– Не слишком приятный момент, а, Сибила?

– Мягко говоря. Я знала, что ни имела ни малейшего права проникать в расположенный столь уединенно кабинет. Поступок представлялся мне ужасным. И я, конечно же, побаивалась старого джентльмена, вообразив, как придется извиняться перед разъяренным хозяином. Только в тот момент я поняла, какую глупость совершила. И совершенно потеряла голову.

Я невольно отметил, что к этому моменту голова Сибилы благополучно вернулась на место: она была предельно спокойна.

– Это казалось чистым безумием, но я стала искать, где бы спрятаться! Мне открылись две возможности – дверь рядом с выходом на лестницу и что-то вроде французского окна, ведущего на балкон. Первая, за которой, как мы теперь знаем, располагается спальня, оказалась на запоре, а потому пришлось воспользоваться вторым вариантом. Не самый лучший выбор. Я очутилась под открытым небом на очень узкой площадке в ста футах над землей, и к тому же продуваемой ураганной силы ветром.

– Между Сатаной внутри и мелкими бесами снаружи?

– Точно. Я уронила свечу в снег – ее там наверняка можно найти, – и стояла, держась за ручку двери, а ветер попросту заморозил мне голову и лишил способности соображать. Прошли минуты, пока я поняла, что нахожусь в относительной безопасности, и под ногами у меня не просто узкий выступ. Мне не удалось полностью закрыть дверь за собой, а потянуть сильнее я не решилась из страха потерять равновесие. Так мы и расположились – я по одну сторону, а Гатри по другую. Он ходил по комнате и зажигал свечи. Мне требовалось либо собраться с духом и предстать перед ним, либо по-прежнему прятаться. Я предпочла второе.

– Гатри подошел к столу в центре, – продолжила она, – уселся за него и спрятал лицо в ладони. Но через пару минут встрепенулся и что-то выкрикнул, я не разобрала. Дверь с лестницы открылась. Она все время находилась в поле моего зрения. Вошел молодой человек, которого, как мне показалось, впустил внутрь Хардкасл, хотя его самого я не заметила. Гатри поднялся, указал на кресло, и на этот раз я совершенно четко расслышала: «Мистер Линдсей, присядьте». К сожалению, это осталось единственной фразой, которую я поняла. Ветер завывал громко, и больше из их беседы до меня не донеслось ни звука. Некоторое время они очень серьезно что-то обсуждали…

– Причем разговор шел в агрессивных тонах, – перебил я.

Но Сибила покачала головой.

– Определенно нет. Мне даже показалось, что они приятели. Беседа текла легко, без намека на какую-либо напряженность в отношениях. Но они, безусловно, о чем-то договаривались.

– Например, о сумме отступных и про откуп, о которых рассказывал Хардкасл?

– Может быть. – Сибила сделала паузу, словно обдумывая мой вопрос, а затем продолжила: – Потом оба поднялись, и Линдсей кивнул, причем, как мне кажется, сделал это мягко, но решительно. Они направились к двери…

– Вы все время могли их видеть, Сибила? Они не уходили, например, в один из углов кабинета?

– Я видела их все время. Они подошли к двери и пожали друг другу руки, но скорее формально, чем дружески. Линдсей вышел, а Гатри вернулся. Выглядел он… Даже не могу сразу найти точного определения. Вид у него был, как у глубоко опечаленного и морально сломленного человека. Но я имела возможность наблюдать выражение его лица всего лишь мгновение. Затем он достал из кармана ключ, отпер спальню и скрылся внутри, закрыв за собой дверь. Минуту спустя или чуть меньше я услышала негромкий вскрик. Выждала еще немного и хотела броситься к двери на лестницу, но посреди комнаты натолкнулась на вас и Хардкасла.

– Однако в ответ на мой вопрос о Гатри вы уверенно ответили: «Он свалился с башни». Простите меня Сибила, но им непременно захочется узнать, откуда вам это известно.

Сибила Гатри некоторое время молча смотрела на меня, потом проговорила:

– Понимаю, о чем вы, Ноэл. – Она сделала еще одну паузу. – Мне это подсказала интуиция. Другого ответа у меня нет.

– Помнится, вы как-то признались, что в свое время у вас проявлялись паранормальные способности. Это правда?

Я не должен был касаться столь щекотливой темы, не будучи официально назначенным обвинителем. Но все же мне представлялось крайне важным, чтобы Сибила отдавала себе отчет в некоторых опасных аспектах своего положения. Однако мои слова вызвали внезапную вспышку эмоций с ее стороны.

– Я говорю вам правду, Ноэл Гилби! Эта беседа совершенно уничтожила Гатри. Я видела признаки неминуемой смерти на его лице. И когда вы ворвались в кабинет, окончательно убедилась в своей правоте. Гатри постепенно так или иначе сходил с ума, а как только его планы потерпели крах, покончил с собой.

– Вы имеете в виду, что потерпел крах его план откупиться от Линдсея, а мысль о неизбежной потере племянницы стала невыносимой?

– Да, что-то в этом роде. Или для вас такая смерть выглядит недостаточно зловеще?

Мы сидели теперь рядом на краю письменного стола Гатри. Через какое-то время я сказал:

– Что ж, в целом это была неплохая попытка, Сибила.

Она повернула голову и окинула меня быстрым взглядом.

– Что вы имеете в виду?

– Только то, – ответил я как можно мягче, – что нам потребуется несколько измененная версия ваших показаний.

– Иными словами, вы считаете, что я лгу?

– Вовсе нет. Вашими устами вполне может глаголить чистая истина. Но в ней слишком много несообразностей, чтобы чувствовать себя в безопасности. Например, ваша интуитивная догадка вполне вероятна. Но это как раз та вероятность, в которую с трудом верят в зале суда.

– Кажется, я вас поняла, – сказала Сибила.

– У вас возникает пробел. Гатри уходит в спальню, раздается крик, мы врываемся внутрь, а потом ваше сознание прыгает через пустоту, пусть это и прыжок в сторону правды. Но вы должны понимать, как странно это прозвучит. Вас может уберечь от немедленных подозрений только тот факт, что вы с Гатри ничем не связаны. Отсутствие, как принято говорить, мотива.

Сибила поднялась и встала ко мне лицом.

– Должна ли я полностью открыться вам, Ноэл?

– Разумеется, это в ваших интересах.

– Так узрите же перед собой новую владелицу Эркани!

Я буквально подпрыгнул от изумления.

– Что вы хотите этим сказать?

– Я – прямая наследница Рэналда Гатри.

Эти значки на странице означают, Диана, что тебе тоже понадобится время оправиться от потрясения. Хотя, возможно, ты не будешь так уж удивлена, поскольку, если честно, то и я больше изобразил, будто ее сообщение для меня полная неожиданность. В отношении Сибилы Гатри к Эркани присутствовало нечто, какой-то скрытый от всех подтекст, который я угадывал с самого начала, и, вполне возможно, ты это ощущала, читая более ранние эпизоды моего повествования. Меня гораздо больше впечатлило воспоминание, как мы с Сибилой сидели на крыльях моего автомобиля, видели огонек из Эркани и всерьез обсуждали, что это за свет и стоит ли нам идти на него. Потому как на самом деле я попал в самый эпицентр ее хитроумного плана проникнуть внутрь замка, плана, куда она вовлекла меня с присущим ей талантом актрисы, блестяще сыграв свою роль. Некоторые детали спектакля – безыскусные с виду расспросы о дороге на юг, намеренная авария с нырком машиной в снег – определенно вызывали во мне своего рода восхищение. И ведь чуть ли не в самый решающий момент осуществления своего плана она спокойно стояла в стороне и смеха ради цитировала строчки из «Кристабели» Кольриджа! Думаю, на моем жизненном пути мне встретилась поистине пугающе умная молодая женщина.

Но пока я владею информацией лишь в самых общих чертах. Гатри, живущие в Америке, – Сибила и ее овдовевшая мать – в свое время стали жертвами финансовой нечистоплотности Рэналда Гатри. До них дошли слухи, что он сошел с ума и может быть признан недееспособным. Заинтересованные в получении усадьбы, они использовали различные методы, чтобы выяснить реальное положение вещей. Приехав в Англию, Сибила решила заняться этим лично. Первую разведку на местности она провела какое-то время назад, а когда пришел большой снегопад, увидела в этом отличный шанс. Чего она не могла предвидеть при всем своем изощренном уме, так это затруднительного положения, в которое сама себя при этом поставит. Сейчас она действительно немного напугана, но это опять-таки свидетельствует, насколько здраво она мыслит. Она, повторяю, личность во многих смыслах экстраординарная.

И страх нисколько не уменьшил ее желания бороться. Стоя рядом с потухшим камином в кабинете Гатри и глядя на нее, снова присевшую на край стола, я вспомнил о девизе, который она тоже теперь унаследовала. «Не буди спящего тигра». Сейчас он оказался как нельзя более уместным: хищный зверь проснулся и бродил где-то рядом, хотя сам я не будил его и даже к нему не прикасался. Я лишь понимал, что очень мало знаю о Сибиле. Однако догадывался: она не станет избегать опасности, если ей бросят вызов, а в особых случаях от нее можно ожидать совершенно безжалостной жестокости. Обрати внимание на мои слова, Диана, и ты поймешь, что привлекательность, которую я нахожу в мисс Сибиле Гатри – не более чем бледная тень моей привязанности к мисс Диане Сэндис. Поверь, тревожиться тебе не о чем.

Она вся напряглась, готовая к схватке и едва ли нуждаясь в моих напоминаниях, насколько затруднительна ее ситуация. Но меня мучил вопрос, отчего мной владеет смутное ощущение, что ее планы простираются дальше, чем я могу даже предполагать? Причем ощущение это усиливалось ассоциацией с совсем недавним прошлым. Мне не потребовалось много времени, чтобы понять ее источник: это были глаза Сибилы. Она смотрела на меня и озирала окружающую обстановку точно таким же взглядом, каким Рэналд Гатри окидывал нежданных гостей. Мне не требовалось большего, чтобы напомнить себе: в Эркани все еще присутствовал один из членов семьи Гатри.

– Кому и что именно известно, – спросил я, – о вашем первоначальном визите в эти края?

– Думаю, немногим и немногое. Из паба в Кинкейге я отправила телеграмму, в которой говорилось, что вскоре я ожидаю необходимую информацию.

– Кто был получателем телеграммы?

– Наш адвокат. Он тогда находился в Лондоне, но с тех пор вернулся домой в Штаты. Поэтому, Ноэл, полагаю, мне понадобится новый адвокат или что-то вроде доверенного лица.

– Да, вы совершенно правы. Но адвокат у вас уже, считайте, есть. Одна из моих телеграмм касалась именно этой проблемы.

– Ноэл Гилби, выражайтесь яснее!

– Я понял, насколько сложным становится положение. Гатри мертв, Хардкасл бормочет что-то об убийстве, а вас застали на месте происшествия. Мы должны как-то обезопасить себя, верно? У меня есть дядя в Эдинбурге. Он – крупный военный чин и служит в шотландских войсках. С его помощью мы подберем человека, подходящего нам по всем статьям.

– Вижу, вы быстро соображаете.

– Как и вы, Сибила. И сейчас это очень важное качество.

– Я вас хорошо понимаю, – повторила она.

Словом, такова оказалась диспозиция. На самом деле я не предполагал, что кто-то повесит вину за случившееся на Сибилу. Мне казалось более естественным привлечь к ответу Хардкасла, хотя я не совсем видел, каким образом. Но сама мысль об этом породила новый вопрос:

– Сибила, вы сказали, что Гатри и Линдсей все время находились в поле вашего зрения. Тогда как мог Гатри позвонить в колокольчик, а потом, подойдя к двери, прокричать Хардкаслу распоряжение позвать меня?

Впервые за все время нашего знакомства на лице Сибилы читалось откровенное замешательство. Я понял, что затронул деталь, которую она совершенно упустила из вида.

– Где расположен колокольчик?

– Здесь, рядом с камином.

– В таком случае ни в какой колокольчик Гатри не звонил. И уж точно ничего не кричал в проем двери. Хардкасл солгал.

– А потом Хардкасла буквально разъярило ваше присутствие здесь. Похоже, он играл в свою игру и имел вполне понятный интерес. Подойдите-ка сюда.

Я показал ей одну из ниш, куда уже заглядывал прежде. Там стояло бюро, главный ящик которого носил отчетливые следы грубого взлома. И он был пуст, если не считать нескольких мелких золотых монет.

– Здесь наш скупой мальчик хранил свои игрушки, – сказал я. – И они исчезли.

Произнося эти слова, я бросил взгляд на Сибилу и заметил, как она побледнела. Она долго молчала, а потом произнесла фразу, противоположную по смыслу той, которую сегодня произносила уже дважды:

– Нет… Нет. Я не понимаю. – Она нахмурилась. – Ведь даже если…

Она осеклась, явно что-то мучительно обдумывая или роясь в памяти.

– Я не могла ошибиться, – наконец сказала она, отворачиваясь от взломанного ящика. – Конечно, Ноэл, это станет еще одной загадкой, но не создаст дополнительных проблем.

Вероятно, удивление ее небрежным отношением к столь важной подробности отпечаталось на моем лице, потому что Сибила рассмеялась, пересекла комнату и бросила окурок сигареты в камин.

– Лучше расскажите мне, Ноэл, каков будет ваш адвокат. Я с нетерпением жду встречи с ним.

Она потянулась со сладостной ленцой и добавила:

– Но сейчас мне больше всего хочется забраться в постель и заснуть.

– Тогда отправляйтесь спать. У нас есть по меньшей мере несколько часов до того, как начнется настоящая суматоха. Я провожу вас до спальни.

Но Сибила покачала головой.

– Вам нет необходимости спускаться вниз, Ноэл Гилби. Призрак Рэналда Гатри не потревожит мой сон. Как вы уже убедились, я не склонна к романтическим бредням. Но как же я рада, что вы раздавили всмятку мою машину! Спокойной ночи.

Башня Рэналда Гатри осталась в моем единоличном распоряжении. И я устроился за столом, чтобы начать писать, уподобившись Памеле[32], которая, как ты помнишь, отправляла домой предлинные письма после каждого покушения хозяина на ее невинность. Мне всегда была симпатична Памела, и теперь я понял почему: у меня те же наклонности. Я имею в виду ее саму, а не ее хозяина. А еще ведь шутили над главным историком Римской империи: «И как у вас рука не отвалилась столько настрочить, мистер Гиббон?» У меня тоже есть интересная история, но я начинаю забывать ее от усталости. Я выдохся. Считай эти последние несколько строк, написанными лунатиком во сне.

Уже очень скоро, как я предполагаю, Таммас приведет представителей закона и блюстителей разума в этот замок. «Чокнутый замок», «Сырой замок», «Холодный замок» и «Неприступный замок» (он же Хардкасл). Хардкасл! Бр-р-р…

Спокойной тебе ночи, моя леди, моя сладкая леди, спокойной тебе ночи и добрых снов.

Твой

Ноэл Айвен Мэрион Гилби.

Часть III

Расследование Элджо Уэддерберна

1

Должен начать свои записки о загадочных событиях в замке Эркани с чистосердечного признания. С самого начала я сильно сомневался (и дальнейшие события сомнений не развеяли), что слова молодого Ноэла Гилби обо мне как о «человеке, который подойдет по всем статьям», соответствовали действительности.

Те из читателей, кто хорошо знаком с системой юриспруденции в нашей стране, понимают, что Общество королевских юристов Эдинбурга в основном имеет дело с менее значительными, но куда более спокойными аспектами законодательства. И я не могу не отметить, что юридическая контора «Уэддерберн, Уэддерберн и Мактодд» всегда вносила свой посильный вклад в укрепление этой респектабельной традиции. Наши клиенты почти никогда не докучают нам назойливыми просьбами закончить их дела как можно скорее, потому что, как правило, для решения их вопросов требуется стандартная, но весьма длительная процедура, предусмотренная законом. К тому же их дела редко доходят до зала суда, ведь ничто так не нарушает гармонии во взаимовыгодных отношениях клиента и юридического советника, как вмешательство наших уважаемых коллег из братства адвокатуры, зачастую сопровождаемое требованиями, выполнение которых затруднительно. Мы привыкли рассматривать вопросы, имеющие иногда чисто исторический интерес, но нашей основной работой все же является тихое и полюбовное разрешение конфликтов, вытекающих из банкротств, уплаты алиментов или случаев умопомешательства, происходящих порой в самых благородных шотландских семействах. И такова наша практика на протяжении уже нескольких поколений. Мы всегда с огромной неохотой вторгались в зловещую область уголовного права!

После этой необходимой преамбулы, которая, как я надеюсь, поможет в дальнейшем избежать взаимного недопонимания между мной и читателем, позволю себе перейти к стадии повествования, уже охарактеризованной моим достойным другом Эваном Беллом латинской фразой in medias res. В послеполуденное время рождественского дня, оказавшегося в центре нашей хроники, я отправил семью в театр – развлечение, лично для меня имеющее весьма ограниченный интерес, – а сам устроился в библиотеке общества юристов, чтобы провести несколько часов за спокойной исследовательской работой. Быть может, некоторых из моих читателей заинтересует намерение вашего покорного слуги опубликовать в недалеком будущем монографию под названием «Земельное право в Шотландии XVIII столетия». И я как раз был целиком поглощен изучением весьма ценной статьи известного ученого, доктора Макгонигла в журнале «Шотландское историческое обозрение», когда меня прервало появление моего шофера с известием, что генерал Гилби изволил приехать ко мне домой по весьма срочному делу и дожидается моего возвращения.

Гилби в свое время приглашал меня на охоту в Морейшире и может в какой-то степени считать себя моим другом. Кроме того, насколько я знал, сестра его жены только что сочеталась помолвкой с молодым графом Инвералохи, а потому я поблагодарил слугу за сообразительность и попросил отвезти меня домой.

Едва ли есть необходимость лишний раз объяснять читателю, что генерал Гилби нанес мне визит в связи с телеграммой, полученной от племянника. Этот молодой человек вместе с подругой женского пола оказался вовлечен в события, носившие таинственный характер, в которых присутствовал элемент насилия. Причем их роль в происшествии делала весьма желательным присутствие на месте советника по юридическим вопросам. Текст телеграммы оказался кратким и невразумительным, и если бы не риск оскорбить отказом генерала, я, скорее всего, порекомендовал бы ему обратиться к одному из компетентных юристов, не связанных с нашей фирмой. Однако в сложившихся обстоятельствах решил привлечь к работе своего племянника Иниаса, который уже несколько лет являлся моим младшим партнером и за этот период показал себя способным легко разбираться именно в тех областях юриспруденции, порой весьма колоритных, что издавна стали нашей специальностью. Когда миссис Макрэттл из Данка отравила своего управляющего, вколов в хаггис[33] с помощью шприца, позаимствованного у врача, химикат для лечения овец, именно Иниас сумел уладить все миром. Когда обнаружилось, что Макквиди совершил неслыханный поступок – заложил готовую взорваться противопехотную мину под лужайку, куда его жена пригласила на вечеринку множество гостей, именно Иниас сумел убедить следствие, что проводился всего лишь геологический эксперимент в сугубо научных целях, и только-то. Поэтому Иниас, с моей точки зрения, идеально подходил в качестве советника для племянника генерала Гилби, и рождественским вечером он отправился в Данун. Можете вообразить себе, как я был расстроен, когда на следующее утро получил телеграмму, что, спеша на пересадку с поезда на поезд в Перте, он поскользнулся на льду и сломал ногу. Не буду вдаваться в подробности принятых мною мер, которые ни к чему не привели. Между тем на мне уже лежало обязательство перед генералом Гилби, и потому позже днем я лично выехал в сторону Дануна.

Не скрою, я садился в вагон на Каледонском вокзале в состоянии некоторого раздражения, только усугубившегося, когда я обнаружил, что в попутчики мне достался старый школьный товарищ лорд Кланклакет. При всем уважении к главе юридического колледжа должен откровенно сказать, что Кланклакет – отъявленный зануда. С ним не просто скучно. Он способен довести до смертной скуки даже первого из весельчаков. Словом, хуже компаньона в поездке, которая сама по себе представлялась малорадостной, и придумать невозможно.

Мы уже пересекали мост через Форт[34], когда Кланклакет впервые открыл рот:

– Как видно, Уэддерберн, ты направляешься на север?

Именно вопросами, заданными с подобной незаурядной проницательностью, Кланклакет озадачивал в суде молодых адвокатов, еще не успевших узнать, с кем имеют дело. Мне оставалось лишь коротко подтвердить его догадку и, в свою очередь, высказать предположение, что он передвигается в том же направлении.

– Заслуженная неделя отдыха в Пертшире, – ответил он. – А ты, Уэддерберн, тоже в отпуске?

– Нет, я путешествую в профессиональных целях. Так, небольшое дело для узкого семейного круга. Обрати внимание, Кланклакет, что флот вернулся на базу. Интересно, это эсминец «Прославленный» пришвартован рядом с крейсером «Роситом»?

Мой спутник даже не потрудился сделать вид, что интересуется военно-морскими вопросами, лишь бегло взглянув в окно. Наш поезд все еще с грохотом катил по мосту, когда он вернулся к прежней теме:

– И куда ты едешь?

– У меня пересадка в Перте. Позволь предложить твоему вниманию «Блэквуд».

Кланклакет взял журнал, который я, надо признать, отдал ему с большой неохотой, и стал изучать обложку, словно незнакомый документ, приобщенный к делу в качестве вещественного доказательства.

– О, так это «Блэквуд». Отлично. Спасибо. Очень хорошо, – наконец тоскливо сказал он.

А затем убрал журнал с глаз долой, причем, без всякого преувеличения, буквально подсунул его себе под задницу.

– Так ты говорил, Уэддерберн, что в Перте пересаживаешься на…

– Данун.

– У тебя там дело?

– Да, дорогой Кланклакет, мое дело там или, скорее, в окрестностях.

Некоторое время он соображал, почему я выделил в своей фразе слова «мое дело». Но мы едва миновали Норт-Куинсферри, как он пустил в ход другую тактику.

– Данун, гм… Ничего себе городишко. Впрочем, не уверен, что знаком со многими из тех краев. Ты встречался с Фрейзерами из Мерви?

– Нет.

– А с Грантами из Килдуна?

– Полагаю, мне доводилось встречаться с полковником Грантом, хотя мы не были друг другу представлены.

– А с Гатри из Эркани?

– Кажется, я никогда не сталкивался ни с одним из представителей этого семейства.

– Есть еще старая леди Андерсон из Данун-Лодж.

– Она была когда-то дружна с моим отцом. Но наша фирма не числила ее среди своих клиентов, и, насколько помню, лично я с ней ни разу не общался.

На несколько минут Кланклакет погрузился в недоуменное молчание. А я поздравил себя с тем, как изящно ушел от ненужных расспросов при помощи самой простой методы. Но через некоторое время он предпринял еще одну попытку.

– Я тут думал про другие семейства в тех краях. Ты можешь припомнить еще кого-нибудь?

Тихо радуясь про себя, я ответил:

– Нет, я ни с кем там не вожу знакомства.

Это, как любит выражаться Иниас, окончательно его добило. И вместо того, чтобы вытягивать из меня информацию, он вдруг решил, что может ею со мной поделиться:

– Кстати, о Фрейзерах из Мерви. Я мог бы порассказать тебе о них немало любопытного.

Я давно знал об этой любимой прелюдии Кланклакета к его долгим рассказам. И потом битый час слушал анекдоты о чудачествах Фрейзеров из Мерви и всех их родственников, разбросанных по миру. В подобных вопросах Кланклакета можно было признать энциклопедически образованным человеком. И когда тема Фрейзеров оказалась почти полностью исчерпанной, до меня дошло, что при правильной тактике я могу воспользоваться его информацией не без пользы для себя.

– А скажи-ка мне, Кланклакет, – с внезапным интересом спросил я, – что примечательного тебе известно о Грантах из Килдуна?

Он подозрительно на меня покосился и ответил:

– Почти ничего. То есть вообще ничего. Но вот если бы тебя заинтересовали Гатри из Эркани…

Я напустил на себя тот же скучающий вид, с каким выслушивал истории Фрейзеров, хотя с совершенно иным внутренним ощущением. Мои собственные познания о мистере Гатри из замка Эркани, покойном лорде, в чьи владения я как раз направлялся, ограничивались содержанием заметки, напечатанной в сегодняшнем номере газеты «Скотсман». Там говорилось, что в канун Рождества он упал с башни при обстоятельствах, требовавших дополнительного расследования. А потому любые сплетни или слухи, собирать которые обожал Кланклакет, если они хотя бы отчасти отражали подлинный характер и личность покойного, могли мне в дальнейшем пригодиться. Я изобразил, будто с трудом скрываю зевок и спросил:

– А что, это действительно интересное семейство?

– Еще бы! Они представляли интерес на протяжении целых столетий! Взять, к примеру, Эндрю Гатри, известного как Кровавый Гатри. Его еще убили при Солуэй Моссе…

Минут через сорок, когда мой спутник добрался до начала восемнадцатого века, я вынужден был согласиться, что Гатри из Эркани оказались поистине незаурядным семейством. Сомнительно, чтобы во всей Шотландии нашелся бы еще хоть один мелкопоместный род со столь впечатляющей и колоритной историей. И хотя меня интересовало прежде всего нынешнее поколение, я набрался терпения и дал Кланклакету постепенно дойти в своем повествовании до наших с ним современников и их непосредственных предков. Наступал вечер. Наш поезд спешил на север среди покрытых снегом пейзажей, и не то чтобы моя миссия перестала видеться никчемной и излишне утомительной, однако мне вдруг стало жаль, что мы едем так быстро. Возникала опасность прибыть в Перт раньше, чем рассказ коснется наконец Рэналда Гатри.

– …А нынешний лорд Рэналд Гатри! Еще одно такое же зловещее существо, но только в его случае есть осложнения… – Здесь Кланклакет понизил голос до шепота и выглянул в вагонный коридор, не подслушивает ли нас кто-нибудь. – Насколько мне известно, он, вдобавок ко всему, еще и поэтическая натура.

– Боже милостивый! Неужели?

– Да! Но нам следует во всем соблюдать точность, Уэддерберн. Точность в нашей профессии превыше всего. И потому я должен добавить, что его артистические наклонности могли уже уйти в прошлое.

– Уверен, что так и есть, Кланклакет.

– Тебе-то откуда знать? Ты вообще ничего не слышал про него, приятель. А я могу сообщить тебе, что в молодости этот самый Рэналд сбежал из дома, чтобы играть в театре.

– Ого!

– Вот именно, ого! Что говорит о крайней неуравновешенности характера. Но мы должны быть справедливы, Уэддерберн. Всегда и во всем справедливы. Через несколько месяцев – или даже год спустя – он раскаялся, и тогда его отправили за границу. Только суровая жизнь в колониях могла пойти ему на пользу. Выбрали Австралию. Отдали ей предпочтение перед Канадой, поскольку она находится в три или четыре раза дальше отсюда. Но только Рэналду это не пришлось по душе. Как только он увидел гавань Фримантла[35], ему взбрело в голову наложить на себя руки.

– Господи! Но ведь это может быть обыкновенной сплетней, правда? Наверняка не найдется свидетелей той его попытки самоубийства, верно?

– Ну, ты даешь, Уэддерберн! Уж кому знать, что я никогда не распускаю сплетен, как не тебе. Оперирую пусть конфиденциальными, но фактами. Это давняя история, происшедшая в далеком месте, но я могу в любой момент указать ее свидетеля. Как мне стало известно, Рэналд Гатри пытался утопиться, но, к счастью, его спасла отвага старшего брата.

– Значит, брата отправили в Австралию вместе с ним?

– Да. Его звали Йен Гатри. У него тоже были здесь какие-то неприятности. Ничего серьезного, как я припоминаю. Например, я не слышал, чтобы Йен проявлял наклонности к поэзии или другому творчеству. Вероятно, в его случае была замешана женщина – будем справедливы. И уехали они оба без скандалов. Говорили только, что братья подались через океан, не желая служить в армии. Но, само собой, унаследовав замок, Рэналд тут же вернулся.

– А Йен умер?

– Да. Погиб в результате какого-то трагического несчастного случая. Судя по некоторым данным, они занялись золотодобычей и поиском месторождений, а потом Йен пропал. Его тело позже обнаружила бригада спасателей. Рэналд, который, как я уже упомянул, человек неуравновешенный, сильно переживал. Был до крайности расстроен.

– В каком смысле расстроен?

– В душевном. Вернувшись на родину, он стал вести очень странный образ жизни. И, как я понимаю, продолжает существование скаредного отшельника.

– Продолжал.

– Не понял, что ты имеешь в виду, Уэддерберн?

– Рэналд Гатри только что умер. А вот, кстати, и Перт. Боюсь, мне надо спешить. Дела, знаешь ли, Кланклакет. Журнал оставь себе. Будь здоров. Увидимся.

2

От Перта до Дануна железнодорожные пути все еще плохо очистили от снега, и в результате мой поезд опоздал больше чем на час. Но и по прибытии трудности не закончились. Ни один шофер не желал подвергаться опасностям ночного путешествия в Кинкейг. Мне сообщили, что до места сумел добраться доктор Ноубл, а также полицейские и шериф, и уже известно мнение шерифа, что обстоятельства смерти мистера Гатри требуют расследования. Я понял – медлить нельзя и потому согласился, лишь немного поторговавшись, на совершенно заоблачный тариф, после чего вполне благополучно и без малейшей угрозы здоровью добрался до Кинкейга около одиннадцати вечера. На самом деле это даже не город, а небольшой поселок, и я посчитал себя счастливцем, найдя для ночлега простую, но вполне сносную комнату на втором этаже заведения с незамысловатым и лаконичным названием «Герб».

Поскольку моим клиентом был молодой мистер Гилби, по-прежнему находившийся в Эркани, я предполагал туда доехать – или, точнее сказать, «добраться» – на следующее утро. К тому времени станет доступна достоверная информация. А пока я решил, что неразумно с моей стороны пренебречь гласом народа, то есть местными слухами. Я спустился в холл, поскольку паб был уже, разумеется, закрыт и нажал на звонок. На него отозвалась хозяйка дома миссис Робертс, которую я попросил:

– Будьте любезны, принесите мне…

– Вам сейчас нужнее всего, – перебила меня миссис Робертс, – добрая кружка солодового молока.

Одна из аксиом хорошей следственной практики состоит в том, чтобы сыграть на особенностях или странностях характера свидетеля и таким образом добиться цели, которую вы преследуете. И потому я сказал:

– Именно об этом я и хотел вас просить. Принесите мне, пожалуйста, большую кружку… э-э-э… вашего лучшего солодового молока.

Она поспешила прочь, и я бы покривил душой, если бы заявил, что принесенный ею напиток пришелся мне не по вкусу. Но, самое главное, хозяйка оказалась на редкость разговорчивой, и в следующие полчаса я только и слушал местную версию событий в Эркани, причем по временам ее рассказ заставлял меня округлять глаза от удивления. Менее двадцати четырех часов назад я был полностью поглощен спокойными исследованиями правил испольного хозяйства восемнадцатого века. А теперь передо мной разворачивалась история, обладавшая всеми признаками того, что студенты называют «драмой в стиле Сенеки», где фигурировали: убийство, месть, жестокость и привидение. Должен ли я признаться, что во мне взыграл при этом темперамент моего племянника Иниаса, а у старшего партнера фирмы «Уэддерберн, Уэддерберн и Мактодд» заметно участилось сердцебиение – случай крайне редкий? Мне всегда нравились романтические детективные романы, то есть та разновидность художественного вымысла, которая имеет так же мало отношения к реальным расследованиям преступлений, как пасторальная поэзия к экономике сельского хозяйства. Но сейчас, слушая россказни миссис Робертс, я обнаружил, что с трудом отличаю правду от фантазий. Смерть мистера Гатри была вполне реальной, но ее окружили таким количеством самых фантастических подробностей, на какие способен только извращенный ум совершенно безответственного беллетриста. Или, если быть точным, я столкнулся с миром народных сказаний, которые всегда полны самых странных поворотов сюжета и напичканы невероятными домыслами. Из уст миссис Робертс я слышал глас народной сплетни – этой разновидности мифотворчества, доступной каждому простолюдину. Убийство, месть, жестокость и привидение – все это, как мне виделось, отлично вписывалось в легенды, окружавшие семью Гатри, которыми развлекал меня в поезде Кланклакет чуть ранее в тот же день.

Убийство и месть. Некий Нейл Линдсей, беспринципный молодой человек, ожесточенный сердцем, решил возродить застарелую вражду между семьями и нанес удар. Он совершил свое злодеяние, сбросив Рэналда Гатри с высокой башни в ночь перед Рождеством, выкрал крупную сумму в золоте и сбежал с некой юной леди, которую разные источники называли то подопечной, то племянницей, то дочерью, то просто возлюбленной его кровного врага.

Жестокость и привидение. Не удовлетворившись совершенным убийством, этот Нейл Линдсей перед тем как сбежать, всласть поглумился над трупом Гатри, отрубив мертвецу несколько пальцев в отместку за какой-то дикий инцидент, случившийся между их родами чуть ли не пятьсот лет назад. А поскольку этот акт немыслимой и неслыханной кровожадности, в свою очередь, взывал к отмщению, в рождественскую полночь призрак Рэналда Гатри явился в Кинкейг, размахивая изуродованными кистями рук, воздевая их к луне и оглашая окрестности страшным воем, голосом из преисподней, откуда его на несколько часов отпустили, чтобы он смог показаться людям.

Причем в этих записках я изложил лишь сжатую версию рассказа миссис Робертс; на самом деле любой слух всегда многословен и расплывчат. Однако должен признаться, что даже ее сбивчивое повествование содержало подробности, которые странным образом казались убедительными и правдоподобными. Мне стоило некоторого труда заставить себя отнестись ко всему критически – например, обратить внимание, как быстро легенда обросла сверхъестественными деталями. И будучи человеком, не чуждым интереса к фольклору, я подумал, что именно этот аспект реакции населения Кинкейга на смерть самого крупного землевладельца в округе заслуживает более пристального внимания.

– Миссис Робертс, – спросил я. – И что же, многие видели призрак?

– Да, уж поверьте, многие.

– А вы сами?

– Чего не было, того не было. – Миссис Робертс явно испугала сама эта мысль.

– Кто же тогда?

Миссис Робертс ненадолго задумалась, словно вспоминая.

– Первой была миссис Макларен, жена кузнеца. Колонка у нее во дворе замерзла напрочь, и она отправилась за водой дальше по улице, когда это жуткое видение возникло прямо перед ней в лунном свете. Она, бедняжка, так закричала от ужаса, что ее слышно было по всему Кинкейгу. Какие еще вам нужны доказательства?

Миссис Робертс, должно быть, заметила в моем вопросе несколько скептическую интонацию, а потому подчеркнула важность вопля, изданного женой кузнеца, и сделала это с триумфом, повторив еще раз, что его слышали почти все.

– Вы правы, миссис Робертс. Но что случилось дальше?

– Миссис Макларен в тот момент находилась как раз напротив мастерской Эвана Белла, местного башмачника.

– И мистер Белл тоже видел привидение?

– Нет, не видел. Врать не буду.

– А миссис Макларен часто сталкивается с призраками?

Хозяйку мой вопрос, казалось, поразил в самое сердце.

– Здесь вы попали прямо в точку, сэр! Она родом с гор и обладает вторым зрением. По ее словам, она заранее знала, что тот дурачок из Эркани проберется сквозь снега и сообщит о смерти Гатри. И она всегда утверждала, что у Гатри «черный глаз».

– Что ж, как вы верно подметили, миссис Робертс, других доказательств действительно не требуется. А кто еще видел призрак?

Теперь миссис Робертс окинула меня взглядом, в котором сквозило подозрение.

– Следующей, наверное, была миссис Стракан, директриса нашей школы.

– Значит, миссис Стракан? А вы можете хотя бы предположить, с чего бы этой миссис Стракан думать об Эркани и творившихся там делах?

Подозрительность во взгляде миссис Робертс мгновенно сменилась уважением ко мне как собеседнику.

– Поверьте, вы снова задали вопрос в самое, как говорится, яблочко! Именно миссис Стракан встретилась с лордом Эркани при самых пугающих обстоятельствах некоторое время назад.

– Понятно. А еще кто-нибудь видел призрак мистера Гатри?

Миссис Робертс потеряла былую решительность.

– Если честно, то об остальных я в точности ничего не знаю…

– Одним словом, больше никто, верно? Только две – женщины, а вовсе не многие, как вы первоначально мне сказали?

Однако я сразу устыдился, что устроил бедной миссис Робертс настоящий допрос. Она откровенно смутилась.

– Да, верно, – признала она. – Похоже, больше никто ничего не видел. Если не считать, конечно…

В этот момент нашу беседу прервало появление супруга хозяйки, который совершал обход, запирая на ночь все двери.

– Мистер Уэддерберн, – сказал он, – вам наверняка не повредит принять стаканчик на сон грядущий. Не налить ли мне вам пуншу в такую-то дрянную погоду?

В свою очередь, миссис Робертс взяла мою пустую кружку и спросила:

– Быть может, мистер Уэддерберн предпочтет еще порцию солодового молока?

Почувствовав, что на этой почве могли возникнуть семейные разногласия, которые мне не хотелось усугублять, я пробормотал извинения, взял свечу и поднялся в отведенную мне комнату. Как ни странно, но после того, как я с успехом развенчал выдумки о привидении в рассказе миссис Робертс, меня посетила пугающая мысль, что я прямо в коридоре могу столкнуться с призраком мистера Гатри из Эркани.

Утром меня разбудил шум, доносившийся с улицы. Поспешив к окну, я обнаружил, что оживление вызвано собравшейся молодежью Кинкейга, чье внимание привлекло появление высокой и стройной фигуры, которую заметно покачивало от усталости после трудного пути. На плечах молодой мужчина нес то, что, видимо, и сделало его объектом повышенного интереса юных граждан поселка. Присмотревшись пристальнее, я увидел, что снаряжение представляет собой обычный набор, состоявший из лыж и лыжных палок. Логично было предположить, что это очередной посланец из Эркани, а потому я быстро оделся и сбежал вниз по лестнице. Как я и предполагал, молодой человек дожидался именно меня. Он подошел и сказал:

– Я – Ноэл Гилби. А вы, должно быть…

Я думал, он назовет меня «человеком, присланным дядей», но Гилби закончил иначе:

– …тот джентльмен, который был настолько любезен, что приехал нам помочь?

– Моя фамилия Уэддерберн, – ответил я. – И цель моего прибытия сюда действительно состоит в том, чтобы оказать любую посильную поддержку.

С теплотой, но и не без некоторой смущенной сдержанности, свойственной молодым людям, мистер Гилби пожал мне руку.

– Тогда, если позволите, сэр, – сказал он, – не могли бы вы для начала предложить мне плотно позавтракать?

В течение следующего часа я составил мнение о Ноэле Гилби (впрочем, здесь не обошлось без свойственного ему внутреннего обаяния) как о милом и умном молодом мужчине. Его рассказ о происшедшем в Эркани был живым, хотя местами, как выразился бы Иниас, «с перегибами», но в целом уверенным и четким. Я невольно отметил про себя, что в случае необходимости в моем распоряжении окажется превосходный свидетель. Но еще большим везением я посчитал тот совершенно неожиданный факт, что во время пребывания в Эркани он вел дневник. Он великодушно и сразу передал его мне для ознакомления, что я не замедлил сделать. Вот почему ниже я стану описывать только то, что случилось после его заключительной записи.

Слабоумный юноша из Эркани – или «недоумок» на жаргоне местных жителей, – как и предсказывал Гилби, добрался до Кинкейга на рассвете в день Рождества. Причем он дошел до такой степени изнеможения, что потребовалось некоторое время, прежде чем он сумел говорить более или менее внятно. И только между девятью и десятью часами утра были приняты первоначальные эффективные меры. Доброволец вызвался отправиться в Данун, чтобы вызвать доктора, потому что телефонная связь той ночью оборвалась. Но даже если бы с врачом связались быстро, задержка становилась неизбежной. Кратчайший путь в Эркани для доктора Ноубла лежал по льду замерзшего озера Кайли, а на подготовку транспортного средства, пригодного для такого путешествия, ушло несколько часов. Такая же проблема встала и перед органами правопорядка. Констебль из Кинкейга с полным на то основанием сомневался, что сумеет найти дорогу в Эркани без помощи Таммаса. А Таммас нуждался в продолжительном отдыхе. В результате Таммас, констебль и еще два крепких парня из поселка смогли тронуться в путь только после полудня. Настроение у участников похода было далеко не радужное; констебль не произносил этого вслух, но про себя всерьез готовился брать штурмом замок, ставший цитаделью темных сил. И все же, совершив поразительно быстрый марш, они достигли Эркани в начале пятого пополудни. Констебль осмотрел башню и мертвое тело, снял показания, запер все важные помещения на ключ, выпил чаю, после чего стало ясно, что время слишком позднее для рискованного возвращения в Кинкейг в тот же вечер. Однако один из добровольцев отчаянно рвался вернуться немедленно (как подозревал Гилби, у него было назначено важное свидание с девушкой). Он пустился в дорогу один, и ему сопутствовала удача. Уже к девяти часам он благополучно прибыл в городок, куда доставил первые новости о сделанных констеблем предварительных выводах. К тому моменту восстановили телефонную связь, и полицейские в Дануне получили всю доступную тогда информацию. Вероятно, ее предоставила миссис Джонстон – начальница почтового отделения. Тем временем в Эркани прибыл доктор Ноубл, сумевший пересечь озеро по льду. Вместе с констеблем и еще одним добровольцем из Кинкейга ему пришлось провести в замке ночь.

Четверг двадцать шестого декабря – день моего собственного путешествия на север – был ознаменован прибытием старших полицейских чинов и шерифа графства, человека, обожавшего приключения и привлеченного аурой тайны, зарытой в глубоком снегу. До Эркани он добирался через Кинкейг в сопровождении своего помощника, которого, впрочем, бросил на полдороге, достиг замка, сделал записи, объявил, что лично возглавит следствие, после чего удалился, нашел по пути своего помощника уже в критическом состоянии и дотащил на плечах до городка. Затем он съел на ужин невероятное количество блюд, что потом в красках описывали супруги Робертс, расстроил миссис Робертс, выпив полторы бутылки скверного кларета, и уехал наконец в Данун, пообещав прислать назавтра целую армаду снегоуборочных машин. Признаюсь, что эта часть моего повествования не имеет прямого отношения к описанию трагических событий. Зато читатель получит более четкое представление о работе правоохранительной системы в этой части Соединенного Королевства.

Затем Гилби объяснил, каким образом оказался в городке этим утром. Среди нагромождения прочих вещей в маленькой спальне башни он обнаружил пару лыж, припомнил, что дорога в сторону Кинкейга должна идти в основном под гору по поросшим не слишком густым лесом склонам, и убедил полицию разрешить ему воспользоваться возможностью. Поход оказался трудным, но закончился вполне благополучно, а у него, как мимоходом заметил Гилби, развился просто зверский аппетит. Ему оставалось только сожалеть, что не нашлось второй пары лыж для моей истинной клиентки – мисс Сибилы Гатри. Новая владелица Эркани ожидала прибытия советника по юридическим вопросам с огромным нетерпением.

Но как только я собрался отказаться от похода, обещавшего стать чрезмерно тяжким для человека моего возраста, прибыли обещанные снегоуборочные агрегаты, вызвав на главной улице городка новое оживление. Два современных мощных грузовика миновали нас с ревом двигателей и удалились в сторону Эркани. Хорошо, что я не отпустил на ночь своего шофера, и нам оставалось лишь сесть на удобные сиденья, чтобы в комфорте и без малейших неудобств последовать за снегоочистителями. Мне уже доложили, что тело собирались перевезти в город сегодня же вечером, а расследование оперативно провести в доме священника непосредственно перед похоронами, и потому я счел крайне важным добраться до замка как можно скорее. Мне предстояло выслушать поручения клиента, провести анализ и сделать собственные выводы, чтобы затем с уверенностью принять участие в процедуре слушаний по делу. Гилби чувствовал себя хранителем маяка, который выстоял в бурю, передал свои полномочия сменщику, а теперь с чистой совестью налегал на овсяное печенье и мармелад. Мне стоило некоторых усилий убедить его снова тронуться в путь, и мы выехали в сторону Эркани вскоре после половины десятого утра. Мы уже собирались покинуть «Герб», когда ко мне подошла миссис Робертс и спросила не без явной личной заинтересованности, не смогу ли я хотя бы кратко побеседовать с одним человеком? Это был тот, у кого спряталась от призрака миссис Макларен – обувной мастер Эван Белл. Я не мог найти благовидного предлога, чтобы отказаться от встречи. Гилби сделал вид, что ему необходимо запастись в дорогу табачными изделиями, и на время удалился. А меня провели в частную гостиную, где уже ждал посетитель.

Надеюсь, мистер Белл не сочтет это нескромным, если я опишу вам его как человека надежного и в чем-то поразительного. Атлет, ближе к старости занявшийся профессией одного из библейских патриархов – так я бы нарисовал читателям образ, представший передо мной. Размах его плеч подошел бы скорее молотобойцу-кузнецу, нежели сапожнику; в доброжелательных чертах лица угадывалась суровость одного из столпов местной церкви, какую любил отображать в карандашных набросках Уилки[36]. Он приветствовал меня церемонным поклоном и сказал, что, насколько ему известно, мне поручено участие в разбирательстве по поводу печальных событий в замке.

– Мистер Белл, я вызван сюда, чтобы стать советником по юридическим вопросам для мисс Гатри. Как вам, вероятно, известно, эта американская леди находилась в замке на момент гибели мистера Гатри.

– И она, несомненно, приходится родственницей покойному лорду?

Я еще раз внимательно пригляделся к мистеру Беллу. Он по-прежнему производил впечатление весьма серьезного пожилого человека, явившегося ко мне не просто для удовлетворения своего праздного любопытства.

– Мисс Гатри действительно состояла с покойным в близком родстве, а сейчас претендует на его наследство, то есть на все поместье в целом.

Эван Белл вновь низко склонил передо мной голову.

– Но меня к вам привело не это, мистер Уэддерберн, а озабоченность судьбой двух человек, покинувших замок. Мисс Мэтерс и юноши по фамилии Линдсей. Меня волнует, что если смерть бывшего владельца Эркани сочтут не просто несчастным случаем, их исчезновение могут неверно истолковать и каким-то образом связать с его гибелью.

– Время их бегства действительно представляется весьма странным обстоятельством в этом деле.

Собеседник тщательно взвесил смысл, который я вложил в свое весьма осторожное высказывание, и проговорил:

– Я пришел к вам, чтобы сообщить: они покинули замок, получив на это благословление лорда.

– Ваше заявление представляет для меня интерес, мистер Белл. Могу я предложить вам выпить что-нибудь, предохраняющее от превратностей погодных условий?

С суровым выражением лица, которое скорее могло предполагать отказ, мистер Белл согласился выпить стаканчик спиртного. Напиток был вскоре принесен нам миссис Робертс, и, боюсь, она с таким же неодобрением начала теперь относиться к юристам, с каким отнеслась к шерифу, так полюбившему ее кларет. Мистер Белл произнес над своим бокалом несколько церемонных слов, прежде чем отпил глоток и протянул мне письмо, полученное им от Кристин Мэтерс, содержание которого приведено выше. Я внимательно прочитал его дважды и лишь потом произнес свой вердикт:

– Это очень важный документ, мистер Белл. Не сомневаюсь, что вы уже ознакомили с ним полицию, не так ли?

– Я подумал, что сначала лучше согласовать свои действия с таким опытным человеком, как вы, мистер Уэддерберн.

– Правильное решение, но вам тем не менее следует предъявить письмо полиции еще до начала официального следствия. А сейчас мне бы хотелось услышать от вас подробный отчет о том, при каких обстоятельствах это послание было вами получено.

Мистер Белл коротко передал мне суть своего разговора с Кристин Мэтерс, полностью приведенного по ходу нашего совместного повествования. На меня произвели большое впечатление не только изложенные факты, но и их интерпретация, к которой склонялся обувной мастер из Кинкейга. Если последний разговор Гатри с Линдсеем в башне действительно не был попыткой лорда откупиться от нежелательного жениха, а напротив, стал последним благословением перед их добровольным и совместным уходом из замка, тогда спокойный тон их беседы, о котором говорила мисс Гатри, казался совершенно естественным. И выглядело вполне правдоподобным, что такой неуравновешенный человек, как Рэналд Гатри, не сумел все же окончательно смириться с решением добровольно отдать племянницу в руки злейшему врагу и покончил с собой опять-таки в полном соответствии с мнением мисс Гатри.

Но непросто было отмахнуться и от аргументов, свидетельствовавших против Нейла Линдсея. Его всем известная давняя вражда с Гатри, появление на лестнице башни всего через минуту после падения лорда с балкона, взломанный ящик бюро, его поспешное бегство с мисс Мэтерс: этого вполне могло хватить, чтобы выдвинуть против него обвинение. Если разобраться, то защитой ему служило прежде одно только категорическое заявление моей клиентки мисс Гатри, что он ушел, оставив Рэналда Гатри живым и невредимым в своем кабинете. А теперь ее слова, показания Белла и текст письма в совокупности значительно улучшали его положение, поскольку свидетельствовали, что сложности, связанные со сватовством Линдсея, были почти полностью преодолены, а разногласия улажены, и именно финальную стадию переговоров наблюдала около полуночи из своего укрытия на балконе мисс Гатри. При этом не приходилось сомневаться, что те, кто попытается возложить вину на Линдсея, представят письмо как часть преднамеренного сговора против мистера Гатри, но поскольку это все же казалось маловероятным, я не стал пока обдумывать деталей и обратился к другому бросившемуся мне в глаза аспекту дела.

– Мистер Белл, нам придется рассмотреть крайне необычную ситуацию. Из письма мисс Мэтерс следует, что ей было предложено незаметно для всех собраться и покинуть замок в Рождество, а это подразумевает не слишком доброе к ней отношение и делает ее отлучку подобием позорного бегства. Ей с ее будущим мужем ничего не оставалось, кроме как эмигрировать, чтобы навсегда исчезнуть из жизни мистера Гатри. Это жестокое и странное решение станет подтверждением более чем эксцентричного поведения покойного. Но нам следует заранее обдумать, почему их уход был запланирован глухой ночью, причем в жутчайших погодных условиях? Трудно даже поверить, что эта молодая пара сумела куда-либо добраться и остаться в живых.

Белл снова кивнул и некоторое время хранил молчание. Потом дал ответ на последний из поднятых мной вопросов:

– Они были морально готовы воспользоваться любым представившимся шансом, пусть даже в самый разгар снежной бури. Но вам еще только предстоит узнать, мистер Уэддерберн, что сила ветра значительно ослабла спустя всего несколько минут после их ухода, и свет луны стал пробиваться сквозь тучи. Линдсей – крепкий и закаленный молодой человек – в таких условиях мог без особых затруднений доставить возлюбленную к своей семье в Мерви. А на следующий день отбыть в Данун и дальше по намеченному плану.

– А вы слышали, чтобы их кто-то заметил в Дануне?

– Нет, этого я не могу подтвердить. Но у местного населения хватало своих забот и хлопот, чтобы не обратить на них внимания. А что до того, как лорд заставил их покинуть замок тайком и в ненастную полночь, то здесь вы правы – это подтверждает, насколько черным чувством юмора обладал этот человек.

– Вы считаете, он действительно поступил подобным образом?

– Да, считаю.

– И потом лорд впал в такое отчаяние, что решил покончить с собой?

– Представляется вероятным, что к подобному выводу неизбежно придет следствие, мистер Уэддерберн.

Я бросил на Эвана Белла пристальный взгляд.

– Тогда как вы объясните исчезновение золота?

Он был откровенно поражен.

– Какого золота, сэр? Мне об этом ничего не известно.

– Ящик бюро в углу кабинета, как мне сообщили, был взломан, а хранившееся в нем золото изъято.

– Этому не так сложно найти объяснение, как вам кажется, мистер Уэддерберн. Как вы могли заметить, Кристин упоминала, что Гатри обещал передать ей определенную сумму денег. Причем ее собственных денег. А что же до взломанного ящика, то лорд обладал взрывным темпераментом. Вам непременно расскажут, как в порыве беспричинной ярости он некоторое время назад изрубил на куски дверь вместо того, чтобы попытаться открыть ее.

Предположение, что Гатри сам взломал ящик и отдал деньги для мисс Мэтерс, как я не преминул заметить, расходилось с заявлением мисс Гатри, что ни сам лорд, ни Линдсей за все время беседы в башне не приближались к месту, где располагалось бюро. Мне снова приходилось рассматривать гипотетическую последовательность событий, связь между которыми могла считаться скорее воображаемой: последнее и обставленное необычно прощание, смертельное падение отчаявшегося человека с огромной высоты почти в тот самый час, когда, как принято считать, на землю снисходят мир и братство между людьми… И я понял, что глубоко не удовлетворен.

Поднявшись, я сказал:

– Мистер Белл, я должен отправляться в Эркани. Мне пока слишком мало известно, чтобы выносить какие-либо суждения. Но я премного вам благодарен за приход ко мне. Вы – один из важных свидетелей, и мы еще обязательно встретимся сегодня ближе к вечеру.

– Но все же, как вы считаете, мистер Уэддерберн, полиция докажет факт самоубийства?

– Я считаю, что полиция или любые другие органы власти должны прежде всего найти Линдсея и мисс Мэтерс. Что же до вашего вопроса, то истина пока остается тайной. Между прочим, вы можете что-то мне сообщить о человеке по фамилии Гэмли? Он первым обнаружил тело мистера Гатри на дне рва.

– Когда-то он арендовал домашнюю ферму при замке, но покинул насиженное место после разговора с лордом.

– Тяжелого разговора, насколько я понимаю?

Белл улыбнулся.

– Вам едва ли удастся найти хотя бы одного человека в наших краях, у кого не состоялось бы в свое время тяжелого разговора с Гатри из Эркани. О нем мало кто скажет доброе слово. Но, как мне представляется, Гэмли едва ли замешан в этой истории. Он, вернее всего, пришел вместе с Линдсеем и дожидался, чтобы помочь с уходом из замка. Они давно знакомы и крепко сдружились.

На этом мой разговор с Эваном Беллом закончился. Я присоединился к Гилби, с триумфом вернувшемуся от бакалейщика, где он купил жестянку с табаком фирмы «Джон Коттон», и мы вышли на морозный утренний воздух к машине. Поверх ее крыши были привязаны лыжи, пакеты с заказами от миссис Хардкасл водитель уложил на сиденье рядом с собой, и мы тронулись в сторону замка Эркани, вызвав оживленное любопытство обитателей Кинкейга. Как доверительно сообщила мне миссис Робертс, в городке не творилось ничего подобного со времени приезда медиков, то есть тех незадачливых психиатров из Лондона, которые навестили лорда два года назад.

– Мистер Гилби, – спросил я, пока наш автомобиль осторожно двигался по дороге, расчищенной снегоуборщиками, – насколько я понимаю, труп Гатри не подвергался никакому постороннему воздействию?

Последние слова я произнес несколько нерешительно.

– Что вы имеете в виду? Мне не совсем ясен смысл вопроса.

– Понимаете, по Кинкейгу ходит слух, что мстительный Линдсей якобы отрубил Гатри несколько пальцев на руках.

Гилби на секунду замер, прекратив набивать табаком свою трубку.

– Знаете, мне порой кажется, что шотландцы…

– Кровожадный народ?

По всей видимости, мой молодой спутник уже поспешил записать меня в разряд людей, неизменно сдержанных в выражениях. И потому я не без удовольствия заметил, как он чуть не подскочил на сиденье, услышав столь недвусмысленную формулировку, вертевшуюся на языке у него самого.

– Я только хотел сказать, – продолжил он затем, – что это народ, предрасположенный к зловещим историям. Пальцы у Гатри целы. Зато пропало его золото.

– Я уже осведомлен об этом… Послушайте, мне определенно следует представлять интересы именно мисс Гатри?

– Да, если вы будете так любезны.

– Что ж, хорошо. Тогда позвольте привлечь ваше внимание к тому факту, что вы дали показания, находящиеся в явном противоречии с заявлением моей клиентки. – Я постучал по первой странице дневника Гилби, который все еще держал на коленях. – Мисс Гатри утверждает, что не заметила никаких признаков враждебности между лордом Гатри и Линдсеем. Они пожали друг другу руки и мирно расстались. Более того, она охарактеризовала поведение Линдсея как спокойное и доброжелательное. Между тем, если верить вашим записям, то, увидев Линдсея всего минуту спустя, вы посчитали его «живым воплощением страсти». Подобное расхождение в показаниях может сыграть негативную роль на следствии. Вы уверены, что не обманулись в том своем впечатлении?

– Уверен, – сказал Гилби, причем теперь в его ответе звучала убежденность в правдивости своих слов, но уже с некоторым оттенком сомнения, следует ли на ней настаивать.

– У мисс Гатри было достаточно времени для наблюдения. Вы же признаете, что Линдсей предстал перед вами «на секунду, не более». Вам не кажется, что при подобных обстоятельствах скорее могли прийти к ошибочным выводам вы, нежели она?

Мне показалось важным подпустить в разговоре с этим несколько легкомысленным молодым человеком тот суровый тон, в котором неизбежно будет проводиться допрос свидетелей при расследовании. Он, однако, оказался готов к этому и отвечал серьезно и прямо:

– Такая вероятность, по всей видимости, не исключена, мистер Уэддерберн. Тем не менее я считаю, что едва ли мог ошибиться.

Думаю, именно в этот момент я окончательно пришел к выводу (пусть только предварительному), что на самом деле произошло в Эркани. И мое умозаключение, как сразу стало ясно, ставило меня же в весьма щекотливое положение. Поэтому я сменил тему:

– Теперь, мистер Гилби, о том, что касается человека по фамилии Хардкасл. Вы в данном случае выглядите свидетелем с заведомо предвзятой точкой зрения, вам не кажется? На основании записей в вашем дневнике появится основание утверждать, что вы отнеслись к нему враждебно с того момента, как он не слишком гостеприимно встретил вас в дверях замка.

Гилби лишь коротко бросил в ответ:

– Подождите и скоро все поймете сами.

– И вы склонны считать, что в этом деле у него имелись какие-то свои потаенные мотивы?

– Он определенно что-то затевал. Гатри ведь не передавал мне через него никакого сообщения.

– Это так, если верить показаниям мисс Гатри.

С неожиданным пылом Гилби воскликнул:

– Сибила говорит правду!

– Надеюсь, вы не полагаете, что я считаю иначе? Но вы можете хотя бы предположить, с какой целью Хардкасл передал вам ложное сообщение?

– У меня возникло только одно подозрение. Это был глупейший, но злонамеренный акт в отношении хозяина. Пока мы поднимались по лестнице, он несколько раз споткнулся, и мне даже показалось, что он пьян и не полностью отдает себе отчет в своих действиях. Думаю, он не только мерзавец, но еще и горький пьяница.

– Но все же не человек, способный придумать сложную и хитроумную схему обмана?

Гилби покачал головой.

– Он пронырлив и хитер, это точно. Но едва ли в состоянии просчитать хоть что-то на два хода вперед.

– Еще один важный момент. Вы сочли, что Гатри был не в своем уме? И подобное впечатление сложилось у вас еще до того, как Хардкасл рассказал вам о визите врачей, приехавших проверить его душевное здоровье пару лет назад, верно?

– Я понял, что он безумен, чуть ли не с первых минут знакомства. Но только вы должны понять, сэр, что я употребляю подобные выражения лишь в самом широком смысле. Мне, например, не кажется, что его душевное расстройство могло квалифицироваться как безумие с точки зрения медицины. Едва ли. Вернее, он словно бы живет в тени чего-то ужасного, что ни один человек не смог бы выносить и оставаться нормальным. Его что-то надломило, раздробило личность на фрагменты. Его свели с ума, как фурии сводили с ума героев, устраивая на них охоту.

Я вынужден был взглянуть на своего собеседника с новой точки зрения.

– Очень точное сравнение, мистер Гилби. Вот почему я всегда выступал против реформы образования в нашей стране и отстаивал необходимость крепкого фундамента просвещения, каким является античная классика.

3

Дороги от Дануна до Кинкейга и от Кинкейга через долину Эркани до одноименного замка вместе с одним из удлиненных берегов озера Кайли образуют нечто вроде равнобедренного треугольника. В центре его высится громада горы Бен-Кайли, обрамленная с юга более приземистым массивом Мерви, вдоль которого проходит долина Мерви, упирающаяся в труднопроходимый перевал Мерви. Подобная панорама, открывавшаяся справа от нас по мере продвижения вперед – одна девственно заснеженная вершина за другой, устремленные в залитое зимним солнцем бледно-голубое небо, – не могла не вызывать у людей прошлого возвышенных мыслей и самых светлых душевных порывов. Последний отрезок нашего путешествия проходил в молчании, нарушенном лишь моим невольным восклицанием, когда за очередным поворотом открылся вид на замок позади озерного залива. Впрочем, как исторический архитектурный памятник он едва ли мог иметь выдающееся значение. К тому же пристройки, возведенные в семнадцатом веке, сгладили, хотя и не уничтожили полностью его суровый средневековый облик. Но он с первого же взгляда производит впечатление некой темной силы, одинокий, словно монстр, прячущийся от людей среди лесной глуши и снегов. Меня, должно быть, менее поразило бы внезапное появление на горизонте легендарного, но ныне разрушенного замка Тинтагель. Особенно впечатляюще смотрелась главная башня – массивная, но невероятно элегантная и величественная, построенная не столько для обороны, сколько для наблюдения за окрестностями. Даже глядя на ее потрясающие очертания издали, я понял, почему Гилби посчитал, что упавшего с вершины человека ждет неминуемая гибель.

Мы переехали через подъемный мост и остановились посреди главного двора. Молодой Гилби радостно объявил:

– Ну, вот мы и дома!

И помог мне выбраться из автомобиля.

Подобно незваным гостям несколько ночей тому назад, я тоже сразу же не мог не обратить внимания на собак, которых держали в нескольких крепких клетках в дальнем конце двора. Свое недовольство нашим прибытием они выражали самым недвусмысленным образом. Затем я перевел взгляд на пожилую и с виду совсем дряхлую женщину в шали и высоких зимних сапогах, поспешно ковылявшую в нашу сторону с весьма взволнованным видом. На мгновение я даже испугался, не ждет ли нас сообщение о еще чьей-нибудь смерти, но она лишь спросила с нетерпением в голосе:

– Вы привезли отраву? Вы же не могли запамятовать о моей нижайшей просьбе, мистер Гилби, сэр!

– Нет, конечно. Все здесь, миссис Хардкасл. – И Гилби подал ей свертки, лежавшие на переднем сиденье.

Она собиралась удалиться так же торопливо, как пришла, но вдруг заметила присутствие незнакомца и не без некоторого вреда для своих больных суставов изобразила для меня подобие книксена. Гилби довершил формальности:

– Мистер Уэддерберн – миссис Хардкасл. Прошу любить и жаловать.

– Сэр, – сказала она, – вам лучше из первых уст узнать то, что уже ведомо мистеру Гилби. В Эркани просто проходу не стало от крыс. – Она похлопала по упаковке одного из пакетов, но при этом встревоженно огляделась по сторонам. – Но только я терпеть больше не стану! Я уже старуха и хочу спокойно почивать по ночам. – Она понизила голос до хриплого шепота, потому что у собачьих клеток появилась фигура мужчины. – Но моему мужу ни слова! Он злобный и коварный. Натравливает их на меня.

– Натравливает собак, миссис Хардкасл?

– Крыс!

И, спрятав пакеты под шалью, миссис Хардкасл поспешила уйти. Я повернулся к Гилби:

– Это тот самый Хардкасл бродит рядом с псарней? Думаю, мне надо с ним переговорить, прежде чем мы войдем в дом.

И я пересек двор. Управляющий покойного лорда бросал собакам весьма скромные порции корма, не переставая поругивать при этом от всей души:

– Цезарь! Лежать, сволочь! – донеслось до меня. – Лежать, слышишь, ты, образина!

Я приблизился по снегу бесшумно и незаметно и сказал самым любезным тоном, но прямо в ухо:

– Что-то уж больно костлявые они у вас, мистер Хардкасл.

Он резко обернулся и подозрительно оглядел меня с ног до головы. Причем подозрения его вызвала вовсе не ирония, отчетливо прозвучавшая в моих словах. Его омерзительная натура, какой описал ее Гилби, становилась очевидна действительно с первого взгляда. Но это не был уверенный в себе мерзавец; складывалось впечатление, что ему как раз очень не хватает решительности и самонадеянности.

– Ну и что с того? – мрачно спросил он, не зная, как еще реагировать.

– Стало быть, вот это Цезарь? Что ж, ему бы не помешало добавить к каше кусок хорошего сырого мяса. А теперь не сочтите за труд, мистер Хардкасл, покажите нам Доктора.

Хардкасл указал на лежавшего в сторонке пса.

– Вон тот.

– В самом деле? Тогда пусть покажет себя во всей красе. Доктор! Эй, Доктор!.. Знаете, мистер Хардкасл, похоже, ваш Доктор глухой.

Хардкасл даже просиял, получив подсказку.

– Точно, глух, как пень.

– Вот странность. Глухота у такой молодой собаки – нечто необычное. Но, быть может, вы обознались? Нам нетрудно будет провести тест и найти нужного зверя.

– Идите вы к дьяволу! – рявкнул на меня Хардкасл. – Оставьте собачек в покое.

– Разумеется. Как пожелаете. Скажу честно, мой интерес к вашим псам уже исчерпан. Глухие и немые – отличные свидетели, доложу я вам. Дело в том, что я – адвокат мисс Гатри, новой владелицы замка. Буду весьма признателен, если вы отведете меня к ней.

Оценка личности управляющего, данная Гилби, отметил я про себя, оказалась поразительно точной. Лукавый негодяй, чьей хитрости, к счастью, хватало ненадолго и не на многое. Не скрою, я почувствовал удовлетворение, поняв, как четко он вписывается в картину событий кануна Рождества, постепенно вырисовывавшуюся передо мной. Конечно, картина эта была еще далеко не полной, и коли прибегать к сравнению с головоломками Гатри, о которых я уже знал, то лишь главные фрагменты сейчас встали на свои строго определенные места. Но и этого хватало, если только я не слишком сильно ошибался, чтобы разглядеть очертания любопытнейшей ситуации. Неизбежно оставалось пока множество смутно различимых деталей, требовавших более полного и тщательного расследования. Но здесь мне следует соблюдать осторожность. Я приехал в Эркани в роли профессионального юриста. И читатель может удивиться, почему, едва ступив за порог замка, я сразу взял на себя чуждую мне и не слишком, на мой взгляд, почетную миссию частного сыщика.

Когда я вошел в главный вестибюль, мне навстречу вышел мужчина в мундире офицера полиции и представился инспектором Спейтом. Он пригласил меня в небольшую и почти пустую комнату, в которой устроил для себя нечто вроде штаба. Я мог бы, следуя процедуре, потребовать встречи с клиенткой еще до начала своего общения с полицией, но не увидел в том особой необходимости и принял приглашение. Инспектор Спейт произвел на меня впечатление человека грамотного и вдумчивого, а потому показалось полезным продемонстрировать ему, что я до известной степени владею необходимой информацией. Поэтому после обмена светскими условностями я сразу же спросил:

– Как я полагаю, вы уже разыскали Гэмли?

– Да, с этим проблем не возникло. Его привлекут к следствию позже сегодня днем.

– И не сомневаюсь, вам удалось напасть на след молодых людей, покинувших замок по велению покойного мистера Гатри?

– По его воле? Вот об этом мне ничего не известно, сэр.

– Этот факт неизбежно всплывет, инспектор. И, как можно предположить, ему придадут весьма серьезное значение. Интересно, куда они могли направиться?

Полицейский покачал головой.

– Как ни странно, мистер Уэддерберн, но мы пока ничего о них не слышали. Однако это меня не удивляет: у них есть веская причина поглубже залечь на дно.

– Кто знает, инспектор, кто знает. Вполне возможно, что после смерти мистера Гатри необходимость в поспешном и скрытном бегстве для них отпала. Мне такой вариант представляется вполне допустимым.

– С вашего разрешения, мистер Уэддерберн, мне это кажется глубоко ошибочным взглядом.

– В таких делах многое зависит от того, с какой точки вы свой взгляд бросаете, верно? Как я понимаю, у вас есть основания считать, что молодой мистер Линдсей совершил преступление?

Я все рассчитал безукоризненно, положившись на раздражение, глодавшее инспектора Спейта изнутри и до поры не прорывавшееся наружу. Теперь же он резко сказал:

– Парень сбросил Гатри, и тот разбился насмерть. У меня в этом нет ни малейших сомнений.

– Допустим, что так, инспектор. Но, по моему мнению, выносить вердикты еще рановато. Могут существовать доказательства, прямо опровергающие вашу точку зрения.

– Конечно, есть еще мисс Гатри.

Стало быть, мисс Гатри уже рассказала полиции о том, чему была свидетелем. Я поднялся.

– Вот именно, инспектор, и, думаю, мне настало время встретиться с клиенткой.

Полицейский сделал протестующий жест.

– Вам не следовало бы сейчас разговаривать с ней, сэр. У меня вызывают большие сомнения показания, данные нам этой молодой леди. Мне понятно, что с ней произошло. Испуганная и сбитая с толку девушка, оказавшаяся посреди бушевавшей вокруг башни бури, невольно проигнорировала злой умысел в происшедшем. – Инспектор сделал паузу. – Но если дать ей время успокоиться, ее воспоминания станут более четкими.

Мне пришлось напомнить себе, что инспектор производил впечатление человека отнюдь не глупого. И на мгновение мелькнула мысль: уж не пытается ли он со мной хитрить? Ведь мисс Гатри не только необъяснимым пока образом попала на вершину башни, откуда упал и разбился насмерть хозяин. Как выяснилось, она оказалась еще и наследницей покойного. Но Спейт и намеком не показал, что видит всю деликатность подобной ситуации.

– Значит, если я правильно понял, инспектор, это мог быть только Линдсей и никто другой?

Спейт ответил энергичным кивком.

– Застарелая вражда семей, новая ссора, растерянный и ненадежный свидетель, взломанное хранилище золота. Что вам еще требуется?

– Только пальцы, отрубленные у трупа.

Инспектор выкатил на меня глаза.

– Так вы уже и об этом слышали? Да, каких только вздорных сплетен не распускают у нас в провинции. Но не надо принимать в расчет дурацких пересудов, мистер Уэддерберн. Нас с вами интересуют только реальные факты.

– Своевременное напоминание, инспектор. Я часто слышу эти слова в зале суда из уст моего друга лорда Кланклакета. Но мне уже ясно, что вы не видите никаких реальных фактов, которые бы указывали в ином направлении, не так ли?

Инспектор Спейт самодовольно улыбнулся:

– Так и быть, мистер Уэддерберн, я открою вам кое-что из своих умозаключений. Молодая американка не могла сама совершить этого преступления. Есть такая вещь, как интуиция опытного криминалиста. Тридцать лет стажа дают мне право не тратить впустую время, отрабатывая подобную версию. Девушка – личность положительная и глубоко мне симпатичная.

– Мне едва ли стоит благодарить вас за столь лестное мнение о моей клиентке. Впрочем, Нейл Линдсей тоже может оказаться личностью положительной и глубоко симпатичной.

Спейт ухмыльнулся.

– У нас будет достаточно времени на принятие решения, когда мы его схватим. Но повторяю: убежден, что это мог сделать только он. И мне почему-то кажется, что в глубине души вы со мной согласны, сэр.

– Нет, инспектор, не согласен. Я не обладаю вашей интуицией опытного криминалиста. Но придерживаюсь иной позиции.

– Мне было бы крайне любопытно ознакомиться с ней, мистер Уэддерберн.

– Если, как мы все надеемся, следствие начнется в заявленное время, вы ознакомитесь с ней заодно с шерифом. Однако, как я уже сказал, еще не пришло время выносить поспешные вердикты.

4

Мисс Гатри дожидалась меня в помещении, на протяжении всего нашего повествования именуемом учебным классом. Она сразу поразила меня сочетанием женственной элегантности и той кипучей энергии, которая придает многим ее образованным соотечественницам труднообъяснимый шарм. И я подумал, что, назвав ее «личностью положительной и симпатичной», инспектор Спейт продемонстрировал не только точность своих формулировок, но и неожиданно утонченный вкус. Настроена она была на деловой лад. Я догадывался, что мисс Гатри имеет некоторое элементарное представление о юриспруденции, но тем не менее посчитал нужным сказать ей несколько слов о том, как обычно складываются взаимоотношения между адвокатом и клиентом в нашем островном государстве. Она выслушала меня с глубочайшим и уважительным вниманием – читатель не должен думать, что я не знаю за собой склонности к некоторой помпезности в подобных случаях, – а потом мы с комфортом расположились на диване. Мисс Гатри была при этом столь добра, что ответила согласием на мою просьбу разрешить мне выкурить трубку.

– До сего момента, – сказал я, – мне удалось побеседовать только с неким мистером Беллом, нашим другом мистером Гилби, который дал мне наиболее полные показания, причем как в устном, так и в письменном виде, и с Хардкаслами. Характеристика, данная Хардкаслу Гилби, представляется мне весьма близкой к реальности.

– Да, Ноэл – весьма способный молодой человек, – коротко отреагировала на это мисс Гатри.

– Несомненно. Он также создал нечто вроде вашего портрета, отметив черты характера в письме к своему близкому другу.

С чуть натянутым безразличием мисс Гатри бросила:

– Ах, вот даже как?

– Ему, в частности, показалось, что вы не склонны к романтизму.

– Это несправедливо со стороны Ноэла. Все хорошие девушки – романтические натуры.

Я улыбнулся:

– Но только некоторые это тщательно скрывают.

Сибила Гатри прикурила сигарету и спросила:

– Мистер Уэддерберн, вы считаете, что нам именно с этого следовало начать обсуждение нашего дела?

– Да, – серьезно ответил я, – мне представляется правильным такой изначальный подход к нему.

– Очень хорошо. Итак, я романтическая девушка, и Ноэл ошибся. Быть может, вы теперь объясните, почему пришли к подобному выводу?

– Вспомните хотя бы, каким образом вы проникли в Эркани, мисс Гатри. Мистер Гилби, оказавшийся вовлеченным в ваш план и имевший возможность близко наблюдать за его осуществлением, остался под большим впечатлением от его продуманности и эффективности. Но для человека, который, подобно мне, имеет возможность рассмотреть вопрос со стороны, более всего бросается в глаза романтическая составляющая дела. Как я догадываюсь, вы уже имели на руках документы, свидетельствующие о том, что мистера Гатри невозможно было бы официально признать умалишенным и недееспособным. Таким образом, ваш личный тайный визит сюда не имел никакого практического смысла. Но вас манила волнующая кровь ситуация. Романтика и адреналин – вот что руководило вами в попытках осадить замок и взять его, если не приступом, то хитростью. Вы даже не побоялись послать весьма красноречивую телеграмму своему американскому юристу, находившемуся в Лондоне. Какие цели вы при этом преследовали? Отстаивали семейные интересы? Ничуть. Вы попросту искали приключений, причем вам нужно было придать им хотя бы видимость опасности для остроты ощущений. И для подобной цели очень подходила эксцентричная фигура мистера Гатри. Ноэла Гилби настолько поразила ловкость ваших действий, что он полностью упустил из вида ваш главный мотив. А это романтика чистейшей воды.

Мисс Гатри пустила между нами тонкую струйку сигаретного дыма.

– И какой же вывод отсюда следует, по вашему мнению, мистер Уэддерберн?

– Я лишь задался вопросом, не могли ли те же романтические импульсы заставить вас слегка подкорректировать рассказ о том, чему вы стали свидетельницей в башне?

– Вы намекаете, что Рэналд Гатри вовсе не покончил с собой?

– Напротив, я уверен в его самоубийстве. Поверьте, если бы я посчитал, что ваш рассказ об увиденном, изложенный мистером Гилби, насквозь лжив, я бы ни за что не согласился представлять ваши интересы как юрист. А сейчас, мисс Гатри, нам было бы лучше продолжить эту предварительную консультацию непосредственно на месте трагического происшествия.

– Вы говорите о башне? А нужно ли? Мне теперь ненавистна сама мысль о ней.

– И все же я считаю, что если вы окажете мне такую любезность и мы не столкнемся с возражениями полиции, то это может оказаться весьма полезным.

Мой новый приятель инспектор Спейт находился в благодушном настроении и без лишних разговоров передал ключи от дверей на лестницу и от личного кабинета покойного. Вместе с мисс Гатри мы совершили требующее изрядных усилий восхождение. Войдя внутрь, я стал осматриваться с неподдельным любопытством. Всего в нескольких футах от двери, через которую мы попали в кабинет, располагалась, вероятно, та самая дверь в небольшую спальню. Примерно в центре стены слева находилась похожая на французское окно дверь на балкон. Посреди комнаты стоял квадратный стол, заменявший здесь письменный. И повсюду можно было видеть книги.

Меня поразил дряхлый вид помещения. Я не замечал ни одной вещи, которая ни казалась бы стоявшей на своем месте много десятилетий. Из чего вытекало, что покойный мистер Гатри обладал не только консервативным вкусом, но и не желал тратить на новшества ни единого пенни. Почти без всякой надежды что-нибудь обнаружить, я искал глазами приметы двадцатого или хотя бы девятнадцатого столетия, и совершенно неожиданно нашел искомое в виде стоявшего на столе телефонного аппарата. В недоумении я посмотрел на мисс Гатри.

– Только не говорите мне, что замок подключен к телефонной линии!

– Нет, разумеется, мистер Уэддерберн. Мы не настолько глупы. Этот аппарат, видимо, предназначен для связи с управляющим и с фермой. Хотя в самом замке я второго телефона не видела.

– Примечательная инновация, если учесть скупость бывшего владельца. Как нетрудно предположить, полиция основательно прошлась по всем комнатам, но тем не менее, прежде чем продолжить беседу, давайте проведем здесь свою инспекцию. И начнем с варварски изуродованного бюро.

Предмет мебели, к которому подвела меня моя клиентка, порадовал бы глаз знатока антиквариата, но произвел впечатление совершенно непригодного в качестве сейфа для хранения ценностей. Единственный вместительный выдвижной ящик грубо выломали, но для этого достаточно было бы крепкой отвертки. На дне все еще лежали те несколько мелких монет, о которых упомянул Гилби. Видимо, я уставился на них с рассеянным удивлением, поскольку, угадав мои мысли, мисс Гатри сказала:

– Он, вероятно, считал башню достаточно недоступным местом и потому не нуждался в прочном сейфе.

– Да, пожалуй, вы правы. И все же, не нарочно ли он вводил окружающих в соблазн? Или вы считаете, что тот же Хардкасл был настолько лоялен к хозяину, чтобы устоять перед искушением?

Мисс Гатри в задумчивости наморщила лоб.

– Вы задаете сложные вопросы.

– Вовсе нет.

– Мистер Уэддерберн! – Я не без удовольствия отметил искреннюю обиду в голосе своей клиентки.

И усмехнулся, что нежданно напомнило мне о близком родстве с Иниасом Уэддерберном.

– В мои планы, милая леди, не входило вас озадачивать. Но самое главное, что никакой загадки здесь вовсе нет. Хотя, должен признать, вы сделали все от вас зависящее.

– А сейчас, мистер Уэддерберн, вы ведете себя непрофессионально, позволяя себе посмеиваться надо мной.

– В таком случае самое время снова стать серьезным и продолжить осмотр. Среди прочих вещей, которые я хотел бы здесь разыскать, числятся стихи Уильяма Данбара.

Боюсь, я чисто по-детски наслаждался, напуская на себя загадочный вид. А потому, повернувшись к книжным полкам, стал без лишних слов искать на них издания Шотландского литературного общества. Впрочем, свои книги Гатри содержал в строгом порядке, и необходимое обнаружилось почти сразу. Когда же я снял со своих мест три тома сочинений Данбара, мне пришлось отряхнуться от пыли, покрывавшей их густым слоем.

– Наш покойный друг был большим знатоком поэзии и помнил собственных любимцев наизусть, – прокомментировал я свои действия. – Ему не приходилось освежать в памяти строчки, глубоко запавшие в душу.

И нашел в оглавлении «Плач о мертвых поэтах».

Ее на поле боя ждет победа.

Солдату предстоит ее изведать.

Ни щит, ни шлем его не сохранят,

И Смерти страх преследует меня.

Она достанет фермера на пашне

И капитана на высокой башне,

Красавицу младую жалко мне.

Timor Mortis conturbat me…

– Что ж, до капитана, укрывшегося на вершине башни, она действительно сумела добраться. – Я поставил книги на прежнее место. – И у сего факта может существовать только одна интерпретация, не так ли? Но если Гатри не снимал в последнее время с полки любимого Данбара, то давайте посмотрим, что же он все-таки читал, сидя здесь. И я перешел к стопке книг в суперобложках, сложенной на краю стола. В своем разговоре со мной Эван Белл забыл упомянуть о внезапно проснувшемся у Гатри интересе к медицинской литературе, о чем ему самому поведала мисс Мэтерс, и потому я оказался настолько поражен, заметив, что все фолианты на столе имеют отношение именно к этой тематике. «Медицинский синопсис» Летеби Тайди. «Принципы и практика врачевания» Ослера. Учебник патологии Мюира – я крутил книги в руках, не находя пока объяснения их появлению здесь.

– Интересно, – спросил я, – какое место в общей картине нашего дела может иметь изучение медицинских наук?

Мисс Гатри взяла в руки томик Данбара.

– Насчет дела не знаю, но к стихам это относится прямо.

И она прочитала:

Ни врачеватель, ни хирург, ни лекарь,

Ни костоправ, ни умница-аптекарь

Себя не сберегут, других храня,

И Смерти страх преследует меня.

– Очень своевременно подмечено! И если мне дозволено будет поинтересоваться, мисс Гатри, то откуда такие познания в средневековой поэзии? Вы окончили университет?

– Да, а что здесь необычного?

– Тогда, быть может, вы имеете и ученую степень? Например, доктора наук?

– Так и есть, мистер Уэддерберн.

– В таком случае есть уверенность, что не вы были тем «доктором», которого ожидал Хардкасл.

Мисс Гатри помимо воли густо покраснела.

– Что за странную чушь вы несете, уж простите за резкость! Конечно же, нет. Он даже не подозревал о моем существовании. И никто не именует себя «доктором Гатри» через много лет после того, как в юности защитил диссертацию.

– Вероятно, вы правы. Что ж, давайте продолжим осмотр. Но как жаль, однако, что дни моей юности ушли в прошлое гораздо дальше, чем вашей.

В кабинете не обнаружилось больше ничего интересного с моей точки зрения. Если не считать книг, здесь присутствовало лишь несколько предметов, проливавших хоть какой-то свет на историю жизни и пристрастия Рэналда Гатри: бумеранг и кожаная сумка, в каких туземцы переносили съестные припасы, напоминали о времени, проведенном в Австралии, а карандашные наброски Бердсли говорили о прежней близости к артистическому миру; коробка с мелкими находками из гробниц пиктов и римлян осталась от увлечения археологией. Я перешел в спальню. Здесь тоже не нашлось ничего достойного внимания. Гатри спал в гораздо более просторной комнате, расположенной непосредственно под этой. И если не считать раскладушки, которую он мог порой использовать для послеобеденного отдыха, спаленка больше напоминала стенной шкаф для ненужных вещей. Сломанное кресло, кипа тряпок и веревок, несколько палок в углу, треснувшее зеркало на стене и сильно потрепанные занавески на узких окнах. Как я понял, большая часть замка Эркани находилась примерно в таком же запущенном состоянии. Уже поворачиваясь, чтобы выйти, я заметил на полу еще одну книгу и поднял ее.

– Снова медицина, мисс Гатри. «Экспериментальная радиология» Ричарда Флиндерса. – Я положил книгу на прежнее место. – Мы здесь благодаря любезности полицейских, и нам лучше оставлять вещи там, где мы их нашли. А теперь, мне кажется, настало время вернуться к нашей беседе.

Когда мы возвратились в кабинет, мисс Гатри приняла уже известную мне по описанию любимую позу, присев на край стола. Для меня же в комнате стоял почти невыносимый холод, и потому я предпочел говорить, непрерывно перемещаясь от одной стены к другой.

– Не сомневаюсь, мисс Гатри, что вам доводилось читать рассказы, где истину устанавливали путем так называемой реконструкции событий на месте преступления. Я прав?

– Да. Но только здесь не было совершено никакого преступления. Вы сами в этом со мной согласились.

– Есть вероятность, что вы не совсем верно меня поняли. Как бы там ни было, давайте сейчас назовем это «событиями в канун Рождества». И я хочу, чтобы вы, не сходя с места, подумали, к каким выводам может прийти полиция, если предпримет реконструкцию вышеупомянутых событий.

– Я не совсем понимаю, к чему вы клоните?

– Это очень просто. Подобная реконструкция камня на камне не оставит от ваших показаний в том виде, в каком они предстают на данный момент. И по очень простой причине. Отчет, который вы дали мистеру Гилби, будучи в целом основанным на реальных фактах, все же искажен вашими личными пристрастиями и стремлением выдать желаемое за действительное.

Мисс Гатри выпрямилась во весь рост.

– Если вы и в самом деле так считаете, мистер Уэддерберн, то я не думаю…

– Но полиция при этом не будет знать того, что известно мне. А именно: вы ставите себя в сложное и даже опасное положение без особой на то причины. Как мужчина я прекрасно понимаю ваши мотивы, но вот с юридической точки зрения их никак нельзя оправдать. Объясню популярнее. Ваши романтические предубеждения могут только навредить нам. Нужны одни лишь неоспоримые факты.

Мисс Гатри внезапно стала с интересом изучать кончики своих ногтей.

– Хорошо, – наконец произнесла она, – расскажите, пожалуйста, подробнее об этой вашей реконструкции.

– Вообразите, что эта комната освещена всего двумя или тремя свечами. Французское окно закрыто не полностью, снаружи гуляет ветер, задувает внутрь, и свет не только тусклый, но еще и неверный, колеблющийся под порывами сквозняка. Вы стояли за окном и заглядывали внутрь. Многое ли вы могли видеть в таких условиях?

– Достаточно многое, хотя свет действительно мигал. Но никакая реконструкция не докажет, что я не видела того, о чем говорю.

– Верно. Но она продемонстрирует всем известный факт: еще никому не удавалось увидеть происходящее за углом. А я сейчас хочу показать вам, что, не просунув голову внутрь, вы не могли сквозь окно видеть обе эти смежные двери – на лестницу и в спальню – целиком и по-настоящему отчетливо. Если хоть одна из них была бы распахнута настежь, вы, несомненно, увидели бы происходившее в проеме. Но если одна или обе двери лишь слегка приоткрывались, в любую из них человек смог бы проскользнуть незаметно для вас. Другими словами, мисс Гатри, в ваших показаниях можно усмотреть нарушение закона: вы пытаетесь выдать свои домыслы за факты. Дверь на лестницу широко открылась, и Линдсей исчез. Распахнулась дверь спальни, и вот вы уже не видите Гатри. Но Линдсей мог секунду спустя протиснуться сквозь узкие щели в обеих дверях, а вы бы ничего не заметили.

Снова опершись на край стола, моя клиентка долго и пристально разглядывала двери.

– Да, – признала она затем, – такое возможно.

– Мне кажется, вам пришлась по душе мисс Мэтерс, так?

– Так.

– А что скажете о молодом мистере Линдсее? Каково ваше мнение о нем?

Мисс Гатри решительно вздернула подбородок.

– Мне он показался очень привлекательным, мистер Уэддерберн.

– Зато у вас сложилось впечатление о своем родственнике как о человеке глубоко вам несимпатичном?

– Определенно.

– Вот теперь положение вещей становится ясным. Вы встали на сторону этих двух молодых людей, чья история воспринималась вами как романтическая, трогательная и красивая, невзирая на последствия. Линдсея от очень серьезных обвинений защищает сейчас только ваша уверенность, что он покинул замок навсегда, когда Гатри был жив и здоров. Таким образом вы преднамеренно придали своим впечатлениям статус твердого знания… Мисс Гатри, полиция уже оформила ваши показания в виде официального протокола?

– Нет. Инспектор Спейт сказал, что займется формальностями позже.

– Спейт очень грамотный полицейский. А потому позвольте настоятельно рекомендовать вам вернуться в своих показаниях к честной и реальной картине увиденного. Если вы этого не сделаете, то дискредитируете себя. А это жизненно важно, чтобы ваше свидетельство воспринималось как достоверное.

– Но, мистер Уэддерберн, я не понимаю… Почему это жизненно важно и для кого?

– Жизненно важно для привлекательного молодого человека, которого зовут Нейл Линдсей.

Моя клиентка снова оставила свою расслабленную позу и приблизилась ко мне, заметно взволнованная.

– Вы должны посвятить меня в ход своих рассуждений, мистер Уэддерберн. Вы просто обязаны это сделать!

– Все очень просто. Мне тысячу раз жаль, что вы не могли действительно в полной мере наблюдать за теми дверями, но это не имеет принципиального значения. По-настоящему важно только произошедшее между Гатри и Линдсеем. А именно об этом-то вы и солгали.

Мисс Гатри мертвенно побледнела и, как мне показалось, ее начала захлестывать волна эмоций, способных привести к прекращению нашего сотрудничества. А потому я поспешил продолжить, но все же не забывая, насколько необходимо, чтобы мои слова прозвучали для нее как можно убедительнее. Только так я мог склонить ее последовать моему совету.

– Вы утверждаете, что Линдсей спокойно удалился. Гилби говорит, что он уходил, обуреваемый страстями. И в данном случае правда на стороне Гилби. А потому, если мы хотим добиться оправдания Линдсея, следует иметь перед собой ясную картину случившегося. Совершенно очевидно, что нам не обойтись без правдивой истории, то есть той, которую описал Гилби. Теперь вы меня понимаете?

Мисс Гатри прижала ладонь ко лбу и, словно лишившись сил, опустилась на стул.

– Нет, я ничего не понимаю.

– Тогда позвольте вас заверить, что я знаю, о чем говорю – в конце концов у меня почти юридический пятидесятилетний опыт. Нейлу Линдсею ничто не угрожает. Я составил для себя версию, которую не оспорит ни один прокурор. Гатри покончил с собой. Но это еще не означает, что не было совершено преступления. Всего несколько часов назад я считал, что ваши показания об увиденном послужат основой для оправдания Линдсея. Но теперь мне стало понятно: нам нужен всего лишь ваш честный рассказ о том, что произошло в этой комнате. Пожалуйста, предоставьте мне возможность услышать его во всех истинных подробностях.

Мисс Гатри поднялась, подошла к окну и стала всматриваться в снег, словно он мог дать ей подсказку, как себя повести в такой ситуации.

– Мне тяжело довериться вам полностью, – наконец сказала она, снова помолчала и продолжила: – Но я понимаю, что придется сделать то, о чем вы просите.

Она повернулась и вновь заняла привычную позу на краю стола.

– Разумеется, вы правы относительно дверей. Я об этом не догадывалась, но теперь вижу, что они без труда смогут продемонстрировать искажения в моих показаниях с помощью обычного плана комнаты, нанесенного в соответствующем масштабе на бумагу. Я действительно не могла увидеть, как Линдсей проскользнул в спальню, а оттуда на балкон всего на полминуты, которых оказалось бы достаточно, хотя прекрасно знаю – он этого не делал. – Мисс Гатри посмотрела мне прямо в глаза. – Я была твердо уверена, что Линдсей не убивал Гатри. Все остальное вытекало из моей убежденности.

– Лжесвидетельство не может быть оправдано никакими доводами, моя дорогая.

С серьезным видом мисс Гатри кивком подтвердила, что принимает этот почти отеческий упрек, и продолжила:

– Все, что я рассказывала о беседе Гатри и Линдсея – правда, за исключением ее окончания. Они сидели и вполне цивилизованно вели разговор. Причем Гатри не вставал с места, чтобы криком попросить Хардкасла пригласить наверх Ноэла. И ни тот, ни другой и близко не подходили к бюро…

– Вот это точно! Важный момент, и никто не сможет опровергнуть вашего утверждения.

– Но когда беседа подошла к концу, оба встали и остановились примерно на полпути от выхода. Я отчетливо видела их и ожидала, что они мирно расстанутся, как потом передавала Ноэлу, вводя его в заблуждение. На самом деле внезапно что-то пошло не так. Гатри заговорил, и хотя не могла разобрать ни слова, я понимала общий смысл. Гатри буквально хлестал этого мальчика – этого молодого человека – оскорблениями, которые бросал ему в лицо. Он словно знал о своей власти над ним; власти, позволявшей безнаказанно стать до крайности злобным и жестоким перед окончательным прощанием. В тот момент я искренне возненавидела своего родственника и ощущала, как ни ужасно это прозвучит, желание, чтобы юноша разделался с ним, убил, не сходя с места. Вот почему позднее я пришла к необходимости…

– Понятно. То есть если бы Линдсей действительно убил Гатри, морально вы готовы были стать его сообщницей.

– Да, что-то в этом роде. Гатри повел себя как подлый и низкий человек, хотя продолжалось все каких-то несколько секунд. Я едва успела перевести дух от возмущения и негодования, когда Линдсей ушел.

– И это ваша правдивая история? Что ж, тогда вам остается только спуститься вниз и повторить ее для протокола инспектору Спейту.

Мисс Гатри вздохнула с явным облегчением. Но затем ею овладели сомнения.

– Вы уверены в этом, мистер Уэддерберн? Мне кажется, теперь моим словам сложно будет доверять.

Я улыбнулся и успокоил ее:

– Оставьте все свои сомнения.

– Но, знаете, Ноэл упомянул еще кое о чем. По его мнению, кому-то может показаться странным, как я догадалась, услышав крик, что это Гатри…

– Моя милая юная леди! Я считаю мистера Гилби очень опытным для своих лет и весьма сообразительным человеком. Тем не менее спешу успокоить – здесь вам тревожиться совершенно не о чем. – Я сверился с часами. – А теперь самое время срочно отправить в Данун гонца за электриком.

– Электриком?

– Именно. И желательно, чтобы он обладал почтенной, внушающей доверие внешностью. Поверьте, от таких мелочей порой очень многое зависит. Вам же, мисс Гатри, пора отправляться к инспектору Спейту.

Мы вышли на лестницу, и я запер дверь кабинета на ключ. При этом, как мне показалось, я испытывал примерно те же ощущения, которые посещали меня, когда я закрывал досье с каким-либо семейным делом, зная, что проблема решена на поколение вперед. Молча мы совершили долгий спуск вниз и вошли в комнату к инспектору. Спейта мы обнаружили в задумчивости и в полном одиночестве поедавшим сандвич с ветчиной.

– Надеюсь, мы не помешали вам, инспектор? Моя клиентка мисс Гатри изъявила желание сделать официальное заявление для полиции. После чего у нас не должно возникнуть особых затруднений в решении загадки замка Эркани.

– Вы действительно так считаете, мистер Уэддерберн? Искренне рад это слышать. Проходите, мисс Гатри, и мы зафиксируем для шерифа ваши показания на бумаге.

– Есть еще только одна вещь, которую я считаю важной, прежде чем вы начнете. Мне представляется необходимым отправить мою машину в Данун, чтобы найти и привезти сюда опытного электрика. Полагаю, он будет для нас весьма полезен.

Инспектор Спейт отложил в сторону бутерброд.

– Я вас правильно понял, мистер Уэддерберн? Вам нужен электрик?

– Совершенно верно. И если в полицейском участке найдется секундомер, мне кажется, он нам тоже пригодится.

5

Когда протокол заявления моей клиентки был окончательно оформлен, я извинился и отправился на поиски Ноэла Гилби. Я понимал, что мне может понадобиться помощник. Поскольку же мисс Гатри изменила свои показания относительно дверей, чем только укрепила подозрения Спейта в отношении Линдсея, мне показалось излишним раньше времени целиком доверяться полицейскому. Гилби, я не сомневался, окажется для меня надежным и умным ассистентом, который к тому же с удовольствием примет участие в расследовании таинственного дела. Вместе мы затем отправились к миссис Хардкасл, продолжавшей ворчать что-то о войне, которую она вынуждена вести с крысами в Эркани, и уговорили ее приготовить для нас бутерброды вместо раннего обеда. Потом я предложил найти уединенное место, где мы могли бы без помех поговорить, и Гилби после всего лишь секундного размышления повел меня в длинную анфиладу комнат, известную как галерея. Признаться, я замер в удивлении, заметив изуродованную дверь (история Айзы Мердок тогда еще оставалась мне неизвестной), а затем мы вошли внутрь. Бегло осмотрев портреты предков Гатри и заплесневелое собрание богословских трактатов, мы устроились в одном из альковов с максимально возможными в таких условиях удобствами.

– Скажите, мистер Гилби, вы уже составили себе представление о том, что думают по поводу этого дела полицейские?

– Они жаждут крови сбежавшего Линдсея.

– Да, похоже на правду. А каково ваше собственное мнение на этот счет?

– Не скажу, чтобы мое мнение уже четко оформилось. Но у меня возникли определенные мысли и ощущения. Главное из них состоит в том, что перед нами слишком много разрозненных фрагментов. Такое впечатление, будто одна из головоломок Рэналда Гатри рассыпалась, кусочки перемешались, а теперь при попытке собрать целостную картину их кажется чересчур много.

– Полностью согласен с таким видением проблемы, мистер Гилби. Но, пожалуйста, продолжайте.

– Уж слишком большое количество угрожающих примет нас окружает. Причем от Хардкасла исходит открытое зло, но есть странное предчувствие более утонченного и хитро спрятанного злого умысла со стороны покойного Гатри. Мне пришло в голову, что он затеял какую-то грязную игру. Мысли о Линдсее оставались невыносимыми для него, и в результате он получил более или менее то, чего заслуживал. Еще меня не оставляло ощущение, что Сибила либо знала, либо подозревала о чем-то подобном и стремилась по возможности защитить Линдсея.

– Крайне интересная версия. Не могли бы вы развить ее детальнее?

– Что ж, пусть это прозвучит жуткой и омерзительной фантазией, но как насчет такого варианта? Подумайте об откровенно взломанном ящике бюро. Гатри собирался повесить на Линдсея обвинение в ограблении в тот самый момент, когда тот уже готов был покинуть замок вместе с его племянницей. Линдсей, находясь в кабинете, разгадал этот черный замысел, вернулся незаметно для Сибилы и столкнул Гатри с балкона башни. А потом попросту сбежал отсюда вместе с девушкой.

– До известной степени правдоподобная картина. Но боюсь, в ней содержится чисто психологический изъян. Подобный умысел против Линдсея предполагает наличие у человека, затеявшего такое дело, совершенно извращенного ума. Мы можем считать почти установленным фактом, что Гатри и был существом странным, возможно, находившимся на грани помешательства. Но что тогда сказать о Линдсее? Гатри в известном смысле все еще оставался его врагом, и убийство в порыве ярости, вызванной обнаружением коварного плана против себя, исключать нельзя. Но вот смог бы Линдсей потом, если вспомнить ваше выражение, «попросту сбежать отсюда с девушкой»? В таком случае мы имели бы дело с двумя извращенными умами в одном деле. Человек нормальный, даже совершив убийство в порыве страсти, мотивом которого послужило обнаружение злостного заговора против себя, не стал бы бежать от ответственности. Тем более странно было бы становиться объявленным в розыск беглецом в компании с девушкой, которую любишь. Скажете, что это сантименты, Гилби? А по мне, так здравое психологическое суждение, основанное на моем опыте.

– Склонен согласиться с вами.

– Но ведь фрагментов головоломки не стало меньше: мы с вами пристроили на свои места только два кусочка картона, на которых изображено взломанное бюро. А потому давайте вернемся чуть назад и взглянем на дело глазами инспектора Спейта. Что он имеет на сегодняшний день? Линдсей убил Гатри, украл его золото и скрылся с его племянницей. Как вам такая картинка?

– Прежде всего, возражу, что Кристин Мэтерс не из тех девушек, которые способны влюбиться в столь отъявленного негодяя. А во‑вторых, версия кажется мне до отвращения неправдоподобной. Это сумасшествие какое-то.

– Тогда что скажете о слухах, будто Линдсей специально задержал свое бегство, чтобы в отместку за какое-то древнее злодеяние против своей семьи отрубить трупу несколько пальцев?

Гилби уставился на меня в изумлении.

– Скажу, что такое могло присниться только умалишенному в кошмарном сне.

– Точнее не скажешь! Кошмарный сон умалишенного. А вспомните, какое впечатление с первых минут произвел на вас Гатри. Вы сразу поняли, что перед вами сумасшедший.

– Боже милостивый!

– Ваше искреннее восклицание вполне уместно! Картина ведь и в самом деле вырисовывается отвратительная и ужасная. Рэналд Гатри покончил с собой, но одновременно совершил весьма хитроумное и омерзительное преступление. Поняв это, мы сразу оказываемся у решения загадки. Остается лишь прояснить некоторые подробности.

Гатри просто не мог позволить Линдсею взять в жены племянницу. Думаю, нам следует принять его патологическую ненависть к молодому человеку как неоспоримый факт. Причем в своей ненависти он дошел до крайности. Когда все остальные способы помешать молодым людям потерпели крах, у него остался единственный путь предотвратить осуществление их планов – погибнуть самому и утянуть за собой в могилу Линдсея. Не стоит упускать из виду глубочайшую меланхолию, в которой он пребывал в последнее время, постоянные разговоры о смерти, а они, уж поверьте, послужили прелюдиями к множеству внешне ничем не мотивированных самоубийств. Если на то пошло, он однажды уже пытался наложить на себя руки. Вчера по чистой случайности я сумел получить свидетельские показания об этом. И он, как мы можем теперь вообразить, был движим тем же импульсом к саморазрушению, но только на сей раз смерть грозила не ему одному. Он добивался одним ударом двух целей. Линдсей не мог стать супругом его племянницы, обреченный на позорную казнь по приговору суда, а сам Гатри удовлетворял свое темное и необъяснимое стремление добровольно покончить счеты с жизнью. Становится понятно, почему он постоянно цитировал стихи Данбара, а страх смерти читался на его лице: он уже знал, что скоро умрет. Причем он все-таки боролся с собой, не мог, как выразилась мисс Мэтерс, выбрать одно из двух. Ибо никому не под силу обдумывать подобный план, не испытывая порой ужаса и отвращения к самому себе.

Все обставлялось как преступление. И у преступления должен был наличествовать свидетель. А кто может лучше сыграть такую роль, чем медик?

– Доктор, которого ожидал Хардкасл!

– Думаю, именно так все и обстояло. Но здесь-то и случилась первая незадача. Доктор – кого бы ни выбрали для такого случая, – не сумел добраться до замка. Вместо него явились вы и мисс Гатри. И тогда Гатри решил, что ему подойдете и вы. Отсюда его пристальные изучающие взгляды. Поэтому он обрадовался, что вы сумели найти дорогу к его жилищу.

Еще одним отголоском первоначального плана явилось мнимое недомогание Гатри на следующий день. Это стало бы предлогом все же позвать врача, чтобы он оказался в нужное время в нужном месте. По какой-то причине он упорно не желал отказываться от этой части своего замысла, даже когда убедился, что доктор не явится, задержанный, по всей вероятности, бураном, и вам придется заменить его.

А теперь разберем сам план. В сущности он очень прост. Они договорились, что Линдсей придет в замок в канун Рождества, чтобы забрать мисс Мэтерс, и затем тихо, почти втайне скрыться. Причины именно такого их поведения ясны: эксцентричность и непредсказуемость Гатри, его непреодоленная убежденность, что брак становился позором для семьи. Вот почему Линдсей согласился все проделать без особой огласки. Они с мисс Мэтерс понимали, что подобным образом Гатри желает их унизить, но не подозревали худшего. Как и мы с вами ни о чем бы не догадывались, не ведали о предварительной договоренности, если бы мисс Мэтерс не удалось передать письмо своему старому приятелю в Кинкейге. Гатри ничего о письме не знал, а ведь только оно могло подтвердить слова беглецов, что хозяин Эркани согласился отпустить их и даже обещал снабдить Кристин определенной суммой в золоте.

Линдсея должны были препроводить в башню для прощальной беседы с Гатри, чтобы в какой-то момент избавиться от него. Причем прогнать прочь, вызвав ярость – Гатри, несомненно, знал о взрывном темпераменте Линдсея и умело, как выразилась мисс Гатри, «отхлестал оскорблениями», и тот вышел от него, буквально пламенея от гнева.

– Этот Гатри был настоящим исчадием ада, мистер Уэддерберн!

– Едва ли в вашем определении содержится значительное преувеличение. Но вернемся к происшедшим событиям. Вызванный Хардкаслом, вы поднялись по лестнице как раз в тот момент, когда должны были столкнуться лицом к лицу с очень злым молодым человеком. Он протиснулся мимо вас, и, если помните, Хардкасл лишь имитировал попытку задержать его. Таким образом сразу вы ничего не заподозрили. Линдсей затем забрал мисс Мэтерс, и они вдвоем навсегда, как им казалось, отряхнули прах замка Эркани со своих ног. А тем временем, едва Линдсей успел покинуть кабинет, Гатри через маленькую спальню выбрался на балкон и прыгнул навстречу смерти.

Гилби поднялся и принялся расхаживать туда и обратно вдоль галереи. Затем остановился, и его лицо отражало охватившее его глубокое волнение.

– Все сходится! Да, мистер Уэддерберн, все сходится! До единой детали. Я лишь не вижу, как можно сопоставить время…

– О, это очень важный вопрос. Надеюсь, уже скоро с помощью секундомера нам удастся доказать, что Линдсей никак не мог убить Гатри, и между тем моментом, когда вы услышали крик, заметив тень падавшего тела Гатри, и появлением Линдсея на лестнице прошло слишком мало времени, чтобы он успел выбраться с балкона и предстать перед вами. Гатри просчитался. Он не мог предположить, что какие-то полминуты сыграют в деле решающую роль. Ему и в голову не пришло, что свидетель на лестнице увидит его падающее тело. И он переоценил собственное самообладание, а потому не ожидал от себя предсмертного вскрика. По его плану, должно было хватить появления разъяренного Линдсея на лестнице, а потом обнаружения трупа лорда у подножия башни, чтобы Линдсея обвинили в жестоком убийстве.

Но к проблеме времени мы еще вернемся. А сейчас важно еще раз отметить, что хладнокровие изменило Гатри не только в тот момент, когда он падал с башни. Он не сумел осуществить куда более важную часть своего коварного замысла. Не решился отрубить себе пару пальцев на руке перед тем, как совершить самоубийство.

– Ушам своим не верю, мистер Уэддерберн. Это уму непостижимо. Ничего страшнее в жизни не слышал.

– Но факт остается фактом. Гатри собственноручно наточил тесак, заявив миссис Хардкасл, что хочет с его помощью разделаться с огромной крысой. У меня нет сомнений, что подразумевал он Линдсея, а тесак понадобился, чтобы окончательно доказать его причастность к убийству. Вспомните, как стремился Хардкасл первым добраться до трупа. А когда парень, пришедший сюда вместе с констеблем, вернулся в Кинкейг, по городу тут же пополз слух, что тело изуродовали. Только Хардкасл мог распустить подобную сплетню. Он был уверен, что так и случилось, поскольку Гатри посвятил его в детали своего плана, и был несказанно удивлен и даже не знал, как себя вести, когда его слух не подтвердился. Но если бы Гатри хватило духа, улики против Линдсея стали бы неопровержимыми. По крайней мере в глазах местного населения. А мнение общественности не следует недооценивать, если разбирается уголовное дело, особенно в провинции. Гатри разработал схему, от которой кровь стынет в жилах, но нельзя не признать, насколько тонко и тщательно он все продумал.

Гилби достал носовой платок и промокнул взмокший лоб.

– Мне остается только поражаться, мистер Уэддерберн, вашему невозмутимому спокойствию. Гатри, несомненно, был крайне опасным и кровожадным сумасшедшим.

Но я лишь мрачно покачал головой.

– Вовсе нет! Все его действия на редкость логичны и свидетельствуют об исключительной ясности ума. В них нет ничего, что склонило бы суд к мысли о его безумии. Он знал, чего хотел, и умел добиваться желаемого. Даже из вашего собственного рассказа следует, что отличать хорошее от дурного не составляло для него труда. Гатри можно назвать сумасбродом, но не сумасшедшим. Строго говоря, он был вполне психически здоров, вот только порочен и полон извращенных фантазий, хотя даже его выдумки демонстрировали поразительную эффективность. Они не становились пустыми и бредовыми идеями, а имели изощренную и точно избранную цель. Только однажды он перешел черту в своей экстравагантности. Необузданная фантазия завела его слишком далеко и определенно не пошла на пользу затеянной им игре.

Гилби шумно хлопнул ладонью по выцветшим контурам Африки на стоявшем рядом с ним большом глобусе.

– Ученые крысы!

– Да, то, что вы окрестили учеными крысами. Его план привлечь на место действия свидетеля терпел неудачу из-за неявки вызванного доктора, но прежде чем обратиться к запасному и вполне рациональному варианту, Гатри позволил себе занятную, хотя и очень странную выходку: решил заманить вас в башню записками, привязанными к крысиным лапкам. Думается, в суде обратят на это внимание как на доказательство его не полной вменяемости. Но то была лишь временная аберрация. У него наготове имелось вполне прозаическое и значительно более надежное устройство, чтобы вы попали в башню как раз к началу действия.

– Вы обещали вернуться к вопросу о времени. Перед Гатри стояла весьма сложная задача – сделать так, чтобы я оказался наверху башни точно в срок.

– Так и есть. Но именно здесь наш консервативный во всем остальном лорд показал, что ему не чужды современные технологии. Вот почему я попросил, чтобы сюда привезли электрика. Хочу, однако, заметить, что для Гатри было не столь уж важно, чтобы вы оказались на верхних ступенях лестницы в строго определенный момент. Ему лишь пригодилась информация, где вы находились в тот или иной отрезок времени. Он имел в таком случае возможность рассчитать продолжительность беседы с Линдсеем и правильно выбрать момент прощания с ним. Помнится, вы сами заметили, что Хардкасл вел себя как пьяный, поскольку раза два или три споткнулся, и его шатнуло к стене лестничного пролета, пока вы поднимались. А заметили ли вы, что на рабочем столе Гатри стоит небольшой телефон для внутреннего пользования? Не сомневаюсь, что аппарат снабжен не громким звонком, а приглушенным зуммером, установленным на многих современных телефонах. А Хардкасл мог посылать ему наверх сигналы, попросту быстро замыкая контакты заранее протянутых там проводов. Если помните, он сам вызвался пойти вперед. Вот вам и полная картина! Ваш визит к лорду был рассчитан по времени с точностью королевской процессии.

– Но это значит, что Хардкасл стал очевидным сообщником в этом немыслимом по своей изощренности предприятии?

– А я и не думал, мой дорогой мистер Гилби, что вы сильно ошиблись в своей крайне низкой оценке моральных достоинств личности по фамилии Хардкасл. И я бы от души желал, если повторять любимое выражение многих простых и добрых шотландцев, чтобы его шея узнала, сколько весит задница. Но, к несчастью, его нельзя привлечь к ответу за прямое соучастие в убийстве.

– Но ведь его все равно будут судить, не так ли? Вам для этого достаточно изложить свои аргументы шерифу или любому другому облеченному властью лицу, и мерзавец окажется на скамье подсудимых.

– Не сомневаюсь, что так и случится. Но мне сейчас важнее проверить, чтобы в моей версии не осталось неувязок. Редкие попытки Гатри изменить своим привычкам человека до крайности скупого – как, например, распоряжение подать икру к вашему первому ужину, – имели целью придать правдоподобия его лживому обещанию снабдить золотом покидавшую его племянницу. Если бы у нее появились основания полагать, что он уже не такой скряга, как прежде, она бы не заподозрила нечестной игры с его стороны. А внезапный интерес к медицине я склонен объяснять мрачным настроением, овладевшим им, когда он окончательно понял, какой печальный конец сам себе уготовил. Если разобраться, то перед нами еще одно проявление его ненормальности: Гатри предпочел литературу об ампутациях и сломанных шейных позвонках. Не лучший способ подготовки к уходу в вечность, Гилби. Боюсь, он плохо усвоил последние строки из стихотворения Данбара.

Гилби поднялся.

– Но даже странно, как утешительны могут быть ортодоксальные религиозные постулаты! Мне нравится думать, что душа Гатри вполне заслуженно горит сейчас в адском пламени.

– Боюсь, вы противоречите сами себе, поскольку осудили старика Гэмли за подобные же высказывания. Но сейчас…

Меня прервало появление в изуродованном дверном проеме инспектора Спейта.

– Уж не хотите ли вы сообщить нам, инспектор, что электрик уже прибыл?

– Нет. Его нам ждать еще по меньшей мере час. Но поступило сообщение из Кинкейга, которое, как я посчитал, вас обязательно заинтересует. Им удалось разыскать Линдсея и молодую леди в Ливерпуле. Оба уже отправлены в обратный путь в сопровождении детектива из Скотленд-Ярда, чтобы не заблудились. Они выехали вчера днем и прибудут в Кинкейг аккурат одновременно с шерифом.

– Превосходная новость, инспектор! Их возвращение придется как нельзя более кстати. Теперь нам ничто не помешает разобраться в обстоятельствах смерти мистера Гатри достаточно быстро, чтобы они вновь смогли спокойно отбыть, куда собирались. Эти двое в полной мере заслужили свое счастье.

Спейт сначала непонимающе уставился на меня, а потом лишь покачал головой и ушел. Я повернулся и заметил, что Гилби рассеянно, но с каким-то болезненным любопытством вглядывается в потрескавшиеся и потемневшие от времени портреты членов семейства Гатри. Выглядел он при этом весьма озадаченным. Затем он перехватил мой взгляд.

– Загадка смерти Гатри, возможно, решена, мистер Уэддерберн. Но я почему-то… По необъяснимой причине я не верю, что для Кристин Мэтерс все закончится счастливым исходом. Я почувствовал в ней нечто… Какую-то смутную тревогу, которую, вероятно, до конца не осознавала она сама… Не знаю, как вам это объяснить.

Здесь в полной мере проявилась вся неопытность и утонченность натуры Ноэла Гилби, и я хотел уже разобраться в причинах его смутных ощущений, когда нам снова помешали. Тяжело дыша, в дверях появился констебль из Кинкейга.

– Простите, сэр, но нет ли с вами инспектора?

– Вы совсем немного разминулись с ним. Что-то произошло?

– С вашего разрешения, сэр, но этот гнусный человек… Хардкасл…

Я вскочил на ноги.

– Уж не сбежал ли он?

– Никак нет, сэр. Но начал пить, как рыба.

– И это все? Тогда отдышитесь, успокойтесь и позвольте ему пить дальше. Нас это не касается. – Я повернулся к Гилби. – Нынче днем он предстанет перед следствием в совсем уже жалком виде.

– Но, мистер Уэддерберн, сэр, вы, кажется, неверно меня поняли. Я просто не знаю, как поступить. Потому что это мерзкое создание жадно пьет обыкновенную воду!

На мгновение мне показалось, что констеблю пришла в голову неуместная шутка, но я тут же заметил, насколько глубоко он взволнован и даже потрясен.

– Объясните, что вы имеете в виду.

– Зрелище жуткое, доложу вам, сэр. Этот чудак приник к поилке для домашнего скота на заднем дворе. В голос орет и скребется, как Иуда Искариот в Судный день, а сам глотает в огромных количествах воду из лотка.

– Боже милосердный! Пойдемте посмотрим, Гилби.

И мы втроем спустились с галереи.

Картина, представшая перед нами на заднем дворе, воистину показалась чем-то сверхъестественным. Хардкасл, чье тело вздулось и распухло, лежал у нижнего края поилки, издавал душераздирающие крики и боролся за остатки воды с десятками таких же распухших крыс со вздутыми животами. Но уже через несколько секунд его вопли затихли. Когда мы подбежали, он перевернулся на спину, дергаясь в последних конвульсиях, заламывая руки и цепляясь за жизнь, хотя печать смерти уже легла на его хищное лицо. За его агонией наблюдала жена, стоявшая чуть в стороне и крикнувшая нам:

– Он принял отраву за овсяную кашу! Крысиная натура взяла в нем свое, будь проклят этот день!

С другой стороны расположился, а точнее будет сказать – пританцовывал на месте слабоумный Таммас, который хлопал в ладоши и покатывался со смеху, глядя в лицо самой Смерти.

6

Мы сделали, что смогли, но скоро стало ясно: все усилия напрасны, и Хардкасл покинул этот мир, чтобы предстать перед вратами чистилища. Я предположил, что он все-таки злоупотреблял спиртным, поскольку в противном случае едва ли мог перепутать отраву для крыс со своим обедом. Миссис Хардкасл можно было обвинить лишь в крайней неосторожности, но не более того. Хотя задним числом я подумал, что едва ли стоило доверять столь престарелой и близорукой женщине огромное количество яда. Спейт снова послал за доктором Ноублом, хотя тому ничего не оставалось, кроме как констатировать летальный исход. А затем Эркани, где лежали теперь два трупа, замер в тягостном ожидании. И когда я в одиночестве вышел на снег, чтобы вдохнуть свежего воздуха под темными и просевшими от времени стенами замка, то ощущение гиблого места глубоко проникло в мою душу. Не без сострадания и сожаления думал я о детстве и юности Кристин Мэтерс, проведенных в такой удручающей обстановке, и мне пришла в голову та же мысль, которая чуть раньше посетила Ноэла Гилби: никто не смог бы стать счастливым, даже вырвавшись из подобной среды. Я с облегчением воспринял прибытие катафалка, присланного, чтобы доставить тело Гатри в Кинкейг. А несколько минут спустя показалась и нанятая мной машина, в которой приехал солидный с виду и уже немолодой электромонтер из Дануна. У нас с Гилби появилось потом достаточно работы, чтобы занять себя до отъезда в город.

Должен заметить, что расследование, проводимое в Шотландии шерифом и подменяющее судебно-медицинскую экспертизу, привычную для Англии, не столь формально, но одновременно строже последней. В Англии медицинские эксперты узурпировали многие функции полиции и суда, что зачастую лишь затягивает предварительное рассмотрение дела и приводит к излишним и преждевременным дебатам защиты и обвинения. Обязанности шотландского шерифа значительно шире, чем у эксперта-криминалиста. Поэтому лично он выносит решения только по делам о несчастных случаях. Если же появляются подозрения в преступном умысле, он передает все материалы в прокуратуру, где окончательно и приходят к заключению, заслуживает ли дело рассмотрения в суде. Не буду здесь перечислять все преимущества шотландской системы. Замечу только, что в Англии человеку зачастую может вынести вердикт уже судебный медик, пренебрегая полноценной процедурой судебного процесса, гарантирующего подсудимому хотя бы помощь адвоката. А пишу я об этом столь подробно, поскольку не собираюсь вдаваться в детали расследования, проведенного в Кинкейге тем же вечером. Тем более что читателю уже известны основные факты, мнение почтенного инспектора Спейта и открытия, сделанные мной самим. Замечу только с должной скромностью, что я оказался прав. Дело предстало совершенно ясным и, более того, после смерти Гатри и сообщника своего хозяина Хардкасла, его, по сути, можно было закрыть. Документы, зафиксировавшие преступный умысел Гатри, будут незамедлительно переданы в прокуратуру, и если только там не посчитают, что к ответу следует привлечь миссис Хардкасл, представляется маловероятным последующее детальное судебное разбирательство. А посему изложение дальнейших событий, включая показания возвращенной в замок молодой пары, я со спокойной душой передаю в надежные руки следующего рассказчика.

Часть IV

Джон Эплби

1

Они еще не успели пожениться. Вероятно, собирались оформить брак перед тем, как отплыть из страны позже вечером, но я не стал задавать лишних вопросов, поскольку меня это совершенно не касалось. Их дело не было моим, и так и не стало им ни в малейшей степени. Я просто их разыскал и получил приказ отконвоировать обратно в Кинкейг, причем тактично, даже по возможности не предъявляя ордера на арест Нейла Линдсея, который на всякий случай был у меня при себе. И если в процессе путешествия они заинтересовали меня, как потом стали занимать обстоятельства дела, в которое молодые люди оказались вовлечены, то мной двигало лишь собственное любопытство, но не официальные инструкции, полученные от руководства. Пока не передал их из рук в руки своим шотландским коллегам, я играл роль охранника, а затем стал просто сторонним наблюдателем, хотя и не совсем праздным. Таково вступление, которое я хотел бы предпослать своим запискам, и боюсь, читателю они покажутся далеко не столь интригующими, как история мистера Уэддерберна.

– Не мог бы я переговорить с вами наедине? Я сыщик. Инспектор Скотленд-Ярда.

Они посмотрели на меня удивленно, но, как мне бросилось в глаза, без страха. Оба, безусловно, были взволнованы – а бегство из страны, с моей точки зрения, едва ли обходится без волнений, – однако мое к ним обращение не усилило тревоги. Им лишь подумалось, что какие-то пустые формальности могут внезапно отсрочить отъезд. Первой отреагировала мисс Мэтерс, и если она знала окружающий мир куда хуже Линдсея, то оказалась значительно более подготовленной к столкновению с ним. У меня возникло ощущение, что даже у себя дома он бы растерялся, поскольку весь ушел мыслями в смутные размышления о не совсем еще понятной ему цели, которую они перед собой поставили. Но мисс Мэтерс сказала:

– Заходите, пожалуйста.

– Насколько мне стало известно, вы приехали сюда из замка Эркани в Шотландии? И вы, мэм, приходитесь племянницей мистеру Рэналду Гатри? А потому должен с прискорбием сообщить, что мистер Гатри умер.

Линдсей издал восклицание. Мисс Мэтерс ничего не сказала, а всего лишь на мгновение повернулась в сторону темного угла маленькой и убогой комнаты. Впрочем, она вскоре снова посмотрела на меня, побледневшая, но уже полностью овладевшая собой.

– Так вы говорите… Вы утверждаете, что он мертв?

– Как мне сообщили, он скоропостижно скончался при невыясненных до конца обстоятельствах в ночь накануне Рождества. А потому желательно, чтобы вы оба незамедлительно вернулись в Кинкейг.

– Нейл, нам надо возвращаться. Как можно быстрее. – Она повернулась ко мне. – Как это сделать скорее всего? У нас есть деньги.

Деньги у них действительно водились; причем их ничуть не смущало, что в основном это были золотые монеты. Я ответил:

– Поезд на Карлайл отходит через двадцать минут. Внизу ждет такси, чтобы доставить вас на вокзал.

Мисс Мэтерс обратилась к Линдсею, который стоял, как парализованный, и смотрел на меня широко раскрытыми темными глазами, и потрясла его за плечо.

– Нейл, поторопись.

А сама принялась спешно укладывать вещи. И только уже в поезде с безмерным удивлением спросила:

– Как, вы едете вместе с нами?

– Будет проведено расследование. Согласно нашим обычным правилам, мисс Мэтерс, мне было дано указание сопровождать вас.

Только сейчас она бросила на меня взгляд, в котором промелькнуло нечто, похожее на испуг.

– Неужели мой дядя был…

– Прошу правильно понять меня, мэм. Мне мало что известно об этом деле. Я прибыл из Лондона, а не из Шотландии.

Внезапно Линдсей резко и хрипло переспросил:

– Из Лондона?

– Вашим поискам придали особое значение. И мне поручили возглавить их.

Из Ливерпуля мы добрались до Карлайла, а оттуда через пустоши и приграничные городки прибыли в Эдинбург. Большую часть времени я провел в вагонных коридорах, проклиная свою профессию. По всей видимости, девушка сумела внушить мне симпатию, если не очаровать. При этом я ничего не знал о ее прошлом и лишь смутно представлял себе, что ждет ее в близком будущем. Но глядя, как поезд мчится по этой безлюдной, покрытой снегом земле, вызывавшей тем не менее в памяти легенды о жестоких битвах, о вражде кланов и о Ковенанте, я проникся мыслью, что мисс Мэтерс неразделима со своей родиной, а моя миссия – всего лишь вернуть ее домой. Однажды на подъезде к Моффату она вышла из купе и встала рядом со мной, но мыслями находилась где-то очень далеко, перебирая то ли воспоминания, то ли свои пережитые прежде страхи. Но минуту спустя вдруг тихо сказала:

– Чибисы.

Лишь максимально напрягая зрение, я разглядел, как эти птички носятся в предзакатном воздухе. Насколько я слышал, Канада не отличалась разнообразием пернатых. Как знать, уехав туда, она могла никогда больше не увидеть этих пигалиц.

Из Карлайла они отправили телеграмму, и в Эдинбурге их уже встречал молодой юрист по фамилии Стюарт, сумевший с поразительной быстротой добраться до столицы из Дануна. Я сделал все возможное, чтобы удобно устроить всех на ночь, а утром мы продолжили путешествие. Неизбежно воцарилась натянутая и даже напряженная обстановка. Я начал опасаться, что Стюарт займет жесткую позицию и попытается выключить меня из игры. Он, однако, повел себя сдержанно: вероятно, догадался, что у меня в кармане может лежать документ, дающий мне определенные полномочия. Линдсей почти все время молчал, погруженный в чтение учебника геологии. Как я понял, геология была его подлинной страстью. Происходивший из семьи, которая поколение за поколением приходила во все больший упадок, вынужденная по-крестьянски обрабатывать землю, он сделал крепкий, надежный и не подверженный быстрым изменениям камень символом своего протеста. В нем отчетливо различались черты талантливого человека, ставившие его выше того общественного класса, к которому он принадлежит. Не обменявшись с ним и дюжиной слов, я понял, что мисс Мэтерс вовсе не пошла на мезальянс, влюбившись в симпатичного, но простого молодого фермера. Но симпатичным он был, а Сибила Гатри даже назвала его привлекательным мужчиной, причем всмотревшись в его глаза, никто не мог бы категорически утверждать, что Нейл Линдсей мухи не обидит и не способен на грубое насилие. Но меня гораздо меньше интересовало, мог он совершить преступление или нет, чем интенсивность и острота чувств, которые они испытывали друг к другу с Кристин Мэтерс. Старомодная возвышенная любовь – в наши времена столь часто размениваемая на чувственность и обычную привязанность, – просто пропитала воздух в вагоне; страсть, слишком всеобъемлющая и безыскусная, чтобы стесняться ее; неощутимая физически, поскольку они едва ли обменивались хотя бы словом или взглядом, но огромная и мощная, как атмосферное давление, заметное лишь по положению стрелки барометра. Однако, продолжая эту аналогию, я заметил, как стрелка стала подрагивать, словно давление начало колебаться и чуть заметно уменьшаться под влиянием посторонней силы. Неужели же между ними промелькнула тень подозрения? И кто в таком случае был объектом возникшего недоверия?

Мисс Мэтерс с самого начала избрала для себя линию поведения, которая заслуживала уважения сама по себе, подчеркивая, что в нашем совместном путешествии нет ничего странного или неловкого для нее. По временам она пускалась со мной в разговоры на самые разнообразные отвлеченные темы, но по большей части смотрела в окно вагона, то любуясь бурными зимой водами залива Форт, но пристально наблюдая за повадками ястреба, слетевшего с вершины горы Стерлинг. В Перте мне пришлось пустить в ход несколько примитивных профессиональных приемов, чтобы избавиться от парочки назойливых газетчиков, пронюхавших о нашем прибытии. А в Дануне нас встречал крепкий, хотя и сильно взволнованный седовласый старик, которого звали Эван Белл, приехавший на станцию в большом автомобиле. Пока я ходил в буфет за чаем, они провели между собой нечто вроде совещания, после чего машина направилась в сторону Кинкейга.

К этому моменту мне уже захотелось узнать все подробности дела. А потому я внимательнейшим образом выслушал факты и версии в изложении инспектора Спейта, высказав сдержанное восхищение проделанной им работой, лично осмотрел тела, причем уделил особое внимание столь драматическим образом отравленному мистеру Хардкаслу, и сделал, как мне показалось, то, чем пренебрегли остальные: побеседовал с миниатюрной девушкой, Айзой Мердок. Затем пришло время следствия.

Само по себе расследование доставило мне несколько извращенное удовольствие. Я понятия не имел, кто такой мистер Уэддерберн и некоторое время находился под впечатлением, что Стюарт, должно быть, привез лучшего адвоката Эдинбурга. Он не попытался с самого начала опровергнуть обвинение против Линдсея. Впервые он заговорил, когда показания давала мисс Гатри, но только чтобы привлечь особое внимание к тому факту, что Линдсей за все время своего пребывания в башне не имел возможности приблизиться к бюро. Затем он снова замолк и подал голос, едва начался допрос свидетеля Гэмли, и снова отметил крайне важный аспект в его показаниях. Линдсей и Гэмли дружили, и Линдсей под большим секретом сообщил приятелю, что в канун Рождества сможет забрать из замка мисс Мэтерс с согласия ее дяди. Он даже просил Гэмли присутствовать при последнем разговоре с лордом, чувствуя, видимо, необходимость в дружеской поддержке. Гэмли согласился и направился вместе с Линдсеем в замок именно с этой целью, но не был допущен в башню Хардкаслом. Он остался ждать, видел падение Гатри и бросился на помощь. Мисс Мэтерс и Линдсей, не найдя его на месте, решили, что он вернулся домой, и ушли, не став дожидаться. Если только Линдсей и Гэмли не вступили в сговор, становилось очевидным: Линдсей по крайней мере не вынашивал заранее замыслов, связанных с насилием.

Когда же список свидетелей для допроса иссяк, Уэддерберн разыграл свою козырную карту. Он попросил разрешения шерифа вызвать для дачи показаний некоего Мэрдо Маккэя, оказавшегося немолодым и вполне солидным с виду профессиональным электриком. Этот человек под присягой заявил, что в доме установили – причем совсем недавно – электрическую систему с единственной целью: посылать сигналы в кабинет Гатри с различных точек на лестнице. Схема действия оказалась крайне простой. Два оголенных конца провода следовало соединить вместе, чтобы зазвонил небольшой телефонный аппарат на столе в кабинете, причем звук сделали настолько приглушенным, что слышать его мог лишь сидевший за столом хозяин. Другого назначения, кроме описанного, у системы быть не могло. Более того, ее смонтировали так, что любой сумел бы устранить ее без следа, поработав пять минут в кабинете и на лестнице. Полиции, внимание которой мистер Уэддерберн успел в последний момент привлечь к наличию подобной электросвязи, не оставалось ничего другого, как признать ее реальное существование.

Этим Уэддерберн окончательно расчистил себе путь к успеху и изложил затем неопровержимую версию случившегося. Гатри, согласившись отпустить свою племянницу с Линдсеем, пускай при самых необычных и унизительных обстоятельствах, на самом деле задумал осуществить редкое по злокозненности, подлинно дьявольское преступление.

Я слушал с неподдельным интересом этот урок анатомии зла таких масштабов, с какими мне сталкиваться не доводилось, но меня по-прежнему главным образом интересовали молодые люди, вместе с которыми я прибыл сюда. По мере изложения истории, взгляд Линдсея становился все более темным и мрачным, хотя больше он ничем не выдавал владевших им эмоций. Предположительно он должен был чувствовать облегчение, но все же сомневаюсь, чтобы на протяжении всей процедуры следствия он вообще задумывался о собственной судьбе. Он принадлежал к числу глубоко скрытных людей, почти по-девичьи застенчивых, что часто выдает в самых простых натурах потаенную чувствительность. И внимание, которое привлекли к себе Кристин Мэтерс и он сам, странным образом превратилось для него в худшее из возможных наказаний. Я чувствовал, что в каком-то смысле это стало триумфом Рэналда Гатри. Линдсей, несомненно, умел себя вести в цивилизованном обществе, но девушка буквально заставила его выдавить из себя слова благодарности по адресу Уэддерберна, когда все закончилось. Ему же хотелось одного – как можно скорее покинуть помещение, где проводилось расследование.

Но меня значительно больше интересовало поведение Кристин Мэтерс. Она не умела надевать маску или прятаться в скорлупу, как Линдсей, а потому удивление, страх и благодарность поочередно и явственно отображались на ее лице. Оправдание возлюбленного ценой бесчестья для дяди и опекуна стало для нее мучительным и ошеломляющим испытанием. Но и ее реакция не была чисто эмоциональной. Она слушала выступавших по ходу расследования, внимательно отслеживая чуть ли не каждое слово, глубоко погружаясь в услышанное, словно готовая в любой момент оспорить показания, если бы возникла необходимость. И я заметил то, чего не смог увидеть никто из собравшихся – по мере того, как Уэддерберн победно излагал свою версию, изумление на лице Кристин Мэтерс становилось все отчетливее. Сквозь игру эмоций – тревоги, отвращения, облегчения – проступала еще одна, присутствовавшая постоянно и только усиливавшаяся: сомнение и смятение ума. Спейт мог бы ухватиться за это, будь он чуть внимательнее, однако инспектора занимало сейчас лишь достойное признание своего поражения; он отступал, но спасал честь мундира.

Не избежала моего внимания и мисс Гатри, которую Спейт назвал «личностью положительной и глубоко симпатичной». Если мисс Мэтерс выглядела озадаченной, но обрадованной исходом дела, то американка просто торжествовала, хотя в ее манере себя вести неуловимо проскальзывало и нечто еще. Когда Уэддерберн начал свою речь, она наблюдала за ним с тем выражением, которое я видел во время скачек у женщин, сделавших ставку на заведомых аутсайдеров. Но стоило ему завершить выступление, а всей процедуре закончиться, и мне показалось, что на ее лице заиграла чуть ли не открытая насмешка или, быть может, ирония. До меня дошло, что она одна распробовала деликатный привкус этого дела, неведомый остальным. Причем привкус острый или даже горький. Но как только шериф огласил свое решение и удалился, она первая бросилась к мисс Мэтерс. Стоя поодаль от всех в библиотеке дома священника, где проводилось следствие, я видел, как она поцеловала Кристин, неловко кивнула Нейлу Линдсею, а потом резко повернулась и вышла из комнаты. Интересная девушка: мне даже стало жаль, что едва ли суждено вновь ее увидеть. Если только мельком.

Переход от следствия к церемониалу похорон оказался делом нелегким, и я невольно проникся уважением к местному священнику, доктору Джерви. Складывалось впечатление, что он в кругу родственников своего самого горячо любимого и достойного прихожанина, а его умение справляться с ситуацией представлялось тем более поразительным, что, как мне бросилось в глаза, ему, честно говоря, трудно давались контакты с паствой. Это был человек стеснительный, похожий скорее на ученого, погруженного в свои мысли и, возможно, мечтательного. Вероятно, привлеченный необычными свойствами его личности, я даже ощутил желание присутствовать при похоронах. Но, по зрелом размышлении, все же решил не играть роли праздного зеваки, а потому лишь кратко переговорил со Спейтом и отправился в гостиницу, чтобы найти комнату для ночлега.

Паб, где сдавались номера, оказался на некотором удалении от центра городка, и мне пришлось пройти с четверть мили по глубокому, но уже начавшему подтаивать снегу. В тот день случилась заметная перемена в погоде. Не слишком сильный, но порывистый ветер почти полностью разогнал облака, и, по всем приметам, наступала стремительная оттепель. Пока я шел, рядом со мной непрерывно журчал и плескался небольшой ручей; ближе к окраине поселка он вливался в зеленоватые, еще покрытые местами льдом воды Дрохета – не слишком полноводной реки, сейчас, однако, высоко поднявшейся у опор моста, по которому я перешел на другой берег. Прямо передо мной на расстоянии, трудно определимом в вечернем свете, высилась темная громада увенчанной снежной шапкой горы Бен-Кайли, четко вырисовывавшейся на горизонте благодаря спрятавшемуся за ней закатному солнцу. Из городских труб тянуло торфяным дымком, а в небольших лавчонках по сторонам улицы загорелись масляные лампы. Было прохладно, тихо и безлюдно. Я неспешно шел, стараясь проникнуться духом этого местечка. Но скрип снега под ногами неожиданно напомнил мне, что есть вещи, которые я хотел обдумать. И я уже собирался предаться размышлениям, когда услышал за спиной шаги. Меня догнал Ноэл Гилби.

Здесь важно сразу пояснить, что с Гилби мы были уже знакомы, встретившись при весьма волнующих обстоятельствах годом ранее. Профессия детектива, атмосфера расследования уголовного преступления всегда внушали ему излишнее, на мой взгляд, почтение, и сейчас я не сомневался: он сожалел, что я не успел прибыть вовремя и внести впечатляющего вклада в разгадку дела Эркани.

– Постойте, Эплби, – окликнул он меня. – У меня для вас есть кое-что. Мне вернули мой дневник!

Я остановился.

– Что вернули, простите?

– А вас не информировали? Все это время я вел дневник. Что-то вроде отчета о событиях в замке для моей Дианы. Старый Уэддер (так он величал за глаза адвоката из Эдинбурга) забрал его, но теперь я снова получил свои записи. Не желаете с ними ознакомиться?

– Сделаю это с большой охотой.

Гилби сунул мне в руку пачку листов бумаги.

– Вам может показаться, что это излишне литературная версия, – несколько самодовольно сказал он, – но факты изложены точно. Вы направляетесь в паб? Тогда я на вашем месте непременно заказал бы там ужин. Шериф рассказывал Уэддеру, что тамошний кларет отлично идет под горячее карри и ломтик пирога с клубничным джемом. А я возвращаюсь к последнему акту.

– Тогда вам самому впору заказать порцию похоронного пирога[37]. Но спасибо за дневник.

Я добрался до паба, занял номер и уселся, чтобы прочитать записки Гилби. Вероятно, он все же не лишен литературного дарования, потому что за чтением я совершенно забыл о возможности заказать еду. Только когда более чем час спустя он вернулся вместе с Уэддерберном и Сибилой Гатри, состоялась церемония нашего официального знакомства, и мы уселись за ужин, к которому нам подали холодную ягнятину. Яство оказалось совершенно безвкусным, а потому я заподозрил, что и кларет такого же качества, ограничившись пивом.

Старого Уэддерберна так и распирало от гордости. Он жаждал продолжить разговор и отнесся ко мне с такой сердечностью, что я не мог не поздравить его с успешно завершенным делом.

– Вы удивитесь, мой дорогой мистер… гм… Эплби, но мне просто повезло. Я имел терпение внимательно выслушать сплетни хозяйки этого заведения. Все остальное стало лишь вытекавшим из ее слов результатом.

– В самом деле?

– Возьмите, к примеру, совершенно фантастический слух об изуродованном трупе! Неужели столь необычная история могла возникнуть сама по себе или в результате простого недопонимания? Какое-то время я был достаточно глуп, чтобы поверить в это. И только потом догадался, что источником стал некто злонамеренный, скорее расчетливый, нежели просто болтливый. И что же выяснилось? Сплетня могла иметь под собой самые серьезные основания, превратись она в факт. А Хардкасл демонстрировал подозрительный интерес к состоянию тела и начал делать странные заявления, еще даже не изучив его, намекая на виновность Линдсея. Отсюда для меня оставался всего лишь шаг к разгадке преступного сговора.

– Поистине необычный план, мистер Уэддерберн. Сомневаюсь, что у него есть аналоги в истории современной криминалистики. Конечно, люди совершали самоубийства, чтобы вину за них возложили на других, но никто, если память мне не изменяет, не принадлежал к одному с Гатри типу. Они могли пребывать в депрессии и меланхолии, граничившими с помешательством, но никто не смог бы похвастаться такой же мощью интеллекта.

– Я не обладаю столь обширными познаниями об образе мышления преступников, как вы, мистер Эплби. Но мы должны делать психологические выводы на основе фактов, а не подгонять факты под известные из истории психологические типы.

Я вспомнил, как чуть ранее сегодня Уэддерберн буквально уничтожил своих оппонентов, и не испытывал желания подвергать сомнению его методы ведения расследования, оказавшиеся столь эффективными. И лишь проговорил:

– Совершенно справедливо. А факт преступного сговора против Линдсея доказан неопровержимо.

– Но знаете… – вдруг подал голос Гилби, с некоторой опаской покосившись на Уэддерберна, прежде чем продолжить. – Кристин сказала сегодня одну очень странную вещь. Я немного задержался в доме священника, чтобы оказать посильную помощь. И вдруг совершенно неожиданно и без видимой причины она заявила: «Не могу во все это поверить. Мой дядя обладал гораздо более утонченным умом». А потом посмотрела на меня так, словно ожидала, что я располагаю альтернативным объяснением происшедшего и, как фокусник кролика, могу достать его из шляпы.

Уэддернберн принялся пристально разглядывать осадок на дне своего опустевшего бокала.

– Не вижу здесь ничего странного. Подобные чувства со стороны племянницы и воспитанницы мерзавца вполне естественны и даже неизбежны. Но нас не должны вводить в заблуждение семейные пристрастия.

– Боюсь, сэр, вы не совсем верно меня поняли. Кристин имела в виду вовсе не полное оправдание своего дяди. Она как раз считала его способным на величайшее зло. Но, по ее мнению, его интеллектуальные способности позволяли ему совершить нечто гораздо более изощренное, нежели описанное вами преступление.

– Как, еще более изощренное? Боже спаси и сохрани!

– И она добавила: «На самом деле он мыслил очень рационально. Он бы пошел на крайние меры, только если бы сам был доведен до крайности».

Сибила Гатри, крошившая хлеб в тарелку, отхлебнула глоток кларета, недовольно скривилась и спросила:

– Будет ли она теперь размышлять над этим? Скорее всего, будет. Мистер Эплби, что происходит в головах у людей, которым доводится проходить через столь ужасные испытания?

Я постарался избежать обобщений.

– Да, мисс Гатри, она будет размышлять над обстоятельствами дела до тех пор, пока не поймет, что выяснила истину окончательно.

– Но истина установлена! Нам всем уже известна правда.

– Каждый из нас знает лишь часть правды. Но не уверен, что нам удалось собрать ее в единое целое.

Уэддерберн весьма демонстративно поставил на стол свой бокал, сложил перед собой салфетку и сказал:

– Мистер Эплби! Гилби успел заверить меня, что ваше мнение в делах подобной важности всегда многое значило. Тогда не сочтите за труд пояснить заявление, только что прозвучавшее из ваших уст.

– К примеру, сама мисс Мэтерс обладает частью информации, которая, насколько мне известно, даже не упоминалась при расследовании. Кто был с ней в учебном классе, а потом выскочил из него и скрылся в темноте за мгновение до того, как Гилби и Хардкасл начали подниматься по лестнице в башню?

– Черт, действительно интересный вопрос! Но она наверняка обо всем сообщила Стюарту. Хотя потом я взял руководство расследованием на себя. И пренебрег этой информацией. Иначе мы бы обо всем узнали.

– Это не просто интересный вопрос. В отрезанном от мира замке Эркани ночью появляется таинственный мужчина, но нам ничего о нем не сообщают. Если, конечно, речь не идет о бедняге Таммасе.

В ответ Гилби решительно покачал головой.

– Только не Таммас. Его впустили в дом значительно позже. И это не мог быть Гэмли.

– Что ж, допустим. Но тогда дело предстает в совершенно ином свете, а подобная деталь приобретает особое значение, если допустить, что в башне побывал еще один посетитель, пусть мисс Гатри убеждена в обратном. Кому-то ведь известно, кто открыл люк в полу балкона, проник в него, а потом запер на задвижку снизу. Записи Гилби подтверждают, что состояние снега по краям люка наглядно свидетельствовало: им пользовались совсем недавно. Люк открывали. Кто? И зачем?

На мгновение за столом воцарилось молчание, которое прервал Уэддерберн с неожиданно шутливой интонацией:

– Мистер Эплби, вы действительно устроили здесь некое избиение младенцев. И боюсь, в этой малопочетной роли выступаем я сам и ваш коллега инспектор Спейт. – Он сделал паузу. – Какой бы ясной ни представлялась нам картина в целом, несомненно, остались детали, которые мы упустили из вида. Что ж, они потребуют проведения дополнительных следственных действий.

– Безусловно, потребуют. А истина еще не установлена окончательно. Вы согласны со мной, мисс Гатри?

Она задумчиво посмотрела на меня, прежде чем ответить.

– Если вы обнаружите доказательства присутствия в башне еще одного человека, мне придется согласиться: правда нами еще не полностью установлена. Поезжайте в Эркани, мистер Эплби.

Уэддерберн поднялся из-за стола.

– Кстати, мы с мисс Гатри намеревались отправиться туда сегодня же. Похоже, у покойного не было личного поверенного в делах, и в сложившихся обстоятельствах я посчитал необходимым вместе с молодым мистером Стюартом провести осмотр в поисках любых документов и бумаг, которые он мог оставить после смерти. Желаете поехать с нами? Но только сначала нам, вероятно, следует вернуться в дом священника, где временно остановилась мисс Мэтерс, и попросить ее объяснить, кем был ее ночной гость.

– Я, конечно, поеду с вами, хотя вы должны понимать, что в этом деле у меня нет никаких официальных полномочий. Любая наша находка должна быть передана в руки Спейту. Что касается мисс Мэтерс, то, с моей точки зрения, благоразумнее повременить с беседой. Есть еще один вопрос, который позже мне необходимо ей задать.

Уэддерберн, помогавший мисс Гатри надеть пальто, резко повернулся.

– И что же это за вопрос?

– Занимался ли ее дядя зимними видами спорта.

– Весьма загадочно. В чем здесь смысл?

Ноэл Гилби предусмотрительно набил карманы бисквитами и поднял на него взгляд.

– Вы еще увидите, – сказал он, – что у Эплби найдутся самые неожиданные вопросы для каждого из нас. Интересно, что вы спросите у меня?

– Только одно. Мы знаем о сообщении, принесенном Ученой Крысой. Но что хотел сообщить Незнакомый Филин?

2

Как вскоре выяснилось, Стюарта вызвали по неотложному делу в Данун, но он обещал присоединиться к нам в Эркани при первой возможности. Пока мы ехали, окруженные ночной тьмой, я получил от Уэддерберна большую часть информации из его повествования, которая пока оставалась мне недоступной, и, полагаю, мне удалось привести свои мысли в относительный порядок к тому моменту, когда мы прибыли в замок. Из отдельных фрагментов событий, происшедших здесь в канун Рождества, Уэддерберн сумел ранее тем днем составить картину, выглядевшую правдивой и убедительной. Но вот что ему не удалось – если снова прибегать к уже затертой аналогии с головоломками Гатри, – так это найти место для всех кусочков мозаики, отчего она и оказалась в итоге далеко незавершенной. И хотя не всем желалось в это верить, существовала вероятность, что недостающие фрагменты могут коренным образом изменить общие очертания картины, казавшиеся уже незыблемыми. Как если бы запоздало обнаруженное место для фигуры наемного убийцы в самом уголке могло бы придать совершенно иной и весьма зловещий вид тому, что прежде виделось невинной композицией красивого дворцового зала. События в Эркани едва ли обещали принять еще более зловещий характер, но я был уверен, что чем больше пропущенных пока деталей лягут на свои места, тем большую глубину и сложность приобретет общая картина. В чем я не осмеливался признаться даже себе самому, так это в том, что метафорическое сравнение с головоломкой было изначально ошибочным. Мы скорее имели дело с химической реакцией, сложной и нестабильной смесью в пробирке, способной показать свой окончательный вид и цвет только после добавления в нее последнего из необходимых ингредиентов. И, видимо, потому что сравнение с головоломкой так долго затуманивало мое зрение, теперь, когда я оглядываюсь на загадку Эркани, мне приходят на память слова Эвана Белла: самоуверенность в оценках часто приводит к ошибкам.

И миссис Хардкасл и слабоумного Таммаса на время приютили у себя либо действительно милосердные, либо излишне любопытные жители Кинкейга, и мы приехали в совершенно опустевший замок. Ночь выдалась безлунная, зато на небе высыпали мириады звезд. Когда мы миновали подъемный мост и оказались в главном дворе, я смог различить сначала темную и угрожающую с виду громаду дома, окружившую нас со всех сторон, и лишь потом устремленные к зениту, где небесная сфера светилась особенно ярко, четкие и мощные контуры башни. Мне подумалось, что, должно быть, Рэналду Гатри с раннего детства была знакома пропасть, обрывающаяся в ров. Наверняка не раз и не два перегибался он через парапет балкона, причем в соответствии с темпераментом порой очень далеко, чтобы испытать крепость своих нервов этой головокружительной и гибельной высотой. И, вероятно, мысленно ему часто рисовалась картина падения беспомощно кувыркающегося тела, постепенно набиравшего скорость пушечного ядра, прежде чем гулко удариться о твердую землю внизу.

– Мне бы хотелось начать с осмотра рва, – сказал я Уэддерберну.

Гилби взял фонарь, и мы с ним спустились путем, показанным прежде Гэмли. Снег просел и обмяк от оттепели, стал мокрым, и потому передвигаться по нему оказалось теперь легко. Скоро мы обнаружили углубление там, где упало тело. Оно все еще оставалось легко различимым, настолько велика была сила удара. Какое-то время мы молча разглядывали его. Потом я сказал:

– Если говорить о недостающих фрагментах головоломки, то один из них следует искать где-то рядом. Вы можете найти лопату?

Гилби ушел, но вскоре вернулся, чавкая ботинками по слякоти, с двумя лопатами в руках.

– Вот необходимый инструмент, – весело произнес он. – Приступим к поискам черепа Йорика?

Мы начали копать вокруг места падения. Разумеется, эту работу лучше было бы выполнять при свете дня, и можно назвать чистейшим везением, что моя лопата в какой-то момент звякнула о нечто, лежавшее глубоко в снегу. Еще минута возни, и я извлек на свет божий небольшой, но очень острый топорик. Гилби тщательно осмотрел его.

– Отличный подарок получится, – сказал он и пояснил: – Для Спейта.

– Спейт не виноват, что не обнаружил его. До второй половины сегодняшнего дня он даже не подозревал о его существовании. И, конечно же, этот тесак, упав с огромной высоты, утонул в снегу. Но вот Уэддерберн будет очень рад: подходящий топорик для рубки пальцев – отличная улика, подтверждающая его версию событий. – Я попробовал большим пальцем острый край. – «Чтобы свести счеты с самой большой крысой». Не могу сказать, что наш друг Гатри стал мне хоть немного симпатичнее. Давайте вернемся в дом.

Уэддерберна и мисс Гатри мы застали посреди небольшого островка из горящих свечек в огромном главном зале замка. Я подумал, что еще несколько дней назад это помещение могло кое-как сойти за жилое. Но теперь, хотя оно пустовало по-настоящему всего несколько часов, в нем висела густая атмосфера исторического памятника архитектуры или музея. Только существование Рэналда Гатри оставалось тонкой нитью, связывавшей зал с настоящим временем. Едва нить оборвалась, он немедленно стал частью прошлого с такой же неизбежностью, с какой падает на землю перезревший абрикос. Мы могли бы почувствовать себя группой туристов, совершавших увлекательную вечернюю экскурсию, если бы над нами не довлел тяжкий груз воспоминаний о недавних смертях. Часы, ставшие объектом столь пристального внимания Гилби, продолжали громко тикать в казавшемся зловещим ритме.

Я глубоко втянул в себя холодный и темный воздух. Все-таки именно здесь, а не в Кинкейге слонялось сейчас, должно быть, привидение Гатри в сопровождении тени Хардкасла и в обрамлении бесконечно подвижного венка из призрачных крыс. И хотя я никогда не верил в восставших из гроба мертвецов, мне вдруг почудилось, что я готов покориться внезапному и мощному импульсу самых банальных предрассудков. Сегодня Уэддерберну словно бы удалось похоронить тайну Эркани навсегда, и лучше было бы не начинать копаться в могиле заново, дабы не случилось чего-то похуже. Причем чувство это оказалось таким сильным, что мне пришлось внутренне воззвать к основному принципу своей профессии – всегда содействовать правосудию, – прежде чем я смог стряхнуть с себя суеверный страх и предложить своим спутникам:

– Не могли бы мы подняться в башню прямо сейчас?

Мы молча прошествовали длинным коридором и прошли через первую из массивных дверей, которую Гилби столь предусмотрительно запер, лишив Хардкасла возможности уничтожить о многом говорившие улики в виде протянутых к телефону проводов. Потом мы стали подниматься. По мнению психологов, всякая башня символизирует амбициозность, а ее опасная высота – это подобие высшей точки на колесе Фортуны. Твердая земля, столь покорно лежащая внизу, воспринимается как олицетворение безопасности. И человек, подчиняющийся сумасшедшему порыву броситься с одного к другому, всего лишь ищет путь избавления от угрозы и к обретению успокоения. Его подводит предательски искаженная логика больного ума. Не приходилось сомневаться, что это не вполне осознанные амбиции заставили Гатри свить себе гнездо в столь отделенном от всего мира месте. Но могли ли психологические теории символов пролить свет на случившееся в канун Рождества? Не означало ли это падение на глубоко подсознательном уровне обретение безопасности – добровольно или в виде насильственного дара? Не в этом ли заключалась самая большая головоломка, о завершении работы над которой так грустно сообщил Гатри своей племяннице? Но я отложил эти сугубо академические вопросы для более позднего рассмотрения: мы добрались до двери кабинета.

Эта комната была уже не раз описана, и мне осталось добавить лишь несколько подмеченных особенностей. Многие башни подобного рода возводились веками, этаж за этажом, поскольку рост вверх представлялся наиболее экономически целесообразным способом создания дополнительного жизненного пространства. Но вершина башни в Эркани, несомненно, была изначальной частью задуманного сооружения. Стены здесь намеренно утончили примерно на четыре фута, чтобы устроить круговой балкон с парапетом, а потому толщина их равнялась едва ли половине того, что лежало в основании, но я тем не менее остался под большим впечатлением как от прочности, так и от полной изолированности этого места. Две комнаты – кабинет и примыкавшая к нему крошечная спальня – относились к тому периоду, когда замки еще являлись реальными оборонительными сооружениями, а не просто демонстрацией статуса своих хозяев. И здесь все хранило дух неприступной средневековой твердыни.

Пол в кабинете «украшали» сразу несколько дохлых крыс, а в остальном здесь ничто не изменилось с тех пор, как Гилби в последний раз запер комнату на ключ. Я догадывался, что Спейт, переварив за ночь информацию, полученную во время следствия, захочет основательно покопаться в башне завтра утром, и был рад возможности изучить все первым. Взломанное бюро, имитация телефонной связи – все это выглядело делом рук дилетанта, но все же сработано было просто и аккуратно. И книги на столе. Я тщательно просмотрел их и перешел в спальню. Там я сначала перебрал набор деревяшек, стоявших в углу, и вернулся в кабинет, прихватив с собой том, который прежде заметил в спальне Уэддерберн: «Экспериментальная радиология» Флиндерса.

– Занимательная книга, – сказал я. – Хотя гораздо больший интерес представляет ее форзац. Вы обратили на него внимание?

Но, как признались мои спутники, никто ничего не заметил, и я положил раскрытую в нужном месте книгу на стол. На форзаце опрятным почерком были выведены чернилами слова:

«Ричард Флиндерс

Профессор Королевского хирургического колледжа

Родился в Южной Австралии в феврале 1893 года

Умер…»

Уэддерберн уставился на эту оборванную памятную запись в совершеннейшем изумлении.

– Боже всемогущий! Как же я мог пропустить это? Весьма таинственная надпись. Не может ли она быть связана с колониальным периодом жизни Гатри?

Я указал на третью строчку.

– Родился в тысяча восемьсот девяносто третьем году. Мы можем сделать из этого какие-то выводы?

Повисло тягостное молчание, нарушенное Сибилой Гатри:

– Кристин сообщила мне, что ее дядя вернулся домой и унаследовал Эркани в тысяча восемьсот девяносто четвертом году. Всего через год после рождения этого человека.

Я кивнул.

– Отлично! Весьма значимый факт, не вписывающийся в общую картину. Зачастую именно такие факты и оказываются наиболее важными. Гилби, не могли бы вы проверить, не было ли среди последних приобретений Гатри биографического справочника известных медиков? Думаю, вы его непременно обнаружите.

После непродолжительных поисков Гилби подтвердил мою правоту, и я начал быстро листать страницы справочника.

– Ага, вот и он! Ему посвятили большую статью, каких удостаивают только подлинных знаменитостей. Бакалавр медицины, докторская лицензия, работа в Аделаиде, потом в Сиднее. Далее последовало длительное пребывание в Соединенных Штатах. Именно в это время он не только становится членом Американской академии наук, но и ее почетным пенсионером. Возвращается в Сидней. В разное время несколько раз приезжает в Лондон. Ведущий хирург, в какой-то момент занявшийся научными экспериментами – вот для чего ему пригодилась американская пенсия! Написал два вполне стандартных учебника, один из которых лежит перед нами. Опубликовал десятки статей в журналах и монографий. Послушайте названия. «Радиология сердечной деятельности», «Радиология и дифференцированная диагностика заболеваний пищеварительного тракта», «Исторический анализ применения радия в медицине», «Исследование случая долговременной амнезии», «Сирингомиелия с точки зрения радиологии», «Техника быстрого рентгеновского снимка», «Современное состояние радиологии», «Радон и его роль…»

– Неужели это представляет для нас интерес, мой дорогой Эплби? – перебил меня Уэддерберн.

– Так это вам неинтересно? Тогда, быть может, ваше любопытство больше привлечет другой момент? Этот Флиндерс не только был светилом науки, но и вундеркиндом.

– В каком смысле? Не может быть!

– Но он им был определенно. – Я указал на надпись в книге. – «Родился в Южной Австралии в тысяча восемьсот девяносто третьем году». Если мы возьмем эту дату за точку отсчета, то диплом врача он получил в возрасте семи лет.

– Но это чепуха какая-то! – нетерпеливо воскликнул Уэддерберн.

– Напротив. Здесь мы впервые начинаем прозревать истину. И теперь нам пора установить правду в ее окончательном виде. Мисс Гатри, разве эти новости не помогут вам наконец перестать лгать?

– Помогут, разумеется.

– Тогда послушайте. Я могу дать вам такое же обещание по поводу судьбы Линдсея, какое дал мистер Уэддерберн. Нами установлена его роль в этой истории. Линдсей чист перед законом. Так что позвольте мне снова задать вам вопрос, уже прозвучавший из уст Гилби. Как вы узнали, что Гатри покончил с собой?

– Я сказала неправду. На самом деле я видела, как его сбросили вниз через парапет.

Уэддерберн тяжело вздохнул и принялся усердно протирать стекла своих очков.

– Думаю, – предложил я, – нам будет полезно всем вместе подняться на галерею.

3

Поблекший старый глобус, сотрясаясь, вращался вокруг своей оси, когда мой палец отслеживал по нему долгий морской маршрут из Австралии через Суэц и до Саутгемптона.

«Это узы крови, и, клянусь всеми силами небесными, он станет!..»

Мы шли вдоль галереи. Наши масляные лампы и электрические фонарики высвечивали вереницу портретов давно почивших членов семейства Гатри. Я задержался у портрета работы фламандского мастера шестнадцатого века, а затем резко повернулся к висевшему напротив изображению лорда Гатри, созданному Реборном[38] в восемнадцатом столетии. На меня смотрело одно и то же лицо. И я тихо повторил:

– «Разве это нам не пригодится, друг мой? Скажи мне, приятель, разве не пригодится?»

Некоторое время мы молчали.

– Гилби, вы можете повторить окончание стихотворения Данбара?

Ноэл Гилби процитировал:

Ушли уже и мастер Хендерсон,

И Кеннеди забылся вечным сном.

Она пришла, своей косой звеня,

И Смерти страх преследует меня.

Смерть вскоре посетит жилье мое.

Тогда не лучше ль мне не ждать ее?

Возможна после смерти жизнь иль нет,

Timor Mortis conturbat me.

Наступило новое продолжительное молчание.

– Рэналд Гатри, – нарушил его я, – обладал редкостным даром видеть ироническую сторону в самой мрачной средневековой поэзии. Смерть угрожает. Так примем свои меры и продолжим жить. Вот как он трактовал строки Данбара. И Рэналд Гатри сейчас жив и невредим. А погиб его брат Йен – он же Ричард Флиндерс, австралийский медик и экспериментатор. Историю Рэналда Гатри нам теперь удастся проследить полностью. Но вот повороты судьбы Йена, боюсь, так навсегда и останутся загадкой.

Уэддерберн мучительно старался подобрать слова, чтобы ответить мне, когда раздался жуткий крик Сибилы. В темноте послышалась какая-то возня. Я опустил лампу ниже и понял, что мощнейшая отрава миссис Хардкасл записала на свой счет еще одну жертву – огромная серая тварь по какому-то недоразумению приползла, чтобы подохнуть у наших ног. На мгновение мне показалось, что это одна из так называемых ученых крыс Гилби с крохотными записками, привязанными к лапкам. Но потом стало понятно: данный экземпляр явно превосходил ученостью остальных, потому что даже в предсмертной агонии зверек не выпускал из сжатых зубов небольшой черный блокнот.

Часть V

Записки доктора

1

Когда сознание вернулось ко мне, я понял сначала только, что нахожусь в совершенно незнакомом месте. Причем понимание пришло, как, должно быть, к Адаму – восприятие своего первого появления в райском саду: я замечал новизну окружения без надобности сопоставлять в памяти какие-либо прежние воспоминания или ощущения, казалось бы, совершенно необходимые для рождения подобных мыслей. Но странным образом меня это даже не удивляло. Вероятно, вся сила моего ума сосредоточилась в тот момент на проблеме выживания.

Передо мной расстилалось бесконечное пространство, покрытое темно-зеленой растительностью, чей матовый блеск в отдалении отливал пурпуром под ослепительно синим небом. Позади, как мне померещилось, грохотали волны прибоя, но оттуда исходил такой жар, словно это лава била сквозь трещины в земле. Я с трудом огляделся вокруг. Разумеется, море оказалось лишь иллюзией, а реальностью была стена пламени, огромным серпом проходившегося по иссохшим растениям и ощутимо продвигавшегося вперед прямо на моих глазах. Но не более мгновения все это оставалось лишь своего рода впечатляющим зрелищем, а потом до меня дошла угрожавшая мне опасность. Я поднялся на четвереньки и увидел на фоне огня мечущиеся фигурки странных, словно доисторических, животных, от крупных до миниатюрных, похожих на набор детских кубиков. Кенгуру и валлаби – с огромным трудом мой пропитанный кровью мозг подсказал их названия, но зато ко мне сразу же вернулось понимание того, что могло происходить здесь. Я оказался на пути сильного пожара в буше и должен был либо найти способ спастись, либо неизбежно сгореть заживо.

Я стоял на карачках в том месте, куда упал: у отрога известняковой скалы с руслом пересохшей речки, вода которой весной орошала кустарники внизу. Причем их сплошные заросли лишь изредка становились менее плотными, где виднелась рощица мануки, росли чертополох или сальсола. Там можно было найти голый островок, покрытый одним лишь песком, но лишенные растительности места не были достаточно обширными, чтобы уберечься на них от огня. Моей единственной надеждой выглядела массивная каменная гряда, торчавшая милях в двух от меня и действительно возвышавшаяся над сплошной зеленью, покрывавшей все вокруг. Она покачивалась и дрожала, когда я разглядывал ее, отчасти из-за колебаний перегретого воздуха, отчасти по вине все еще не до конца подвластного мне зрения, а потому я не мог быть полностью уверен ни в ее реальных размерах, ни в возможности взобраться на вершину. Гряда внешне вздымалась отвесно, но местами в ней проглядывали расщелины и крупные трещины. По одной из них я мог бы, наверное, достигнуть безопасной высоты.

Встав на ноги, я не без некоторого удивления обнаружил, что физические силы отнюдь не покинули меня полностью. Распространение огня сдерживало меняющееся направление порывов ветра. Если бы он устойчиво дул в мою сторону, я бы лишился последнего шанса выйти из этой переделки живым. Однако и при таких условиях мне предстояли гонки со смертью – не самая веселая игра, – и нельзя было терять ни секунды. Но прежде чем устремиться вперед, мне пришло в голову проверить, не осталось ли у меня каких-нибудь вещей. Рядом с собой я обнаружил явные следы недавно разбитого здесь лагеря: угли погасшего костра, перевернутый котелок, лошадиный помет. Мне это ни о чем не говорило. Но я нашел принадлежавший мне заплечный мешок и забрал его. Помнил я и о том, что где-то была бутылка с водой, но лихорадочные поиски успехом не увенчались. И я отправился в путь. Кусты оказались низкими, а когда я углубился в них, то и не слишком густыми. Продвигаться к цели, все время маячившей передо мной, оказалось легче, чем я предполагал. А пройдя примерно с милю, я наткнулся на бутылку – мою или чью-то еще, – полную только на треть. Но даже эта мелкая удача вселила в меня иррациональную, почти суеверную твердость духа, без которой я бы сейчас не писал этих заметок.

К тому времени, когда я достиг подножия гряды, вокруг меня уже начали вспыхивать небольшие костерки. Ветер лишь слегка обдувал меня, но взметал позади мириады искр, разнося их на сотни ярдов. Я чуть не оказался в ловушке, когда передо мной внезапно выросла стена огня, затаившегося под зарослями юкки прямо на моем пути. Языки пламени копьями взлетели вверх со скоростью и силой взрыва.

Несколько минут я напрасно искал взглядом расщелину на поверхности камня или хотя бы место, где можно было поставить ногу для начала подъема. Казалось, я в буквальном и самом ужасном смысле слова прижат к неприступной стене. Но затем я обнаружил подходящую ложбину и стал взбираться по ней вверх. Примечательно, что в кризисной ситуации я призвал на помощь весь свой предыдущий опыт, но напрочь забыл о проведенной в горах юности. Моя память словно бы превратилась в протертую начисто влажной тряпкой школьную доску, но и сейчас я могу вспомнить с пронзительной ясностью каждый свой шаг наверх, каждое усилие, приложенное во время этого безумного восхождения. Прошло немало времени, прежде чем я оказался примерно в девятистах футах над адским пламенем, все еще не избавившись от страха, что мое достижение свелось к подъему на чудовищных размеров решетку гриля, где меня ждет мученическая смерть, какую изображают на своих полотнах свихнувшиеся живописцы. На самом же деле мне уже ничто не угрожало.

Около часа я наблюдал, как пожар бушует вокруг, постепенно уходя в сторону. И хотя пламя бессильно было одолеть барьер из голого камня, оно заметно усиливало жар, исходивший от солнца, и палящую сухость северного ветра. Сам по себе трудный подъем, невыносимая жара и страх перед расстилавшейся внизу картиной окончательно обессилили меня. Я сделал большой глоток воды из бутылки и постарался сконцентрировать волю на самой важной битве – на сражении против овладевавшего мной отчаяния. Многие мужчины, скитавшиеся в пустынных местах, оказывались в столь же опасном положении, но лишь в исключительных случаях, когда смерть грозила им реально, могли испытывать душевные страдания, сравнимые с моими. Пусть мои органы чувств пребывали в полном порядке, а телесная энергия быстро восстанавливалась, я обнаружил, что совершенно не помню, кто я такой и где нахожусь. Я лишь понимал, что подо мной на много миль расстилался совершенно незнакомый пейзаж, хотя ландшафт, несомненно, австралийский в своем наиболее экстремальном виде. При этом я обладал обширными познаниями: я мог бы читать на латыни, мне был знаком Парфенон, мне, наконец, не составило бы труда подобрать нужную блесну для ловли форели. Но в том, что касалось непосредственно моей личности, мой круг знаний сводился к одному: неизвестно кто, затерянный посреди Австралии. Больше ничего не было, как я ни старался вспомнить. Мое осознание себя не имело очертаний, которые путем напряженной умственной работы я сумел бы восстановить. Меня окружала стена невезения, такая же прочная, как гряда, на которую мне только что удалось взобраться.

Пожар между тем откатился уже далеко; наблюдая закат солнца, я примерно определил, что огонь распространялся к юго-западу. За собой он оставил почерневшее дымящееся пространство, по которому до наступления ночи передвигаться было бы крайне опасно. Сейчас я мог только сориентироваться на местности, найти тенистый уголок и отдохнуть.

По моим оценкам, линия горизонта протянулась милях в пятидесяти от меня. И на огромной территории вокруг, если не считать каменистой возвышенности, где находился я, не было ничего, кроме безликих, опаленных огнем островов кустарника – совершенно ровная, лишь местами всхолмленная земля, на которой прежде царили буйные заросли с небольшими участками песка или купами чуть более высокой растительности. Не виднелось ни более или менее обширной прогалины, ни крыш поселка или фермы, где жили бы хоть белые люди, хоть темнокожие туземцы. Ничего. Лишь нескончаемая зловещая полупустыня, при взгляде на которую невольно начинали шалить нервы. Только на самом краю горизонта с южной стороны различалась тонкая, будто проведенная карандашом прямая линия. Я долго и пристально изучал ее сквозь неверную линзу колеблющегося перегретого воздуха. И наконец решил, что это море, и сделал его своей дальнейшей целью.

Затем я оценил, в чем нуждался и что имел. К вещевому мешку оказалась привязана шляпа – предмет первейшей необходимости. Внутри обнаружилась чистая рубашка, овсяные хлопья, несколько бисквитов, спички и еще какие-то личные вещи, которые я мог лишь недоуменно разглядывать. Компаса не было. Зато в кармане брюк я нащупал часы. А еще в моем распоряжении нашелся походный котелок объемом в две кварты, но без крышки.

Я догадывался, что посреди обезличенного пространства, лежавшего подо мной, одних лишь часов и расположения солнца для верной ориентировки недостаточно. Часы для этого должны показывать точное время. Чтобы спокойно передвигаться в ночи, мне нужно было яркое звездное небо, более или менее открытая местность и твердая почва под ногами. Пополнение запаса воды понадобится в ближайшие двадцать четыре часа, а пищи – через три-четыре дня. Определившись с этим, я нашел уступ, лег в его тень и почти мгновенно заснул.

Проснулся я с наступлением кратких австралийских сумерек, когда внизу стали видны сотни очагов все еще тлевших на земле углей. Но основной пожар полностью исчез из вида. Вероятно, на его пути попалась достаточно широкая полоса песка, остановившая дальнейшее распространение огня. И я решил спуститься, чтобы по крайней мере проверить, можно ли трогаться в ночной поход. Спуск по расщелине в почти полной темноте оказался даже опаснее подъема, но я был в том настроении, когда ты готов на любой риск. Это решение едва не стоило мне жизни. Но оно же и спасло ее.

Я не преодолел и половины спуска, а свет померк уже почти полностью. Ближе к подножию скалы расщелина раздваивалась. Я попытался спуститься тем же отрогом, по которому поднялся, но оступился и упал с высоты примерно пятнадцати футов, приземлившись на каменный уступ. Я лежал, и хотя голова кружилась, мучительно пытался разобраться в последствиях падения: сломанная нога или сильное растяжение означали бы мой конец. Боли не ощущалось, но я знал: боль часто приходит с задержкой. Я пошевелил конечностями. Они подчинялись моей воле, и волна облегчения охватила все мое существо. Но затем на смену радости пришел страх. Мои ноги увлажнились, как я сначала предположил, от крови. Но это был тонкий ручеек лившейся сверху воды. Приятное открытие внесло коррективы в мои планы. Теперь мне следовало взять с собой всю воду, какую только я мог унести, причем большая ее часть плескалась в открытом котелке. А значит, пока котелок не опустеет, я не мог позволить себе даже споткнуться. В подобную разновидность популярного забега с яйцом в ложке можно играть только днем. Я рассудил, что сохранить запас воды важнее, чем урезать рацион питания через двенадцать часов. Кроме того, лишь при солнечном свете я смог бы двигаться относительно точно в южном направлении. А потому я снова прилег, чтобы поспать или хотя бы просто отдохнуть. Ночь выдалась прохладная, но не холодная по-настоящему, чтобы страдать от озноба. Это только утвердило меня во мнении, что я действительно видел море. Погодные условия показывали, что я не мог оказаться на высокогорном плато или в глубине материка.

Проснувшись с рассветом, я провел сомнительную аналогию между собой и верблюдом, выпив значительно больше воды, чем мог себе позволить за один раз. Мне предстоял для начала нелегкий подъем из русла почти пересохшей речки, куда, как выяснилось, я свалился, на открытую местность, и я вдруг обнаружил, что хотя мое сознание до известной степени прояснилось, в нем, помимо провалов в памяти, обнаружились новые отклонения. Пока я полз вверх, толкая перед собой котелок, мне, например, пришла в голову мысль, что позже я смогу вернуться к ручью и пополнить запас воды. И только поняв, насколько это бредовая идея, я ощутил прилив страха, чистейшей паники, которая овладевает человеком, чувствующим помутнение рассудка. Испуг, способный порой напрочь парализовать волю. Ценой полнейшей концентрации внимания на преодолении первой мили своего забега с яйцом я сумел победить в себе это чувство. Кусты оказались сравнительно редкими, а трава полностью выгорела, чтобы скрывать под собой ямы и выбоины. В тот день я позволил себе выпить пинту воды, а остальную благополучно доставил к месту своей остановки на ночь. На ходу я подкрепился парой бисквитов. Теперь же развел костер, слепил из овсяных хлопьев лепешку и поджарил ее на раскаленном камне. Я больше не считал свое положение безнадежным. В течение дня меня несколько раз тревожили приступы головной боли, но в остальном мое физическое состояние не оставляло желать лучшего. Вторую ночь я проспал без тревожных сновидений. Однако наутро у меня так разболелись мышцы, что я догадался: мне привычнее езда верхом, нежели пешие переходы.

Во второй и третий день мне удавалось преодолевать примерно миль по двадцать. А потом котелок опустел, и появилась возможность двигаться и по ночам тоже. В том, что я иду в южном направлении, не было никаких сомнений, и под конец моего третьего дневного марш-броска я уже не рассчитывал увидеть море. То был либо мираж, либо озеро, оставшееся теперь где-то позади. Меня окружал все тот же однообразный пейзаж, бесконечное повторение зарослей кустов и песчаной почвы. Временами (обычно ближе к закату) я замечал в отдалении кенгуру, а однажды при ясном свете дня бросился вперед, чтобы не разминуться с двумя туземцами, при ближайшем рассмотрении – насколько обманчиво яркое солнце! – оказавшимися всего лишь темными обрубками древесных стволов. А потом, на закате уже седьмого дня, когда у меня закончились запасы и воды, и провизии, я натолкнулся на отчетливые следы белого человека, слишком часто повторявшиеся, чтобы быть порождением природной игры, отпечатки башмаков в песчаной почве. Я понял, что следы свежие, иначе ветер успел бы их стереть, и бросился бежать, опасаясь собственной слабости, которая могла помешать мне догнать полного сил мужчину, шедшего впереди. И мое сердце буквально подпрыгнуло от радости, когда я увидел всего лишь в четверти мили от себя тонкий дымок, поднимавшийся от костра. Я ускорил шаг, рыдая от счастья и стараясь что-то выкрикнуть, несмотря на совершенно пересохшее горло.

Мужчина был мертв. Рядом с трупом валялась пустая бутылка из-под воды – единственное имущество, которое у него оставалось. Его тело, еще теплое, лежало лицом вниз, причем одна рука была вытянута в сторону тлеющих углей костра, сжимая горсть сухих листьев. Смерть застала человека в тот момент, когда он пытался добавить топлива в свой последний сигнал, взывавший о помощи.

Что-то во мне сломалось в этот момент. И я понял, что возвел внутренний барьер не для защиты от мыслей о неминуемой гибели или о своей безнадежной ситуации, когда мною все больше овладевали слабость и нестерпимая жажда. Я возвел стену, чтобы не слышать царившей в буше тишины. Теперь стена рухнула, и тишина проникла ко мне в уши, не нарушаемая даже редким треском цикад или шуршанием сухой травы, колеблемой ветром. Я издал восклицание, и мой голос прозвучал как нечто ужасное. Отшвырнув в сторону вещевой мешок, я побежал – слепо ринулся в пустоту подальше от этой безмолвной могилы, покровом которой стал высокий небесный свод. Безумное отчаяние придало мне последних сил, и я, должно быть, бежал, спотыкаясь, несколько часов подряд. Перед глазами все расплывалось, голову пронизывала острая боль, а в ушах вдруг зазвучал грохот, причем такой же неумолчный и постоянный, какой до этого много дней была тишина. Затем грохот стал поистине громовым. И в какой-то момент, еще ничего не видя и не понимая, я лишь ощутил, что исходит он не изнутри моего существа, а откуда-то извне. А потом я очнулся на краю высокой скалы, о которую далеко внизу с оглушительным грохотом разбивались волны прибоя.

Открытое море.

К востоку и западу от меня скалы протянулись непрерывной грядой, громадой природных бастионов, поблескивая в лучах утреннего солнца. Панорама оказалась столь великолепной, что потрясла меня и успокоила, а стоило мне немного прийти в себя, как я отчетливо заметил тропу, проходившую по краю скалы. Я с немалым трудом двинулся по ней к востоку, и через две мили гряда стала заметно уходить в сторону от моря, открывая внизу песчаную долину, куда можно было спуститься по узкой и опасной с виду расщелине. Совершив спуск, что в моем состоянии превратилось в своего рода подвиг, я после часа ходьбы обнаружил среди холмов два недавно вырытых туземцами колодца. И над ними к тому же рос куст, весь покрытый красными ягодами. Мое приближение спугнуло стайку белых попугайчиков, мирно склевывавших ягоды – единственных живых существ, попавшихся мне на глаза за последние дни, если не считать кенгуру. Я и сам поел, причем мне хватило осторожности ограничить себя в первом за долгое время приеме пищи. Потом я немного отдохнул, нашел небольшое озерцо с теплой водой и искупался. Силы стали возвращаться ко мне. Позже в другом озере с помощью шляпы я сумел выловить и выбросить на берег пару рыб. Хотя вещевого мешка больше не было, при мне оставались бутылка из-под воды, пустой котелок и коробок спичек в кармане. Мой ужин превратился в полный радости процесс вкусового познания настоящей еды. А ночной сон пришел под убаюкивающую мелодию прибоя.

Два дня затем я продолжал двигаться на восток по слежавшемуся песку с простиравшимися по левую от меня руку дюнами и протянувшейся чуть дальше от берега грядой скал. Передо мной лежало почти идеальное шоссе, лишь местами перегороженное нанесенными волнами водорослями. Я прихватил с собой запас пресной воды на несколько суток, а питался в основном ягодами. Уверенность в благополучном исходе вернулась, и меня не оставляла надежда в любой момент увидеть перед собой крыши домов какого-нибудь селения. Все чаще над головой пролетали обычные лесные птицы – явный признак смены лежавшего впереди ландшафта.

Но на третий день скалы узкой полосой стали прижиматься к берегу, и мне порой приходилось тратить много времени на поиски удобного подъема на вершину. Опасности снова нависли надо мной. Ягодные кусты пропали, а нести большой запас с собой у меня не было возможности. К тому же едва ли человек мог питаться ягодами много дней подряд. Но гораздо более серьезной представлялась другая угроза – мне больше не встречалось источников пресной воды. Дважды я поднимался на рассвете и собирал с кустов росу. Оказалось, что с помощью импровизированной травяной губки и упорного труда можно получить от четверти до половины пинты воды каждое утро. Но затраченные усилия сказывались потом на пройденном за день пути, да и собранной влаги было явно недостаточно. Теперь моей единственной надеждой оставалось быстрое и явное изменение природной среды, окружавшей меня в нелегком путешествии.

Заросли делались все гуще и прижимались почти вплотную к ставшим неприступными скалам, и временами мне начинало казаться, что путь для меня полностью отрезан. Зато все чаще встречались настоящие деревья – новый признак приближения к местам с более плодородной почвой. А эвкалипты так и вовсе стали для меня неожиданным источником пропитания в виде крупных белых личинок, обитавших под плотным слоем коры. Есть их приходилось с большой осторожностью, поскольку, как я скоро обнаружил, это влекло за собой серьезное расстройство желудка, но тем не менее я ухитрялся выживать с их помощью и сохранять хоть какие-то силы. Однако увлекшись поисками этой пищи, я ухитрился непостижимым образом потерять из вида море. В жаркий и липкий полдень я бродил в лабиринте из эвкалиптов, а мой запас воды уже во второй раз полностью истощился. Ближе к вечеру у меня неожиданно сдали нервы. Это могло легко объясняться чрезмерным потреблением личинок, вызвавшим отравление, но я понимал, что скорее срыв стал результатом накопившегося стресса и чрезмерного напряжения. Все еще не лишившись физических сил, чтобы бродить по кругу, я не находил в себе воли для спокойного ночного отдыха. И слонялся между толстых стволов деревьев, охваченный приступом панического страха, приближение которого ощущал уже некоторое время, пока не рухнул наконец ничком на землю.

Много часов подряд я находился в полусознательном состоянии, и ночной воздух давил на меня и казался лишенным кислорода. Меня сжигала изнутри жажда, но еще сильнее оказался голод, и я охватил дерево, под которым лежал, в надежде добыть еще личинок. Но внезапно вздрогнул так, словно меня ударило сильным разрядом тока. С дерева была срезана кора. Его надрубили. Я случайно наткнулся на первый признак присутствия людей.

Кричать у меня не нашлось сил, а ночь выдалась беззвездная и на редкость темная. Мне оставалось только ждать рассвета, непрерывно убеждая себя, что я действительно нащупал след топора. И вот пришел рассвет. И мне навсегда врезались в память горечь и страх, которые он принес. Дерево действительно надрубили, и оно погибло, как и еще несколько десятков эвкалиптов в округе. Но люди, пытавшиеся очистить участок земли, видимо, поняли, что ошиблись с выбором места, и давно ушли, оставив после себя лишь пустую и уже почти развалившуюся хижину. Я приготовился умереть, когда небо надо мной разверзлось сильнейшим грозовым ливнем.

Уже через пять минут мне пришлось укрыться под крышей хижины, и хотя я успел промокнуть до нитки, зато мой котелок до краев наполнился дождевой водой. Еще через несколько минут дальний от меня угол заброшенного жилища потряс жуткий по силе удар обрушившегося туда дерева. И я снова имел случай убедиться, что опасность часто влечет за собой спасение. В дупле рухнувшего исполина – а он мог быть лишь одним из тысячи, – устроили себе гнездо дикие пчелы. В моем полном распоряжении оказалось несколько десятков фунтов меда.

Я проделал огромный путь из пустыни к месту, где поблизости жили люди. Мне оставалось лишь снова найти морской берег и идти дальше на восток, чтобы добраться до тех, кто меня спасет. А ночью, когда гроза утихла, я вновь отчетливо услышал шум прибоя. Утром, едва преодолев милю, я опять вышел к прибрежным скалам.

Там, где возвышались огромные эвкалипты, почва была слишком сильно истощена, чтобы дать жизнь другим растениям, и потому среди них не имелось подлеска. Но стоило мне выйти из тени высоких деревьев, как я снова оказался среди зеленых кустов, становившихся все гуще с каждой пройденной милей. Вскоре они превратились в уже знакомый непроходимый барьер между морем и скалами. Но внизу я опять заметил узкую долину среди дюн, сулившую вероятность пресноводных озер. А параллельно, как и прежде, тянулось «шоссе» из плотно слежавшегося песка, которое ненадолго перекрывал лишь высокий прилив. Я решил спуститься туда по первой же расщелине в скале, рискуя, разумеется, упереться в тупик, если каменная гряда где-то уходила в море. Что ж, в таком случае мне лишь грозило утомительное возвращение и поиск обходного маршрута.

Я преисполнился уверенности в себе и нетерпения, хотя нервная система все еще не пришла в порядок, отчего мои суждения и действия могли оказаться глубоко ошибочными. Поэтому спуск я действительно начал при первой же возможности, и он оказался исключительно опасным. Мне приходилось не просто выискивать малейший выступ, чтобы поставить ногу, но и постоянно бороться с одолевавшим меня головокружением. И в результате (по счастью, это случилось почти в самом низу) я все-таки упал со скалы.

О том, что произошло потом, у меня сохранились лишь фрагментарные воспоминания. Помню, как шел, не понимая куда и зачем, вдоль казавшейся бесконечной береговой линии. Помню, как вспорхнула из-под ног стайка куликов и отправилась в быстрый красивый полет впереди меня, словно ведя за собой и не позволяя упасть. Если не ошибаюсь, к тому времени я потерял и котелок, и бутылку: в последний раз мне удалось напиться дождевой воды, оставшейся после грозы, из природной емкости – углубления в известняковой скале, где скопилась жидкость. Помню еще, как долго я мысленно спорил сам с собой, действительно ли слышал лай собаки или то был обман слуха. И последнее воспоминание: я лежу в бреду, а знаю это только потому, что теплый воздух вокруг меня насквозь пропитан запахом гвоздик.

Надо мной склонился мальчик. Его лицо, золотисто-коричневое в лучах солнца, представлялось слишком крупным, четко и резко обрисованным, будто на портрете. Свою жестяную кружку он поставил среди гвоздик в небольшом садике, на участке земли, отвоеванном у скал и песка, и весело крикнул кому-то на заднем плане, мне пока не видимому:

– Папа! Он, кажись, очухался!

Потом снова поднес кружку к моим губам.

– Вы действительно чуть не отдали концы в этот раз, мистер. Но, как видно, ваше время еще не пришло.

Я, должно быть, бормотал что-то, как блуждал несколько недель. У него округлились глаза. И тогда он улыбнулся, и его улыбка показалась мне подобием луча солнца, заигравшего на коричневой поверхности шотландского горного озера.

– В самом деле? Увы, к западу от бухты Отчаяния действительно не встретишь ни души.

На вид ему было лет десять или одиннадцать, но в его голосе звучала гордость истинного первопроходца.

Внезапно он проворно вскочил на ноги и стал всматриваться в сторону моря. А затем издал возглас, исполненный радостного волнения – интонацией, о которой я успел основательно забыть:

– Папа, Папа! Катер Энсона вошел в гавань!

2

Не стану здесь подробно распространяться о доброте и эксцентричности Ричарда Энсона. Он доставил меня в Порт-Линкольн, выслушав по пути мою короткую, но странную историю. Я был уже взрослым человеком. Мне точно исполнилось лет двадцать или чуть больше. Но я ничего о себе не помнил, за исключением многодневных скитаний у берегов Большого Австралийского залива. Даже имени своего я не знал, и, когда мы огибали мыс Катастрофы, Энсону пришла в голову прихоть присвоить мне фамилию мореплавателя, первым составившего лоцию этих вод. Вот так в феврале 1893 года на свет появился Ричард Флиндерс.

Теперь я понимаю, что Энсон воспринял меня как благословение свыше и строил планы – совершенно невинные в своей мотивации – оставить при себе. Я проделал большой путь и был обнаружен на самой юго-западной оконечности освоенной к тому времени людьми территории Южной Австралии. Из Порт-Линкольна мы отплыли в Порт-Огасту, откуда переправились в наиболее крупное и отдаленное из владений Энсона у границы штата. Врачи, выхаживавшие меня, – и это, вероятно, обошлось в круглую сумму, – были привезены из Сиднея, то есть с восточного побережья континента. Если бы исчезновение Йена Гатри все еще оставалось тайной, то, несмотря на устойчивую потерю памяти, меня бы разыскали и установили личность. Но, как я теперь знаю, в течение ближайших недель было обнаружено то мертвое тело, распластанное рядом с пепелищем сигнального костра, а мой вещевой мешок и несколько принадлежавших мне вещей нашли поблизости. А потому исчезли последние сомнения в том, какая судьба постигла Йена Гатри, и он остался существовать лишь в потаенном уголке памяти Ричарда Флиндерса.

В жилище Энсона и в его образе жизни я узнал традиции, не совсем мне чуждые. Труд на земле, хаотично обставленный дом с потемневшим деревом старой мебели, с ее изношенной и вылинявшей, но когда-то дорогой обивкой, сумрачный ряд портретов предков Энсона, наблюдавших со стены за быстротечным существованием нынешнего поколения: все эти вещи воздействовали на мой рассудок гораздо эффективнее любых методов из арсенала психиатров. Энсон оказался бездетным холостяком, и передо мной открылось будущее, которое мне предстояло вскоре отвергнуть. У меня не проявилось ни малейших наклонностей к жизни на природе; возможно, из-за того, через что мне пришлось пройти, но гораздо более вероятной причиной были неведомые пока для меня аспекты моей прошлой жизни. Огромность и необъятность открытых пространств действовали на меня угнетающе, а подчас просто пугали. Я был поглощен размышлениями о тайне своего затуманенного сознания, и отсюда родился неудержимый интерес к изучению медицины. Годы спустя я выпустил с неизбежными недомолвками и маскировкой фактов свое «Исследование случая долговременной амнезии» – монографию, тема которой для многих стала необъяснимым исключением в ряду моих многочисленных трудов, направленных на совершенствование радиологической науки.

Щедрость мистера Энсона не только помогла мне закончить учебу в университете Аделаиды, но и продержаться тот долгий период поисков работы, который нередко в самом начале обрывает карьеры молодых специалистов. Он в буквальном смысле создал Ричарда Флиндерса, и частично в знак благодарности и сострадания к нему, которого я нисколько не стыжусь, я принял решение, когда для этого пришел срок, что Ричард Флиндерс не должен исчезнуть.

Это случилось в последний год моей учебы. Ранним весенним вечером я возвращался с медицинского факультета в дом, находившийся в двух милях от университета по другую сторону парка, кольцом окружавшего компактный центр небольшого города. В какой-то момент передо мной проехала конка, и мне открылся вид на немногочисленную толпу, собравшуюся у задрапированного пьедестала. Открывали памятник какому-то шотландскому мореплавателю – кажется, Макдугалу Стюарту, – и стоило мне посмотреть на него, как раздались пронзительные звуки волынки.

Я с помутневшим взором машинально сделал еще несколько шагов, а потом, словно присутствовал на сеансе великого иллюзиониста, вдруг увидел перед собой фигуру своего брата Рэналда. Он стоял на какой-то возвышенности, разглядывая раскинувшееся под ногами бескрайнее пространство буша. И я услышал, как с мрачной страстью несостоявшегося поэта он декламировал:

Родившихся на острове туманов,

Нас горы разделили и моря.

Но крови зов силен…

Голос и картина померкли, а я продолжил свой путь, так ничего и не поняв. Но той же ночью, когда я разглядывал город, залитый лунным светом, в его прекрасном обрамлении холмами с одной стороны и морем с другой, словно темная вуаль соскользнула с моей памяти. На самом деле меня звали Йеном Гатри, и я так же четко осознал, что каковы бы ни были обстоятельства того случая, Рэналд спасовал перед угрозой пожара и бросил меня на произвол судьбы.

Наведенные мной затем справки помогли установить, что после смерти детей нашего старшего брата и моей собственной предполагаемой гибели Рэналд унаследовал Эркани. Я всегда был до неприличия здоровым членом семьи; метания и колебания, свойственные невротику Рэналду, мне не знакомы, а потому, помнится, не потребовалось и двух часов, чтобы я сформулировал свои намерения. Разумеется, я осознавал нанесенный мне моральный и физический ущерб, но посчитал, что это чувство ни в коем случае не должно довлеть надо мной. У меня не было ни малейшего желания вести жизнь крупного шотландского землевладельца. Напротив, уже в деталях и шаг за шагом я спланировал свою дальнейшую медицинскую карьеру. В честность Рэналда не верилось, а потому я предвидел лишь досадную помеху и неизбежную волокиту при любой претензии на свою долю наследства. Австралия к тому времени дала миру «дело Тишборна», и я не без иронии сказал себе, что подобных семейных свар хватит теперь на несколько поколений. К тому же я питал глубочайшую привязанность к мистеру Энсону, который вместе со мной продумывал планы моей деятельности в качестве австралийского хирурга. И еще я понимал, что вопрос может стоять только так: все или ничего. Заявление, что я остался в живых, вызвало бы волну непредсказуемых и весьма неудобных последствий, принудив меня в итоге, вопреки желанию, претендовать на роль главы семьи.

А потому я продолжил жить под именем Ричарда Флиндерса главным образом на своей новой родине, но наведываясь порой в Англию, а однажды провел достаточно длительное время в Соединенных Штатах. Я никогда не был состоятельным человеком, каким могла бы сделать меня хирургическая практика, поскольку большую часть своих заработков, как и всегда щедрые пожертвования Ричарда Энсона, расходовал на дорогостоящие исследования применения радия в медицине. Ибо мне неведом способ потратить деньги с большей пользой для человечества. И мое решение не позволять мыслям о собственном будущем мешать мне целиком сосредоточиться на решении научных задач оказалось в итоге единственно верным. Несколько дней назад я получил извещение, что мне оказана огромная честь: меня избрали пожизненным почетным профессором крупного американского научного учреждения, на которое я успешно работал много лет назад. Теперь я смогу поселиться в Калифорнии. Там идеальный климат для людей, встречающих старость, и можно будет уделить лет десять работам в тех областях, которые были почти недоступны для меня в силу занятости своей основной научной дисциплиной. Мой главный труд завершен, и можно сказать, завершен с триумфальным успехом, а потому мой уход из медицины, как и из общественной жизни, станет полным и окончательным. По мере развития своей карьеры я имел возможность овладеть многими иностранными языками, и занятие европейской литературой весьма подходит для человека, которому уже пора задуматься о близкой кончине.

Вот только после передачи дела всей моей жизни в руки более молодых коллег ко мне стали возвращаться мысли об Эркани. А чувства порой начинают брать верх над доводами разума. Я снова вспоминаю о несправедливости и жестокости, жертвой которых стал в прошлом, и мной овладевает стремление хорошенько напугать Рэналда. Но если я когда-нибудь поддамся такому порыву, то это будет означать, что я впал в детство.

Кстати, о детстве… Эркани обладает для меня определенной памятной привлекательностью. Игры во рву, башня, непередаваемое чувство ночных бдений на балконе, галерея, где мы когда-то пытались воссоздать подвиги предков, чьи портреты смотрели на нас с темных стен. Снег на вершине Бен-Кайли, туман над озером, блеск чешуи лососей, преодолевающих бурные пороги… Зов крови действительно силен. Возможно, перед смертью я смогу увидеть Эркани не только во снах.

Сидней, Новый Южный Уэльс

День святого Эндрю, 1936 год

3

Timor Mortis conturbat me… Странно, что мой брат твердит эту строку, хотя умереть суждено мне. Потому что сам я смерти почти не боюсь.

У меня есть перо, руки свободны, а потому я вновь беру свои прежние записи, которые привез в Эркани, чтобы ознакомить с ними Рэналда, и добавляю к ним, что могу. Если мне удастся спрятать блокнот в какой-нибудь щели этих древних стен, как знать, быть может, он их не найдет, и наступит однажды день, когда моя история станет известна всем. Я бы хотел этого: пусть она добавит еще одну мрачную страницу к богатой колоритными событиями хронике семейства Гатри. Вся моя жизнь была посвящена познанию, и потому я верю в необходимость оставить точный и честный отчет о происшедшем.

А значит, я должен прежде всего сделать признание, что оказался в подобном положении исключительно по своей вине и сам несу ответственность за все. Мое поведение было по-детски мстительным. Но более всего меня удручает, насколько плохо я разбирался в человеческой психологии.

Я говорю о мстительности, но на самом деле видел прошлое сквозь искаженное восприятие всепрощения и милосердия. Я приехал, зная, что Рэналд поступил со мной бесчестно, нарушил правила игры, а потому чувствовал себя вправе основательно напугать его, прежде чем уехать и навсегда отойти от всяких дел. Какое поистине детское желание! И насколько ошибочна была моя оценка того, что навсегда разделило нас! Сбежав от меня, лишив лошадей, воды и прочих припасов, – в той кризисной ситуации Рэналд предал прежде всего самого себя. Как одного из Гатри, как брата, как мужчину, в конце концов. И с тех пор он жил, постоянно снедаемый муками совести за свое предательство. Над всей его жизнью доминантой нависло это позорное воспоминание. Ведь это я вытащил его – бьющегося в истерике и благодарного мне подростка – из кишевшего акулами залива в Фримантле, а всего несколько месяцев спустя в буше именно он мог стать виновником моей гибели. И главный вопрос, потребовавший разрешения в этом уединенном шотландском замке, странным образом перекликается с центральной темой величайшей из всех шотландских трагедий – «Макбета». Есть кровавая вина, от которой невозможно избавиться, не пролив новой крови. Рэналд воспринял свой бесчестный поступок не просто как предательство, а как преступление против родного брата. С каждым годом он все яснее осознавал, что покинул меня не в страхе за свою жизнь, но намеренно. Год за годом чувство вины все прочнее пускало корни в его сознании, постепенно изменяя и, в конечном счете, разрушая личность. И потому он теперь в любой ситуации воображает себя загнанным в угол человеком, которому остается лишь быть безжалостным к врагу. Убежденный – пусть я сам своим мелодраматичным появлением внушил ему эту мысль, – что я приехал сюда подобно одному из необузданных в гневе древних Гатри, чтобы свершить акт справедливой мести, он заранее разработал свой план насильственного сопротивления. Но в основу этого плана он положил коварство и утонченную интеллектуальную идею, которую, как теперь понятно, я заведомо не смог бы разгадать. Сейчас, когда я словно восстал из мертвых, он находит своеобразное удовольствие и освобождение от прежних чувств и заново готовит мой конец, принося меня в жертву, будто делая ход в сложной игре, мастером которой он всегда был. Моя смерть в буше эмоционально сразила и уничтожила его; мою смерть в Эркани он полностью проконтролирует и извлечет из нее пользу. Я стану для него «спасательным кругом» – феномен, который мог бы заинтересовать ученых-психологов.

Я написал ему из Австралии, поведав о себе, но ни словом не обмолвившись о своих намерениях, получив, как мне казалось, достаточное удовлетворение от невысказанных прямо угроз и мрачных фигур умолчания. Но я лишь дал ему достаточно времени, чтобы обдумать свой план, окончательно изолировать Эркани, избавиться от лишних слуг и заручиться поддержкой своего мерзкого подручного Хардкасла. Рэналд уже наказан годами совершенно ненормальной жизни, и я не обнаруживаю в себе особого желания передать его в руки правосудия. Но Хардкасл становится соучастником убийства за деньги. Надеюсь, до него карающая десница закона все же дотянется.

Позднее я отправил Рэналду еще одно письмо, сообщая, что доктор Ричард Флиндерс тайно явится в замок ночью двадцать третьего декабря. Это было излишне самонадеянно и мелодраматично само по себе и вдобавок, по иронии судьбы, оказалось очень кстати для собственных мелодраматических фантазий Рэналда. Но я-то вкладывал во все совершенно иной смысл. Я вовсе не собирался оживлять Йена Гатри, а избранный мной час давал возможность брату организовать нашу встречу совершенно конфиденциально. Более того, в выборе мной предпраздничного времени при желании можно было уловить намек на добрые намерения и возможность примирения. В детстве именно в эту полночь мы по секрету встречались, чтобы обсудить, какие сюрпризы сулит нам наступающее Рождество и какие подарки положит в наши носки Санта. Но Рэналд находился не в том состоянии, когда обращаешь внимание на подобные моменты.

Неожиданно обильный снегопад создал для меня проблему. Но я всегда был хорошо тренированным лыжником – мало кто знает, что в Австралии прекрасные условия для занятий этим видом спорта, – а добыть пару лыж в отеле Дануна не составило труда. Там сейчас как раз создается центр для любителей лыжных прогулок, который может стать лучшим в Шотландии. И я добрался до Эркани вполне благополучно, хотя избрал достаточно сложный маршрут между озером и склоном Бен-Кайли.

Меня встретил Хардкасл со всеми ожидаемыми мерами предосторожности и провел сразу в башню. А там они вдвоем с Рэналдом набросились на меня и одолели. Вот, собственно, и все. История проста, хотя удивительна, но может внушать ужас только потому, что мы с Рэналдом все-таки родные братья. Эта маленькая спальня, вероятно, изначально планировалась как тюремная камера и использовалась по назначению столетия тому назад. Я сделал все, что мог. Нескольких местных крыс, созданий умных, но медлительных, мне удалось отловить и использовать в качестве посыльных; вполне вероятно, что они свободно разгуливают по всему этому запущенному зданию. А еще я попытался в меру способностей изобразить австралийский куии[39], один из самых пронзительных зовов о помощи в мире. Но своды потолка, толстые стены, завывание ветра и поглощающий звуки снежный покров снаружи не позволят услышать меня. А если кто-то и услышит, то примет за крик филина или фокус ветра. К тому же вполне может статься, что в Эркани никого нет, кроме моего брата и его подручного.

Меня даже снабдили книгой. Это «Экспериментальная радиология» Ричарда Флиндерса. И я, должно быть, могу считать себя счастливчиком, что Рэналду пришла в голову именно эта, а не откровенно садистская фантазия. Это хорошая книга, и я рад ей, как и любой другой. А мои медицинские познания позволяют мне сделать последнюю запись с диагнозом: Рэналд – не сумасшедший. Все его мысли и действия логически направлены на достижение определенных целей…

Часть VI

Джон Эплби

1

Мистер Уэддерберн глубоко вздохнул и отложил в сторону незавершенное повествование.

– Братоубийство, – сказал он. – И мисс Мэтерс была права. Моя интерпретация фактов и близко не учитывала утонченность ума Гатри. Убийство Йена Рэналдом все должны были воспринять, как убийство Рэналда Линдсеем. Он убил брата, а выставил убийцей возлюбленного племянницы. Чистейшее безумие.

Я кивнул.

– С точки зрения морали, только безумец мог совершить такое. Но одновременно здесь присутствует четкая логика. Он искусно подстраивал ситуацию, чтобы она идеально соответствовала его планам и помогла добиться желаемого результата.

Сибила Гатри вышла из состояния полной неподвижности, в котором пребывала все время, пока зачитывали показания Йена Гатри.

– Но зачем? – спросила она. – Чем он руководствовался? Каков мотив столь дьявольского замысла?

Я ответил после недолгого размышления.

– Мотивов было множество. Вы можете оглянуться в прошлое и найти несколько, копнуть вглубь и натолкнуться на другие. Мотивы разбросаны повсеместно. Мы можем вновь проследить мысль Йена. Рэналд долгие годы жил в черной тени преступления, совершенного в Австралии. И чувство вины постепенно оформилось в сильнейший невроз, породивший в нем жуткий страх, уверенность, что Йен возвращается с единственной целью – жестоко отомстить. А стало быть, возникала необходимость обмануть Йена и уничтожить. Одновременно в действие вступило нечто более глубоко символичное. Мнимая смерть Йена в буше стала для Рэналда унизительным и позорным поражением. Вторая и реальная смерть приносила ему необходимое ощущение победы. А он хотел во что бы то ни стало одержать верх в этом противостоянии.

Ноэл Гилби захлопал в ладоши, как дитя.

– Одержать верх в несколько сотен футов длиной… Одержать верх высотой с башню.

– Вот именно. А психоаналитик обнаружил бы здесь еще более потаенную символику. Я уже рассуждал об этом сегодня чуть раньше. Бросаясь с большой высоты, человек как бы совершает символический прыжок от опасности (а она всегда грозит сверху) к состоянию покоя и умиротворения, простирающемуся внизу, на земле. Сбросив Йена с башни, Рэналд добился того, что не сумел сделать в Австралии. Он считал, что спасает Йена. Если разобраться, то его преступление стало изощренной игрой ума, оно наполнено черным юмором, проявления которого мы и прежде замечали за Рэналдом.

– Ума? Юмора? – воскликнул Уэддерберн.

– Да, в том смысле, в каком их толкует Фрейд. Удовлетворение загнанных глубоко внутрь и подавленных желаний в словесной или символической форме. Желание реабилитироваться за давнее преступление перед братом, доказать свое мужество, но осуществимое лишь путем повторного уничтожения Йена, которое теперь воспринималось как его спасение.

В наступившей тишине стало слышно, как за деревянной обшивкой галереи корчится в предсмертных муках очередная отравленная крыса. Уэддерберн достал носовой платок и провел им по взмокшему лбу.

– Знаете, – сказал он, – я все же предпочитаю сталкиваться со всеми этими безднами подсознания в книгах и учебниках. Причем в медицинских, а не юридических.

– Но они подчас не могут не фигурировать в обоих типах учебной литературы. Однако мы с вами еще далеко не исчерпали всего списка мотивов. И пока даже не обладаем всей полнотой информации. Где-то ведь до сих пор укрыты от нас корни чрезвычайно мощных мотивов страха и ненависти в отношении Нейла Линдсея, чье уничтожение было спланировано с поистине дьявольским искусством, аккуратнейшим образом вписываясь в самую крупную из головоломок Рэналда Гатри. Нам необходимо расследовать это. До сих пор окончательно ясно только то, что случилось с Йеном. Можно перечислить подробности, которые укладываются здесь в общую картину. К примеру, как поспешно Рэналд заколотил вход на галерею, унаследовав замок. – Я обвел лучом фонарика портреты, висевшие на стенах. – Род Гатри из Эркани! Традиции, преданные Рэналдом. Они сами были личностями дикими и темными. Но братоубийство, по сути совершенное Рэналдом в австралийском буше, выходило даже за их понятия о попрании чести.

Уэддерберн кивнул:

– По словам моего друга Кланклакета, они славились своей родовой сплоченностью.

– А затем такое же страстное нетерпение поскорее открыть галерею. У него возник план, и ему потребовалось убедиться в его осуществимости, удостовериться, что Гатри отличала необычная семейная черта, которая чаще встречалась в старину: они все поразительно походили друг на друга.

– Вот как раз это мне не совсем понятно… – вмешался Гилби.

– Тогда послушайте… – Я выудил из кармана собственный дневник Гилби и начал листать его. – Как вы сами заметили, это излишне литературная версия, но факты в ней изложены верно.

И я прочитал:

– «Гатри, обратившись в прах, вернул себе прежнюю невинность; его такое суровое и даже зловещее лицо с ярко выраженными чертами порочности сейчас стало лучше и чище, словно некий художник взял в руки губку и стер с портрета самые грубые линии. Мне доводилось читать о подобном эффекте, но столкнуться с ним при подобных обстоятельствах пришлось впервые, и впечатления до странности противоречивые. Я уложил тело в достойную позу…» И так далее. – «Мне доводилось что-то читать о подобном эффекте». Видите, насколько блестяще Рэналд все рассчитал. Ведь на самом деле вы смотрели на совершенно другого человека. Но вам показалось, что вы стали очевидцем изменения внешности под воздействием смерти, а это действительно хорошо описанный и научно установленный феномен. Смерть в самом деле имеет такой эффект: она снимает с лица выражение напряженности, тревоги, и складывается впечатление умиротворения и подобия невинности. Смерть, вероятно, и превратила бы Рэналда в его брата Йена. Иными словами, мертвый Йен, воспринимаемый вами как Рэналд, на самом деле предстал бы Рэналдом, черты лица которого сгладила гибель. И не забывайте, что ни вы, ни мисс Гатри никогда не имели возможности рассмотреть лицо Рэналда при подобающем освещении. В ночь вашего прибытия была искусно устроена подсветка из нескольких свечей. А наутро Гатри проявил осторожность, чтобы вообще не встретиться с вами. Видите, даже появившись в замке совершенно неожиданно, вы мгновенно были вписаны в общую картину складывавшейся головоломки. Формально же труп идентифицировали Хардкасл, который все знал, его подслеповатая жена и доктор Ноубл, не встречавшийся до этого с Рэналдом Гатри два года. От семейства Гэмли своевременно избавились, а появление старика Гэмли на месте падения тела оказалось единственной непредвиденной случайностью. Но он видел труп только при свете масляной лампы и ничего не заподозрил. Мисс Мэтерс – единственная обитательница замка, которая могла бы сразу понять, что покойный – это не Рэналд, уже находилась на пути в Канаду, и ее едва ли успели бы отыскать для процедуры формального опознания, проводившейся лишь однажды. Одновременно отсутствие мисс Мэтерс стало частью плана, предусматривавшего инкриминацию Линдсея. Как я уже сказал, вы и мисс Гатри, то есть те, кто мог, вообще говоря, стать неожиданной помехой для осуществления преступной схемы, сами того не сознавая, блестяще вписались в нее, добавив достоверности факту смерти именно Рэналда. И вообще, Рэналд продемонстрировал потрясающее умение пускать на пользу дела все, что подворачивалось под руку. От легенды об отрубленных пальцах до нежданного появления родственницы. Если разобраться, мисс Гатри, вы оказались ему полезны даже больше, чем сами предполагаете.

Сибила Гатри рассеянно смотрела куда-то в глубь галереи.

– Меня просто пугает недоумение, в которое вы меня привели своим заявлением, – сказала она. – Мои показания действительно могли все запутать.

– Я имею в виду даже не ваш рассказ об увиденном в башне. Это отдельная тема, которую мы еще обсудим. Но для Рэналда были важны сами по себе беседы с вами.

У мисс Гатри округлились глаза.

– Думаю, сейчас уже каждому из нас должно быть понятно, какую цель ставил перед собой Рэналд. «О, Америка, моя вновь обретенная Земля!» Здесь пригодились актерские навыки, приобретенные им в прошлом. Он начинает ускоренное изучение основ медицины. Заставляет вас вспоминать о своей жизни в Америке в самых подробных деталях, рассказывать ему о стране, в которой работал Ричард Флиндерс. Все это ясно указывает, что Рэналд собирался – или лучше будет сказать, собирается предпринять. Ричард Флиндерс умер под личиной Рэналда Гатри. А Рэналд Гатри станет жить под именем Ричарда Флиндерса, того Ричарда Флиндерса, который готовился оставить и медицинскую практику, и общество людей, составлявших круг его общения в последние двадцать лет, чтобы вести тихое существование в Калифорнии на полученную пожизненную пенсию. Это и была цель, которую не успел описать Йен в оборвавшихся записях – логичная и достижимая. И вновь обратите внимание на мощную мотивацию и очевидную символику. Сравните судьбу двух братьев, и станет очевидным, что Йен одержал в их заочном состязании победу. Он всегда был, как пишет сам, «до неприличия здоровым членом семьи». Рэналд же обладал невротическим темпераментом. А затем…

Меня неожиданно прервал своей репликой Уэддерберн:

– Йена отправили за границу, опасаясь его излишней популярности у слабого пола. А Рэналд сбежал, чтобы овладеть актерской профессией, подразумевающей способность прятать свою истинную сущность, разыгрывая из себя иную личность.

– С психологической точки зрения весьма точно подмечено. А затем это положение, то есть до какого-то момента чисто умозрительное превосходство Йена, приобретает гротескно реальные черты. Йен спасает Рэналду жизнь; Рэналд бросает Йена на верную гибель. Но этим дело не ограничивается. Йен остается в живых и уже под именем Ричарда Флиндерса делает блестящую и полезную для общества карьеру. Жизнь Рэналда остается пустой и никчемной, усугубляя его неврозы. Но теперь Рэналд становится Йеном! Бывший неудачник не только одолевает своего более успешного конкурента. Он подменяет его собой.

Уэддерберн прошелся вдоль галереи и вернулся на прежнее место.

– Все это выглядит абсолютно логичным, мистер Эплби. Но мне тем более странно, что мотивы подобного рода почти совершенно не известны специалистам уголовного права.

– Это потому, что такие глубинные мотивы – за исключением случаев откровенного умопомешательства, – почти неизбежно подвергаются рационализации. В нашем деле их интерпретируют не как проявления глубинных страстей, а как извращенную романтику и обычную ревность к чужому успеху. И уже в измененном виде мотив представят в зале суда. К примеру, жадность – понятный мотив для каждого. Он, кстати, присутствует и в данном случае, но мы пока не дошли до него. – Теперь пришел мой черед мерить шагами галерею. – И я до сих пор не уверен, насколько он важен и не слишком ли поверхностен. Хотя, возможно, это и есть наиважнейший из всех рассматриваемых мотивов и подробностей.

Ноэл Гилби принялся искать по карманам сигареты, которых у него не осталось, но обнаружил запас бисквитов и раздал их каждому из нас.

– Мотивы здесь, – произнес он, казалось, без всякого смысла, – мотивы там. Сплошные мотивы. Но продолжайте, пожалуйста…

– Обратим внимание на еще одну важную черту поведения Гатри. На ту, которая в наших глазах делает его почти откровенно сумасшедшим, на наиболее явную патологию и отклонение от нормы. Он может выдать себя за Флиндерса. Он может поселиться в той Америке, которую знал Флиндерс. Он в состоянии набраться медицинских познаний, чтобы не обнаружить себя в случае непредвиденного столкновения в своей новой жизни с бывшими коллегами. Но есть одна большая проблема. Калифорнийский Флиндерс не должен демонстрировать черт характера, которые, как кому-то может броситься в глаза, были абсолютно чужды Флиндерсу из Сиднея. А у Рэналда Гатри таковая присутствовала. Причем это нечто большее, чем просто дурная привычка. Он был одержим странным и бросающимся в глаза пороком – сверхъестественной скупостью. И если он хочет превратиться во Флиндерса, перед ним встанет колоссальная по сложности задача преодолеть свой порок.

– Задача заведомо невыполнимая, как считаете? – подала голос Сибила Гатри.

– Почти наверняка невыполнимая. Но он откажется в это верить и приложит все усилия. Мы знаем, что определенные попытки он уже предпринимал, но смехотворные результаты говорят: натура берет свое, и от нее никуда не денешься. Он, например, решил пустить вам пыль в глаза, подав к столу вино и икру. Но при этом продолжал морить голодом своих собак.

– Включая Доктора, – усмехнулся Уэддерберн.

– Именно в скаредности Рэналда заключается самое уязвимое место плана. Но разве одновременно это не указывает и на его устремления, на, быть может, главнейший мотив? Скупость была его подлинной страстью. Он жил, экономя на всем, и, по словам Айзы Мердок, не гнушался выискивать мелочь, которую другие люди могли случайно оставить в карманах пиджаков, предназначенных для облачения огородных пугал. Но ему хотелось изменить это, что и входило в его планы. Он всегда желал прожить за чужой счет; теперь это стало возможно. В его распоряжении пенсия Флиндерса.

Сибила Гатри стряхнула крошки бисквита с юбки и облизала испачканные пальцы.

– Мистер Эплби, с меня довольно всех этих рассуждений! Я хочу действовать. Где сейчас Рэналд Гатри? Не может он, например, прятаться за углом с пистолетом в руке?

– Думаю, это исключено. Пару ночей назад он явился в Кинкейг (нам еще предстоит узнать, зачем), где был замечен…

– Привидение! – выразительно потряс руками Уэддерберн.

– Несомненно, его и приняли за собственный призрак. А о том, где Рэналд находится сейчас, мы можем строить предположения. Ему необходимо как можно скорее вписаться в жизнь Флиндерса, и обстоятельства до крайности облегчают ему это – снова предельная экономия средств, помогающая тем не менее прекрасно собрать очередную картину-головоломку! Флиндерс приехал в Шотландию, никого не оповестив, и остановился в одном из крупнейших отелей Дануна, где сотни постояльцев из числа коммивояжеров и любителей зимних видов спорта. Если доктору Флиндерсу было угодно отлучиться на ночь, а вернуться с чуть более седыми волосами и морщинами, пролегшими несколько в других местах, никто не обратит на это ни малейшего внимания. Могут, разумеется, существовать некие подводные камни, которые придется обойти, но как только с отелем будет покончено, позиции Рэналда станут весьма и весьма прочными. Он – доктор Флиндерс, сделавший остановку в Шотландии по пути в Калифорнию, в подтверждение чего у него окажутся все необходимые документы. Возникнет еще один критический момент, когда ему придется решить вопросы с финансами доктора Флиндерса, но, думаю, подделка подписи не составит для него особого труда. И есть все основания полагать, что сейчас его вообще ничто не тревожит. А потому, если мы сумеем сохранить свою информацию в секрете от широкой публики, то сумеем его разыскать.

Наступило молчание, прерванное на этот раз Уэддерберном, закончившим пережевывать большой кусок бисквита.

– И каким же должен стать наш следующий шаг?

– Нам необходимо выслушать мисс Гатри. Как мне кажется, был момент, когда она чуть не помешала осуществлению планов Рэналда.

2

Сибила Гатри начала с того, что повернулась к Уэддерберну.

– Мне даже страшно подумать, какой тупой американкой вы, должно быть, меня посчитали. Когда вы сказали, что Линдсею нечего опасаться, а мне нужно лишь дать правдивые показания, вам не могло не броситься в глаза, насколько я не понимаю смысла ваших слов. Я могла только признаться, как трудно мне доверять вам. Но поймите, ваша теория – версия, что Гатри покончил с собой с целью подставить Линдсея, – мне и в голову не приходила, поскольку в корне противоречила тому, что я действительно знала. Я видела, как человека выбросили через парапет с балкона, и он разбился насмерть. Но в тот же день в процессе следствия, проводимого шерифом, вы сумели доказать свою теорию, и я поняла, что мои затянувшиеся игры и ложь дали вам возможность подтвердить заведомую неправду. Надо сказать, что чувство не из приятных. Система телефонной связи с лестницы, взломанный ящик бюро, который, как я знала, Линдсей вскрыть не мог – эти улики оказались неопровержимыми и решающими. И все пришли к убеждению, что Гатри затаил злой умысел против Линдсея. Но мне же было прекрасно известно, что Рэналд вовсе не покончил жизнь самоубийством. Я видела, как мужчину, которого я приняла за Рэналда, убили. И считала это делом рук Линдсея. Конечно, вы отчасти помогли мне умерить муки совести. Теперь я полагала, что Линдсей, потеряв контроль над собой и убив Гатри, всего лишь совершил то, в чем Гатри сам желал выставить его виновным. Только так у меня получалось свести в единое целое вашу версию и собственную информацию. И хотя, с точки зрения моей морали, Нейл Линдсей не заслуживал смертной казни за расправу с такой отвратительной и подлой личностью, как Рэналд Гатри, который к тому же его спровоцировал, у меня все равно стало пакостно на душе. Я пыталась утешиться размышлениями, что Линдсей убил Гатри в припадке гнева, обнаружив зловещий заговор, и тогда действия самого Гатри можно было бы посчитать самоубийственными. Но не стоило ли в таком случае Линдсею рассказать правду и достойно встретить последствия своего поступка?

Сибила Гатри сделала паузу, чтобы подобрать нужные для продолжения слова.

– Затем на меня подействовала сама атмосфера в зале, где проводилось следствие. Мне представлялось, что в таком месте должна торжествовать правда и только правда. Вот почему, когда все закончилось, у меня не хватило смелости подойти к Линдсею и пожать ему руку. Я была уверена, что мы оба с ним участвовали в сокрытии правды.

Не помню, упоминал ли я уже, что Сибила Гатри обладала исключительной внешней привлекательностью.

– Что ж, хорошо все, что хорошо кончается, – прочувствованно произнес Ноэл Гилби.

Я же был склонен не согласиться со столь легкомысленным суждением, но тоже попытался по возможности смягчить тон своего вопроса.

– Скажите, мисс Гатри, неужели до того, как выводы следствия облегчили вам душу, вы не испытывали никаких сомнений или подозрений в правильности своего поведения?

– Нет, мистер Эплби. В отличие от вас, я не обязана придерживаться строгих канонов правосудия. И тревожило меня только одно.

– Бюро! – воскликнул Гилби, словно его внезапно осенило.

– Да. Был момент, когда взломанный ящик бюро поселил во мне некоторое смятение. Если бы существовала вероятность, что Линдсей причастен к краже золота, то, какой бы провокации он ни подвергся, я бы не стала его выгораживать. Но потом я окончательно уверилась, что он и близко туда не подходил, и, кажется, сказала Ноэлу: происшедшее с бюро представляется мне полнейшей загадкой, дополнением к остальным таинственным событиям. К моральным проблемам, стоявшим передо мной, это уже не имело отношения.

Уэддерберн склонился вперед и похлопал свою клиентку по руке.

– Однако, боюсь, моя дорогая, представ перед настоящим судьей, вам придется объяснить, как вы решили свои моральные проблемы. На процессе по делу Рэналда Гатри.

Но Сибила лишь вздернула подбородок.

– Если я увижу своего родственничка Рэналда на скамье подсудимых, поверьте, мне будет плевать, в каком свете предстану я сама.

Вопреки логике, я подумал: «Зачем защищать такого легко возбудимого молодого человека, как Нейл Линдсей, чтобы покарать окончательно дегенерировавшего Гатри? Не был ли Рэналд Гатри клиническим прообразом того, во что мог бы со временем превратиться и Линдсей, случись ему пережить еще один подобный кризис или просто под непрерывным давлением повседневных обстоятельств? Но я на время отмахнулся от этой задачи, которую современная психиатрия ставила перед представителями закона, и занялся размышлениями о более конкретной проблеме, то есть о личности мисс Гатри. Как выразился коллега Спейт, она была девушкой положительной и симпатичной. Хотя, кто знает, возможно, в новых условиях Спейту пришлось бы слегка скорректировать свой отзыв о ней. И с отголоском отеческого тона Уэддерберна я сказал:

– А теперь хотелось бы в деталях услышать, что вы видели на самом деле.

– Много времени я у вас не отниму. Я видела лишь то, о чем уже упомянула. Сначала беседу и под конец нападки Гатри на Линдсея, когда он начал оскорблять молодого человека самым ужасным образом. Потом Линдсея, вышедшего на лестницу, а Гатри, удалившегося в спальню, но, как сумел доказать мистер Уэддерберн, обе эти двери не находились полностью в поле моего зрения. Только о происшедшем после этого я либо солгала, либо умолчала.

Внезапно вмешался Гилби:

– Я тут нашел кусочек шоколада. – И протянул его мисс Гатри.

Та откусила немного.

– Да… Либо умолчала, либо солгала. Я стояла, всматриваясь в опустевший кабинет, секунд, вероятно, двадцать и размышляла, стоит ли рискнуть – пробежать к двери и спуститься вниз. А потом что-то расслышала. Как вы знаете, снаружи все еще бушевал сильный ветер, но я услышала крик или возглас, причем он должен был быть очень громким, чтобы достичь моих ушей, – я ведь стояла по другую сторону балкона. А донесся он, откуда я пришла, – с той части балкона, куда выходит дверь из маленькой спальни.

Я была сильно взвинчена, и мне в голову лезли самые невероятные предположения. Став свидетельницей недавней словесной атаки Гатри на Линдсея, я, как вы уже знаете, почувствовала приступ агрессивности, и моей первой мыслью было, что двое мужчин каким-то непостижимым образом вновь сошлись на балконе и продолжили перепалку. Этот балкон опасен сам по себе, и я внезапно поняла, что не потерплю больше никаких глупостей. Безумиями замка Эркани я уже сыта по горло. И потому стала пробираться вдоль парапета, чтобы потребовать прекращения вздорной склоки.

Ноэл Гилби окинул меня и Уэддерберна взглядом, откровенно призывавшим к восхищению.

– Какая отвага! – воскликнул он.

– Я, разумеется, понимала, что могла и ошибаться, но все же обогнула угол. И поняла: там действительно происходило что-то странное.

Картина вырисовывалась далеко нечеткая. Кто-то установил лампу – причем это был специальный штормовой фонарь, – в нишу над дверью спальни. А потому ниже определенной линии царила полнейшая темнота; я могла видеть только то, что творилось выше нее. И первым, что разглядела, было лицо Рэналда Гатри. Мне хватило времени только чтобы заметить, до какой степени оно искажено невероятно сильной злобой, когда вверх взметнулась его рука, и я поняла, что в ней зажат топорик. Я крикнула, чтобы он остановился. Мне кажется, он услышал меня, хотя я и не надеялась на это из-за завываний ветра. Но он отвернулся и шагнул вперед, выйдя из круга света. Еще мгновение он выглядел для меня всего лишь тенью, а затем, видимо, наклонился или присел, потому что вообще пропал из вида. В смятении мне сначала послышался как будто стон, а потом несколько неразборчивых слов. Мгновение спустя я снова увидела его или только подумала, что это он. Его прижало к парапету, а голова и плечи снова оказались освещены. Это продлилось не более секунды, а потом нечто выросло между нами: темный силуэт со спины, который я приняла за Линдсея. Должно быть, я догадалась, что сейчас произойдет, поскольку снова закричала и попыталась броситься вперед. Тень второго мужчины сдвинулась в сторону, и мне снова стал виден Гатри. Но опять-таки всего на миг. К его лицу метнулась рука, и даже сквозь немыслимый шум ветра до меня донесся удар кулака, попавшего ему в челюсть. Он пошатнулся, издал вопль – тот самый, который Ноэл услышал с лестницы, и перевалился через ограждение.

Сибила Гатри поежилась и плотнее закуталась в пальто.

– Вот, собственно, и все.

Я отложил блокнот, в котором делал записи.

– Все, мисс Гатри? А разве вы не видели, как Рэналд затем сбежал с балкона через люк и винтовую лестницу?

– Больше я ничего не видела. Я была уверена в одном: только что на моих глазах Нейл Линдсей убил Рэналда Гатри. Возможно, он сделал это, чтобы уберечься от удара тесаком. И мне меньше всего хотелось быть втянутой в это дело, вынужденной давать показания против Линдсея. Инстинктивно я развернулась и направилась назад к французскому окну, рядом с которым прежде стояла. Я сразу подумала, что лучше всего списать кровавую драму на самоубийство. Мне же стоило затаиться и ждать развития событий.

– Я бы поступил точно так же, – с нажимом произнес Ноэл Гилби.

– Ваш рассказ в его нынешнем виде, – сказал я, – уже не приведет Линдсея в недоумение, а просто поможет осудить человека, которого, как вы думали, Линдсей убил. Для полицейских нет ничего более приятного, нежели полностью доказанное дело с четко определенным обвиняемым. Загадка в классическом виде, решенная по всем их правилам.

При этом Гилби издал одобрительный, а Уэддерберн возмущенный возгласы. Но я продолжал говорить, чтобы снять напряжение, отчетливо читавшееся на лице Сибилы Гатри. Она слишком долго подвергалась невероятному стрессу, и теперь, когда правда была сказана, наступила ощутимая реакция на него.

– Ваши показания, – сказал я, – снимают с Рэналда по крайней мере одно обвинение.

– Снимают обвинение? В чем же?

– В проявлении слабости. Вспомните. Согласно теории мистера Уэддерберна, Рэналд допустил ее дважды по ходу выполнения своего плана. Не смог сдержать крика ужаса, когда бросился вниз, чтобы разбиться насмерть. И нервы подвели его еще раз в решающий момент – он не сделал того, что окончательно доказало бы вину Линдсея в глазах жителей этих мест. А именно: у него не хватило духа отрубить себе перед самоубийством пальцы. Мы практически подошли к полному раскрытию истины, но это все еще осталось не до конца объясненным. Неужели он дал слабину и не смог заставить себя совершить нечто столь жуткое с Йеном, который, надо полагать, находился под воздействием сильного снотворного, и мог быть одним движением выброшен с балкона на верную гибель? Но теперь-то мы знаем: он не спасовал. Ему попросту помешал ваш первый крик. И его действия после этого могут служить для нас окончательным подтверждением редкостной скорости принятия им решений и эффективного рационализма.

Рассмотрим пристальнее, что произошло. У ног Рэналда в снегу лежит беспомощное тело Йена. И тесак уже занесен, но в этот наиболее отвратительный из всех моментов намеченного им преступления, до него вдруг доносится крик. На балконе есть кто-то еще. Обескураживающее открытие, которое мешает всему? Ничуть. Положение критическое, но все еще в его власти. До этого момента видеть могли только его самого. Он выбрасывает топорик через парапет, уходит из света в темноту, наклоняется и ненадолго поднимает тело брата, придавая ему вертикальное положение точно в круге света от фонаря. Сам превратившись лишь в черный силуэт, он завершает план последним ударом. Посторонний, кто бы то ни был, понятия не имеет о существовании Йена Гатри. Ему видно только, как убивают Рэналда Гатри, но невозможно различить лица убийцы. И если Рэналду удается потом скрыться по винтовой лестнице, погасив и прихватив с собой фонарь, его план имеет все шансы завершиться полным успехом. Ветер совсем скоро скроет признаки использования люка, а посторонний не сможет с уверенностью утверждать, что в темноте убийца не сумел сбежать через спальню и вниз по главной лестнице, на которой всего через несколько секунд застанут Линдсея, как и было задумано. И подобным образом на Линдсея падут даже более убедительные подозрения, чем Гатри мог надеяться. Факт совершения убийства будет подтвержден свидетельскими показаниями. А Рэналду Гатри смерть никогда и не грозила.

– Зато он обрек на гибель двух ни в чем не повинных людей, – сказал Уэддерберн, взволнованно поднявшись на ноги: красивый старик, черты лица которого внезапно озарились всплеском эмоций. – Но мы заставим его заплатить за все! Рэналд Гатри больше не сумеет никого обмануть.

Откуда-то снизу, разорвав тишину заброшенного замка, донесся резкий, хотя и глуховатый звон треснувшего колокола.

3

Это вернулся из Дануна Стюарт. Мы совсем забыли о молодом юристе, и, обнаружив двери запертыми, он прибег к помощи старинного колокола во дворе. С ним прибыл священник, доктор Джерви.

Мы спустились вниз, держась сплоченной, но нервной группой и, как мне кажется, вновь прибывшие могли прочитать на наших лицах в неверном свете холла, что в разгадке тайны этого древнего дома произошли радикальные перемены. Но при этом мы хранили дружное молчание, и только когда Гилби догадался провести всех в учебную комнату, где растопил пожарче камин (что следовало бы сделать давно и в первую очередь), Стюарт спросил:

– По-моему, у вас появились новости?

– Самые невероятные, – ответил Уэддерберн. – Рэналд Гатри все еще жив.

Стюарт был откровенно потрясен. Но меня гораздо больше заинтересовала реакция доктора Джерви. Он сел, пристально вглядываясь в первые крупные языки пламени в очаге, и, думаю, я едва ли видел прежде более опечаленное лицо. Услышав слова Уэддерберна, он вскинул голову и вышел из задумчивости, чтобы иначе взглянуть на известные ему факты.

– Гатри жив? Значит, мне все-таки не привиделся его призрак?

– Как, вы тоже видели привидение?!

– Да. Вероятно, ваши информаторы не упомянули обо мне. В здешних краях людям кажется только естественным, что призраки являются священнику. За что этим бездельникам в сутанах церковь только деньги платит, если они толком не могут даже привидения разглядеть?

Его лицо оставалось спокойным, но на нем отразилась искренняя горечь, когда он пародировал местных шотландских сплетников. «Ему не свойственно подобное настроение, – подумал я, – и оно стало лишь кратковременным ответом на шокирующее известие». Но, почудилось мне, суть его как священника состояла совсем не в том, что Рэналд Гатри продолжал свое бренное существование.

Джерви сделал жест одновременно извиняющийся и бесконечно усталый.

– Не могли бы мы теперь выслушать вашу новую странную версию? – спросил он и добавил: – …Для начала.

4

Минуло полтора часа. Я вышел из класса через высокую дверь и оказался на небольшой террасе, о существовании которой прежде не подозревал. Повсюду установилась тишина. Воздух пропитала влага, и с приходом оттепели он ощущался необычайно приятным и ласковым. Посреди почти ясного неба застыла луна, которая скоро должна была стать полной. Справа от себя между темными лиственницами я различал поля домашней фермы, а позади них снова протянулся ряд высоких деревьев, казавшихся картонной декорацией, подсвеченной фонарем, подвешенным сверху. Но слева простиралось озеро, и потому вдоль его покрытой льдом поверхности мой взгляд устремлялся туда, где во всей первозданной красоте высились невозмутимые и вечные вершины Бен-Мерви и Бен-Кайли. На сердце было тяжело от владевших мной дурных предчувствий.

Вышел Джерви и встал рядом, молча вглядываясь в даль озера и впитывая тишину гор.

– Каким мирным кажется все кругом, – тихо сказал он.

Но продолжительную тишину внезапно нарушил резкий звук со стороны озера – оглушительный, как выстрел из пистолета. Это трещал лед. Нежданный шум вывел священника из задумчивости.

– Давайте вернемся, мистер Эплби, – предложил он и первым шагнул обратно в комнату для занятий.

Стюарт поднялся на башню, а Гилби только что возвратился с новым запасом дров для камина. Джерви прошел к тому месту, где прежде сидел, тщательно сложил пополам листки дневника в письмах Гилби и положил рядом с записями Йена Гатри. Затем его взгляд привлекло нечто в противоположном углу комнаты. Взяв свечу, он некоторое время изучал индийское изображение птицы, висевшее на стене. Затем вернулся, встал рядом с очагом и процитировал уже знакомые строки, показавшиеся в его устах до боли трогательными:

Смерть вскоре посетит жилье мое.

Тогда не лучше ль мне не ждать ее?

Возможна после смерти жизнь иль нет,

Timor Mortis conturbat me.

Он повернулся к Уэддерберну.

– Рэналд Гатри, – сказал священник, – давно продал душу дьяволу. Но дьявол воздал ему ответным даром: гордыней.

– Несомненно, – вынужден был согласиться Уэддерберн.

– Мистер Эплби, вы раздумывали, какой из множества мотивов, обнаруженных вами в поведении Гатри, можно считать основным, и пришли к выводу, что прежде всего им двигали жадность и скаредность. Но я считаю, что главной мотивирующей силой для него всегда служила другая неодолимая эмоция: гордость. Гордыня владела им гораздо более мощно, нежели скупость, заставлявшая обшаривать карманы пиджаков на пугалах. Именно она поставила его на мучительный и жуткий путь, приведший к неизбежному финалу. Он запретил женитьбу Нейла Линдсея и Кристин Мэтерс. Потому что она попросту невозможна. Вот только гордыня не позволяла ему раскрыть причину. Дело в том, что Нейл и Кристин – брат и сестра.

Сибила Гатри издала краткое восклицание, но потом снова воцарилась тишина.

– Конечно, они брат и сестра лишь наполовину. Для всех Кристин была – хотя никаких доказательств этого не существовало – ребенком брата матери Гатри, вместе с женой погибшего при крушении поезда во Франции. На самом же деле Кристин – дочь родной сестры Рэналда. Элисон Гатри.

Элисон была странной и очень одинокой женщиной, питавшей страсть к птицам…

– Но Кристин… – попытался вмешаться я.

– Совершенно верно. Кристин отчасти разделяет эту любовь к пернатым. Однако наряду со страстью к птицам Элисон владела другая, куда как менее невинная страсть: к мужчинам из числа собственных слуг. Это отнюдь не редкость. И вот некий Уот Линдсей, отец Нейла, интимно сошелся с ней будучи женатым мужчиной и вскоре после рождения собственного сына. Кристин, таким образом…

Внезапно, словно поток, прорвавший плотину, из глаз Сибилы Гатри хлынули слезы. Джерви, выждав с минуту, продолжил:

– Мать Кристин умерла во время родов в каком-то уединенном месте. Рэналд Гатри забрал младенца к себе, но скрыл тайну рождения девочки, пустив в ход изобретательность и хитрость, на которые, как мы теперь знаем, был весьма способен. Правду, разумеется, невозможно скрывать вечно. Я, например, уверен, мистер Уэддерберн, что уладить дело о наследстве Рэналда после его смерти вы не смогли бы, не установив истину о происхождении Кристин. Но Рэналд был человеком одержимым, что порой затуманивало его разум и делало недальновидным. Им руководило одно лишь горячее желание, чтобы секрет, который он считал позором для своей семьи, никогда не стал всеобщим достоянием.

А потому, как вы должны понять, именно гордыня, а не скаредность склонили его к величайшему злодеянию в жизни. Семейная история не подлежала разглашению. Объяснение с Кристин и Нейлом, как только он узнал о возникшем между ними чувстве, не только рисовалось печальным само по себе, но и могло привести к трагическим последствиям. И он не сумел заставить себя пойти на разговор с ними. В нем возобладало то, что психологи, так интересующие мистера Эплби, назвали бы рефлексом торможения. Причем абсолютного торможения. Он не мог заговорить, но не видел, как предотвратить женитьбу, если не рассказать правду. Отсюда мотив отношения к Линдсею, который искал мистер Эплби. Его можно ощутить почти физически: невероятный страх, ненависть, озлобление, постепенно нараставшее в нем. В лице этих двух молодых людей Рэналд видел воплощение греха – пусть безвинного, если таковой вообще возможен, – оказывавшего самое ужасное воздействие на его в целом невротическую натуру. Он отвечал за все и мог предотвратить еще больший грех, только начав говорить… Или действовать. А заговорить ему было никак нельзя.

Сибил Гатри поднялась. Слезы в ее глазах уже высохли.

– Где сейчас Кристин? Быть может, мне поехать…

Но Джерви покачал головой.

– У нас будет достаточно времени утром. Кристин спит в моем доме. А Нейл гостит у Эвана Белла… Я остановился на том, что Гатри не мог говорить. И тогда начал планировать действия. Люди этого склада вообще тяжело переживают чувство вины, а в Рэналде оно с годами только нарастало при воспоминании о собственной трусости и предательстве, совершенном в Австралии. Теперь же он собирался избавиться от этого бремени раз и навсегда. Переложить все на плечи Линдсея, идеально подходившего на роль козла отпущения. Ведь это отец Линдсея совершил непростительное предательство в отношении одного из Гатри, а сын разгуливал с гордо поднятой головой, словно не отвечал за смертный грех отца. И уже ничто не могло изменить ситуацию, у нее не имелось другой развязки, кроме смерти Линдсея.

Слегка охрипшим голосом вставил реплику Гилби:

– Как сказала о нем Кристин, он бы пошел на крайние меры, только если бы сам был доведен до крайности.

– И таким образом, – продолжил Джерви, – картина, сложенная из одних и тех же частей головоломки, предстает перед нами в ином виде. Мистер Эплби посчитал, что Рэналд сделал Линдсея частью своего замысла против брата. Мне же представляется обратное: он вовлек брата в свой план с целью уничтожить Линдсея. – Священник снова сделал жест, выдававший усталость, и поднялся. – Думаю, для криминалистов дело теперь не представит сложностей. Мне же надо собраться с силами, чтобы справиться с обязанностями, которые лягут на меня завтра.

Уэддерберн тоже встал со своего места.

– Вы абсолютно уверены, Джерви? У вас нет сомнений в правдивости фактов, которые вы нам только что изложили?

– Боюсь, ни малейших. Но вам, вероятно, интересно, как эти факты установлены. Мне, например, до сих пор в точности не известно, было ли рождение младенца – то есть рождение Кристин, – официально зарегистрировано под другой фамилией или нет. Но как бы ни поступил тогда Гатри, как бы ни был хитер, здесь не обошлось без участия третьего лица, обладавшего в графстве определенным влиянием и властью. Он обратился к сэру Гектору Андерсону из Дануна, эксцентричному старику со своеобразными взглядами на чистоту крови и расы. Сэр Гектор умер пятнадцать лет назад, и Гатри, когда он планировал свой нынешний заговор, нечего было опасаться с его стороны. Но он пренебрег леди Андерсон, хотя оно и понятно – ей уже перевалило за девяносто. Она знала правду и умела хранить тайну. Однако она пребывает в здравом уме, не пропуская ни одной местной новости. И как только до нее дошел слух, что Нейла и Кристин вернули обратно после попытки совместного бегства, старушка сразу всполошилась. Именно по ее инициативе Стюарта так срочно вызвали сегодня вечером в поместье Данун-Лодж. Он теперь владеет всей информацией.

– Но какую юридическую ценность могут представлять воспоминания столь престарелой леди?

Джерви покачал головой.

– Сохранилась пара писем. Не слишком много подробностей, но факты, изложенные в них, неопровержимы.

– Доктор Джерви, – снова заговорила Сибила Гатри. – Ведь обо всем этом пока мало кто знает, верно? Им ведь не сообщат правду в грубой форме?

– Да, слухи пока не распространились. И я расскажу им все лично.

В разговор с неожиданным пылом вмешался Гилби:

– А к чему им вообще знать? Их роман уже, можно считать, в прошлом. Он едва ли продолжится после случившегося. Подобное происходило с другими парами сотни раз, и никто особо не пострадал.

Я положил ладонь поверх его руки.

– Нет, Гилби, из этого ничего не выйдет. То есть ничего хорошего. Во время суда над Гатри правда неизбежно всплывет. Даже если будем молчать мы, включая леди Андерсон, Рэналд сам разыграет эту карту. Для него она станет единственным оправданием, и, в конечном счете, он во всем признается.

Сибила Гатри вскочила с места и подошла ко мне.

– Но подумайте, мистер Эплби, а что, если мы вообще оставим это дело как есть? К настоящему моменту все удовлетворены версией мистера Уэддерберна. Рэналд ускользнул, никем не замеченный, и станет жить отшельником на чужую пенсию. Линдсею ничто не угрожает. Они с Кристин вполне могут осуществить свой план и отправиться в Канаду… – Она осеклась и обратилась за поддержкой к священнику: – Доктор Джерви, разве вы со мной не согласны?

Джерви подошел к окну и стал смотреть в него. Не поворачиваясь к ней, он тихо ответил:

– Нет, не согласен.

Совершенно бесполезные дебаты. Я попытался положить им конец.

– Нет никакого смысла обсуждать возможность сохранения тайны. Даже если оставить в стороне этическую сторону вопроса, это не сработает практически. Рэналд не выпустит ситуацию из поля зрения. Обнаружив, что его заговор против Линдсея потерпел провал, а молодые люди благополучно перебрались вместе в Канаду, он из кожи вон вылезет, но заставит их узнать всю правду о себе.

Но Сибила не унималась:

– Тогда надо найти Рэналда. Заключить с ним сделку. Молчание в обмен на молчание.

Я покачал головой.

– Он уже старик и легко может нарушить данное обещание на смертном одре. Узнать столь страшную правду после многих лет супружеской жизни – думаю, никто не решится взять на себя ответственность и гарантировать, что этого не случится. И трудно даже вообразить себе, как отнесутся к нам сами Нейл и Кристин, когда им станет известно то, о чем мы так долго молчали. Из создавшегося положения нет легкого выхода.

От окна донесся голос Джерви:

– Сюда кто-то едет.

Я пересек комнату, и мы снова вдвоем вышли на небольшую террасу. К замку приближалась машина; ее фары, свет которых при луне не казался особенно ярким, высветили узкую излучину озера, пролегавшую рядом со рвом. Лучи на мгновение направились на нас, а потом описали круг, упершись в полосу покрытой ледяной коркой воды. Автомобиль резко остановился.

– Это яма у самого въезда в замок, – сказал Джерви. – Она была глубокой, когда сюда прибыли мы. А теперь, вероятно, и вовсе стала непреодолимой для легковой машины.

Через минуту две фигуры появились на обочине дороги, спустились чуть ниже и обошли препятствие по льду озера. Вскоре их осветила луна, и мы узнали Нейла Линдсея и Кристин Мэтерс.

Они шли, держась за руки. Вероятно, обоими владело приподнятое настроение, поскольку они совершили откровенную глупость, огибая яму на дороге по льду, уже подтаявшему и трещавшему повсеместно. Вероятно, они и сами услышали треск под ногами, потому что ускорили шаги, но все равно смеялись, как дети, даже перейдя на бег. Они были молоды, жизнерадостны, полны энергии. И в этот день им удалось избежать страшной опасности. Внезапно до нас донесся голосок Кристин, чистый и задорный. Она что-то спрашивала у своего спутника о предстоявшей ночи. И я почувствовал, как Джерви напрягся при этих звуках.

– Медлить нельзя, – сказал он. – Все придется сделать сегодня. Я пойду и впущу их в дом.

Снизу снова послышался голос Кристин, но теперь ее слова было легко разобрать:

– Эти башмаки мне просто надоели! Возьми меня на руки, Нейл!

5

Они промчались по коридору и ворвались в класс. Джерви, который, как я предполагал, хотел бы увести их в другую комнату, заметно отстал от них. Я поочередно оглядел обоих. Они действительно искрились радостью жизни, просто излучали счастье.

– Пожалуйста, не выходите на лед, как это сделали мы! Следующий, кто попытается, непременно провалится. – Кристин сдернула шляпу, осмотрелась вокруг, сначала бросив взгляд на любимый класс, а потом на собравшихся в нем людей, и подбежала к Сибиле:

– Мисс Гатри, владелица Эркани! Да пребудут мир и покой в вашем доме! Пусть в нем царит веселье… и хорошо работает сантехника!

Затем она снова огляделась.

– А где же Эван Белл?

– Вы ожидали застать его здесь? – тихо спросил Джерви.

– Разумеется. Он сказал, что встретит нас в замке вместе с юристами для окончательного выяснения обстоятельств. Причем намекнул, что все нужно хранить в тайне. Я не знаю, что…

В своем возбуждении она не сразу почувствовала царившую в помещении атмосферу, но вдруг что-то ощутила и резко умолкла. А заговорил Линдсей, до этого спокойно стоявший у двери и всматривавшийся в наши лица:

– Мы не знаем, что он имел в виду. Ясно только, что нам собираются объяснить нечто важное. И все вы явно чем-то взволнованы. Так в чем дело?

Я отчетливо увидел, что на какое-то мгновение растерялся даже невозмутимый доктор Джерви. То, о чем он собирался с ними говорить, нуждалось в определенной подготовке и уединении, а молодой Линдсей требовал выложить правду здесь и сейчас. Я поспешил отвлечь внимание на себя:

– Во-первых, у нас есть для вас новость. Рэналд Гатри не умер. Это не значит, что он не строил зловещих козней против вас, мистер Линдсей. Вот только убил не себя, а своего старшего брата – доктора, недавно приехавшего из Австралии.

Мои слова, должно быть, прозвучали для молодых людей какой-то абракадаброй. По крайней мере Кристин точно не поняла ни слова. Но Линдсей уловил суть и ухватился за нее. У него потемнел взгляд.

– Значит, Гатри жив?

Ко всеобщему облегчению Гилби, стоявший у окна, дал нам столь необходимую передышку:

– Вижу еще одного гостя. Направляется сюда тем же маршрутом.

Кристин мгновенно повернулась.

– Это, должно быть, Эван Белл. Ему ни в коем случае нельзя ступать на лед озера! – Она подбежала к окну.

Все мы последовали за ней. Несколько мгновений нам была видна лишь смутная темная фигура, спускавшаяся по откосу дороги на берег. Кристин обратилась к Линдсею:

– Нейл, крикни же ему. Предупреди об опасности!

Но в ту же секунду мужчина вышел под яркий свет луны. Кристин буквально пошатнулась, увидев, кто это.

– Дядя Рэналд! – воскликнула она.

– Гатри! – эхом откликнулся Линдсей.

Гилби метнулся назад в класс и погасил свет, погрузив комнату почти в полный мрак.

– Он, вероятно, считает, что в замке никого нет, – прошептала Сибила Гатри. – Попался! Теперь ему от нас не уйти!

Тем не менее Линдсей набрал полные легкие воздуха и выкрикнул изо всех сил:

– Назад! Немедленно вернитесь назад!

Однако лед уже не выдержал тяжести, и человек провалился в полынью.

На какой-то миг нас словно парализовало, пока мы смотрели на темный круг воды, растекавшийся, казалось, с вязкостью масла по бледно отражавшей свет кромке проломленного льда. Затем я почувствовал, как чья-то мощная рука отстраняет меня. Это Линдсей протиснулся к парапету. Прямо с террасы он прыгнул в ров.

Высота здесь была примерно футов пятнадцать или даже меньше. И приземлился он в снег. Нам с Гилби ничего не оставалось, как последовать его примеру.

– Я принесу вам веревку! – донесся до меня голос Кристин.

Линдсей прыгнул с террасы несколькими секундами раньше, но благодаря то ли удаче, то ли молодой энергии, поднялся изо рва на противоположную сторону гораздо проворнее нас. И когда мы добрались до берега озера, он уже выбрался на лед, продвигаясь ползком. Не оборачиваясь, он крикнул:

– Больше на лед никому не выходить ни в коем случае! Бросьте мне веревку как можно скорее!

И продолжил, глядя перед собой:

– Сможете немного продержаться, Гатри? Я помогу вам.

Я понимал, что Линдсей прав. Если Гатри, уйдя под воду, сделался совершенно беспомощным, наш единственный шанс вытащить его состоял в том, чтобы не подвергать края полыньи дополнительной нагрузке. Еще одна трещина, и спасение стало бы окончательно невозможным даже в этой на первый взгляд узкой излучине озера. А потому мы могли лишь стоять и наблюдать за происходящим, готовые действовать, если бы и с Линдсеем случилась беда. Лед же снова и снова зловеще потрескивал. Я сбросил ботинки и начал раздеваться. Вполне вероятно, что кому-то предстояло нырнуть под ледяной покров, когда все остальные возможности окажутся исчерпаны.

Подбежала Кристин с мотком веревки.

– Это все, что удалось найти, – тихо сказала она. – И, кажется, она никуда не годится.

Я посмотрел на веревку и снова на Линдсея. Тот уже находился на полпути к цели.

– Лучше проверить ее, – сказал я, – чтобы заранее знать, насколько она надежна.

Не мешкая, мы с Гилби размотали веревку ярд за ярдом, натягивая изо всех сил, на которые были способны. Она выдерживала напряжение, но доверия все равно не внушала: на таких обычно сушат белье во дворе. А кроме того, она оказалась короткой, чтобы перебросить ее на противоположный берег. Хорошо, если бы ее конец дотянулся хотя бы до полыньи.

Мы слышали голос Линдсея, уверенный и сосредоточенный:

– Продержитесь еще немного и будете в полном порядке. Значит, решили, что в озере Кайли купальный сезон уже начался? Зимняя ночь – самое подходящее время, так что ли?

Кристин, стоявшая рядом со мной, едва слышно охнула, напряженно всматриваясь в происходящее на льду.

– Он видит его, – сказал я. – Но ничего не сможет сделать, пока я не передам ему конец веревки.

– Я легче вас, – попытался возразить Гилби, но я уже полз по следу, оставленному Линдсеем.

Гатри явно находился в сознании, и у него хватило ума опереться руками на самый прочный из краев полыньи. Линдсей почти добрался до него. И я подумал, что сумею доставить им спасительную веревку. Лишь однажды лед подо мной издал треск, но я оставался на удивление спокоен. До меня снова донесся голос Линдсея:

– Я держу его. Постарайтесь кинуть мне веревку, не приближаясь больше ни на ярд.

Мне пришлось осторожно встать на колени и бросить ему веревку. Лед при этом громко затрещал, но я снова распластался на животе, и все успокоилось.

– Поймал, – послышался голос Линдсея. – Возвращайтесь на берег и начинайте осторожно тянуть по моему сигналу.

Я поспешно повиновался, чувствуя вибрацию, пока полз назад. Крик Линдсея раздался в тот момент, когда я еще не достиг берега. Я начал тянуть, но вес казался непосильным, и веревка уж точно не была рассчитана на такую нагрузку. Но потом что-то сдвинулось с места.

– Мы вытащили его из полыньи! – победно воскликнул Линдсей. – Теперь тяните сильнее, но размеренно.

Вот только лед уже не дрожал, а трещал повсеместно. И едва мы вытащили на безопасное место почти недвижимое тело, поверхность озера вздыбилась под сильнейшим порывом ветра. Мы вновь расслышали голос Линдсея, резкий, но спокойный:

– Подайте мне конец веревки, если сможете.

А секунду спустя все заглушили звуки ломающегося льда, доносившиеся отовсюду.

– Линдсей!

Ответа не последовало. Я лишь бегло взглянул на Кристин Мэтерс и бросился в ледяное крошево.

6

Холод той воды, кажется, навсегда застыл в моих костях. Но, думаю, Ноэлу Гилби пришлось еще хуже. Он кинулся следом за мной, а потом, уже вытащив на берег меня, продолжал поиски один еще почти час. Но я навсегда запомнил, каким до крайности незначительным все показалось потом. Гораздо позже при свете дня стало видно, до чего узкой была на самом деле излучина озера. Узкой и даже не очень глубокой. А мы сражались с плавающими льдинами, словно под нами разверзлась морская пучина. И тем не менее сделали все от нас зависящее. Под внезапным порывом ветра с гор вода вспучилась адской арктической пеной, а неожиданно мощное течение угрожало утащить нас под настоящую толщу льда, почти не тронутую оттепелью, откуда выбраться было бы уже никак невозможно. По крайней мере труп Нейла Линдсея сумели найти лишь через несколько дней.

В какой-то момент меня что-то сильно ударило по голове. Раненный и обессиленный, я, вероятно, достаточно долго пролежал без сознания. Придя в себя, я увидел Уэддерберна, склонившимся надо мной с фляжкой бренди. Рядом стоял сапожник Эван Белл. Я с трудом приподнялся на локтях и задал мучивший меня вопрос.

Уэддерберн лишь покачал головой.

– Никакой надежды не осталось. Он утонул.

– А где мисс Мэтерс?

– Мисс Гатри и Джерви увели ее в дом.

Оглядевшись, я увидел, что рядом со мной лежит спасенный человек. Словно почувствовав на себе мой взгляд, он пошевелился. Даже еще не полностью включившимся в работу сознанием я понял, какая произошла трагедия, и эта мысль, вероятно, отчетливо отразилась на моем лице, потому что Уэддерберн сказал:

– Давайте утешимся тем, что ей теперь не нужно ничего рассказывать, пока не настанет подходящее для этого время.

От удивления и неожиданности я даже вскочил на ноги.

– А Рэналд Гатри? Он же остался жив. Как вы заставите молчать его?

Белл подошел к распростертой на земле фигуре и осветил ее лампой. Потом переместил в круг света одну из рук – два пальца на ней были ампутированы явно уже много лет назад.

– Это Йен Гатри, – сказал он. – Рэналд мертв.

– Мертв? Вы в этом уверены? – В моей голове воцарился полнейший хаос, и я тупо уставился на него.

Старик горделиво выпрямился.

– Уверен. Потому что сам убил его.

Часть VII

Заключение Эвана Белла

1

Вчера я получил письмо от Кристин. На нем марка и штемпель с надписью: Цинциннати, штат Огайо. Поначалу мне казалось, что это где-то на другой планете, но прошел год, и даже я, человек преклонных лет, постепенно привык к переменам. Поразительно, как легко приспосабливаются к изменениям в жизни старики.

Но вот чтобы хоть что-то переменилось в нравах обывателей Кинкейга, так это черта с два! Миссис Джонстон лично доставила мне письмо с почты, а потом минут десять торчала у меня на пороге – так хотелось ей разнюхать что-нибудь про чужие дела.

– Читайте свое послание, мистер Белл, – повторяла она, – а на меня и внимания не обращайте.

Ровно через полчаса явилась школьная директриса, у которой нос казался чуточку длиннее с того дня, когда ей взбрело в голову проехать по долине к большому замку. Не желаю ли я получить пригласительный билет на потрясающий самодеятельный спектакль, поставленный старшеклассниками? Это какое-то чудо детского самовыражения, причем пьесу написал лучший ученик школы, несомненный будущий гений Джорди Гэмли. И, кстати, нет ли у меня каких новостей из внешнего мира?

А за неделю или две до того я получил из Америки другое письмо с менее известным адресом: Сан-Луис-Обиспо, Калифорния. Едва ли на всем белом свете сыщется место более глухое и дикое, заявила тогда миссис Джонстон. И неужели же со мной в переписку вступил какой-нибудь чернокожий, а? Я вскрыл конверт и вынужден был разочаровать ее. Нет, сказал я. Письмо прислал старый школьный товарищ, обосновавшийся в столь отдаленных краях. И отчасти это, вероятно, было правдой. Потому что, как писал доктор Флиндерс, он отлично помнил, как мы с ним сидели в одном классе, когда он ходил в нашу школу, прежде чем его отправили учиться в Эдинбург. Странное воспоминание для человека, который родился в Австралии, когда мне самому уже исполнилось двадцать лет. Но миссис Джонстон, разумеется, не знала об этом ровным счетом ничего.

Вчерашнее письмо от Кристин я принес в дом к доктору Джерви, и мы вместе прочитали его. Мне кажется, он сильно постарел, наш священник, и случилось это буквально за год; его руки заметно дрожали, когда он положил письмо перед собой на письменный стол – Кристин сообщала, что Сибила Гатри раскрыла ей правду о Нейле. Он надолго замолчал, глядя на цветущий сад и церковные поля, в которых уже желтел, созревая, обильный урожай.

– Время все спишет, Эван Белл, – сказал он.

Я убрал письмо в карман.

– Думаете, она еще найдет мужчину по сердцу? – спросил я затем.

– А почему нет, Эван? Быть может, после Нейла Линдсея Кристин уже никогда не сойдется ни с кем из шотландских аристократов. Да и с фермерами у нее теперь едва ли сладится после него. Но перед ней раскрылся новый мир. И заметьте, как смело она уже воспринимает его. Она выбралась из своей раковины, чтобы наблюдать, удивляться, критиковать. И однажды сумеет разглядеть в нем не одни лишь странности, но и красоту, а тогда…

Он встал из-за стола.

– Вот только мы, старина, уже, наверное, не доживем до этого.

А нынче я снова проделал весь путь вдоль долины. Восемнадцать месяцев назад я впервые взялся за перо, чтобы начать это повествование. И мне пришла причудливая фантазия завершить его под сенью замка Эркани.

2

Джон Эплби – умнейший человек из Лондона – признал, что в деле Гатри пришел к неверным выводам. По его словам, он не разглядел всего одного, но очень важного компонента, составлявшего общую картину. Он считал, что не задал самого главного вопроса. Но читатель-то знает: он его задал и задумался бы над ним снова тем же вечером, если бы события не развернулись столь стремительно. Кто выскользнул из учебной комнаты на глазах у Хардкасла и молодого Гилби, когда они направлялись в башню? Вы правильно угадали ответ, читатель. Это был Эван Белл собственной персоной.

Я долго перемалывал в уме странную записку от Кристин, доставленную мне дурачком из замка. Старый тугодум, я только в канун Рождества разглядел ее суть, не ясную, быть может, даже самой Кристин. Это был зов о помощи. Но даже мне самому все представлялось еще в смутном свете, поскольку, пробираясь в непогоду долиной, я лишь говорил себе, что должен по крайней мере с ней попрощаться. Но в глубине души уже понимал – все куда важнее – и предвидел опасность. Иначе я бы ни за что не пустился в путь, который сам по себе мог закончиться для меня плачевно.

Я рассчитывал добраться до большого дома часам к восьми вечера и либо воспользоваться гостеприимством Гатри, либо, подобно школьной начальнице, переночевать на чердаке домашней фермы. Вот только в своем расчете я забыл, что уже далеко не молод. Мне удалось преодолеть все преграды, поставленные на пути природой, и дойти до Эркани живым и невредимым, но лишь к половине двенадцатого ночи. Я нес с собой штормовую лампу, но ее свет едва пробивал толщу непрекращавшегося снегопада. В классе горел свет. Я спустился в ров, а потом не без труда взобрался на маленькую террасу. Мистер Уэддерберн был прав, разглядев во мне руину бывшего спортсмена, но, как оказалось, мышечная сила еще далеко не полностью оставила меня.

Теперь я сам удивляюсь, почему пробрался в комнату Кристин тайком, но мною, несомненно, руководило инстинктивное подозрение, что Гатри – наш общий враг. Она впустила меня с террасы, и я заметил, как рада девушка моему приходу. У нее был собран небольшой чемоданчик – гораздо меньше того, который миссис Макларен таскает на субботние пикники, – а на спинке кресла висел теплый плащ.

– Неужели вы собираетесь уйти в такую ночь? – спросил я.

Она кивнула.

– Так пожелал дядя. Но Нейл говорит, что мы все равно доберемся до Мерви. Он сейчас наверху в башне вместе с дядей, и мы уйдем отсюда, как только он спустится. Все будет хорошо, ведь правда?

Она была слишком влюблена, чтобы позволить себе больше, чем легкая тревога, не допуская мысли, что все получится не так, как они задумали, а в основе лежит безумный и зловещий план ее дяди. Я сказал:

– Мне надо тоже подняться и увидеться с ними, Кристин. А когда вы с Нейлом покинете наши места, обещай чиркануть мне письмецо.

И я поцеловал ее. Мне тогда пришло в голову прикрыть их уход из замка с тыла, поскольку казалось, что именно в такой момент им может грозить смертельная опасность.

Кристин предложила:

– Поднимитесь по маленькой винтовой лестнице, и вам удастся избежать встречи с Хардкаслом.

Она нашла для меня ключ на случай, если люк окажется заперт.

Я вышел из учебной комнаты – как раз в этот момент Гилби с Хардкаслом и заметили меня – и направился к внешней лестнице. Это немалое достижение, доложу я вам, суметь после утомительного похода в Эркани из Кинкейга подняться по ней быстрее, чем те двое преодолели главные ступени. И история могла принять совсем иной оборот, затяни я свой подъем немного дольше.

Должен, видимо, пояснить, что мне хорошо знакомо устройство замка еще с тех времен, когда в молодости я часто навещал прежнего лорда, но вот о башне я помнил очень мало. И все же мне было известно, что с винтовой лестницы можно попасть на окружавший ее балкон, и я планировал неожиданно появиться оттуда в комнате и заявить: я пришел как друг Линдсея с целью обеспечить его благополучный уход из замка вместе с невестой.

Наверху дул сильный ветер, и я ненадолго задержался, размышляя, в какую сторону вдоль балкона лучше двинуться – влево или вправо. Я решил пойти влево, и это оказалось ошибкой. Получилось, что к месту, куда мисс Гатри приблизилась от французского окна, я подошел с противоположной стороны. О присутствии там американской девицы я даже и не узнал. Как, думается, и Рэналд Гатри: она, по всей видимости, ошиблась, посчитав, что он услышал ее крик.

Я поспел к месту действия секундами раньше, чем она. Наши с ней движения можно поместить во временные рамки с легкостью и точностью, поскольку она отошла от окна, услышав крик. Это кричал я. Хотя сомнительно, чтобы у меня получилось очень громко. Потому что я осторожно перемещался вдоль балкона, держа фонарь у самых ног, когда что-то буквально выкатилось мне под ноги из темноты и чуть не сбросило через парапет. Я поставил фонарь и, склонился, всматриваясь. Это было тело человека.

Затем все случилось в считаные секунды. Я заметил другой штормовой фонарь, установленный в нише над дверью – той, что вела из маленькой спальни. А в следующее мгновение из нее вышел Гатри. Я выпрямился, так ничего и не разглядев, но, всерьез опасаясь, что тело принадлежало Нейлу Линдсею, непроизвольно шагнул назад и случайно опрокинул свою лампу. Гатри тут же меня заметил, и его топор угрожающе взметнулся – это и было то мгновение, когда мисс Гатри хоть что-то разглядела из происходившего перед ней. Он надвигался на меня, покинув круг света, и дальше события развивались почти в полной темноте. Я знал, что мне грозит смерть; понимал это так же ясно, как если бы Гатри вслух заявил о своих намерениях. И от моих дальнейших действий зависела не только моя жизнь, но и судьба мужчины, чье тело без признаков сознания лежало у моих ног. Лорд замышлял убийство. И собирался довести свой план до конца.

Он приближался из темноты, пригнувшись и маневрируя со всем коварством, на которое был способен его изощренный ум. А потом внезапно поднялся у парапета, полностью освещенный пламенем фонаря. Как и мисс Гатри, ему я виделся всего лишь темным силуэтом, и он посчитал возможным застигнуть меня врасплох одним движением. Его топор мог в любой момент обрушиться вниз и раскроить мне череп. Необходимо было нанести удар первым, что я и сделал. Вот так, дорогой читатель, погиб Рэналд Гатри.

3

Потом я встал на колени в снег рядом с безжизненной фигурой (а вы теперь знаете, что мисс Гатри ничего больше видеть не могла) и тихо спросил:

– Как вы, Линдсей? С вами все в порядке?

Человек зашевелился и перевернулся лицом вверх. Можете себе вообразить мой ужас, когда я снова увидел перед собой Гатри! Первой жуткой мыслью было: я по ошибке сбросил вниз не того человека.

Он явно находился под воздействием какого-то наркотика, но быстро приходил в себя. Прошло несколько секунд, и он уже открыл глаза, посмотрел на меня и прошептал:

– Кто вы?

А когда услышал мое имя, его взгляд ожил так, словно он слышал его не далее как вчера.

– А я – Йен. Йен Гатри. Уведите меня отсюда, чтобы никто ни о чем не знал.

К тому времени я уже перекрыл все нормы физической активности, чтобы соответствовать повышенным канонам «идеального спортсмена» самой мисс Стракан. Утомление сказывалось, но и деваться было некуда. Я сбросил свой фонарь с балкона, взял тот, что по-прежнему стоял в нише, и взвалил Йена Гатри на закорки. Мне вспомнилось, как мальцом я тягал на себе телят с отцовской фермы, весивших примерно столько же.

Подтащив его к люку и протиснув вниз, я затем запер задвижку на замок. Прошло, должно быть, минуты две, и на опустевшем балконе появился молодой Гилби, осматриваясь по сторонам. С моей помощью Йен не без труда совершил спуск по длинной винтовой лестнице, а затем я провел его коридором к ближайшей комнате, которой оказался класс. Кристин там уже не было. Я дал ему немного прийти в себя и отдохнуть, отогреваясь у почти погасшего камина. Наконец он спросил:

– Что с Рэналдом?

– Я убил его, вышиб ударом через парапет балкона.

Его лицо, бледное, как полотно, сделалось еще бледнее.

– Несчастный свихнувшийся глупец!

Он немного помолчал.

– Рэналд собирался убить меня, мистер Белл, но только после небольшой хирургической операции.

И он показал мне правую руку.

– Вот для чего ему понадобился тесак.

Мне потребовалось некоторое время, чтобы окончательно все понять.

Вы, конечно, запомнили слова мистера Эплби о том, что калифорнийский Флиндерс не должен был заметно отличаться от Флиндерса из Сиднея, для чего ему предстояла трудная попытка избавиться от болезненной скупости. Справедливо подмечено. Но у Флиндерса из Сиднея присутствовала еще одна бросающаяся в глаза примета, о которой ничего не знал Эплби, зато Рэналд был отлично осведомлен из переписки с Йеном. На раннем этапе экспериментов в области радиологии Флиндерс лишился двух пальцев, что случалось порой с теми, кто возился со столь опасными материалами. Что ж, Рэналд и собирался прибыть в Калифорнию без двух пальцев. Для этого он в теории изучал хирургию и подготавливал уединенное место для заживления ран, где мог отсидеться сколь угодно долго. Только это ему и требовалось. Но возникала сложная проблема с телом, которое должны были обнаружить во рву и принять за труп Рэналда Гатри. Ясно, что у него не могло оказаться двух давно ампутированных пальцев. При обычных обстоятельствах любое хирургическое вмешательство неизбежно породило бы подозрения, и возник логичный вопрос: зачем Рэналду Гатри отрубили несколько пальцев на руках? Но поскольку к убийству оказался как бы причастен Нейл Линдсей, этот вопрос легко находил объяснение в замшелой легенде о древней и кровавой взаимной ненависти родов Линдсеев и Гатри. Причем объяснение окончательно доказало бы вину Нейла. И основная трудность, возникшая у Рэналда Гатри при совершении своего преступления, стала наиболее гениальной частью его плана. Как подметил Эплби, Рэналд Гатри собрал свою головоломку тщательно и экономно, пустив в ход даже те фрагменты, которые, казалось бы, никак не вписывались в общую картину.

Я все еще продолжал удивленно разглядывать руку Йена, когда он с трудом поднялся на ноги и сказал:

– Я слышу голоса.

И действительно, Гилби в сопровождении остальных уже спускался с башни.

– Нам надо уходить.

Я посмотрел на него в крайнем замешательстве.

– Уходить? Но почему?

– Никто не знает, что я здесь, кроме этого мерзавца Хардкасла, а ему придется придержать язык. Тогда смерть Рэналда сможет сойти за несчастный случай или самоубийство.

– Но мистер Йен, не надо думать, что я хочу избежать ответа за убийство вашего сумасшедшего брата. У меня не оставалось выбора. Должен был погибнуть либо он, либо мы с вами.

– Все это так, дорогой мой Эван Белл. Но вы же понимаете, насколько мне не хочется поднимать шумный скандал из-за того, что Рэналд выжил из ума? Мы вернемся в Кинкейг, пока есть такая возможность.

Мне тогда подумалось, что у него самого не все дома, если он собрался совершить столь сложный переход в невообразимых условиях. Но сейчас я прекрасно вижу, что им двигало. И это была все та же страсть – темная страсть, которой был подвержен каждый из рода Гатри. Он отчаянно желал закончить свои дни под именем Ричарда Флиндерса. И, если разобраться, у него были для этого все основания, поскольку именно в Ричарда Флиндерса он превратил себя за трудные пятьдесят лет. Но в тот момент я был вынужден просто подчиниться его воле и последовать за ним прочь из замка, не до конца разобравшись в мотивах. Вы должны помнить при этом, что Йен понятия не имел об опасностях, которыми могло обернуться его бегство для Нейла Линдсея. Как и я сам, потому что в противном случае принудил бы его задержаться.

Еще час назад я сомневался, хватит ли мне сил, чтобы вообще добраться до Эркани; а теперь передо мной встала задача вернуться в Кинкейг с человеком, едва державшимся на ногах. Но, видимо, шок оказался так силен, что почти лишил меня способности мыслить здраво. Мне и в голову не приходила вероятность сгинуть на обратном пути. Пусть будет, что будет – так я воспринимал действительность. Но, как показала жизнь, мы оба были куда крепче, чем предполагали, и миновали колокольню церкви Кинкейга с первым ударом колокола, созывавшего прихожан к утренней службе. По дороге мы никого не встретили, а следующие двадцать четыре часа Йен Гатри провел в надежном укрытии моего дома. Но его подвел непоседливый характер. Его так увлекла возможность снова хоть одним глазком взглянуть на Кинкейг, что следующим вечером он рискнул отправиться на чреватую опасностями прогулку. Вот откуда, дорогой читатель, и поползли слухи о призраке Рэналда Гатри.

Йен поведал мне в подробностях свою историю, и мы вместе составили для себя полную картину событий. Но он по-прежнему не желал огласки своего приезда в наши края. Будет проведено следствие, настаивал Йен, и он непременно дождется его выводов. Если на Нейла Линдсея падет подозрение, тогда ему ничего не останется, как заявить о себе. В противном случае он тихо отплывет в Америку под именем Ричарда Флиндерса. На меня же легла задача уговорить Кристин никому не рассказывать о моем появлении в Эркани.

Думаю, вы бы оказались целиком на моей стороне, когда я все-таки в один из моментов решительно выступил против его плана. Пусть общественности действительно не обязательно знать, что Йен Гатри жив, заявил я, но членам семьи и их юристам эта информация представлялась насущно необходимой. И несмотря на всю эксцентричность, свойственную Йену как всякому Гатри, мне удалось вбить ему в голову эту здравую мысль. Он согласился, когда вся шумиха уляжется, тихо приехать в замок из Дануна и встретиться с теми, кто заинтересован в знакомстве с ним. После этого он незаметно покинул Кинкейг и вернулся в Данун, где в отеле, переполненном постояльцами, никто не обратил внимания на временную отлучку некоего Ричарда Флиндерса.

И это почти все. Хотя мне пришлось-таки пережить несколько тревожных часов. Потому что, устраивая тайную семейную встречу, я никак не рассчитывал, что на ней неожиданно окажется инспектор полиции Эплби. Человек опытный и мудрый, он появился в нужное время в нужном месте. И семейный сбор не состоялся. Рэналд Гатри и его верный, но омерзительный подручный Хардкасл были мертвы, а Йен Гатри – мужчина бездетный, мог распоряжаться имением Эркани по своему усмотрению. И потому нам в самом деле лучше было оставить всю эту историю в секрете. Не только от полиции. Это был еще и акт милосердия в отношении Кристин Мэтерс.

4

Так на земле Гатри не осталось ни одного члена их семьи, и замок предстояло сдать в аренду. Не успевшие сгнить земледельческие орудия раздали окрестным фермерам. Семейные портреты и обстановку учебной комнаты отправили морем по новому адресу Сибилы и Кристины. А потом состоялась большая распродажа. Огромный фламандский стол, за которым когда-то подали на ужин даже икру, купил доктор Джерви для собраний совета старейшин церкви. Глобусы с галереи, ставшие укрытием для Айзы Мердок, приобрела владелица «Герба» миссис Робертс. Она любит теперь посидеть с чашкой чая у земной сферы, показывая всем желающим, из какого порта получила последнее письмо от своих бравых сыновей-моряков. Фэйрбайрн из Гленлиппета – купивший в свое время водительские права за четвертак, – раскошелился на огромный гранитный жернов, издревле украшавший главный двор замка, чем немало удивил народ, недоумевавший, зачем он ему понадобился. Но, как в своей циничной манере объяснил Уилл Сондерс, в недалеком будущем на этом камушке появится нежная надпись в память о немощной миссис Фэйрбайрн. А чуть заплесневелые богословские трактаты достались мне самому. Трудное, доложу я вам, чтение, но большое подспорье в дебатах, которые мне порой приходится вести с нашим священником.

Сегодня я прошелся по опустевшему замку, вероятно, в последний раз. В нем, как всегда, гуляют по всем направлениям ветры, чуть подвывая в пустых оконных рамах, теплые и напоенные запахом травы, но даже сейчас они не привносят в огромный дом ощущения стоящего на дворе солнечного лета. Замок все еще живет своим прошлым. Едва ли на него польстятся арендаторы. В нем хозяйничают крысы, успевшие забыть про отраву миссис Хардкасл, да в свою пору вьют гнезда ласточки. Скоро камень за камнем стены начнут осыпаться, а от башни, на которую мне довелось взбираться, останется лишь воспоминание, как когда-то от башни замка Мерви. И Гатри из Эркани, поколениями удивлявшие своими необузданными страстями всю Шотландию, превратятся всего лишь в еще одну страницу ее истории.

Зато на домашнюю ферму вернулась семья Гэмли. Один из их сыновей привез с собой молодую жену, девушку из Спейсайда, и сейчас я слышу, как она поет в поле – какую-то простенькую и грубоватую песенку из числа тех, что народ в итоге предпочел сочинениям подлинно великих шотландских менестрелей. Но меня это не печалит. Песня льется от земли, от души и, значит, ей суждена долгая жизнь.

Остановите печать!

Пролог

Паук начинал свою карьеру как заурядный преступник. Или, точнее, все-таки не совсем уж заурядный, поскольку с первых же шагов масштабы деятельности, бесспорно, выделяли его из общего ряда нарушителей закона. Он почти ничем не занимался лично, и никто не замечал, чтобы он посещал обычные для преступных элементов заведения: злачные бары, воровские притоны или подпольные ломбарды, где скупали краденое. Да и образ жизни он вел скорее свойственный богатому рантье, занимая просторный загородный дом, имея в подчинении дворецкого, двух лакеев и даже персонального секретаря. Секретарь к тому же был слеп. Поразительная деталь, делавшая его фигуру не только весьма необычной, но и несколько зловещей: вообразите себе, как он шел, постукивая перед собой палочкой, чтобы выполнить очередное сугубо секретное поручение начальника! Он был, безусловно, самым колоритным персонажем среди приближенных Паука. Зато остальные слуги не представляли собой ничего особенного и даже не подозревали, чем на самом деле занимается их хозяин. Сидя у себя в библиотеке в окружении старинных книг, Паук на расстоянии руководил огромной преступной организацией с крайне сложной структурой. Вероятно, прежде всего по этой причине его и прозвали Пауком. Он обожал цитировать поэта Поупа, истинным знатоком творчества которого мог по праву считаться, и слишком своевольным членам его банды достаточно было услышать от него произнесенные с холодной злобой слова: «Бог вездесущ, за нами он следит повсюду и грозною десницею грозит», чтобы стать шелковыми. За стеклом бара в его кабинете была скрыта частная радиостанция.

Когда же карьера Паука близилась к расцвету, можно сказать, прошла половину пути, его характер стал претерпевать нежданные изменения. Если раньше его подход к делам был чисто практическим, а в личности преобладали почти демонстративно демонические черты, то теперь он временами совершал не свойственные ему прежде благородные поступки. Не раз случалось, что его усилиями, например, красивая и невинная девушка, дочь представителя враждебного лагеря, освобождалась из тенет одного из его же собственных более грубых сообщников и передавалась в целости и сохранности противнику. А его враги, хотя, конечно же, уступали ему в интеллекте, а порой были совершенно тупыми ублюдками, тоже оказывались способны на известное джентльменство и не прибегали в борьбе с организацией Паука к таким примитивным методам, как помощь полиции. Примерно в это же время Паук приобрел новый философский подход к собственности. Когда-то он приравнивал себя к Робину Гуду, а отныне взял в образцы для подражания нефтяных и сталелитейных магнатов из США. Он грабил богатых и либо отдавал деньги достойным людям, либо вкладывал в разумные и сулившие пользу человечеству проекты. Так продолжалось несколько лет.

Затем настало время очередных перемен. Внешне они явились результатом неразберихи и хаоса, порожденных гангстерскими войнами, в ходе которых Паук обзавелся автоматом и бронированным автомобилем. Но инвестиции себя не оправдали – Англия слишком тесна для этого, – и какое-то время Паук, если можно так выразиться, топтался на месте. Это, по всей видимости, ускорило кризис его личности. Мы не имеем тому письменных подтверждений, но внутренняя борьба в нем шла, несомненно, с переменным успехом и весьма тяжело. И из периода метаний Паук вышел придерживаясь крайне строгих моральных принципов. Его страсть к нарушению закона трансформировалась в не менее горячее желание бороться с преступностью. Он изменил образ жизни и порвал связи с миром гангстеров, сохранив лишь самые необходимые, дававшие ему возможность знать, чем дышит преступный мир, и получать нужную информацию для своей новой деятельности. Теперь богачи без страха обращались к нему за помощью, и он с неизменным успехом решал возникавшие у них сложные проблемы. Дошло до того, что люди, знавшие его не слишком долго, удивлялись, почему он носит такую странную кличку – Паук. А те из них, кто читал Свифта, считали, что если уж выбирать из мира насекомых, то ему подойдет скорее прозвище Пчела, до такой степени он встал на сторону добра и света.

И он действительно обзавелся пасекой. Серьезное увлечение музыкой превратило его в весьма неплохого кларнетиста. Его домашняя жизнь претерпела немало других изменений. Хотя он все еще предпочитал жить в деревне, но занимал теперь дом значительно меньших размеров. Книги стали играть для него еще более важную роль, и к любимому Поупу прибавились Шекспир, Вордсворт, святой Иоанн Креста, Гегель, Эмерсон и Донн. Паук трансформировался в начитанного мудреца, порой весьма докучливого. От секретного радиопередатчика он избавился, зато нашел близкого друга, отставного инженера, который следовал за ним повсюду и записывал все, что Паук изрекал, никогда не вдаваясь, к счастью, в излишние объяснения, почему тот изрек именно это и именно тогда. И хотя бывший инженер не обладал умом Паука, он был достаточно образован и знал литературу в нужной степени, чтобы во время даже самых напряженных расследований, идя по следу преступников, они успевали побеседовать на поэтические темы. Поэзию при этом они отбирали со вкусом, и данная черта характера по-прежнему выделяла Паука среди других частных сыщиков, которых к тому времени развелось, пожалуй, уж слишком много.

Теперь признаемся честно. Мистер Ричард Элиот – создатель образа Паука – не собирался этого делать. Или, по крайней мере, в его планы не входило доводить дело до того, во что оно со временем превратилось. Первый рассказ о Пауке, как он теперь неизменно уклончиво и скромно намекал, появился на свет почти извиняясь за это, словно ребенок в романе «Мичман Тихоня»[40], и был очень коротким. Но при этом любопытно отметить, что он все же стал продуктом излишней требовательности своего создателя.

За двадцать лет до начала нашего повествования мистер Элиот унаследовал просторный загородный дом, где вел образ жизни добропорядочного обеспеченного рантье. Он по-дилетантски, но вполне компетентно надзирал за сельскохозяйственными работами, которые фермеры-арендаторы вели на его земле. По временам он выбирался из своего захолустья, чтобы побывать в опере, посетить выставку живописи в Королевской академии художеств, посоветоваться с личным биржевым маклером или посетить футбольный матч между Итоном и Хэрроу. И именно матч между Итоном и Хэрроу в 1919 году стал переломным моментом в его судьбе.

Эта игра состоялась всего через три дня после рождения у мистера Элиота второго ребенка. В тот вечер он впервые посетил свой клуб в Сент-Джеймсе в роли отца новорожденного сына. А там столкнулся с целым сонмом своих ровесников, чьи сыновья уже учились либо в Итоне, либо в Хэрроу, намного опередив отпрыска мистера Элиота, поскольку тот женился в более позднем возрасте. И новоиспеченному отцу сразу стало ясно, что его Тимоти должен непременно стать учеником Итона. Это решение, как мы уже намекнули чуть выше, явилось результатом неоправданно повышенных запросов, поскольку сын даже уважаемого джентльмена легко мог бы получить образование в значительно менее дорогих школах. Однако любой англичанин скажет вам, что ему понятна эта прихоть мистера Элиота и ход его рассуждений.

Он незамедлительно внес едва появившегося на свет Тимоти в списки для зачисления в Итон и отправился домой, чтобы подсчитать предстоящие расходы. А они представлялись весьма значительными. Более того, никто не мог исключить рождения у мистера Элиота еще одного сына, и было бы несправедливо отправить Тимоти в Итон, а его младшего брата в менее уважаемое образовательное учреждение. Именно мысли об этом напомнили мистеру Элиоту, что он, между прочим, когда-то подавал большие надежды как литератор. Много лет назад во время кратковременной армейской службы в Индии он напечатал в полковом журнале пару очерков. Его друзьям они настолько понравились, что они уговорили начинающего прозаика отправить рассказ, исполненный экзотического колорита и личных ощущений от грозивших военному человеку опасностей, одному из редакторов в Лондоне. Рассказ был опубликован. За ним последовали другие. И благодаря тем почти лишенным иллюстраций журналам, которыми снабжают лондонские клубы в основном для развлечения людей старшего поколения, имя мистера Элиота приобрело в определенных кругах достаточно широкую известность. Но по возвращении домой в английскую провинцию пристрастие к перу ему изменило. Он больше не жил в стране тигров и факиров, о которых любил писать прежде, и вскоре обнаружил, что запомнил очень мало из своего прошлого, хоть сколько-то достойного описания. В довершение всего он так пристрастился к чтению, что от собственных сочинений уже не получал никакого удовольствия. Он стал горячим поклонником Шекспира, Вордсворта и многих других менее значительных авторов. Из поэтов его более остальных привлекал Поуп, подлинным знатоком творчества которого он со временем мог себя считать и порой даже осмеливался задумываться, а не написать ли ему монографию, труд без особых претензий на ученость, под названием: «Употребление Александром Поупом терминов «природа», «разум» и «здравый смысл»: анализ лежащего на поверхности, а также скрытого подтекста». Черновые заметки к этому опусу, как и аккуратно напечатанный титульный лист годами пылились на краю письменного стола мистера Элиота.

На то, что при подобных обстоятельствах и наклонностях мистер Элиот придумал Паука с единственной целью – заработать на достойное обучение для сына, – он сам, вероятно, смотрел, оглядываясь в прошлое, с немалым недоумением. Отчасти это, конечно, объяснялось его сугубо рациональным складом ума умеренно компетентного землевладельца. Требовалась определенная сумма денег; занятие литературой могло помочь этой суммой заручиться; а потому мистер Элиот внимательно изучил «Автобиографию» Энтони Троллопа[41], которая может служить учебным пособием по экономике литературного труда. Затем он задумался, сколько людей читают старомодные журналы в клубах, и сравнил это число с огромной аудиторией, глотающей удобоваримое чтиво в шумных вагонах подземки и автобусах. В результате подобных подсчетов и появился Паук.

Но секрет состоял не только в этом. Если бы мистеру Элиоту требовались всего лишь деньги, то, не будучи человеком уж настолько корыстолюбивым, он едва ли сумел бы вызвать к жизни такой образ, каким стал Паук. Правда же заключалась в том, что свой приземленный реализм мистер Элиот сочетал с буйной фантазией, а зрелый, но не слишком мастерский серьезный литературный стиль – с неизбывными юношескими мечтами о романтических приключениях. Создавая малоправдоподобные похождения Паука, он словно ткал для себя некий магический ковер-самолет. Поначалу никто не получал большего наслаждения от этих похождений, чем их непосредственный создатель. Его воображение напоминало морозильную камеру, откуда можно было извлечь полудетские фантазии в их первозданной свежести. И нет сомнений, что именно это их достоинство помогло первым же рассказам приобрести огромную, вгонявшую в краску самого автора популярность у читателей. Не пошла во вред и изрядная начитанность мистера Элиота. Наоборот, она помогала ему справляться с маневрами волшебного ковра-самолета, контролировать его перемещения и не давать улетать в слишком уж неправдоподобные места, что придавало его выдумкам хотя бы видимость здравого смысла, выгодно отличая от других подобных сочинений. И знание литературы сразу подсказало ему верный путь к подлинному мастерству на избранном пути. Раздумывая над некоторыми аспектами «Путешествий Гулливера», он понял, что наилучший способ заставить читателя поверить в нечто невероятное – сразу же ткнуть его носом во что-то еще менее похожее на правду. Он знал, что литература уже давно поделена на «жанры», которые писатель, конечно, волен был порой смешивать, но только на свой страх и риск. Ранние рассказы о Пауке были выдержаны в строгих рамках отведенного для подобных историй «жанра».

И их ждал немедленный успех. Фатальный момент наступил, когда мистеру Элиоту вроде бы следовало остановиться на достигнутом, но он этого не сделал. После чего остановиться уже не представлялось возможным. Имение, примыкавшее к его владениям, было выставлено на торги, и он купил его. На это ушли немалые деньги. Как и на различных бедных родственников, включая пару непутевых кузенов, которых новости из Англии заставили в спешке вернуться из колоний на родину. А уже вскоре от продолжения лихих похождений Паука стало зависеть благосостояние множества других людей, с которыми автор даже не состоял в родственных отношениях. Появилась пожилая леди, писавшая на основе рассказов пьесы, и молодой человек, снимавший фильмы. Американский литературный агент ухитрился быстро жениться на племяннице мистера Элиота. Несколько энтузиастов из издательства в Лондоне создали совершенно абсурдный и сильно раздражавший автора, но поразительно популярный «Клуб любителей Паука». Один забавный еврей, называя себя Гельмутом, переводил рассказы на немецкий язык, а под именем Андре тот же человек издавал французские переводы. Какое-то время три молодых дамы из Челси предлагали изображать Паука наряду с Шерлоком Холмсом и другими близкими по духу персонажами на глиняной посуде «для современной кухни», но против этого плана мистер Элиот решительно восстал. Правда, ему пришлось выкупить права на сию разновидность использования образа Паука за совершенно баснословную сумму, но зато он задавил этот промышленный проект в зародыше.

Долгие годы Паук преданно служил для развлечения нации. Однако мистер Элиот, воспитанный с верой, что жизнь не может быть только веселой, но должна порой восприниматься серьезно, а фантазии в ней отведено строго ограниченное место, стал все больше и больше тревожиться, замечая, как повышенный спрос на Паука начинает отнимать практически все его силы и энергию. На многие месяцы без передышки ему приходилось погружаться в мир абсурда и нелепых фантазий, которые нормальный человек может принимать только в умеренных дозах, расположившись вечерком отдохнуть с книжкой у камина. Мистер Элиот жил так, словно бы проводил все свои дни в кинотеатре во время сеансов или за беспрерывным просмотром театральных пьес. И, пожелав прервать этот процесс и вернуться к нормальной жизни, он знал, что пожилая леди-драматург и другие прихлебатели, которых в великом множестве собрал вокруг себя Паук, начинали трепетать за свой кусок хлеба – или уж теперь скорее торта. Добросердечному по натуре мистеру Элиоту хотелось все же думать, что речь идет о торте для всех них, ибо это в какой-то степени скрашивало разочарование, которое принес ему Тимоти. Поскольку сын в итоге так и не стал учеником Итона. Не по годам развитый ребенок рано приобрел интерес к разнообразным формам образования, что в сочетании с недетской силой воли привело его в скромную школу с совместным обучением[42], которую отец смог бы себе позволить, не написав ни строчки популярной беллетристики. И потому мистеру Элиоту приходилось утешаться тем, что его писательская деятельность принесла неожиданное процветание многим достойным людям. Но, как вскоре начали подозревать его знакомые, он определенно пресытился своим героем и устал от собственного детища.

Постоянные метания и перемены в характере Паука стали несомненным следствием этой пресыщенности. Приходил момент, когда мистер Элиот уже терпеть не мог своего героя в его нынешнем виде, и тогда наступало время экспериментов. Причем всякие перемены, поначалу повергавшие издателей мистера Элиота в состояние прострации и плохо скрытого страха, по какой-то странной и непредсказуемой причине неизменно встречали одобрение широкой публики. Самые строгие критики и рецензенты подчеркивали сложность натуры Паука, постепенное развитие и созревание его характера, а когда он наконец целиком и полностью перешел на сторону закона, эту метаморфозу с одобрением восприняли как вполне логичную в первую очередь многие представители клерикальных кругов, истовые проповедники добродетели. И по мере того, как Паук стал преследовать злодеев и наказывать их самым драматическим образом по всей планете, даже сам мистер Элиот порой начинал проникаться иллюзией, что создал нечто вроде вселенской полиции для поддержания повсеместного порядка.

Сочинители всех мастей не раз описывали странные воздействия, которым подвергались в повседневной жизни со стороны своих персонажей. Создания писательского воображения, как считается, оказывали влияние и давление на своих авторов и даже порой подменяли собой их истинные личности. А если представить, что литератор создал только одного, но очень мощного героя, превратившегося в постоянного спутника его жизни, совершая совместные невероятные подвиги, оборвать серию которых способна одна лишь смерть, можно только опасаться, до какой степени такой герой становится доминирующим фактором в жизни творца. Вероятно, так и произошло в случае с мистером Элиотом. По крайней мере, очевидно, что к финальной фазе существования Паука его личность и персона мистера Элиота не всегда уже заметно отличались друг от друга. Появился, например, совершенно неожиданный роман, в котором раскрылась прежде незнакомая читателю сторона жизни Паука – его талант писателя. Причем темами его сочинений были главным образом индийские тигры и факиры. И одновременно не только возникло некое литературное содружество между Пауком и его верным соратником – бывшим инженером, в роман проникла абсолютно реалистическая и лишенная всякой романтики сюжетная линия, посвященная проблемам английских земле-владельцев и общему положению сельского хозяйства в стране. И против этой опасной тенденции в творчестве мистера Элиота готовы были выступить многие кровно заинтересованные в ее искоренении стороны.

И было отчего встревожиться. Во все большей степени сам мистер Элиот и его приземленные интересы постепенно проникали в мир, где прежде единолично властвовал Паук. И кое-кто уже начал заинтригованно обсуждать, не идет ли одновременно другой процесс – проникновение Паука в мир и повседневную жизнь мистера Элиота? Мнение последнего на сей счет оставалось неизвестным. Вероятно, ничего подобного не происходило. Внешне он выглядел спокойным. Интересно отметить, что никто из близко знавших мистера Элиота людей даже мысли не допускал, что тот мог страдать неуравновешенностью или тем более нервным расстройством. Но те же близкие знакомые подметили, что он больше не появлялся в выставочных залах Королевской академии художеств, как и на матчах Итона против Хэрроу, что давало повод для подозрений: что-то с ним все же неладно. И не раз высказывалось мнение, что утомленный Пауком до предела мистер Элиот испытывал к нему тихую ненависть.

Так обстояли дела к тому моменту, когда случилось главное событие.

Часть I

Растхолл

1

Ноябрьский вечер в Оксфорде. Воздух не только сырой, застоявшийся, но и предательски холодный. Туманные испарения, поднимающиеся робкими привидениями и застилающие видимость в дальних концах улиц, создают по всему городу акустические трюки, обманывая слух, словно изнывающие от скуки радиотехники, то включающие, то выключающие звуковые эффекты в студии. Молотки каменщиков, занимающихся починкой мостовых, веками уберегая брусчатку от губительного воздействия природных факторов, в вечерней тишине стучат как десятки пишущих машинок одновременно. Небо делается на глазах свинцовым, меняя сизый оттенок на пепельный. Лишь кое-где солнце пробивается сквозь тонкие разрывы облаков и высвечивает их по краям пушистой бахромой. В наступающих сумерках готический, тюдоровский, греческий и венецианский стили сливаются в подобие фантастического архитектурного сна, полного бредовых фантазий. И туман, словно пользуясь наступающей темнотой, начинает жаться, сгущаясь, к стенам и бастионам, как будто первые основатели города, которых ограбили и с позором выгнали, теперь крадутся в ночи, чтобы отвоевать потерянное.

– Уэбстер!

Молодой человек, внезапно выскочивший из сторожки привратника, никак не прореагировал на оклик. Он был стройным, атлетически сложенным, но одет был совершенно нелепо. Вокруг шеи он обмотал свитер, полотенце, спортивную куртку и длинное кашне. Зато снизу красовалась только обувь и коротенькие шорты, скроенные так, словно сидение на корточках представляло собой единственно естественную позу для мужчины. Впрочем, столь необычное одеяние вполне естественно для только что вернувшегося с реки, и странной в этом молодом человеке выглядела лишь чрезвычайная поспешность движений. Он бежал как одержимый. Бежал, словно его действительно преследовали привидения. Не обратив внимания на возглас приятеля, он промчался через лужайку перед колледжем. Традиционно это каралось штрафом в пять шиллингов, если бы особо строгий преподаватель как раз выглянул в окно. Потом он споткнулся о черепаху, которую держали студенты, но сохранил равновесие, ловко избежал столкновения с официантом, несшим на подносе пышки и бутерброды с анчоусами, нырнул в узкую арку и поднялся по мрачной старинной лестнице. Темная фигура, обратившаяся к молодому человеку как к Уэбстеру, похожая издали на работника кухни, принадлежала на самом деле профессору Королевской кафедры эсхатологии[43]. Он вежливо шагнул в сторону, чтобы пропустить бегущего. Тот преодолел последние ступени, перепрыгивая через одну, имитировал стук в дверь, но ввалился в нее, не дожидаясь приглашения, и упал в плетеное кресло, сработанное так, словно мужчина не мог нормально сидеть, а должен либо свернуться в нем клубком, либо полулежать.

Джеральд Уинтер, преподаватель, которому принадлежала комната, несколько секунд разглядывал своего запыхавшегося гостя, а потом приветствовал с простейшей из всех возможных форм иронией:

– Войдите!

После чего взял кекс с тарелки, стоявшей на столике у камина. Через какое-то время он решил все же проявить гостеприимство:

– Угощайтесь кексами.

Молодой человек отломил себе половину, сумел все же выпрямиться в кресле и дотянулся до чашки и блюдца.

– Прошу прощения за столь бесцеремонное вторжение, – нисколько не извиняющимся тоном произнес он, наливая себе чай.

Ему пришлось подпрыгнуть, чтобы схватить три куска сахара. Один он сразу же сунул в рот, а два других с плеском бросил в чашку. А затем снова откинулся на спинку кресла, глядя несколько настороженно на хозяина комнаты и явно не зная, с чего начать разговор.

– Прошу прощения. Мне очень жаль, – промямлил он еще раз не слишком разборчиво и немного робко.

И это при том, что молодого человека отличали резко очерченный рот и волевой подбородок.

Уинтер взялся за чайник с кипятком, исподволь наблюдая за гостем.

– Не стоит извинений, мой дорогой Тимми, – сказал он, поскольку лишь самые близкие друзья наслаждались привилегией называть его Уэбстер, а Уинтер, являвшийся всего лишь куратором, не был с ним в столь тесных отношениях. – Не стоит извинений.

Он начал набивать трубку, что было признаком благожелательного расположения духа.

Его ни в коей мере не привлекала роль советчика и доверенного лица молодежи, хотя работа волей-неволей заставляла выступать в этой нелюбимой им ипостаси. Проблемы материального и духовного свойства регулярно поднимались по лестнице к его комнате, иногда решительно и громко, иногда застенчиво, делая остановки чуть ли не на каждой ступеньке. Профессор эсхатологии на этом основании пришел к умозаключению, что Уинтер – человек пугающе общительный. На самом же деле он был скорее стеснительным и нелюдимым, а потому, услышав с лестницы характерные шаги, частенько прятался на крыше. Но Тимоти Элиот застал его врасплох и сейчас коротко сказал:

– Это все из-за Паука.

Уинтер сразу помрачнел. Если у Тимоти и была неприятно занудная черта, так это хроническая повышенная чувствительность по поводу вполне безвредного героя отцовских сочинений. С началом учебы в Оксфорде он стал объектом постоянных насмешек по вине Паука, и избежать этого было невозможно: новоявленные студенты дорвались до вольных шуток после строгостей средней школы. Особый шик заключался, например, в том, чтобы обратиться к Тимоти в стиле так называемого «словаря Уэбстера», то есть ввернуть в разговор – по возможности незаметно – одну из колоритных фраз персонажа мистера Элиота из ранних рассказов. А еще кто-то пустил нелепый слух, будто на самом деле автором книг являлся сам Тимоти, что стало гениальным ходом, позволяя избегать прямых издевок над столь взрослым и уважаемым джентльменом, как его отец. Впрочем, постепенно насмешки над «Уэбстером Элиотом» всем несколько наскучили, и их пускали в ход все реже, а потому особенно страдать из-за них не стоило, но Тимоти, относясь к ним в целом вполне благодушно, по слухам, иногда впадал все же в депрессию по поводу необычного семейного бизнеса, ставшего их причиной. А потому Уинтер только вздохнул и сказал:

– Так вы опять об этом.

Он чувствовал, что в случае с Пауком не сможет ничем помочь своему подопечному.

Но Тимоти покачал головой:

– Меня больше не трогают замшелые университетские пустословы. Но что-то странное происходит дома. Как мне кажется… У отца возникли серьезные проблемы.

Для Уинтера мистер Элиот-старший оставался до сей поры лишь именем и литератором с устоявшейся репутацией, не более того. Но это не помешало ему изобразить подходящее к случаю удивление.

– Проблемы? – пробормотал он. – Какие проблемы?

– Он выглядит обреченным.

– Паук обреченным? Вы хотите сказать, что книги отца не хотят больше печатать и они идут в корзину для мусора?

– В том-то и штука, что в корзину для мусора идет не Паук, а, как кажется, сам папа. Похоже, он постепенно, что называется, слетает с катушек. Его что-то постоянно гложет. И я не знаю, можно ли ему помочь. В нашей семье определенно сложилась напряженная обстановка. И я подумал, что, быть может, вы дадите мне совет.

Закончив фразу, Тимоти принялся промокать специально прибереженным для этой цели кусочком кекса остатки масла с тарелки. Воцарилось молчание. По Хай-стрит внизу прогрохотал автобус, заставив стекла в окнах злобно дребезжать. Из глубины двора доносились оживленные голоса – обсуждалась только что закончившаяся тренировка футбольной команды. Уинтер приосанился, почувствовав, что лениво расслабленная поза уже не соответствует ситуации.

– Излагайте факты, – коротко сказал он.

– Все очень просто. Он думает, что Паук ожил.

– Ожил? – Даже привыкший к странностям студентов, Уинтер почувствовал себя не в своей тарелке.

– Именно так. Сюжет типа Пигмалион и Галатея. Осененный любовью мрамор пошевелился и превратился в живое существо. Вот только нельзя сказать, чтобы папочка питал к Пауку особую любовь.

Уинтер недоуменно покосился на своего студента.

– Так что же произошло? Если вообще произошло хоть что-то.

– Шутка. Розыгрыш. Какой-то козел взялся всерьез доставать папу. И надо сказать, не без успеха, черт бы его подрал! – Тимоти небрежным жестом не слишком благодарного гостя отпихнул от себя пустую тарелку. – Он выглядит обреченным, – повторил он, словно его успокаивала найденная им краткая формулировка худшего из того, что могло случиться.

– Уверен, все не так уж скверно. Как бы зло над ним ни подшутили, ваш отец вскоре попросту забудет об этом.

– Вы не поняли главного. Розыгрыш все еще продолжается.

– Ах, вот как! – Теперь Уинтер выглядел действительно сбитым с толку.

– Это достаточно долгая история. Она длится уже несколько месяцев. Полагаю, вам понятно, как уязвляет личности, подобные моему отцу, навязчивое преследование, даже своего рода травля? Его книги читают множество людей, и среди них непременно найдется сотня глуповатых, но безвредных шутников. Его постоянно атакуют то один, то другой. Они просят Паука помочь, потому что их пытаются отравить жены или дядюшки хотят упрятать в сумасшедший дом. Есть чудаки, которые жалуются на вечные домогательства со стороны премьер-министра или архиепископа Кентерберийского. В былые времена приходили письма от людей, за которыми якобы гонялся вооруженный револьвером Паук. Впрочем, вам нетрудно себе представить нечто подобное.

– Здесь вы правы. – «К счастью, – подумал он, – оксфордская профессура крайне редко становится объектом внимания свихнувшихся личностей». И оставалось только радоваться этому обстоятельству. – Как я понимаю, вам и самому изрядно достается от глупых шутников?

– Ах, это? Мне действительно приходилось несладко, но хуже всего было в начальной школе. Там меня прозвали мисс Маффет[44]. Тогда это воспринималось гораздо хуже, чем Уэбстер сейчас. Но на самом деле я особенно не расстраивался по таким поводам. Знаете ли вы, например, что в Баллиоле[45] учится парень, чей отец – крупнейший в мире производитель…

– Да, конечно, знаю. Но вернемся к вашей истории.

– Характерная черта всех приставал заключается в том, что они скоро пропадают. Не получая, разумеется, никакого ответа на свои дурацкие послания, переключают свое внимание на кого-нибудь другого, только и всего. И как раз эта особенность делает нынешнего шутника уникальным – терпеливая настойчивость. И есть еще кое-что. Папа часто получал в прошлом ложные сообщения о Пауке, который якобы является реальной персоной, но никогда прежде они не приходили от самого Паука как действительно существующего человека.

– Но ведь розыгрыш очевиден! – воскликнул уже – всерьез заинтригованный Уинтер. – Не хотите же вы сказать, что ваш отец и в самом деле…

– Проблема в том, – перебил его Тимоти, – что этот преследователь слишком много знает. У него есть даже нечто вроде лозунга: «Пауку известно все!» И похоже, это близко к истине.

Уинтер бросил на него критический взгляд.

– Тимми Элиот, немедленно прекратите городить чепуху!

– Но это вовсе не чепуха. В том-то и заключается сложность ситуации. Шутник знает то, что может знать только сам Паук.

– Вы говорите о нем, словно он действительно реально существует.

– О, боже, я, конечно же, говорю только о том Пауке, который описан в книгах.

Уинтер поежился в кресле, испытывая изрядный дискомфорт.

– А откуда мне знать, – спросил он, – что вы сами меня не разыгрываете? Или же просто переутомились от чрезмерно усердных занятий?

Сидевший напротив него молодой человек в облачении для гребли потянулся с кошачьей грацией.

– Разве я похож на героя «Похорон учителя грамматики»?[46] И я говорю совершенно серьезно. Этот человек, выдающий себя за Паука, знает то, что может быть известно только самому Пауку.

– Тимми, но в твоих словах нет никакого смысла. Тот, кого ты называешь настоящим Пауком, не является живым человеком, наделенным мозгом и способностью мыслить. Он – всего лишь набор черных знаков, отпечатанных на бумаге. И ваш шутник попросту не может знать того, что известно только Пауку.

– Звучит вроде бы совершенно логично. Но, как объясняет папа, ему известны, например, авторские замыслы действий Паука для будущей книги, которые не были осуществлены и, соответственно, о них там нет ни слова. Другими словами, каким-то сверхъестественным путем он видит выдумки моего отца.

Еще один автобус промчался по Хай-стрит, и снова стекла в окнах задрожали, словно их сотрясал снаружи злой, но невидимый демон. Издалека, приглушенный густым туманом, донесся низкий звон колокола.

– Это началось, – продолжил Тимми, – во время летних каникул с очень дурной и тщательно продуманной шутки. Главной героиней того эпизода стала миссис Бердвайр, и мне следует сначала рассказать вам о ней.

– Кажется, я о ней слышал. Известная путешественница, верно?

– Да. Только не вздумайте назвать ее так в лицо: она этого определения терпеть не может. Миссис Бердвайр – знаменитый исследователь и первопроходец. Она же наша ближайшая соседка, живущая в паре миль от нас.

Уинтер удивленно приподнял брови.

– Вот уж не думал, что ваш дом стоит в таком уединенном месте.

– Я неправильно выразился. У нас есть и более близкие соседи, но миссис Бердвайр – ближайший представитель так называемых светских кругов, хотя, между нами, она невыносимо вульгарна. Так вот, эта самая миссис Бердвайр была ограблена Пауком. Тяжелый случай. Потому что, понимаете ли, они с отцом и прежде не очень-то любили друг друга.

– Да, пренеприятно.

– Более чем. Миссис Бердвайр ограбили и унесли множество ее жутких, но памятных трофеев, привезенных из путешествий. А Паук к тому же оставил свой всем известный автограф – огромного паука, вырезанного из черного бархата. Он аккуратно расстелил его в личной ванной комнате миссис Бердвайр.

– И что же, он всегда поступал подобным образом?

Тимми даже немного покраснел.

– Довольно глупая выдумка, верно? Да, он всегда проделывал нечто подобное. Но надо помнить, что ограблениями Паук промышлял очень давно. А теперь уже многие годы выступает в роли частного сыщика на стороне полиции. Но вот, если можно так выразиться, с ним случился рецидив, и он забрался в дом к миссис Бердвайр. А еще он нанес ей глубочайшее оскорбление. Вам это, вероятно, не известно, но предполагается, что существует и мистер Бердвайр, вот только никто и никогда его не видел. Объяснение миссис Бердвайр состоит в том, что ее муж якобы «накрепко привязан к жизни в городе». Ходит даже шутка, что в один прекрасный день миссис Бердвайр может отправиться в исследовательскую экспедицию, чтобы разыскать его. Так вот, Паук оставил рисунок. На нем изображена миссис Бердвайр в экзотическом тропическом одеянии, в котором так любит фотографироваться. И она прорубает себе путь через джунгли телефонов и пишущих машинок к маленькому мужчине, сидящему за письменным столом с секретаршей на коленях. А надпись внизу гласила: «Не вы ли будете мистер Бердвайр?» Или что-то в этом духе.

Уинтер разразился несвойственным ученому мужу громким хохотом.

– Грубо, – заметил он. – Грубо, но смешно. И в самую больную точку. Где он оставил этот рисунок?

– Миссис Бердвайр построила себе усадьбу в жутком стиле и окрестила ее «Испанской миссией». Стены сплошь белые с черными решетками – имитация под кованое железо. Паук выбрал самую обширную и самую белую из стен, выполнив рисунок красной краской, причем фигуры на нем крупнее, чем в натуральную величину. Естественно, народ стал толпами стекаться туда, чтобы поглазеть на этакое чудо.

На мгновение Уинтер даже прикрыл глаза, стараясь, по всей видимости, вообразить себе отвратительную картину во всей красе.

– Тимми, – наконец сказал он, – ваш рассказ, безусловно, интересен. Но позвольте заметить, что словесные обороты, к которым вы прибегаете, вызывают во мне чувство протеста. Постоянно ссылаясь на злобного шутника как на «Паука», вы только способствуете путанице в голове, овладевшей, как вы сами признали, вашим отцом.

– Но мне это представляется даже удобным. Более того, мне бы следовало, наверное, говорить пока лишь о Пауке номер один.

– Пауке номер один? Что это значит?

– Так мы будем именовать шутника-мошенника и грабителя. Понимаете, как только миссис Бердвайр была ограблена Пауком номер один, Паук номер два – то есть положительный герой и сыщик последних лет, – вмешался, чтобы расследовать преступление.

– Черт возьми!

– Замечу, что Паук номер два – созданный папой Паук – имеет привычку выискивать в газетах репортажи о загадочных преступлениях, чтобы потом указать полиции на важнейшие улики, которые те впопыхах проглядели. В случае с миссис Бердвайр Паук номер два поступил точно так же. Дело в том, что когда садовник обнаружил рисунок ранним утром на следующий день, краска уже полностью высохла. И Паук написал полицейским послание, где отмечал, что единственной краской, обладающей свойством высыхать так быстро, является продукция одной иностранной фирмы, которую начали импортировать совсем недавно и в крайне ограниченных количествах. И, естественно, полисмены получили в свои руки столь необходимую им нить для дальнейшего расследования. Они сумели установить факт покупки подобной краски неизвестным лицом со склада в Лондоне. Этот неизвестный расплатился наличными и попросил доставить товар по названному им адресу в пригороде. Краску привезли в пустующий дом, где покупатель ее забрал. По всей видимости, он просто воспользовался заброшенным помещением, куда проник, взломав заднюю дверь. Никаких следов он там не оставил, как и нигде больше. Вот только редкие безделушки из коллекции миссис Бердвайр были сложены в виде правильного круга в центре самой большой комнаты пустого дома. И опять-таки, помогла подсказка, полученная от Паука номер два: в противном случае памятные вещицы так никогда бы и не нашли. Таким образом все преступление оказалось одной большой, занятной, но бессмысленной шуткой. Вам еще не надоел мой рассказ?

– Напротив, должен повторить, что он весьма увлекателен. В этой истории столько непонятного и поразительного. Но позвольте вам напомнить, что вы еще должны объяснить…

Однако Тимми Элиот вскочил на ноги, не дослушав его.

– Нет, это вы должны мне сказать. Вы приедете к нам домой?

– Приехать к вам домой?

– Да, приехать вместе со мной в предстоящие выходные, чтобы попытаться вдвоем разобраться в этом странном деле. Думаю, для вас не составит труда получить от Бентона разрешение на мою отлучку. А вы – профессор. Вам положен отдых в выходные дни.

Возмущенный этими словами, Уинтер тоже поднялся из кресла.

– Не горячитесь так, молодой человек! И объясните для начала, почему вы решили явиться со всем этим именно ко мне и в такой спешке?

– Вы приедете или нет?

– И к какому же заключению мы сможем прийти, если даже допустим фантастическое предположение, что неизвестный шутник знает о замыслах бесценного персонажа книг вашего отца, которые автор хотел включить, но не включил в его похождения?

Тимми усмехнулся с видом рыбака, понявшего, что рыба клюнула на его наживку.

– Вот в чем заключен большой секрет или обман, не так ли? Каким образом мошеннику удалось создать впечатление, что он сумел проникнуть в сознание писателя? Спрашиваю еще раз: вы поедете со мной?

В расположенной рядом часовне начался звучный перезвон колоколов. Уинтер вдруг переполошился, взглянул на перекидной календарь и кинулся искать свой стихарь.

– Боже, смилуйся надо мной! – в отчаянии воскликнул он. – Мне сегодня читать главу тридцать третью книги «Числа», а я даже не сверился со списком правильных произношений! – Он повернулся к Тимми. – Отправляйтесь в душ. И если утром придете позавтракать со мной в половине девятого, я к тому времени, возможно, успею принять решение.

Оставшись один, Уинтер какое-то время задумчиво смотрел на огонь в камине. Его терзали противоречивые мысли. История Тимми Элиота оказалась достаточно загадочной, чтобы возбудить в нем живейшее любопытство, но он, тем не менее, скорее готов был отругать себя и обозвать последним дураком за то, что почти согласился участвовать в расследовании ее обстоятельств. Он быстро спустился вниз со все возрастающим убеждением, что поступает опрометчиво. Но в четырехугольном внутреннем дворе колледжа встретился с несколькими коллегами, и идея, приняв приглашение Тимми, хотя бы ненадолго отдохнуть от одних и тех примелькавшихся лиц, вдруг показалась ему симпатичной.

На деле же выяснилось, что в этом он как раз ошибся. В комедии, разыгранной в последующие несколько дней, приняли участие многие из его знакомых, в том числе и тех, кого он только что видел во дворе. А пьеса была написана по классическим канонам комедии характеров. И тем не менее, если бы не опрометчивые решения Джеральда Уинтера – а он принял еще одно в течение следующего часа, – история прославленного автора авантюрных романов могла бы сложиться совершенно иначе.

Процедура, происходившая после ужина в гостиной для старшего преподавательского состава, была продиктована доктором Гропером. Малый, средний, большой и гостевой столы были его идеей.

Выдающийся математик и долгое время ректор колледжа доктор Гропер разработал свою систему в тот полный тревог период, когда весь Оксфорд с нетерпением дожидался новостей с полей битвы при Ватерлоо. И все его инструкции беспрекословно выполнялись до сих пор по той простой причине, что содержимое винного погреба колледжа в значительной степени зависело от весьма значительной ежегодной суммы, которую он в своем завещании выделил на его содержание. Лишь однажды в девятнадцатом столетии радикально настроенный ректор, человек веселый и общительный, выступил против малого стола и уговорил коллег обратиться за помощью к юристам. Однако ученый совет вновь изучил все пункты завещания доктора Гропера совместно с несколькими независимыми экспертами-математиками из Кембриджа и пришел к выводу, что система оставалась рациональной, разумной и ни в коей мере не ущемляла чьих-либо интересов. А кроме того, вновь стало очевидно, что вместе с избавлением от системы доктора Гропера колледжу придется расстаться и с половиной хранившихся в погребе бутылок. С тех пор схема рассадки не подвергалась сомнениям ни разу.

Доктор Гропер желал, чтобы время для размышлений и назидательных бесед было отведено всем преподавателям, причем в равных пропорциях, и для реализации своего плана использовал силу математической науки. Он глубоко верил, что именно первый час после ужина являлся особо плодотворным для подверженных внезапным озарениям ученых, и именно тогда чаще всего совершались открытия, раздвигавшие границы познаний человечества. А потому считал необходимым, чтобы каждый ученый муж имел возможность периодически медитировать над бокалом портвейна в полном уединении. Так появился малый стол, который поставили отдельно в самый угол комнаты и сервировали на одного человека. Здесь каждый из преподавателей колледжа, когда подходила его очередь, мог сидеть и дожидаться, чтобы на него без помех снизошло вдохновение. Следующим считался средний стол, рассчитанный на троих. За таким столом доктору Гроперу виделись будущие плодотворные дискуссии по самым сложным и важным научным вопросам. За большим столом размещались семеро, и было естественным ожидать за ним бесед более поверхностных и фрагментарных (доктор Гропер особо отметил в своем завещании, что всегда выступал за умение веселиться, но знать меру). Этим ограничивались повседневные инструкции. Ввиду небольших размеров колледжа упомянутых одиннадцати мест обычно хватало для ректора и профессоров. И перемещение из-за одного стола за другой из вечера в вечер не составляло бы проблемы для контроля, если бы колледж время от времени не принимал у себя гостей. Когда такое происходило, визитеров развлекали за гостевым столом ректор, декан и почему-то преподаватель, занимавший в тот вечер пятый стул за большим столом. Видимо, предполагалось – ошибочно, разумеется, – что никто не принимает гостей по субботам. Именно это последнее условие усложняет надзор над правильностью соблюдения очередности, а ведь система была введена доктором Гропером именно с целью задать высочайший уровень преподавания в колледже математики. И над всей этой научно-организованной конструкцией ученых пиршеств духа до сих пор возвышается фигура доктора Гропера в виде портрета кисти Реборна. Пухлый мужчина в рыжеватого оттенка церковном облачении стоит и совершенно неуместно воинственным жестом указывает на открытые страницы своего самого знаменитого труда «Комментарии к законам Ньютона». Рядом на столе возвышается изящной работы механическая модель солнечной системы, выполненная из серебра и бронзы. И создается впечатление, что мановением воинственной руки все эти планеты и их спутники начнут свой замысловатый танец вокруг Солнца. Но взгляд доктора Гропера устремлен в гостиную, словно он неусыпно проверяет гораздо более приземленные и не столь уж сложные перемещения светил науки, навязанные им когда-то еще даже не родившимся на свет поколениям.

И вот в такую до боли знакомую галактику системы доктора Гропера после завершения занятий и ужина должны были войти Джеральд Уинтер и его коллеги. Для этого им пришлось под дождем пересечь два прямоугольных внутренних двора, потому что жизнь современного ученого мужа являет собой причудливую смесь самодовольства и совершенно ненужных неудобств. Сейчас, когда Уинтер со стороны наблюдал, как толпятся на крыльце под навесом все эти мантии, зонтики и столовые салфетки, выстраиваясь в очередь, ему пришло в голову сравнение со стаей облезлых сорок, линялых и мокрых ворон, и он поневоле признал, что настроение у него, мягко говоря, не самое лучшее. Плохо подготовленное чтение в часовне главы XXXIII книги «Числа» ожидаемо не слишком удалось, хотя читал он уверенно, но, быть может, несколько монотонно и скучно. Однако Маммери, куратор будущих бакалавров и признанный в колледже острослов-эксцентрик издавал громкий и презрительный возглас при каждом неверном произношении чтецом одного из этого сплошного перечисления огромного количества библейских имен, чем доставил несомненное удовольствие студентам, которых его реплики вывели из сонного состояния и повеселили.

Вот почему Уинтер обрадовался, заметив, что Маммери сегодня вечером отправили за малый стол. Весь ужас системы Гропера как раз в том и состоял, что из вечера в вечер ты не мог знать заранее, с кем тебе придется общаться. Уже давно зародилось подозрение, что престарелый Пакстон, куратор студентов, изучавших математику, в чьи обязанности входил надзор за порядком рассадки, запутался в ней и, блефуя, сделал процесс совершенно спонтанным и произвольным. А однажды разразился настоящий скандал, когда профессору эсхатологии велели занимать малый стол три вечера подряд. Обычно профессора – люди воспитанные и общительные, а потому Маммери был единственным в колледже, кому, казалось, даже нравилось продиктованное доктором Гропером уединение за отдельным столом. Но на самом деле Маммери мошенничал. Малый стол на то и был малым, что легко сдвигался с места, и у Маммери вошло в привычку украдкой перемещаться вместе с ним так, чтобы подслушивать разговоры за средним столом. Это позволяло ему, делая вид, будто он предается отстраненным размышлениям, готовить почву для своих острот, которые он с таким успехом пустил, например, в часовне против Уинтера.

Сам же Уинтер, все еще в некотором раздражении предвидя хлопоты, возникшие из-за Паука, обнаружил, что его направили за средний стол вместе с ректором и доктором Буссеншутом. Чуть позже к ним присоединился Бентон, как раз тот самый старший куратор, у которого предстояло испросить дозволения на внеурочный отпуск для Тимми. «Едва ли можно даже нарочно составить более неприятную компанию за одним столом», – подумал Уинтер. Бентон считал Буссеншута горьким пьяницей. И Буссеншут знал об этом. В ответ доктор Буссеншут за глаза упрекал Бентона, что тот разговаривает с вульгарным провинциальным акцентом. Поэтому у него вошло в привычку консультироваться со студентами из самых отдаленных районов страны с целью определить, откуда вынесено столь невыносимое для уха произношение. И Бентон знал об этом. Однажды Буссеншут подслушал, как Бентон передавал кому-то слова Уинтера, будто он, Буссеншут, принадлежал к числу тех ученых, которым до конца жизни так и не удавалось освоить латинскую грамматику, а это, в свою очередь, утвердило Буссеншута в убеждении, что Уинтер человек интеллектуально бесчестный. Бентон и Уинтер недолюбливали друг друга чисто инстинктивно. И на столь же подсознательном уровне оба терпеть не могли Маммери, чей стол сейчас сантиметр за сантиметром подкрадывался все ближе к ним. Однажды Маммери тоже сорвался и при всех назвал Буссеншута поседевшим и потерявшим зубы бабуином, на что Буссеншут отреагировал заявлением, что подобные выражения недопустимы в академических кругах, а затем обрушил на Маммери яростную проповедь, основанную на известной цитате «Имя же нечестивых омерзеет»[47]. При этом все четверо входили в редколлегию и прилежно трудились бок о бок над журналом «Научное содружество».

Буссеншут сел за стол и окинул соседей добродушным взглядом. Затем, не меняя выражения лица, посмотрел на графин с вином.

– А, «Смит Вудхаус»[48] позднего ро́злива! Вино, неизменно украшающее любой стол. – Он наполнил свой бокал. – А букет так и вовсе потрясающий!

– Лично я, – громко произнес Маммери, словно бы обращаясь к портрету доктора Гровера над камином, – не стал бы оценивать качество портвейна по его аромату.

Бентон переместил стул, чтобы сидеть спиной к малому столу, и сказал:

– Жаль, что мы не можем отведать фонсеку[49] урожая тысяча восемьсот девяносто шестого года. – Бентон был человеком нервным и постоянно встревоженным, жил с оглядкой и часто вставлял реплики невпопад. – Да, мне бы хотелось выпить немного вина из того урожая.

Буссеншут расколол грецкий орех.

– Фонсека? Мы приберегаем его ко Дню отцов-основателей через месяц. Между прочим, я получил письмо от Джаспера Шуна.

– От того Шуна, что торгует оружием? – спросил Уинтер, чей склад ума всегда выделял аспекты, представлявшие общественный интерес.

– От того Шуна, который считается крупнейшим коллекционером? – спросил Бентон, который всегда и к любому вопросу подходил в первую очередь с научной точки зрения.

– Да, именно от того Джаспера Шуна. Уинтер, не от вас ли я слышал, что портвейн – не самое лучшее из вин?

– Интеллектуальное удовольствие от вина, – ответил Уинтер со скучающим видом человека, которого заставляют повторять банальный афоризм, – никогда не может быть получено, если речь идет о портвейне. Так что же Шун?

Не меняя благодушного выражения лица, Буссеншут сложил губы трубочкой, втянул в себя немного портвейна вместе с воздухом и после раздражающе долгого раздумья выдал:

– Что ж, не стану отрицать, что по-настоящему добрый кларет[50] лучше идет под трапезу.

– При условии, – добавил Бентон, – что у нас когда-нибудь научатся подавать кларет только к десерту. Но вы говорили что-то о весточке, полученной от Шуна.

– Да, от Шуна. Но вы не можете не согласиться со мной, дорогой Бентон, что марочные портвейны созревают быстрее и лучше просто старых, ведь верно?

Бентон, разрывавшийся между двумя интересными для него темами, нервно крутил головой, как осел, поставленный между двумя морковками.

– Да, – ответил он. – Совершенно согласен. А потому жалею, что мы не заложили в подвал больше вина урожая тысяча девятьсот семнадцатого года. И тысяча девятьсот двадцатого тоже. Это умножило бы наше удовольствие и бодрость. – Он печально покачал головой. – Мне бы хотелось познакомиться с Шуном.

– С Шуном? – переспросил Буссеншут с таким видом, словно эта фамилия прозвучала впервые. – Ах, да, так вот – о Шуне. Он сделал совершенно необычайное открытие. Уинтер, не давайте графину застаиваться на месте.

Уинтер, чьи мысли тоже теперь раздвоились и метались между Пауком и новой интригующей темой, игру с которой затеял ректор, налил себе портвейна. За малым столом Маммери громко вздохнул, что служило признаком отчаянных усилий, которые он прилагал, дабы и впредь подслушивать чужой разговор.

– Шуну удалось приобрести весьма примечательный папирус, – продолжил Буссеншут, раскалывая еще один орех. – А это такой древний документ, дорогой Уинтер, который писали на материале, изготовленном из стеблей растения, называвшегося Cyperus Papyrus. Вы следите за ходом моей мысли?

Одной из самых невыносимых черт характера Буссеншута была манера неожиданно начинать общаться с коллегами так, словно они несмышленые первокурсники. Но он уже снова повернулся к Бентону:

– Так вы утверждаете, что у нас мало тысяча девятьсот семнадцатого года? Действительно очень жаль. Вино того урожая как раз сейчас достигло своих наилучших кондиций.

– И тысяча девятьсот двадцатого года, – повторил Бентон.

От маленького стола донесся звук, похожий на те, что производят остатки воды, когда их втягивает сливное отверстие ванны. Это Маммери снедали нетерпение и возмущение.

– И тысяча девятьсот двадцатого? – пробормотал Буссеншут, глядя на Бентона с величайшим изумлением. – Нет, мой добрый друг, я говорил о четыреста седьмом годе. И ни о каком другом.

Маммери разом затих. Одновременно в сознании Уинтера мысли об Элиоте отступили, потерпев сокрушительное поражение.

– А с чем у нас ассоциируется четыреста седьмой год до Рождества Христова? – спросил Буссеншут, оглядев стол так, словно перед ним простиралась обширная аудитория для лекций. – Позвольте же вам напомнить. Он ассоциируется с восстановлением Эректеума[51]. Но сначала мне хотелось бы подробнее остановиться на том, что есть папирус как древний материал для письма.

– Право же, ректор, – сказал Бентон, – в своих шутках вы иногда заходите слишком далеко. Это уже отдает насмешкой, не делающей вам чести. Вы прекрасно знаете, что и я, и Уинтер хорошо осведомлены, что такое папирус. Поэтому, не лучше ли будет…

– Ладно. Тогда вы прекрасно знаете и о том, что все дошедшие до нас папирусы, за исключением найденных в Геркулануме, имели египетское происхождение. Но вот этот только что открытый папирус – обнаружили в Афинах. По всей видимости, он представляет собой один из тех двух документов, упоминаемых в других письменных источниках, на которых подсчитывалась стоимость работ по возрождению Эректеума. С точки зрения палеографии, он имеет совершенно выдающееся значение.

Буссеншут снова протянул руку к графину и внезапно бросил свою манеру обращаться к двум собеседникам так, словно перед ним полный зал.

– Это первоклассная находка, – сказал он. – Быть может, она будет поважнее вашего треклятого «Кодекса»!

И произнеся последнюю фразу, доктор Буссеншут наклонился к лицу Бентона и нарочито громко издал звук, полный дикарски примитивной кровожадной ненависти. В этом он превзошел самого Маммери.

Уинтер тяжело вздохнул, но не от того, что зрелище его опечалило. Он обожал экстравагантность в людях, и – пожалуйста, столкнулся со вторым образцом неординарного поведения за день. К тому же тема «Кодекса» Бентона интересовала его значительно больше, чем любые происшествия с отцом Тимми Элиота. Этот манускрипт годами оставался объектом несколько скандального внимания. Представлявший действительно необычный интерес для науки, он был найден Бентоном в Леванте[52], принес ему профессорское звание и привлек внимание, какого он никогда не удостаивался от коллег прежде. Причем отреагировал он на подобную шумиху весьма двусмысленным образом. Опубликовав лишь отдельные фрагменты, способные до крайности возбудить любопытство ученых, он запер затем «Кодекс» под замок, заявив, что весь его текст появится в печати только вслед за передачей реликвии всей нации после его кончины. Когда же его обвиняли в неестественности и даже извращенности подобного подхода к важному историческому документу, он обычно напускал на себя загадочный вид и отвечал, что такое условие поставила ему Высокая Порта[53]. А поскольку никому не были известны обстоятельства приобретения им литературного памятника – как почти никто толком не понимал, что такое Высокая Порта, – его утверждение не рисковали оспаривать. Но злые языки утверждали, что Бентон попросту хитрил, присваивая себе более значительную роль в исторической науке, чем играл бы при естественном положении вещей. И если так, то он весьма преуспел в достижении своей цели: список почетных званий, данных ему университетами всего мира, мечтавшими в один прекрасный день заполучить документ, был поистине неисчерпаем; целый ящик в его комоде оказался доверху забит иностранными наградами. Руководство самого Британского музея годами изучало психологию Бентона, чтобы найти к нему правильный подход, а в собственном колледже не переводились желающие прижать его к стенке. Неприязнь не делается менее острой, если исходит от людей науки. И сейчас Буссеншут позволил себе выплеснуть часть давно накопившегося недовольства.

Почувствовав, что общественный долг призывает его предотвратить взрыв негативных эмоций, Уинтер посчитал момент удачным для упоминания о Пауке. Это, во‑первых, разрядило бы обстановку, а во‑вторых, рассказ о странных происшествиях с Элиотом стал бы важной мотивировкой предоставить Тимми сверхурочный кратковременный отпуск. И он предвидел, что сможет использовать весьма тонкий прием, хотя нельзя было заранее предугадать его эффект, упомянув в своем рассказе знаменитую путешественницу, которая к тому же часто совершала экспедиции в излюбленный Бентоном Левант. И он смело вступил в разговор, уподобившись ныряльщику, бросающемуся в воду вперед головой, не изучив предварительно дна.

– Кстати, о вашем «Кодексе», Бентон. Вы встречались когда-нибудь с миссис Бердвайр?

Вопрос возымел неожиданный эффект. Бентон с легким вскриком откинулся на спинку стула, а его белая сорочка на груди оказалась испачкана красным вином. Несколько мгновений длилось неловкое молчание, нарушенное затем скрипом стула заинтригованного Маммери и поспешными шагами официанта, устремившегося к их столу, чтобы заменить разбитый бокал. Но бокал оказался цел. Бентон попросту так резко дернулся, что расплескал портвейн, и сложилось впечатление, будто его подстрелили или всадили в грудь нож.

Буссеншут, на лице которого снова читалось величайшее расположение к коллеге, заботливо предложил свою салфетку, но при этом его взгляд – проникающе пристальный и понимающий – был устремлен на Уинтера. И Уинтер не без содрогания понял: его подозревают, что он намеренно спровоцировал Бентона в буквальном смысле на эмоциональный всплеск. А надо сказать, в профессорской среде любая проблематичная ситуация почти на уровне подсознания порождает мысли, что она непременно стала результатом чьего-то злого умысла.

Бентон промокнул салфеткой рубашку, шею и подбородок.

– Спазм ревматической боли, – вяло попытался объяснить он. – В этой мерзкой долине Темзы для меня уже слишком влажно. Вы, кажется, упомянули о миссис Бердвайр? Помнится, мы действительно были как-то друг другу представлены. А в чем причина вашего интереса?

– Это связано с одной странной историей. Дело в том, что Элиот…

– Ленивый и распущенный юнец, – тут же перебил Бентон, успевший почти полностью прийти в себя.

– Отец Элиота пишет романы. Героем каждого из них является человек по кличке Паук.

– Так наш Элиот из тех Элиотов? – порывисто вмешался Буссеншут. – Бог ты мой, надо как-нибудь пригласить его к обеду.

– Пишет романы? – в свою очередь изумился Бентон. – Я порой жалею, что у меня совершенно не остается времени на чтение беллетристики. Но такова жизнь. Впрочем, если разобраться, подобное чтиво едва ли в моем вкусе. – Он бросил по сторонам исполненный прежней уверенности в себе взгляд. – К тому же я давно пришел к выводу, что чтение художественной литературы – пустая трата времени, дань человеческим слабостям. – Бентон оглядел стол, будто в поисках нового оружия в споре. – Как, к примеру, чрезмерное употребление спиртного.

В пику ему Буссеншут тут же потянулся за графином.

– Вы не читаете беллетристики, Бентон? А зря. Некоторые прозаики, пишущие на провинциальных диалектах, могли бы представить для вас немалый интерес. Могу рекомендовать…

Чтобы в корне пресечь набившую оскомину пикировку, Уинтер сказал, повысив голос:

– Об этом Пауке опубликовано достаточно много романов…

– Тридцать семь, – внезапно перебил Маммери тоном знатока вопроса.

Обращался он при этом к потолку, но говорил так громко, что реплику услышали даже сидевшие за большим столом и повернули к нему головы.

– Всего о Пауке написано тридцать семь книг, причем он в них выступает в диаметрально противоположных ролях. Сначала был неуловимым и жестоким преступником, главарем вооруженных бандитов, а с некоторых пор превратился в своего рода частного сыщика.

– Преступник? Главарь гангстеров? А теперь сыщик? – Бентон произносил эти слова с таким видимым затруднением, словно они были сложными техническими терминами, совершенно ему прежде не знакомыми. Пробелом в его обширных познаниях.

– Подлинным шедевром Элиота, – задумчиво произнес Буссеншут, – стал, несомненно, роман «Паук наносит ответный удар». С тех пор не появилось ничего, что могло бы сравниться с ним по увлекательности сюжета.

– А теперь, – продолжил Уинтер, начавший получать удовольствие от сенсационной истории, узнанной от Тимми, – Паук ожил. И ограбил миссис Бердвайр.

От малого стола снова донесся судорожный вздох. Это значило, что для Маммери тема представляла более чем значительный интерес. Как и для Буссеншута.

– Паук ожил?! – воскликнул он. – В этом заключен глубочайший философский смысл. Бентон, мой дражайший собрат по науке, скажите: ваше литературное невежество распространяется и на Франкенштейна?

Бентон, в момент безотчетной агрессивности приравнявший чтение к алкоголизму, попал в затруднительное положение.

– Ректор, – ответил он, – давайте позволим Уинтеру поведать нам свою историю до конца, каким бы он ни оказался. А что касается Франкенштейна, то имя мне представляется знакомым. Это не он проводил раскопки гробниц Седьмой династии?

Буссеншут важно покачал головой.

– Речь идет о совершенно другом Франкенштейне, Бентон. Абсолютно другом. Франкенштейн, о котором мы говорим, изучал в Женеве натурфилософию.

– И постиг секрет, – подхватил Уинтер, которому порой нравилось вместе с Буссеншутом дразнить Бентона, – как вселить жизнь в мертвую материю. Из костей, собранных по склепам на кладбищах, он соорудил подобие человеческого существа, а потом оживил его!

– Причем существа сверхъестественных размеров, наделенного невероятной силой. – Буссеншут неожиданно постучал пальцем по винному пятну на груди Бентона. – Но настолько отвратительной наружности, что оно внушало страх и отвращение всем, кто его видел. – И посмотрел на Бентона в упор. – А голос его звучал просто отталкивающе.

– Ну, знаете, – заерзал на стуле Бентон, – не стоило бы опять…

– Одинокое и глубоко несчастное, – продолжил Уинтер, – это существо возненавидело своего создателя. Оно убило брата Франкенштейна и его невесту.

– А потом и самого Франкенштейна, – подвел итог Буссеншут. – К тому же никто не знает: быть может, монстр до сих пор шатается где-то по белу свету. Но хотелось бы услышать дальше вашу историю, Уинтер.

– Как я уже сказал, – снова взял слово Уинтер, – Паук ограбил дом миссис Бердвайр. А еще, – он сделал театральную паузу, – Пауку все известно.

Простое повторение слов Тимми стало кульминационным моментом вечера. Бентон вскочил на ноги и с хриплым криком бросился вон из комнаты.

Буссеншут потянулся за сигаретой и жестом показал официанту, что перед ним можно поставить чашку с кофе.

– Все это, – произнес он, наслаждаясь каждым звуком своего голоса, – самое интересное, что произошло за долгие годы. Какие непостижимые связи образуются порой между разрозненными, казалось бы, вещами! – Он бросил полный лукавства взгляд на возвышавшегося над ним доктора Гропера. – Мы часто спорим, дорогой Уинтер, о странных ассоциациях между идеями. Но насколько же более значительной и таинственной оказывается скрытая связь фактов. Реакция Бентона на ограбление, о котором вы случайно упомянули, поистине достойна пера самого мистер Элиота. А теперь поделитесь со мной – а тем самым и с Маммери – подробностями превращения Паука в реального человека.

И Уинтер в деталях повторил рассказ Тимми Элиота.

Уже под утро он снова воспроизвел его в памяти со всеми искажениями, домыслами и логическими натяжками, свойственными сну. Он вновь очутился в преподавательской гостиной, но только пол в ней почему-то оказался жидким и перекатывался под ногами подобно студеным морским волнам. Присутствовали Буссеншут, Маммери и Бентон, но была и какая-то смутная четвертая фигура – должно быть, отец Тимми Элиота. И его задача заключалась в том, чтобы свести эту четверку вместе за столом, поверх которого пристроился еще более смутный силуэт. В нем, тем не менее, без труда угадывался Джаспер Шун, знаменитый коллекционер и оружейный магнат, державший в руке афинский папирус. Стол плавал то в одном месте, то в другом, но при этом, словно подчиняясь недавно открытым физическим законам, не оказывался в одной и той же точке пространства. Как не хотели сходиться вместе и люди, хотя именно это от них и требовалось. А над камином доминировал портрет доктора Гропера, изображенного в виде огромного мохнатого паука, одна из лап которого в гротескном изломе опиралась на кипу из тридцати семи книг. И Уинтер понимал, что его собственные усилия, в сущности, сводились к созданию тридцать восьмого романа, вот только его части не желали соединяться, а расползались по четырем отдаленным углам сознания.

А затем доктор Гропер, так и не дождавшись воцарения милых его сердцу порядка и математической последовательности во всем, ударил лапой; книги начали стремительно расти в размерах, словно молниеносно приближавшиеся к тебе снаряды, и разлетелись в стороны. Потом не осталось ничего, кроме самого Уинтера, плававшего в холодном море, волнение на поверхности которого полностью улеглось. И его мозг – тоже холодный и спокойный, отстранившийся от наносных фантазий – поддерживала в рабочем состоянии лишь одна интеллектуальная проблема, отчего создавалось впечатление, будто он вовсе не спит.

Откуда мог шутник, развлекавшийся за счет мистера Элиота, знать о литературных замыслах, которые были похоронены, так и не покинув сознания автора?

Ответ мгновенно сформировался сам собой, но сразу же оказался заглушен бормотанием и болтовней. Все говорили разом. С кем-то оживленно беседовал Тимми. Ученые разговаривали в типичной для себя манере, то есть как люди, которым в жизни остается лишь разговор ради самого разговора. На какое-то время он вновь оказался в стенах преподавательской гостиной, заполненной голосами так, словно целью собравшихся было переговорить друг друга. Марафон болтливости. Причем доктор Гропер (снова в обличье, приданном ему Реборном) благосклонно взирал на происходившее. Уинтер постарался вновь заставить рассудок работать, но его сознанием уже прочно владел сон. Его ум превратился в мозг творца, в мозг творца романов. А сам он стал Пауком. Но одновременно ассоциировал себя с теми людьми, для которых Паук ткал паутину. Это напоминало средневековые проповеди, где человеку могла одновременно отводиться роль и пирующего, и поедаемого другими в момент последней и самой великой трапезы Судного дня.

А потом появилась миссис Бердвайр. Она возникла из темного угла сна и превратилась в огромную тропическую паутину, из которой бессилен был выбраться любой самый могучий мужчина. Но уж эта участь его не постигнет! Такое столкновение станет фатальным. И он побежал, а миссис Бердвайр, прорубая себе путь сквозь джунгли телефонов и пишущих машинок, последовала за ним. Он бежал, бежал, бежал. Пока не проснулся.

2

Оксфорд – сам по себе восхитительный сон, в котором эхом отдаются крики кукушек, перезвоны многочисленных колоколов, раздается пение жаворонков, мельтешат в воздухе грачи, плавно несет воды река. И сейчас этот Оксфорд накренился, задрожал, и образ его исказился в изменчивости параллакса. Но продолжалось это всего несколько секунд, а потом все встало на свои места и обрело устойчивый ритм. С разной скоростью стали вращаться вокруг своей оси шпили церквей, крыши домов, барабаны газгольдеров. Именно таким танцевальным движением, замысловатым, как фигуры в сарабанде, Оксфорд встречает вас и точно так же прощается с вами. Город, уступая темпу движения локомотива железнодорожной компании «Грейт вестерн», открывает свои прелести во всей наготе подобно античной богине, а потом на ваших глазах подбирает повседневное бельишко, когда праздник прощания кончается: неряшливую юбку из кирпича здесь, неухоженные заросли кустов там. А поезд уже уносит вас ближе к кондитерским фабрикам Рединга или, быть может, тащит на запад в самое интимное чрево Англии.

Тимоти Элиот, уютно устроившийся в углу купе с разрешением на отпуск в кармане, как выяснилось, прекрасно осознавал символику, содержавшуюся в набиравшем скорость поезде, покидавшем Оксфорд.

– Всего через год, – в серьезной задумчивости произнес он, – я стану выпускником и уеду отсюда, быть может, навсегда.

И прямым мундштуком своей изящной трубки указал на постепенно исчезавшие в отдалении башни.

Уинтер, чей завтрак тем утром пришлось сделать более поспешным, чем ему бы хотелось, оторвал взгляд от разворота «Таймс».

– И вы – безусловно, лучшее из всего, что производит Оксфорд, – сказал он. – Вот только благодарите бога, что уедете отсюда, и ни о чем не жалейте. Надеюсь, вы не затаили мечту вернуться в университет преподавателем?

Тимми принялся набивать трубку той безымянной, но дорогой смесью, которую, как подметил Уинтер, владельцы оксфордских табачных лавок с удовольствием готовили по договоренности со студентами, считавшими это вопросом принципа. Потом он посмотрел на куратора с некоторым вызовом.

– А знаете, я пока ни в чем не уверен. Ваша жизнь представляется мне достаточно приятным существованием в кругу коллег и друзей, хотя несколько скучноватым.

– Так и есть, – Уинтеру сразу вспомнились Буссеншут, Маммери и Бентон.

– И, мне кажется, способностей у меня вполне достаточно.

– Вне всякого сомнения.

– Мне послышался сарказм в вашем голосе. Так достаточно или нет?

– По крайней мере, вы для этого в нужной степени ленивы. И проблема здесь не столько в способностях, сколько в темпераменте. А теперь дайте мне, пожалуйста, минут десять, чтобы закончить с газетой, и мы поговорим о чем-нибудь гораздо более интересном.

– Разумеется, о Пауке.

Заручившись компанией Уинтера, Тимми уже не слишком торопился посвящать его в дальнейшие детали своей домашней ситуации. Он порылся в карманах.

– Послушайте, нет ли у вас спичек? Я собирался стащить коробок в студенческом общежитии, но как-то забыл об этом.

С недовольной гримасой Уинтер достал из кармана спички.

– Насколько я понимаю, вы вполне обеспеченный молодой человек, и потому не вижу причин в необходимости красть спички у людей, которые их оплачивают для всех студентов.

Тимми сонно улыбнулся. Он позавтракал у Уинтера, умяв порцию копченой рыбы, омлет из двух яиц с беконом, свой собственный поджаренный хлеб, а заодно и ломоть, предназначавшийся для хозяина, причем намазал на них добрую треть банки джема.

– Мне кажется, – сказал он, – я тоже в какой-то степени оплачиваю покупку спичек для всех.

– Вы оплачиваете едва ли одну спичку из десятки. На остальные идут деньги, завещанные колледжу давно усопшими благодетелями вроде Уильяма Чалфонта, Ричарда Лиса, сэра Хэмфри Боуна и некоторых других. Оксфорд берет с вас в качестве платы за обучение пенни, отдавая втрое большую сумму.

– Tant mieux[54], – не без нахальства бросил Тимми. Этот юнец в точности знал границу того, что прощалось по молодости лет. И потому добавил не без ехидства: – Некрологи они обычно печатают на шестой полосе.

А сам взялся за свежий номер журнала «Современная поэзия».

Уинтер, действительно имевший привычку первым делом просматривать некрологи, демонстративно принялся знакомиться с новостями юриспруденции. Но прошло совсем немного времени, и Тимми, внимательно прочитав несколько стихотворений, а потом с любопытством и не без внутренней насмешки изучив рецензии на них, решил вернуться к прежней теме. Он отложил журнал в сторону и неожиданно жестко спросил:

– Que faire?

– Не совсем понял, в чем суть вопроса.

– Que faire? Это означает: «Что делать?»

– Спасибо за перевод.

– Я вот что имею в виду. Предположим, вы действительно даете мне так называемое «либеральное образование». Но что в итоге я приобретаю? Какие, черт побери, получаю реальные знания? На тот случай, если мне вдруг вздумается найти себе работу. На что я годен?

Выигрывая время, Уинтер поднялся и сунул «Таймс» в свой чемодан, лежавший на багажной полке.

– Вы считаете, – спросил он затем, – что это имеет отношение к цели нашей нынешней экспедиции?

– Не знаю. Но вопрос задаю совершенно серьезно. Мне интересно, зачем, если верить вашему объяснению, вы вкладываете столько налички в мое образование и что из меня получится в итоге? Вот и все.

– А как мне показалась, я объяснил, что, выражаясь на вашем жаргоне, «наличку» в вас вложили Уильям Чалфонт и Ричард Лис. Они сделали все, чтобы вы могли жить в комфорте, наслаждаться обществом достойных людей, иметь в своем распоряжении два-три миллиона книг и учебников, получая по разработанной веками системе сугубо индивидуальное образование, печать которого пребудет на вас всю оставшуюся жизнь и – да простит меня господь! – ляжет вместе с вами в могилу. А теперь, если вам не сложно, расскажите мне подробнее о Пауке.

Но Тимми упрямо помотал головой.

– Всему свое время. Продолжайте, будьте любезны, перечислять все то, что я получаю в колледже. Это очень приятно слушать.

– Что ж, извольте. В ту же могилу, – Уинтер выразительным жестом указал в пол вагона, – вы унесете, помимо прочего, привычку разговаривать со всеми нервным тоном, ставшую продуктом изысканного, но избыточного питания, а также злоупотребления вином, для обеспечения вас которым изо дня в день тяжело трудятся шахтеры Уэльса и Калгурли[55]. В мире, где многим приходится во всем себя ограничивать, вы, как уважаемый выпускник Оксфорда, будете наслаждаться привилегией путешествовать на все более комфортабельных средствах передвижения, разрабатываемых уже не одним поколением талантливых инженеров…

Тимоти вздохнул.

– Как же красиво вас научили говорить! Вы умеете делать паузы в нужных местах, чтобы вдохнуть и только потом продолжить фразу.

– Вы наглый молодой человек, и вашу наглость в большинстве случаев сдерживает только хорошее воспитание, которое тоже стоило приличных денег. Что же касается полученных вами знаний, то благодаря моим усилиям вы овладели греческим языком и латынью, а материальное благополучие семьи Элиотов, открывшее для вас Европу, позволило усвоить на хорошем уровне французский, немецкий и итальянский. Если говорить о возможной работе, то любое туристическое агентство примет вас на должность переводчика при крупном лондонском железнодорожном вокзале.

Тимми прикоснулся к шляпе и подкрутил воображаемые усы.

– Неплохая идея! Должен признаться, что строю планы примерно в указанном вами направлении. Возможно, стану дипломатом. Хьюго тоже стремится к этому.

И Тимми расплылся в улыбке. Он был постоянно в кого-то платонически влюблен. В данный момент, насколько было известно Уинтеру, предметом увлечения служил молодой человек из Нового колледжа, придерживавшийся безнадежно ортодоксальных взглядов.

– Вы о Хьюго Топлэди? Но, как я полагаю, он учился в Итоне, верно? Вам не кажется, что лучше было исполнить желание отца и тоже получить аттестат зрелости там, если вас манит к себе дипломатическое поприще?

– В наши дни стали допускать много отклонений от прежде общепринятых правил. И, как я подчеркнул, это только план, одна из возможностей. Но я в любом случае не хотел бы связывать себя занятиями наукой. Вот папу она увлекает в редкие часы, когда он свободен от Паука. И Белинду тоже.

– Белинду?

– Да, мою старшую сестру. Отец поглощен творчеством Поупа. И даже назвал дочь именем девушки, которую изнасиловали в одной из его поэм[56].

Уинтер в ответ издал невнятный звук, напомнив самому себе Маммери.

– Расскажите об этом на собеседовании в Министерстве иностранных дел, – сказал он. – Совету из седовласых отставных послов такой подход едва ли придется по душе. Но мы, по крайней мере, сдвинулись с мертвой точки. Итак, у вас есть сестра по имени Белинда. Продолжайте же знакомить меня с остальными членами семьи Элиотов. – Он сделал паузу. – Хотя при условии, что вам это нужно. Поскольку, как я начинаю подозревать, вы вовлекли меня в эту увеселительную прогулку только потому, что рассчитывали с моей помощью получить разрешение на отлучку из колледжа.

Тимми совершенно детским жестом показал, что готов перерезать ладонью собственное горло.

– Клянусь, это не так. Но, между прочим, вам было трудно добыть его?

– Чрезвычайно. В полночь я вынужден был беседовать на эту тему в спальне Бентона, и это после напряженного обсуждения ее в гостиной. Пришлось пустить в ход лесть, а потом и подкуп. Я посвятил его в одну лингвистическую проблему, которой прежде хотел заниматься единолично.

– Бедный мистер Бентон. Я, увы, не стал одним из его любимчиков. Кстати, об упомянутом вами оксфордском нервном тоне. Бентон, вероятно, типичный его носитель?

Уинтер задумчиво посмотрел на своего воспитанника.

– Нет, Бентон для нас скорее предмет импорта. Но нервишки у него шалят как положено. Почему вас это заинтересовало?

Тимми лишь неопределенно пожал плечами.

– Именно потому, что он меня не любит, а это показатель духовного смятения. Спасибо, что пожертвовали ради меня волнующей вас научной задачей. Спешу заверить, что искренне заинтересован в вашей помощи. – На мгновение в глазах Тимми действительно застыло выражение обманчивой искренности, но он тут же добавил: – Впрочем, мы так или иначе отлично проведем время. Хьюго ведь тоже приедет.

– Вы меня дурачите! Он не сможет.

– Смог запросто. Скажу больше, он едет с нами одним поездом. Но, разумеется, у него место в мягком вагоне.

– Ну, конечно!

Тимми потянулся, удобнее устроился в кресле и придал лицу нарочито дурашливое выражение.

– Чудно, не правда ли, что у нас в компании будет столь славный малый?

Уинтер оглядел купе с таким видом, словно ему в нем чего-то не хватало.

– Скажите, Тимми, в вашей школе для мальчиков и девочек было принято пороть нерадивых учеников?

– Боже упаси! В этом смысле моя задница девственна. Она не ведает, что такое розга.

– В таком случае мне кажется, что никогда не поздно познакомиться.

– Но давайте все-таки вернемся к Пауку, – поспешно сказал Тимми.

Паук – оживший и внушавший страх – сначала дал о себе знать по телефону. И, переключившись на разговор о нем, Тимми вполне связно и детально поведал о том инциденте. Однажды вечером они с отцом играли в пикет[57], когда зазвонил телефон. Мистер Элиот снял трубку, поскольку аппарат находился возле него, и собирался что-то сказать, но резко осекся и несколько секунд слушал со все возраставшим негодованием. Он уже собрался было повесить трубку, но передумал, послушал еще недолго, после чего дал отбой с раздраженным восклицанием. Затем повернулся к Тимми, небрежно заметил, как ему жаль, что секретарям тоже приходится предоставлять отпуск, словно они – нормальные человеческие существа, и продолжил игру.

Обычно на все звонки отвечал секретарь мистера Элиота, но поскольку он уехал отдыхать, телефонный аппарат в библиотеке напрямую подключили к городской линии. По ядовитой шутке отца Тимми заключил, что звонок был из серии глупых выходок читателей, с которыми знаменитым авторам приходится мириться, и потому не стал вдаваться в подробности. И его сдержанность получила достойную оценку, ибо тем же вечером мистер Элиот сам рассказал о случившемся. Стоило ему лишь снять трубку, как кто-то произнес: «Я – Паук. Мне известно все». Именно в этот момент мистер Элиот ощутил порыв прервать беседу, но воздержался. И незнакомец продолжил: «Я звоню, чтобы предостеречь вашу возлюбленную миссис Бердвайр». После чего мистер Элиот в гневе повесил трубку. На третью ночь после этого происшествия дом миссис Бердвайр подвергся ограблению.

После чего Паук вошел во вкус. В один прекрасный день к ним зашел викарий местной церкви, с трудом скрывавший охвативший его ужас. По всей видимости, ему тоже позвонил Паук и пригрозил, что ему все известно. Перед мистером Элиотом встала весьма затруднительная задача успокоить своего посетителя, не вызвав его на излишнюю откровенность. Как он объяснил Тимми, несложно было понять, что на совести викария тяжким грузом лежит грех сомнения. Затем наступил черед женщины – директора школы в их городке. Паук (очевидно на этот раз выступая в роли Паука-сыщика) сообщил ей, что мистер Элиот, и только мистер Элиот, может раскрыть ей страшную тайну о том, кто ее настоящий отец. У самой начальницы школы на этот счет никогда не возникало ни малейших сомнений, но Паук выбрал жертву, продемонстрировав отменное знание человеческой психологии, и мистеру Элиоту пришлось пройти через целый ряд пренеприятных объяснений, прежде чем недоразумение было улажено. Потом Паук с видимым наслаждением пускался в еще несколько столь же абсурдных авантюр. Такой характер носила первая фаза его деятельности.

Второй этап оказался значительно более тонко рассчитанным, и, по логике вещей, ему следовало бы стать первым. Потому что если поначалу Паук сразу выступил в роли совершенно независимого существа, действовавшего как ему заблагорассудится, то чуть позже он создал иллюзию, будто сумел вырваться из бумажных оков, в которых его прежде удерживали. Создавалось впечатление, и здесь Тимми дал полную волю своей фантазии, что неодушевленный сборник сочинений его отца вдруг задрожал, треснул, и из него, как из кокона, вылупилось нечто живое. Это напомнило ему также рекламную картинку, запавшую в душу еще в подростковом возрасте: нечто вроде прообраза нарождавшегося сюрреализма – рисунок изображал знаменитостей прошлого, выходящих из глухой стены, чтобы отведать популярный сорт виски.

Мистеру Элиоту потребовалось некоторое время для полного осознания происходившего. Дело в том, что у него выработалась достаточно необычная манера создавать свои произведения. Ему, как правило, нравилось работать над двумя романами одновременно, а кроме того, на его столе всегда лежали черновики нескольких рассказов, на которые он переключался лишь спорадически. Причем уже многие годы литературный труд не доставлял ему удовольствия, и он нередко отзывался о нем с заметным раздражением. Легко представить, насколько подобное отношение усугубилось, когда начались события, главным из которых стало ограбление миссис Бердвайр. А потом наступила нежданная перемена. Было замечено, как несколько раз подряд мистер Элиот говорил о своей текущей работе с удовлетворением; ему казалось, что его сочинения наполнились необычной жизненной силой и правдоподобием. Персонажи получались действительно похожими на живых людей и вели себя соответственно, то есть диктовали автору собственные сюжетные линии. Да, воистину писательский труд – благодарное занятие, пусть это стоит тебе бессонных ночей, когда ты заново перекраиваешь не слишком удавшуюся фабулу. А мистер Элиот, населивший свои предыдущие тридцать семь романов множеством достаточно ходульных героев, явно переживал период радостного удивления от этого нового чувства, ведь под его рукой ощущался трепет реальной жизни. Но вот продлился этот период не слишком долго. Все же новизна не только радовала мистера Элиота, но и повергала в недоумение, что не укрылось от близких к нему людей. Однажды утром у него состоялся тяжелый разговор с секретарем, в ходе которого вскрылась истинная причина перемен в творчестве писателя, воображение которого стало порождать персонажей, как будто не зависевших от воли создателя. Рукописи мистера Элиота загадочным образом сами собой переписывались, оставаясь в папках и никем не тронутые.

Когда Тимми дошел в своем рассказе до этого момента, Уинтер протестующе поднял руку.

– Мне кажется, молодой человек, что это как раз вы слишком хорошо обучились искусству красноречия. И фантазия у вас работает превосходно. Не стать ли вам продолжателем семейной традиции? Интересно, вы хоть сами понимаете, до какого абсурда доходите в драматизации событий? Рукописи, переписывающие сами себя! Это уже чересчур!

Тимми, безусловно, стремился придать своему повествованию как можно более драматический характер, однако посмотрел на куратора честными и округлившимися от удивления глазами, услышав недоверие в голосе Уинтера.

– Но именно так все и происходило! Ночами рукописи изменялись сами собой. Когда Паука направляли куда-то, а ему это не нравилось, он попросту вычеркивал на странице либо предложение, либо целый абзац, а потом переписывал фразу в соответствии со своими соображениями.

Какое-то время Уинтер выглядел ошеломленным. Затем покачал головой.

– Вынужден повторить: в вас говорит наследственная склонность сочинять небылицы. И это делает вас совершенно никуда негодным свидетелем для расследования реальных событий. Как выглядят рукописи? Где они хранятся? Сколь часто в них тайком вносились изменения? И главный вопрос: почему ваш отец сразу не заметил, что происходит?

– Могу я вас попросить не задавать больше одного вопроса одновременно? Я стараюсь показать вам, как случившееся повлияло на папу. Подобный подход представляется наилучшим, или вы не согласны?

– Полностью согласен. Так как выглядят рукописи?

Но именно в этот момент их размеренное движение остановилось во всех смыслах: и в физическом, и в умственном. Разговор прервался, а поезд прибыл в тупик.

– Паддингтонский вокзал, – сказал Тимми. – Как видите, перемены подстерегают нас всех. А для начала – пересадка.

Нередко бывает, что с людьми, которых не заметил при посадке в поезд, сталкиваешься, сойдя с него. Пока Тимми искал на платформе носильщика для своего непомерно большого чемодана, Уинтер неожиданно заметил Буссеншута.

– О, мой уважаемый коллега! Продолжаете путешествие дальше? – Взгляд Буссеншута, самым отвратительным в котором всегда было сияние, казалось бы, искренней благосклонности, устремился на Тимми. – А это случайно не тот самый юный Элиот, о котором мы разговаривали?

– Да, это он. Я приглашен провести выходные у него дома.

– И поймать Паука, верно? – Буссеншут сделал в воздухе ловкий жест, но не выразил ни малейшего неудовольствия. – Soyez heureux, mes enfants; vous êtes encore jeunes[58].

Уинтер, чьи сомнения относительно участия в экспедиции пока только усугублялись, ответил не слишком дружелюбной улыбкой.

– А вы собрались провести вечерок в столице, ректор? – И он понизил голос до малоправдоподобной имитации конфиденциальной беседы. – Мой двоюродный дед Эдвард постоянно твердит мне, что так называемый кордебалет в «Вэнити» хорош как никогда.

Буссеншут в ответ улыбнулся с видом человека, умеющего ценить даже такую степень доверия, но одновременно несколько снисходительно.

– Нет, – сказал он, – я направляюсь на встречу с Шуном. Меня чрезвычайно заинтересовал его папирус. Надеюсь, он окажет мне любезность и сделает для меня фотокопию. Мое поколение, дорогой Уинтер, видимо, недостаточно талантливо, чтобы решать все научные проблемы и укладываться в отведенные сорок часов работы в неделю. Будьте осторожны, ввязываясь в это дело. А мне пора взять такси. Au revoir.

Уинтер снял шляпу.

– Au revoir, ректор, – произнес он немного веселее. – Кстати, видите ту машину? Это как раз такси.

И отошел в сторону с приятным чувством, что в этом небольшом поединке последний раунд остался за ним.

Тимми в дальнем конце платформы уже крутился рядом с рослым молодым человеком, весьма странно снаряженным в путешествие. На нем был котелок, перчатки ядовито желтого цвета, а под мышкой он держал зонт. Тимми явно испытывал в его обществе тихий экстаз.

– Кстати, Уинтер, вы знакомы с Хьюго Топлэди? Хьюго, рад представить тебе Джеральда Уинтера.

Топлэди, напустив на себя вид человека, умеющего оперативно принимать важные решения, изрек:

– Рад знакомству.

Обмениваясь ничего незначащими любезностями, все трое разместились в салоне такси. И машина вывезла их из недр вокзала в постоянный и неумолчный шум лондонских улиц.

– Я успел рассказать Уинтеру о деле Паука, – сказал Тимми. – Он уверен, что сумеет разгадать эту головоломку.

Уинтер открыл рот, чтобы возразить, но его опередил Топлэди.

– Ужасающая глупость, – изрек он. – Нельзя воспринимать это иначе как шутку, но если вдуматься, то у этой шутки есть какой-то смысл, который пока невозможно понять.

Он постучал в пол такси стальным наконечником зонта.

– Смысл, который пока невозможно понять, – Тимми повторил эти слова, как особенно милую его сердцу строчку из Данте, но при этом с силой наступил Уинтеру на ногу, намекая, что говорит несерьезно. Все влюбленности Тимми, к счастью, сдерживали присущие ему чувство юмора и ирония. Но когда-нибудь, отметил про себя Уинтер, из него получится великолепный любовник: он обладал редким качеством влюбляться не в нечто придуманное в мечтах, а в имеющееся на самом деле.

– Лично я считаю, – продолжил Топлэди, явно ободренный восхищенной репликой своего обожателя, – что твоему отцу следует всерьез подумать о телефонном звонке. Да, уверен, лучшим ходом с его стороны станет звонок.

Он повернулся к Уинтеру, чтобы, по всей видимости, прикинуть возраст собеседника, и спросил:

– Вы со мной согласны, мистер Уинтер?

Тот поспешно поджал ноги под сиденье.

– Да, но только… э-э… кому он должен, по-вашему, позвонить?

Топлэди нахмурился.

– А это, – ответил он, – уже следующий вопрос, который нам необходимо обдумать.

В этот момент их машина мягко уперлась бампером во впереди стоящее такси.

Миновав реку, а затем несколько действительно уникальных достопримечательностей английской столицы, поезд погружается в серое однообразие домов с миллионами каминных труб, каждая из которых наводит на мысль об их унылом однообразии. Эти кварталы наглядно свидетельствуют, что городская жизнь не имеет ни цели, ни единого плана. «Огромное счастье, – подумал Уинтер, – находиться в вагоне, представляющем собой совершенно отдельный мир, пребыванию в котором придает смысл хотя бы то, что у всякой поездки есть определенная цель. И, хочется надеяться, вполне рациональная». Он наморщил лоб и поднялся, чтобы снова достать из чемодана свою «Таймс». Оставшиеся непрочитанными некрологи могли воздвигнуть временный барьер между ним и сложностями, с которыми столкнулись Элиоты.

– Я думаю, – сказал Топлэди, проделывая со своим телом разного рода эксперименты в надежде удобнее устроиться в купе вагона третьего класса, – о старшем констебле.

– Простите, что вы сказали?

– Я о звонке мистера Элиота. Старший констебль – самая подходящая кандидатура.

Тимми, снова свернувшийся калачиком в углу и с детским увлечением поедавший плитку молочного шоколада, вставил свою реплику:

– Между прочим, Уинтер, наши планы разоблачили. Вы знали об этом? Когда мы садились в поезд, я заметил, что в один из задних вагонов вошел ректор колледжа.

– Вы о Буссеншуте? Знаю. Он едет, чтобы встретиться со старым приятелем по фамилии Шун.

– Он встречается с Шуном? Уж не с тем ли самым…

– Старший констебль, – вежливо, но твердо перебил их Топлэди. – Или кто-нибудь другой. Быть может, даже рангом повыше.

Тимми, все еще занятый снятием фольги с последнего кусочка сладости, покачал головой.

– И старший констебль, и куда более важные полицейские чины приезжали к нам после ограбления дома Бердвайр. Но папе это не понравилось. Понимаете, в его книгах от полицейских прохода нет. Но сначала Паук регулярно оставлял их в дураках. А теперь он неизменно действует быстрее и умнее. И в обоих случаях они выглядят, мягко говоря, людьми не слишком умными и сообразительными. Порой до смешного тупыми. А потому, когда возникла необходимость обратиться к реальным полицейским, чтобы они приехали и расследовали… Расследовали нечто, прямо вытекающее из содержания романов, папе это, естественно, показалось несколько…

– …неудобным, – с готовностью подсказал Топлэди ключевое слово, по его мнению, удачно описывающее чувства мистера Элиота. – Значит, нам нужно придать своим размышлениям иное направление.

Он снял с головы котелок и задумчиво стал его разглядывать.

– Да, ситуация сложилась неловкая, – подтвердил Тимми. – Трудно понять, как правильно себя вести. Потому что, поближе познакомившись с обстановкой у нас дома, вы оба поймете, что папа, вообще говоря, личность крайне застенчивая.

Но Уинтер все равно испытывал большие сомнения, что даже стеснительный мистер Элиот сумеет по достоинству оценить вмешательство в свои дела неизвестного преподавателя из Оксфорда или будущего дипломата в лице обожаемого сыном Топлэди.

– А ваш отец знает о нашем скором приезде? – спросил он, чтобы разрешить внезапно возникшее подозрение.

– Конечно же, знает, Уинтер. Я послал ему телеграмму с вокзала незадолго до отправления поезда из Оксфорда.

– Понятно.

– Вам не о чем беспокоиться. Он никогда не возражает, если я привожу с собой гостей.

Топлэди, сосредоточенно и немного по-стариковски чистивший тулью котелка рукавом, оставил это занятие с явным облечением.

– Это утешает, – коротко отреагировал Уинтер.

– Но я по понятным причинам не уведомил его о Чоуне.

– О том самом Чоуне?

– Ну, да. О психиатре. Я тоже пригласил его приехать. Подумал, что именно он лучше всех сумеет проникнуть в ход мыслей шутника и понять, какие мотивы им движут. Как вы полагаете, его визит обойдется дорого?

– Баснословно дорого, – выразительно кивнул Уинтер. – И должен признать, что теперь и сам начинаю думать, не выставить ли вам счет за свои услуги.

Топлэди украдкой бросил на Уинтера взгляд, в котором читались одновременно упрек и мольба.

– Насколько мне помнится, – сказал он не без некоторой осторожности, – один из моих друзей делился со мной информацией, правда, полученной, вероятно, не из первых рук, что доктор Герберт Чоун не одной семье оказал неоценимую помощь. В самом деле неоценимую. Но все же, Тимми, мне представлялось бы разумным – более того, настоятельно необходимым, – причем я говорю это на правах твоего близкого друга… Было бы правильнее дать твоему отцу возможность самому решить, есть ли нужда в приглашении психиатра к вам в дом. И даже если есть, то желательно ли это.

Тимми выглядел совершенно сконфуженным. Уинтер отметил про себя, что лично ему никогда не удавалось довести своего студента до подобного состояния.

– Но, Хьюго, пожалуйста…

– И если ты, – продолжил Топлэди, – как я начинаю думать, судя по пересказанному тобой разговору с мистером Уинтером, пригласил Чоуна, потому что тебя тревожит восприятие происходящего отцом, то ты, вероятно, все же догадался сначала согласовать приглашение с кем-то из старших членов своей семьи. Ты это сделал или нет?

«За серьезность и занудство, – подумал Уинтер, – Топлэди следовало бы воткнуть булавку в задницу». Тем не менее, пользуясь его претенциозной настырностью, возникала возможность вытянуть из Тимми менее фрагментарные сведения по делу Элиота, чем он давал до сих пор. И потому Уинтер одобрительным эхом повторил вопрос:

– Вы сделали это или нет?

Тимми приоткрыл раздвижную дверь в коридор вагона и бесцеремонно швырнул туда скомканные обертки от шоколада.

– Признаюсь, не сделал. Чоун не слишком близко, но знаком с нашей семьей, и я решил, что могу пригласить его, никому ничего не сказав. Я действительно посчитал его способным слегка успокоить папу: прежде они уже встречались на этой почве. Но моя основная надежда связана с опытом Чоуна, который может на основе анализа заключить, с человеком какого склада ума мы имеем дело.

– Скажите, – спросил Уинтер, – это ради успокоения отца вы притаскиваете в дом целый цирк?

И он с милой улыбкой посмотрел на невозмутимого Топлэди.

– Я посчитал полезным рассмотреть проблему с разных точек зрения одновременно. И как только узнал, что Чоун согласился приехать, помчался, чтобы заручиться вашей поддержкой. А затем взял за шиворот и Хьюго. Вероятно, вам все это представляется чрезмерным. Но готов заверить, ваше присутствие едва ли вообще будет заметно на фоне остальной толпы.

– Толпы?

– Пауку исполняется двадцать один год, – пояснил Тимми. – В его честь закатят колоссальную вечеринку.

Он тщательно облизал испачканный шоколадом большой палец и достал свою вызывающе дорогую трубку.

– Не мог бы я с вашего разрешения снова воспользоваться спичками, Уинтер? Сделайте одолжение.

Воцарилось тягостное молчание. «Какую паутину мы плетем, – подумал Уинтер, – когда пускаемся в обман»[59].

– Насколько я понял, – сказал он вслух, – все эти бессмысленные и жестокие розыгрыши повергли вашего отца в достаточно подавленное состояние. Неужели вы имеете в виду, что он не нашел другого времени, чтобы устроить гулянку в честь Паука?

– Никогда не поверю, – теперь Топлэди исполнил роль хора в нашей пьесе, – что он мог решиться на такое.

– На самом деле это не папа, а его издатель – Уэдж. Он устраивает празднования дня рождения Паука каждый год, чтобы потом опубликовать репортаж в своем журнале и пропихнуть пару заметок во влиятельные иллюстрированные еженедельники. А в такую знаменательную дату[60] папа не захотел изменять традиции.

Топлэди бросил взгляд на стоп-кран поезда и сделал нерешительное движение, чтобы надеть шляпу. Но потом вновь откинулся на сиденье и сказал:

– Реклама!

«Таким же тоном, – пришла Уинтеру мысль, – человек средневековья произносил “Чума!”».

– Папа прислал мне список приглашенных на торжества. Полагаю, многие как раз сейчас находятся в пути, – Тимми встал, чтобы взять пальто. – О, дьявол, они вечно забывают вовремя включить свет на этой жалкой провинциальной линии.

Как раз в этот момент поезд издал гудок и нырнул в полнейший мрак.

– Единственный туннель на всем маршруте, и они никак не могут…

Но и голос Тимми, и даже грохот колес поезда по рельсам подземелья вдруг заглушил совершенно невероятный шум, имевший явно иное происхождение. Безумный, злобный, оглушительный лай и вой, звуки, словно исходившие из потустороннего мира, вибрировали, отражаясь от стен туннеля. Крики горящих в аду грешников во всем разнообразии их тональностей едва ли могли навести в этот момент больший ужас. Но всего лишь на мгновение, поскольку почти сразу стало очевидно – это в действительности лаяли собаки. В одном из соседних купе везли какое-то невероятное количество псов. В темноте раздался выкрик Топлэди:

– Это всего лишь животные!

Из коридора донеслись стук и резкий женский голос:

– Проводник! Немедленно подойдите сюда!

Скудное аварийное освещение зажглось под потолком купе в ту секунду, когда поезд уже выехал из туннеля.

Тимми, по-прежнему остававшийся на ногах, выглянул в коридор. Точно так же поступили еще несколько перепуганных пассажиров из других купе.

– Что за мерзкие… О, боже!

Скандальный женский голос сделался заметно громче. Заглушая по-прежнему дикий собачий лай, который никак не унимался, дама выражала властное неудовольствие представительницы имущего класса.

– Вы имеете дело с очень чувствительными животными. Чрезвычайно чувствительными! И просто возмутительно, что с ними обращаются так неосторожно, с такой преступной небрежностью! Слышите, до какой степени они расстроены?

– Разумеется, мэм. Боюсь, это слышит весь поезд. – Голос принадлежал мужчине, который получил взятку и теперь сожалел об этом. – Но вы ведь знаете, что ваших собак вообще не должно быть в купе. Загляните в их билеты. Там четко сказано: подлежат перевозке в багажном вагоне.

Тимми обернулся и сообщил своим спутникам:

– Я же говорил, что все мы едем в одно место. Вот вам, к примеру, часть антуража миссис Бердвайр.

Услышав это, Уинтер тоже выглянул в коридор. Рядом с дверью своего купе стояла агрессивно одетая в мужского покроя твидовый костюм леди из тех, кому очень к лицу бинокль на шее, складная трость и походный рюкзак, распекавшая на все лады низкорослого человечка в форме железнодорожника. «Типичная старая стерва», – оценил ее Уинтер, и его взгляд скользнул дальше по коридору. И позади длинной череды возмущенных физиономий других пассажиров, из самого последнего купе вагона первого класса, конечно же, виднелось разгневанное лицо Буссеншута. Уинтер на всякий случай вежливо кивнул в его сторону и вернулся в купе. Между тем под все тот же собачий аккомпанемент резкий голос продолжил:

– Мы не станем подавать на вас жалобу. Миссис Бердвайр не такой человек. Но в следующий раз будьте внимательны с освещением. Это очень плохо действует на нервную систему наших четвероногих друзей. И отрицательно сказывается на настроении остальных пассажиров. А теперь проследите, чтобы нам вовремя подали кофе и бисквиты.

Затем раздвижная дверь захлопнулась, приглушив издаваемый псами шум. Но тут же он снова усилился, потому что дверь отъехала в сторону, и возмущенная дама крикнула вслед удалявшемуся проводнику:

– Не забудьте хотя бы, что миссис Бердвайр предпочитает имбирные бисквиты!

– Эта женщина – близкая подруга Бердвайр, – сказал Тимми. – Ее фамилия Пайк. Леди Пайк. Вообще-то она богата. Гораздо богаче самой Бердвайр. Но обладает данным от бога характером приживалки, а потому повсюду сопровождает миссис Бердвайр и состоит у нее на побегушках. Склонность к подхалимажу развила в ней неистовую любовь к путешествиям и естественным наукам.

Тимми улыбнулся, откровенно довольный своей способностью несколькими штрихами нарисовать портрет человека.

– При первой же встрече, – добавил он, – она поинтересуется, насколько ухожен сад при вашем доме.

Но Уинтер уже размышлял о Бентоне. «Интересно, – думал он, – понял ли Буссеншут в своем дальнем купе, что собаки, наделавшие такой переполох, принадлежат той же даме, одно упоминание имени которой привело старшего куратора колледжа в совершеннейшее замешательство?» Единственное объяснение, которое он находил для этой загадки, не казавшейся ему, впрочем, такой уж важной, состояло в том, что миссис Бердвайр не была совсем уж чужда академическим кругам. И, повернувшись к Тимми, он сказал:

– Надеюсь, мне не придется знакомиться ни с той, ни с другой. Насколько я понимаю, их едва ли пригласили на предстоящие торжества?

– Разумеется, нет. Но они могут явиться незваными. Миссис Бердвайр обожает врагов едва ли не больше, чем друзей. Агрессивная старуха. А вот папа лишен этой черты начисто.

– Тимми, – тут же вмешался Топлэди, пользуясь подвернувшимся поводом так ловко, что Уинтер не мог не отдать ему должное. – Мне бы хотелось, чтобы ты еще что-нибудь рассказал нам о своем отце. То есть я имею в виду, что раз уж ты упомянул об одной из черт его характера, то мог бы немного развить эту тему. Поскольку, как мы поняли, происшедшие события оказали определенное воздействие на душевное состояние твоего отца и его мировоззрение в целом, то для того, чтобы принести хоть какую-то пользу – и даже для простого понимания, как себя с ним вести, не причиняя неудобств и дискомфорта, – нам необходимо знать, насколько сильным оказалось подобное воздействие и в чем оно конкретно проявляется.

Многословная, но тактичная преамбула, отметил про себя Уинтер, содержала несомненное рациональное зерно. Фантастическое оживление Паука он находил самим по себе крайне любопытным, но сомневался, готов ли к встрече с писателем, хозяином дома, где предстояло гостить, у которого от всего этого произошел очевидный умственный сдвиг. До сих пор из рассказов Тимми о состоянии отца вырисовывалась лишь крайне смутная картина. К тому же его тревога за родителя могла оказаться преувеличенной, а потому попытка Топлэди получить более точную информацию представлялась как чрезвычайно уместной. Тимми медлил с ответом, и Уинтер, ожидавший его, быть может, с излишним нетерпением, почувствовал всю неловкость ситуации, что, видимо, и заставило его на секунду отвлечься. Он поднялся, снова выглянул в коридор и осмотрелся.

И заметил глаз. Достаточно далеко. Позади даже того купе, в котором ехал Буссеншут, из углубления, где располагалась дверь туалета, осторожно показался чей-то глаз. А вместе с ним мелькнула часть лица человека, которому он принадлежал, – мелькнула ровно на секунду, чтобы оглядеть коридор. Причем движение это произвело до крайности нереальное впечатление. Уинтеру оно показалось скорее похожим на какую-то странную журнальную иллюстрацию, когда художник тщится передать эффект настороженного подглядывания из-за угла. Впрочем, через мгновение глаз показался снова, а за ним появились нос, половина коротких седых усов и соответствующая часть рта. А затем стала видна и вся фигура мужчины: уже немолодого и одетого с дорогой и небрежной элегантностью. Он поспешно вышел в коридор. Достигнув окрестностей купе миссис Бердвайр и леди Пайк, он, словно под воздействием какого-то странного порыва, припал на четвереньки и так миновал их дверь. Но тут же поднялся и проследовал дальше уже уверенной и исполненной достоинства походкой, быстро заглядывая в другие купе и непрерывно что-то бормоча. Подойдя ближе, он дождался, чтобы Уинтер убрал голову, потом вошел к ним в купе, не прекращая бормотания, и, усевшись на свободное место, рассеянно огляделся по сторонам. Его взгляд упал сначала на Тимми, потом на Топлэди и наконец на Уинтера. Затем он снова посмотрел на Тимми, и его лицо расплылось в теплой улыбке узнавания.

– Привет, – сказал он. – Как тут у вас дела?

– Познакомьтесь, – невозмутимо произнес Тимми. – Джеральд Уинтер. Хьюго Топлэди. А это – мой отец.

3

Мистер Элиот – знаток сочинений Поупа, создатель Паука и обреченный, по словам сына, на полное списание со счетов отец семейства – даже в более чем зрелом возрасте сохранил такую же стройную фигуру спортсмена, какой обладал Тимми. Но хотя выглядел он скорее угловатым, чем округлым, в нем угадывалось некоторое сходство с детским воздушным шариком. Казалось, легкого движения достаточно, чтобы этот человек, находившийся в состоянии подвижного, чуть вибрирующего, очень хрупкого равновесия, поднялся в воздух. Словом, мистер Элиот производил впечатление существа весьма уязвимого для острых стрел судьбы, любая из которых могла заставить его окончательно сдуться. И его застенчивость тоже становилась очевидной почти сразу. В представителях светского общества робость развивает соответствующие инстинктивные приемы поведения. В полном соответствии с ними он спросил:

– Надеюсь, Тимми пригласил вас погостить у нас?

Уинтер и Топлэди отозвались невнятными словами благодарности, чувствуя, как их положение легализуется и становится прочнее. Тимми упомянул об отправленной телеграмме, на что отец реагировал одобрительным, но рассеянным кивком, вероятнее всего, также продиктованным чувством такта.

– Мне пришлось отправиться в Лондон, – объяснил он, – что в последнее время случается крайне редко. Но Белинда наверняка получила телеграмму, и кто-то непременно встретит нас на станции. Боюсь, – добавил он, обращаясь в первую очередь к Уинтеру, – что это очень неудобный поезд. Я даже намеревался написать письмо на эту тему в руководство компании.

Он сделал паузу, вежливо давая Уинтеру возможность высказать свои ценные соображения по этому поводу, если таковые имелись.

– Но одновременно у меня нет сомнений, – продолжил он затем с неожиданным практицизмом, – что они экономят на многом, чтобы прежде всего повысить дивиденды. А я ведь и сам владею пакетом их акций. Хотя поезд все-таки плохой, что особенно бросается в глаза тем, кто привык к более высоким стандартам.

И мистер Элиот улыбнулся, словно считал даже этот не самый удачный поезд той частью мира, где сам он чувствовал себя уютно и спокойно.

Одновременно с немалым облегчением Уинтер пришел к выводу, что в мистере Элиоте не наблюдалось признаков расстройства душевного здоровья. Но по этой же причине в нем вскипело легкое раздражение, когда он вспомнил всю чепуху, которую нагородил ему Тимми. И потому у него невольно вырвалось ироничное замечание:

– Напротив, я нахожу этот поезд весьма занимательным.

При этом он глазами указал в сторону вагонного коридора.

И хотя Топлэди не был свидетелем эксцентричного поведения мистера Элиота несколькими минутами ранее, он счел необходимым вмешаться и сгладить обстановку.

– Тот дом на холме, – сказал он негромко и с необычной для себя простотой, – принадлежит одному из моих двоюродных братьев.

Все дружно посмотрели в окно.

К крутому склону холма по-сельски неуместно, вопреки всем архитектурным канонам того периода, когда он был построен, прилепился особняк восемнадцатого века, чьи до пресности правильные пропорции отчетливо вырисовывались на фоне подернутого облаками неба.

– Да, крупное сооружение, ничего не скажешь, – заметил Уинтер с откровенно притворным уважением.

И перехватил понимающий взгляд Тимми, свидетельствовавший, что его радует подобный настрой куратора, который теперь почувствовал себя раскованно и демонстрировал готовность вступить в самый острый словесный обмен.

Но Топлэди, совершенно не собиравшийся хвастаться размерами дома, продолжил бесхитростно расхваливать постепенно удалявшуюся усадьбу и описывать печальную участь ее нынешних владельцев.

– Стейнфилд-Холл, – сказал он. – Вы не поверите, но последние тридцать лет по нему сильнее всего ударили налоги на наследование после смерти предыдущего хозяина. Так часто это происходило. Кузену недавно пришлось даже распродать библиотеку. А сейчас он подумывает – хотя это пока только слухи – избавиться от охотничьих собак. Туго ему приходится, не правда ли?

Как землевладелец, отметил про себя Уинтер, мистер Элиот отреагировал сочувственным кивком. Как писатель, несомненно, постарался запомнить речевые обороты, к которым прибегал Топлэди. А заговорила третья ипостась мистера Элиота:

– Библиотека Стейнфилда? Как же, я прекрасно запомнил ее продажу с аукциона. В списке было несколько вещей Кекстона. Белинда участвовала лично. – Он снова повернулся к Уинтеру. – Моя дочь интересуется первопечатниками и коллекционирует их издания. – Он говорил без напускной важности – так хорошо воспитанный человек никогда не выказывает торжества, разыгрывая козырную карту. – Она даже опубликовала о них пару статей в известном журнале «Домашняя библиотека».

Мистер Элиот бросил не лишенный упрека взгляд в сторону Тимми, а затем, почти не изменив выражения лица, повернулся к Уинтеру. Было бы неплохо, словно хотел сказать он, чтобы брат Белинды приобрел столь же полезные интересы под влиянием своего университетского куратора.

Но из угла, где расположился Тимми, лишь снова донесся характерный шелест обертки. Он достал еще одну плитку шоколада и теперь делил ее на не совсем равные части.

– Собирание книжных раритетов, – сказал он, – скучнейшее и отнимающее много сил занятие, где велика конкуренция. Кстати, не хочешь шоколада?

Мистер Элиот взял кусок, и отец с сыном принялись синхронно жевать, сидя рядом.

– «Приди, услышь лесную коноплянку». Ты это подразумеваешь? Но я не думаю, чтобы Вордсворт был против уничтожения деревьев на бумагу, и уж, конечно, не имел ничего против книг. В той же «Прелюдии» он высоко отзывается о книголюбах. И мы не смогли бы жить без книг. Даже без тех, что считаются повседневным чтивом, как вы полагаете?

И мистер Элиот, откровенно предлагая скоротать время за милой беседой о литературе, снова обратился к Уинтеру.

Но всего минуту спустя поезд остановился.

– Пересадочная станция, – объявил Тимми, причем в его интонации даже посторонний человек мог уловить отголосок какой-то старой семейной шутки.

А мистер Элиот, только что исполненный спокойного довольства, вдруг зажегся от неизвестного источника искрометным весельем и непонятной природы радостью. Причем для этого не потребовалось ни слова, ни жеста – настолько знакомым был, видимо, потешный ритуал. Но в то же время ощущалось, что ему он уже поднадоел.

– Если хочешь, посмотри на это сам и покажи гостю, – сказал он.

Тимми выглянул из окна. К нему присоединился Уинтер. В дальнем конце поезда стоял сошедший с него Буссеншут, с раздраженной растерянностью обнаруживший, что не может найти ни одного носильщика рядом со своим вагоном первого класса. До них было даже не докричаться, потому что все носильщики столпились в самом начале платформы, где уже громоздились кипы багажа, и стояла небольшая группа людей, явно хорошо знакомых друг с другом. Чуть дальше перед станционным зданием выстроился ряд транспортных средств. Семейный шофер пригнал далеко не новый, но вместительный лимузин, какие обеспеченные люди, не любящие афишировать своей состоятельности, присылают для встречи гостей на станции. За рулем другого точно такого же автомобиля сидел переодетый садовник, а замыкал кавалькаду и вовсе огромный фаэтон, которым правил кучер. Причем единообразие всему этому транспорту придавала тщательно подобранная окраска в тот изящный оттенок нежно-кремового цвета, который еще конструкторы старинных карет окрестили «белой королевой Анной». Большинство сошедших здесь с поезда пассажиров быстро сообразили, что дальше им обеспечен бесплатный проезд, и собрались рядом со своими чемоданами.

– Понимаете, – объяснил Тимми, – мы помечаем багаж своих гостей специальными наклейками и присылаем на станцию людей для встречи.

– Но мы с вами, – подхватил мистер Элиот, – здесь не сойдем. Этот вагон отвезет нас дальше. Именно поэтому я и перебрался в него.

– Через пять минут нас откатят на запасной путь.

– Единственная неприятность заключается в том, что отключат отопление. Но в наши дни проходит всего полчаса, и они уже перецепляют вагон к местному поезду. – Мистер Элиот достал трубку, которая могла быть родной сестрой трубки сына. – Надеюсь, вы не будете против, если я закурю?

Уинтер только теперь почувствовал смертельную усталость от показавшегося чрезмерно долгим путешествия. Он завернулся в плащ и издал неопределенный звук.

– Курите сколько душе угодно, – ответил за него Топлэди. – А много нам еще нужно проехать станций?

– Уортер, – принялся перечислять Тимми, – Кингс-Клив и Уинг…

– А еще Лоу-Суаффэм, – продолжил мистер Элиот, – Пигг, Литтл-Лимбер, Снаг и Колд-Финдон. А потом уже наш Раст. Это значит, что ко времени нашего прибытия Белинда успеет разместить всех остальных по их гостевым комнатам.

Он набил трубку табаком и обратился к Уинтеру:

– У вас случайно не найдется спичек? Я хотел стащить коробок из своего клуба, но напрочь забыл об этом.

– Проезжаем Уинг, – объявил Тимми и пересел в кресло напротив. – Мне всегда казалось странным в поездах: чем медленнее они двигаются, тем быстрее останавливаются. – Он сделал паузу. – Слышите? Все еще доносится собачий лай. Значит, эти две жуткие женщины проделали тот же трюк, что и мы с вами.

– Я же говорил, что это паршивый поезд, – сказал мистер Элиот. – Думаю, нам лучше закрыть штору на окне.

Сжимая и разжимая чуть замерзшие в ботинках пальцы, Уинтер со смаком прочитал вывеску на следующей станции:

– Пигг!

Его позабавила очевидная двусмысленность названия[61].

Мистер Элиот перчаткой протер запотевшее стекло и тоже прочел название, но с таким видом, словно удивился, что они добрались сюда так быстро. А Тимми принялся распевать:

– Пигг, Пигг, Пигг! О, милый Хьюго, Пигг уже через миг.

Его, по всей видимости, наполняли радостью какие-то глубоко личные воспоминания детских лет.

Уинтером же, напротив, овладела тоска. Все его чувства притупились. Понимая, что это неправильно, он, тем не менее, больше не воспринимал всерьез тайну Паука, не верил, что дальше по коридору можно встретить миссис Бердвайр и леди Пайк, и даже не завидовал толпе гостей, которых доставили в дом Элиотов быстрее и комфортнее, чем его самого. Едва миновал полдень, но их поезд продолжал бесконечно тащиться по английской равнине, окутанной туманом, сумрачной и бесцветной.

– Нет, вы не правы. – Он так неожиданно возобновил литературную беседу с мистером Элиотом и заговорил так громко, что Топлэди невольно вздрогнул. – Я считаю дальнейшее производство книжной продукции ошибкой. И чем больше новых книг, тем больше становится ошибок. Любой разумный человек должен находить удовлетворение в мысли, что у процесса создания новых литературных произведений есть какой-то математический лимит, к которому мы уже приближаемся. Это как в современной музыке. В литературе тоже скоро невозможно будет создать ничего, что уже не было бы кем-то создано раньше.

Мистер Элиот выбил остатки табака из трубки.

– Совершенно верно, – миролюбиво согласился он. – Скажу больше. Мы сейчас вплотную подошли к подобной ситуации.

– Но я говорю с точки зрения именно математической науки. Словарь человека ограничен, и порядок, в котором можно расположить слова, тоже число не бесконечное. Все комбинации однажды будут уже использованы. Вообразите себе, – настаивал Уинтер, – некоего наблюдателя с планеты, где все устроено иначе, чем у нас, непрестанно следящего за работой наших литераторов.

Топлэди, которому подобные предположения представлялись слишком уж фантастическими, потянулся за номером «Таймс».

– Вообразите независимого созерцателя, наблюдающего за непрестанным трудом писателей, которые тасуют слова, жонглируют ими и переставляют в различном порядке. Разве не возникнет у него предвидения, что подобное занятие скоро исчерпает себя, поскольку количество возможных словесных комбинаций изначально ограниченно?

Мистер Элиот вполне серьезно взвесил услышанное, и его лицо омрачила легкая тень замешательства.

– Мне понятно, что вы имеете в виду. И я способен представить себе все, что будет написано в будущем, как фрагмент бессмысленного с математической точки зрения труда, в котором неизбежны повторения существующих словесных комбинаций. Вот только ваш наблюдатель должен заметить также, что слова складываются в сочетания и комбинации самым прихотливым и порой непредсказуемым образом.

И мистер Элиот посмотрел на Уинтера вопросительно. Казалось, ему не совсем ясно, правильно ли он подал реплику в столь эксцентричном разговоре.

– Вот именно! – Уинтер поднял воротник плаща и закивал с преувеличенным желанием подчеркнуть логику своих рассуждений. – Тогда почему бы не придать этому процессу концентрированной организованности? Ученые-языковеды доказали возможность использования лингвистического метода для адекватного отражения каждой попытки человеческого интеллекта всего лишь на листке бумаги. Непрерывно продолжая в течение, скажем, двух столетий работу действительно методичную, не принимающую во внимание и не дающую увести себя в сторону соображениям смысла или бессмыслицы написанного, мы получим все мыслимые и немыслимые комбинации в языке…

– Литтл-Лимбер, – объявил Тимоти.

– Снаг, – объявил Тимоти.

– …И интеллектуальная тщетность, – продолжил Уинтер, убедивший себя, что должен непрерывно говорить, чтобы не замерзнуть окончательно, – веры в то, что, в очередной раз пропустив поток своих знаний и приобретенного опыта через пишущую машинку, прибегая здесь и там к изломам и наскучившим всем словесным фокусам, можно произвести на свет нечто действительно доставляющее удовольствие как литературное мастерство…

Он осекся. Мистер Элиот слушал его с вежливым вниманием, но, неожиданно заметил Уинтер, скорее из чувства долга, нежели действительно увлеченный дискуссией. Нет, он не сомневался в способности мистера Элиота участвовать в спорах на самые фантастические темы: просто ощущал себя при этом не в своей тарелке. Не связанный собственными, достаточно легковесными и поневоле упрощенными для читателя, сочинениями, мистер Элиот становился человеком серьезным. Но только пока речь шла о знакомой ему и столько же серьезной литературной среде – хорошо воспитанных людях науки и дочерях, изучавших труды первопечатников: это даже могло служить для него порой источником некоторого наслаждения. Но вся радость исчезала, когда его вовлекали в разговор, требующий неожиданной игры ума и неординарных идей. Здесь он совершенно терялся, и его личность блекла до полной невидимости – так исчезают на сцене фигуры актеров, когда осветитель движением тумблера постепенно затемняет ее, а потом и вовсе погружает в темноту. Уинтер внезапно осознал этот до странности похожий на физический эффект, словно понял принцип работы некоего механизма, и одновременно пришло осознание, что он развил свою абсурдную тему за пределы, дозволенные тактом и обыкновенным здравым смыслом. Этот доброжелательный и легкий в повседневном общении джентльмен, в чьем доме ему предстояло гостить при необычных и до некоторой степени стесняющих обстоятельствах, создал тридцать семь романов. А он, Уинтер, чтобы скрасить себе конец холодного и утомительно путешествия, взялся выставить в его глазах профессию литератора чем-то похожей на труд муравьев, одной из ничтожнейших проявлений человеческой духовности. Верно, мистер Элиот даже попытался вступить в спор, но на самом примитивном, лишенном всякой претенциозности уровне. Не было никакой необходимости пускать в ход всю эту агрессивную пиротехнику в ответ на его аргументы. Смущенный внезапным осознанием нелепости своего поведения – а это ощущение только усиливал вид невозмутимого как скала и всегда корректного Топлэди, отгородившегося от них развернутой во всю ширину своих полос «Таймс», – он почувствовал чуть ли не необходимость в извинениях. Теперь он понимал, что все это время нес возмутительную чепуху. Он даже перестал сжимать и разжимать пальцы ног, как будто и это стало актом черной неблагодарности за хлеб-соль, с которыми его готовились встретить.

Возникла неловкая пауза, которую прервал Топлэди.

– Олд-Финдон? – спросил он.

– Колд-Финдон, – поправил Тимми.

– До чего же дрянной поезд, – сказал мистер Элиот, но на этот раз его слова были произнесены от души.

Он грустно смотрел в окно, совершенно не похожий на того человека, который чуть раньше с таким детским озорством и лукавством избежал встречи с основной группой своих гостей.

– Какую же меланхолию может навевать зимний пейзаж!

Уинтер тоже выглянул в окно. Сельский коттедж, стог сена со снятой верхушкой, напоминающий буханку хлеба без горбушки, безмятежная корова породы джерси – и все это на фоне пустынных полей, разделенных живыми изгородями, а еще дальше – поросший пожухлой травой склон холма с вершиной, увенчанной небольшой дубравой. И по другую сторону протянулось такое же унылое пространство, оживить которое способен лишь некто подобный мистеру Элиоту, под чьим пером могла ожить или окончательно умереть природа. Мы сами вольны превратить ее либо в свадебный наряд, либо в погребальный саван.

– Меня заинтересовал, – сказал мистер Элиот, – ваш взгляд на писательский труд. Это напомнило мне фрагменты из третьей части «Путешествий Гулливера». Тот, где описывается сборище педантов и людей изобретательного, но пустопорожнего ума. – Он сделал паузу и улыбнулся Уинтеру явно не лишенной лукавства улыбкой, а потом продолжил, осторожно подбирая выражения: – Если помните, там описывался профессор, создавший машину для механического превращения абстрактных понятий в чисто практические вещи. Это была огромных размеров мозаика из слов (то, что вы назвали общей словесной массой, находящейся в распоряжении человечества). Ученики профессора перемещали рычаги, и слова в мозаике приобретали новый порядок, а результат тщательно фиксировался. Идея состояла в том, что в течение неопределенного промежутка времени подобное устройство одарит мир полным собранием художественных и научных сочинений. Сатира, несомненно, в первую очередь направлена своим острием в профессора и его абсурдное изобретение. Но каким-то образом она метила, вероятно, в искусство и науку тоже, подобно тому, как это столь занятно получилось у вас, когда вы имели в виду литературу в целом. Писательство действительно состоит в бесконечном перемешивании слов, а эту функцию запросто может исполнять и машина.

Мистер Элиот снова замолк, и на мгновение его полный сомнения взгляд устремился на Уинтера. Но потом он снова приобрел неопределенное выражение и стал, как казалось, искать иную проблематичную территорию для продолжения.

– Свифт, – сказал он, – испытывал глубочайшее недоверие к тому, что сам называл «тщеславным словоблудием». Более того, он питал недоверие к слову как таковому. Быть может, даже побаивался его.

Топлэди бесшумно отложил в сторону газету, Тимми перестал ерзать на сиденье и замер в сосредоточенном ожидании.

– Свифт, – продолжил мистер Элиот, – само воплощение рациональности, боялся слова, потому что оно являет собой магию. Он и старался никогда не пользоваться магическими свойствами слов, прибегая к их прямому, общепонятному и сглаженному значению. Но поскольку он не только боялся слова, но и тонко чувствовал его, магия сама собой наполняла его сочинения. Он перемешивал слова, – мистер Элиот сделал при этом выразительный жест рукой, – и где-то, в другом мире, люди воспринимали эти манипуляции в качестве совершенно новаторского творчества. Скажите, мистер Уинтер, вы возьметесь отрицать, что Лилипутия и Бробдингнег существуют на самом деле?

Маленький поезд продолжал медленно, но упорно стучать колесами по стыкам рельсов, продвигаясь вперед. Паровоз подавал свистки. Откуда-то из другого конца коридора доносился тихий вой одной из собак миссис Бердвайр. Но в их купе воцарилась полнейшая тишина.

– Конечно, это метафизическая проблема, – сказал затем мистер Элиот.

А потом неожиданно взбодрился, словно в этой мысли нашел подтверждение каким-то своим прежним умозаключениям.

– Интереснейшая метафизическая проблема! Я вспоминаю одного вашего коллегу, – он снова посмотрел на Уинтера, – профессора из Нового колледжа и достаточно известного в своих кругах философа, – теперь он повернулся к Топлэди, слушавшему с напряженным вниманием, – который задался крайне занимательным вопросом. Каков метафизический статус страшных животных, являющихся нам во снах? Если сон представляется нам живым и ужасающим, тогда очевидно, что подобное чудовище становится на деле более реальным в нашем восприятии, чем такой же кровожадный хищник, которого мы видим с безопасного расстояния заточенным в клетку зоопарка. А теперь от чудовищ из мира снов перейдите к таким же монстрам из мира слов. И подумайте: каков же на самом деле их статус?

Из коридора донесся неизвестного происхождения звук. Уинтер неожиданно для себя вздрогнул и поспешил выглянуть из купе. На свои фантазии он получил ответ в виде фантазий другого человека, но разница заключалась в том, что воображение мистера Элиота находилось сейчас под давлением мучительных размышлений. Паук действительно подавал признаки жизни, пусть пока лишь в сознании своего создателя, превращаясь загадочным образом в нечто гораздо более реальное, чем та сумма слов, из которых он был рожден. И его шаги, хотя и не такие твердые, как поступь живого человека, но хорошо различимые внутренним слухом автора, могли как раз сейчас доноситься из вагонного коридора. Оставаясь невидимым, он мог с любопытством разглядывать Буссеншута или хмуриться, слушая лай псов миссис Бердвайр. Уинтер, всегда считавший себя слишком трезвомыслящим, чтобы пугаться подобных видений, лишь ценой большого умственного усилия сумел избавиться от них.

– Вчера, – невозмутимо продолжил мистер Элиот, – я встретил привратника из своего клуба, которого не видел, должно быть, год. Чем он занимался то время, пока мы не виделись? Никто ни на секунду не усомнится, что неотлучно находился при клубе, исполняя обычные обязанности. Но подумайте о таких литературных персонажах, как Яго или мистер Микобер – существах, наделенных значительно более интересными чертами характера, чем наш привратник. Что происходит, когда я перестаю думать о них? Мне иногда мерещится… – Мистер Элиот оборвал фразу и глубоко вдохнул. – Здесь все тайна, и потому это прекрасно, что она целиком взята из мира метафизики.

Он снова принялся набивать трубку, причем, как подумалось Уинтеру, намеренно старался показать, что делает это твердой и уверенной рукой.

– Я хочу сказать, что, по счастью, мы не сталкиваемся здесь с проблемами практического свойства. Эти два мира никогда не соприкасаются между собой, а их обитатели не сталкиваются друг с другом. Тот реальный мир, в котором мы живем, и мир воображаемый, созданный из слов, вероятно, одинаково иллюзорны, как сны, но существуют не пересекаясь, параллельно друг другу.

Он чиркнул спичкой, и в ее скудном свете стало яснее различимо его озадаченное и встревоженное лицо.

– Но что произойдет, – спросил он затем, – если однажды в какой-то точке эти два сна пересекутся?

Поезд снова с легким толчком остановился. С несвойственной ему суетливостью Тимми принялся вручать своим попутчикам их багаж.

– Раст, – пояснил он. – Давайте выбираться из вагона прежде, чем это сделает Бердвайр со своей сворой.

Уинтер, обрадованный перспективе сменить обстановку, натянул поглубже шляпу и приготовился бежать, забыв о чувстве собственного достоинства. Но его остановил палец мистера Элиота, предостерегающе поднятый верх легким и плавным движением.

– В подобных делах, – сказал он, – важно проявлять сноровку и сообразительность.

После чего расплылся в улыбке, так похожей, несмотря на разницу в возрасте, на улыбку Тимми.

– Трюк с такси заключается в том, чтобы войти в одну дверь и тут же выйти в другую. А с поезда попросту сходят с противоположной стороны. И таким образом избавляются от преследователей или, если вам больше нравится жаргон криминальных романов, от хвоста. Поверьте, подобные маневры доставляют нескончаемое удовольствие.

Он оглядел купе.

– Тимми, поверить не могу, что тебе понадобился такой огромный чемодан. Уинтер и Топлэди поступили куда благоразумнее, и у них будет теперь меньше проблем.

И мистер Элиот, какого Уинтер еще не видел, – совершенно другой мистер Элиот, взявший на себя руководящую роль, – открыл дверь и уверенно спрыгнул на рельсы соседнего пути. Топлэди, все же с грустью оглянувшись в последний раз на другую дверь, за которой находилась удобная платформа, последовал за ним. Потом настал черед Уинтера. Тимми пришлось сначала подать стоявшим внизу свой чемодан. Но через минуту все они уже находились между своим поездом и товарным составом, где один вагон был заполнен мешками с костной золой, а в другом перевозили свиней. Мистер Элиот, на которого холодный ветер подействовал, казалось, самым положительным образом, даже успел изучить животных.

– Пятнистые глочестерские свиньи, – информировал он Топлэди. – Вероятно, груз принадлежит моему соседу Грегори.

Он огляделся по сторонам.

– Думаю, нам лучше направиться в амбар Ласлета.

И они зашагали вдоль пути. Сзади вскоре донеслись громкие беспорядочные звуки, указывавшие, что миссис Бердвайр и леди Пайк тоже приступили к высадке из поезда.

– Жаль, – сказал мистер Элиот, – что мы попали под такой сильный дождь.

И в самом деле с неба неожиданно хлынул настоящий ливень. Уинтеру оставалось надеяться, что упомянутый амбар Ласлета располагался неподалеку. Его быстро промокшие снизу брюки прилипали к лодыжкам. На подступах к станции им навстречу попался молодой носильщик, посмотревший на них не только с удивлением, но и с откровенным сочувствием, хотя с уважением прикоснулся к краю своей шляпы, заметив, что столь странную процессию возглавляет мистер Элиот. Топлэди вполголоса размышлял, не остановиться ли ненадолго, чтобы достать зонт. А Тимми, зажав шляпу в зубах, нес на голове чемодан, с которого ручьями стекала дождевая вода.

– Лично я предпочитаю линкольнширскую породу, – доверительно сообщил мистер Элиот, дружески взяв Топлэди под руку. – Кое-кто утверждает, что они хороши только на бекон, на что я возражаю: зато они крайне неприхотливы и просты для содержания. А что касается свиней, то неприхотливость – их первейшая добродетель. Не говоря уже о том, как быстро они плодятся.

И мистер Элиот с совершенно невинным видом бросил взгляд на Уинтера, промокшего уже до последней нитки.

Так они топали дальше. Дождь поливал их наискось из-за постоянных порывов ветра, быстро собирался в глубокие серые лужи, выстукивал дробь по их шляпам, но еще громче барабанил по листам ржавого железа, между которыми им приходилось пробираться. Уинтер, перебрасывая дорожный чемодан из одной руки в другую, мечтал, чтобы онемевшие большие пальцы ног оказались в теплых домашних тапочках.

– Я обычно советую своим фермерам-арендаторам скрещивать их с породой больших белых свиней, – сказал мистер Элиот. – Думаю, нам сподручнее подняться по тому пологому склону. Только будьте осторожны с колючей проволокой. Говорят, у новейшей ее разновидности, которую мы недавно приобрели, шипов даже больше, чем у обычной. Но эти упрямцы продолжают предпочитать больших черных свиней. А вот и амбар. Когда горизонт очистится, пошлем Тимми на разведку, и он, возможно, обнаружит, что кто-то приехал на машине, чтобы нас встретить. Как же небрежно Ласлет хранит наше с ним зерно!

Небрежность Ласлета, насколько понял Уинтер, сказывалась в огромном количестве воробьев, заполонивших амбар. Когда они вошли, птицы дружно и шумно вспорхнули, подняв тучу пыли, чтобы сразу же исчезнуть в дождливой мгле.

– Казалось бы, нетрудно от них избавиться. Но уверен, как только мы уйдем, они снова вернутся на легкую поживу.

Уинтер поставил чемодан на попа у двери, уселся на него и с этой позиции по-новому взглянул на своего хозяина. Еще двадцать минут назад в его чувствах к мистеру Элиоту преобладали готовность к пониманию и сочувствие к ситуации, в которой он оказался. А теперь Уинтер заметил, что в его взгляде на этого человека появился тот же легкий оттенок подозрительности, которую нередко вызывал в нем прежде сын мистера Элиота. Уж очень странным показалось совпадение, что сельский житель в мистере Элиоте проявился в ту же секунду, как его ноги коснулись земли. Мистер Элиот, разбиравшийся в породах свиней и разновидностях колючей проволоки, как-то слишком быстро заслонил собой того мистера Элиота, чьей главной заботой были сюжеты романов, готового раскрыть секреты своей профессиональной писательской кухни. И уже совсем на задний план ушел мистер Элиот, для которого Тимми пригласил приехать и напрасно потратить время доктора Герберта Чоуна – мистер Элиот, из-за тревожных событий последнего времени утративший способность отличать воображаемое от реального. Но именно такой мистер Элиот, как признавался себе Уинтер, и представлял для него интерес, хотя мог стать источником не только многочисленных неудобств, но и определенной опасности. А ведь существовал еще один мистер Элиот – ценитель антиквариата и раритетов, гордый отец Белинды. И не исключалась вероятность наличия других его ипостасей, пока ускользавших от беглого взгляда случайного гостя. Словом, мистеров Элиотов оказалось слишком много, чтобы ощущать себя комфортно в их обществе, вздумай они сойтись все вместе.

В этот момент размышления Уинтера прервал ледяной пронизывающий укол в спину; ему потребовалось какое-то время, чтобы понять – это мощная струя холодной дождевой воды обрушилась на него сверху. Он поднял взгляд и тут же получил похожий удар по носу.

– Боюсь, – сказал мистер Элиот, – крыша дала течь. Теперь припоминаю, что Ласлет пытался жаловаться мне, а я возразил, что крыша не может дать течь – только корабль. До какой же степени оторваны от реальной жизни люди гуманитарного склада! Но и он мог бы выразиться иначе. Сказать, например: крыша в амбаре протекает в дождливую погоду, – и я бы все воспринял по-другому.

«Интересно, – подумал Уинтер, – Ласлету когда-нибудь дадут денег на ремонт прохудившейся крыши амбара или мистеру Элиоту так нравятся собственные отвлеченные рассуждения, что он вполне довольствуется ими?» Он встал с чемодана и присоединился к Топлэди, который стоял у дверей и выглядывал наружу.

– Мне кажется, – сказал Топлэди, – нам предстоит провести не слишком приятный уикенд.

Он посмотрел на Уинтера многозначительно, чтобы подчеркнуть смысл своих слов, словно бы слишком тонкий и завуалированный для быстрого понимания. Потом понизил голос и добавил:

– Какая необходимость в нашем приезде? Хотите знать, о чем я сейчас думаю и что представляется мне самым ужасным? Я оцениваю отрезок времени, лежащий между обедом в пятницу и завтраком в понедельник. Он выглядит невыносимо долгим.

Уинтер посмотрел на часы.

– А разве сегодня предполагался ленч?

– И отменный, если бы только мы прибыли вовремя. Наши друзья едва ли пока испытывают какие-либо материальные затруднения. Насколько я понимаю, на всех этих книжках мистер Элиот сколотил огромное состояние. Но это только добавляет лишней сумятицы в их нынешнее положение, верно? Представьте, – с чувством добавил Топлэди, – что странные вещи начали происходить с акциями и сертификатами на дивиденды!

– Мне трудно себе представить, чтобы странные вещи происходили даже с рукописями Элиота. Меня совершенно не удивит, если эта часть истории окажется чистой воды выдумкой Томми или плодом его разгулявшегося воображения.

Топлэди опасливо оглянулся.

– Томми, конечно, личность в известной степени эксцентричная. Как мне кажется, это отличает всех членов их семьи. Например, в прошлом семестре он совершил нечто абсолютно неожиданное. Прислал мне большую серию сонетов.

– Сонетов?

– Да, и я понятия не имею, зачем он это сделал. Поэзия меня не интересует, а потому я едва ли обладаю нужной компетенцией, чтобы дать оценку стихам. – Окинув Уинтера взглядом, в котором сквозило легкое сомнение, он все же счел возможным продолжить: – А позже я узнал, что в прошлом году он послал в точности такую же поэтическую подборку преподавателю из Баллиола – чернокожему мужчине.

– Странно.

– Вот почему я считаю его действительно несколько непредсказуемым. Но не думаю, чтобы он плел небылицы относительно неприятностей отца. И надеюсь, вы со мной согласитесь, если я скажу, что, какими бы ни оказались реальные факты, которые мы стремимся полностью выяснить, они являются частью щекотливой ситуации, требующей от нас крайне деликатного и тактичного вмешательства, если требующей нашего вмешательства вообще.

– Конечно, я с этим согласен.

– Вот почему мне показалось, – продолжил Топлэди, любивший расставить все по своим местам, – что дискуссия, затеянная вами в поезде, хотя, бесспорно, интересная для людей, которых волнуют подобные вопросы, и мистера Элиота в том числе, как я догадываюсь, все же оказалась не слишком уместной…

– Принимаю справедливость того, что вы собираетесь сказать, – оборвал его Уинтер.

Он осторожно выглянул из амбара. Ему послышалось где-то рядом урчание автомобильного мотора.

– Тимми обмолвился, – не унимался Топлэди, – о вашей уверенности, что вам удастся разгадать…

– А вот здесь Тимми сморозил полную чушь, – снова резко осек его Уинтер. – Напротив, я уверен, что ничего не смогу разгадать. Как и вы сами.

Топлэди нисколько не обиделся на грубовато произнесенную фразу и лишь невозмутимо сказал:

– Тогда нам необходимо найти того, кто сможет.

Кто-то начал негромко насвистывать. Мелодия звучала в тон нервной атмосфере, царившей в амбаре. Потом наступила тишина, и музыкальную фразу повторили, причем так осторожно, что стала ясна неслучайность сделанного перерыва – им давали понять: сигнал предназначался для них. Во второй раз насвистывание продлилось немного дольше, постепенно замедляясь к концу. Последовала новая пауза, и тему сменили – решительно, но фальшиво, перескакивая через ноты, кто-то пытался изобразить фрагмент увертюры к «Фигаро».

– Простите, – прозвучал затем голос, – не с вами ли мистер Элиот?

Уинтер и Топлэди повернули головы. Из-за угла амбара появилась девушка, закутанная в плащ, который был ей слишком велик. В тот же момент из-за их спин показался мистер Элиот.

– Патришия, дорогая! – воскликнул он. – Как ты сумела отыскать нас в таком месте?

Та, кого звали Патришия, вошла в амбар и тряхнула головой, обрушив на пол душ из капель дождя.

– Я заметила, как отсюда вспорхнула стая воробьев, – сказала она, – и сразу все поняла.

Мистер Элиот, весь промокший, но светящийся от радости, как светится в темноте фосфор или таинственные огни святого Эльма на мачтах парусников, представил присутствовавших друг другу.

– Познакомься, это мистер Уинтер, куратор Тимми из университета. Его друг Хьюго Топлэди. А нашу спасительницу зовут Патришия Эплби.

Мисс Эплби пробормотала подходящие к случаю приветствия под откровенно оценивающими взглядами мужчин.

– Меня послала Белинда, – сообщила она мистеру Элиоту. – А я обещала, что через пятнадцать минут доставлю вас к обеденному столу. Пойдемте. Вы, должно быть, проголодались. Хотя, как я догадываюсь, – она впервые посмотрела на Тимми, – ты захватил запас карамели, чтобы подкрепиться дорогой.

– Нас выручил его шоколад, – все так же жизнерадостно ответил ей мистер Элиот.

– А когда-то он жить не мог без карамели и леденцов. Привет, Уэбстер, сто лет не виделись.

Несколько секунд они разглядывали друг друга настороженно и застенчиво, как два дикаря из разных племен, встретившихся в джунглях. Ответ Тимми, что оказалось несколько неожиданно, свелся к невнятному бормотанию, и он чуть заметно встал ближе к Топлэди. Девушка – стройная и, несмотря на крупные черты лица, несомненно, красивая, отбросила за уши свисавшие на лицо мокрые пряди, обнажив подбородок, не менее волевой, чем у самого Тимми.

– А ты заметно вырос, – сказала она и тут же отвернулась, посмотрев на остальных и словно ища подтверждения своим словам.

Едва ли кто-то мог сомневаться, что Тимми стал за последний год выше ростом. Но фраза в сочетании с уклончивым взглядом говорила гораздо больше, чем значил ее прямой и обыденный смысл. Это походило на кокетливое приглашение поиграть в прятки в райском саду. И Уинтер внезапно осознал, что на выходные дни покинул свой мужской монастырь.

– Чувствую себя стариком, чья жизнь прошла в погоне за удовлетворением пустого тщеславия, – сказал он, обращаясь к Элиоту.

Мистер Элиот, продолжая излучать позитивные эмоции, некоторое время обдумывал его слова, затем решил, что ему нравится содержавшийся в них намек, и теперь уже просто просиял от восторга:

– Да! И нас ждет обед. Где машина, Патришия?

Уинтер последовал за остальными под дождь и в сумрак ненастного дня.

Машина, от которой шел пар, как от загнанной лошади, стояла у боковой стены амбара. На ее поверхности цвета «белая королева Анна» не было ни царапинки, ни пятнышка грязи, а воздух в салоне оказался сухим и теплым. Забравшись внутрь и усевшись рядом с мисс Эплби, Уинтер восхищенно осмотрел интерьер автомобиля и невольно подумал, сколько еще дорогих вещей позволил приобрести мистеру Элиоту его Паук. Пока все указывало, что обитатели Раст-Холла, если пользоваться выражением Топлэди, «едва ли испытывали материальные затруднения». Но если разобраться, не мы ли сами прикладываем в жизни столько усилий, чтобы сделать богатых людей еще богаче? И от этого им никуда не спрятаться. Не помогут никакие самые мудреные маневры. Это намного сложнее, чем укрыться от миссис Бердвайр и леди Пайк. Для богатого человека выставлять свои материальные блага напоказ – значит как раз идти по пути наименьшего сопротивления. Гораздо труднее быть обеспеченным и вести себя так, чтобы со стороны все выглядело достойно, но сдержанно и неброско. Вот и мистеру Элиоту не удалось избежать подобной проблемы. Ему пришлось купить машины, соответствовавшие его положению в обществе и состоятельности, а, пожалуй, единственным проявлением утонченности и сдержанности вкусов хозяина стал выбор окраски.

Патришия Эплби, словно угадывая ход мысленных рассуждений Уинтера, сказала:

– Лично мне такие машины не слишком нравятся. Иногда кажется, что они сами собой управляют. Вы не замечали, например, что когда делаешь вот так, – и она резко надавила на педаль акселератора, – машина мягко, но решительно толкает тебя в спину?

Их несло между рядами покрытых каплями воды живых изгородей, словно листок, подхваченный порывом ветра.

– А внутри не слышно даже мотора. Только шелест шин по дороге.

– Вас в самом деле интересуют автомобили? – спросил Уинтер, еще не до конца разобравшийся, как общаться с молодой женщиной.

– Интересуют ли меня автомобили? Ничуть. – Мисс Эплби уверенно держала машину под контролем, чуть притормозив и безукоризненно вписавшись в крутой поворот, хотя чудом избежала столкновения с перебегавшей шоссе мокрой собакой, и снова ускорилась, надавив на педаль газа.

Потом они несколько минут ехали молча, миновав еще один крутой вираж, где Уинтеру пришлось крепко упереться ногами в пол. На заднем сиденье Томми оживленно обсуждал с Топлэди окружавший их пейзаж, хотя сейчас он едва виднелся сквозь мокрые окна. Мистер Элиот забился в угол и погрузился в тихие размышления. Вероятно, ему трудно было избежать мыслей о предстоящей праздничной вечеринке.

– Мы с Белиндой и Тимми учились в одной школе, – сказала мисс Эплби, чувствуя, видимо, что оборвала начавшийся разговор излишне лаконичной репликой. – Но с тех пор я Тимми почти не видела, да и с Белиндой встречалась редко, пока с недавних пор мы не начали работать вместе. Как вы относитесь к идее совместного обучения?

В академических гостиных твои взгляды редко пытаются выяснить столь прямо, и потому Уинтер ответил:

– Даже не знаю, есть ли у меня целостное отношение к подобной проблеме. Но если система воспитывает таких очаровательных…

Мисс Эплби с такой силой надавила на педаль газа, что, как с благодарностью подумал Уинтер, не дала ему возможности закончить пошлейший комплимент.

– Мне эта система по нраву, – сказала она потом. – А в женских колледжах вам доводилось бывать?

– Да, но мимолетно.

– Вот это – полная ерунда. «Там любая лилия увянет».

– Простите, не понял.

– Цитата из Роберта Браунинга. Стихи. «В испанской келье».

– Ах, да. Но только там речь шла о мужском монастыре. Впрочем, уверен, что монастырская система одинаково губительна для образования и в мужском, и в женском варианте. Прекрасно, если бы нашелся меценат и пожертвовал поистине огромную сумму денег, необходимую, чтобы открыть в Оксфорде хотя бы один колледж с совместным обучением. Могу себе представить своего коллегу Хораса Бентона…

– Хорас Бентон? – прервала его мисс Эплби. – Я ему этим утром отправила телеграмму.

– Или старого Маммери…

– Маммери? Я отправила телеграмму и ему тоже. – Она смущенно покосилась на него и сказала: – Извините, но я не запомнила вашей фамилии.

– Уинтер.

– Как странно.

– Что именно вы находите странным?

Но она только покачала головой.

– Забудем об этом. Мне лучше было бы промолчать. А получилось, что я нарушила… – Она оторвала взгляд от дороги и посмотрела на него с ироничной важностью. – Получилось, что я нарушила доверенный мне профессиональный секрет. Но мы как раз приехали!

Машина миновала ворота со сторожкой привратника и покатила в сторону дома.

Маневры мистера Элиота, когда поезд прибыл в Раст, оказались до смешного похожими на то, что проделал доктор Буссеншут на пересадочной станции. Поскольку доктор Буссеншут тоже стремился ускользнуть незамеченным, но избрал несколько иной способ, позволявший ему сохранять достоинство, соответствовавшее его положению в обществе. Когда после продолжительного ожидания он увидел, как носильщик укладывает его сумки и чемоданы на тележку, Буссеншут дал ему краткое распоряжение:

– Спрячьте пока все это.

– Не понял, что вы изволили пожелать, сэр?

– Видите ли, милейший, мне бы не хотелось привлекать к себе внимания. А потому спрячьте на время мой багаж.

Он вручил носильщику то, что посчитал весьма солидным вознаграждением за труды, бросил исполненный любопытства взгляд на гостей мистера Элиота, рассаживавшихся по нежно-кремового цвета транспортным средствам, внимательно и с опаской пригляделся к еще одной большой машине, стоявшей по другую сторону площади, а потом со стопкой книг укрылся в станционном туалете. Он ровно десять минут отвел на чтение журнала «Классическая археология» и усилием воли заставил себя снова взяться за «Песчинки времени». Скрупулезность и тщательность стали в свое время ключом, открывшим ему дверь к блестящей карьере. Начало его конфликта с Маммери было как раз и положено в тот вечер, когда изрядно подпивший коллега заявил ему, что тщательность – никудышная замена подлинному таланту ученого.

Зато уж если Буссеншут отправлялся в поездку, то в поисках истинного золота. Иногда он для этого действительно возглавлял группу таких же, как сам, эллинистов, чтобы посетить заповедные места милой сердцу Греции. Но гораздо чаще скитался там же, не покидая стен университетской библиотеки. Сейчас, углубившись в изучение «Песчинок времени», – труда миссис Бердвайр, посвященного ее приключениям в пустыне Центральной Австралии, он поражался не только тому, что подобные земли вообще существуют, но и способности описывать их в столь надуманно восторженных выражениях. И тем не менее упрямо дошел до конца утомительного повествования. Сделав затем облегчавший душу перерыв на несколько страниц археологического журнала, Буссеншут принялся за следующий томик сочинений миссис Бердвайр. Перед отъездом из Оксфорда он приобрел полное их собрание в книжной лавке Блэквелла.

Надо отметить, что каждая книжка миссис Бердвайр начиналась и заканчивалась в старом английском саду. Сам по себе труд мог быть посвящен эскимосам или банту, Луаре или Лимпопо, боям быков или исследованиям Арктики. Но этот сад неизменно умиротворенно располагался в первой и последней главах. Его бесчисленные цветы прощально кланялись хозяйке, отправлявшейся в очередное путешествие, посылая ей вслед тысячи изысканных ароматов, а задачей собак был финальный парад, когда они издали узнавали долго отсутствовавшую владелицу дома и веселым заливистым лаем встречали ее возвращение. Доктор Буссеншут, ничего не понимавший в садоводстве, великодушно допускал, что про цветы все написано достоверно. Но сцены с собаками вызывали его решительное неодобрение; в конце концов, нечто подобное было куда выразительнее изображено еще в «Одиссее». Поэтому в очередной книжке он пропустил страницы, посвященные саду, плотнее закутался в плащ и отплыл вместе с миссис Бердвайр на остров Танго[62]. Как выяснилось, на острове Танго по понедельникам каждому жителю с утра выдавали по бутылке виски, по четвергам, пятницам и субботам глава местной администрации организовывал вечеринки с изобильным шведским столом, а по воскресеньям архиепископ Танго-Танго устраивал увеселения по окончании церковной службы. На миссис Бердвайр произвела особое впечатление лояльность населения имперской идее. Это тронуло ее до глубины души. Оставшийся совершенно равнодушным Буссеншут закрыл книгу и выглянул на разведку.

Поезд местного назначения уже отбыл, как пропала с площади и машина, дожидавшаяся прибытия гостя – мистера Шуна. Буссеншут осмелел, вышел на платформу, прогулялся по ней, пытаясь поймать лучи изменчивого солнца, и подозвал носильщика.

– Принесите мне большой бутерброд с ветчиной, – распорядился он, – а потом как можно незаметнее подгоните к вокзалу такси.

Уверенные команды, которые он раздавал, напомнили бы миссис Бердвайр тон, которым она сама общалась с шерпами, феллахами и нищими жителями островов Карибского бассейна. Ему мгновенно доставили огромных размеров сандвич, и он с удовольствием употребил его, продолжая прогулку по платформе и одновременно сверяясь с картой. А вскоре появилось и такси, причем действительно очень тихо, почти незаметно: за рулем сидел мужчина весьма преклонных лет в униформе.

– Добрый вам день, мой друг, – сказал Буссеншут, чьи представления об общении с жителями английской провинции несколько устарели. – Хорошо ли вы заправились на дорогу?

Старикан-водитель, подвергнув этот вопрос рассмотрению в собственной интерпретации, ответил, что лично он в полном порядке.

– Вообще-то я направляюсь в аббатство Шун. Но сначала хотел бы подышать свежим воздухом. А потому, – он еще раз взглянул на карту, – отвезите меня в Литтл-Лимбер.

Проследив за погрузкой своего багажа, он сел в машину и отдал очередную команду:

– Вперед! Только не слишком гоните. По ходу движения я буду изучать литературу.

И такси медленно двинулось по Англии – ветреной, влажной, но такой красивой в ноябре Англии. Вечнозеленые кустарники освежили недавние дожди, а ягоды горели на них всполохами темного пламени. Жнивье изредка чередовалось со свежевспаханными полями и простерлось золотыми полосами, над которыми кружили дрозды-белобровики. Дубы и ясени уже сбросили листья, обнажившись, как борцы перед схваткой, но расставшись при этом со своим прекрасным осенним убранством. Солнце, то прятавшееся за дождевыми тучами, то снова сверкавшее на небе, постепенно уплывало на север, разрисовывая землю под палитру то Констебля, то Джона Крома. Но эти красоты оставляли Буссеншута равнодушным, как не реагировал его слух на крики фазанов и малиновок. Он уже выбросил «Песчинки времени» вместе с книжкой об острове Танго в ближайшую канаву и теперь сконцентрировался на сочинении под названием «Я и мои минареты». Когда такси остановилось, он вскинул голову и недовольно нахмурился.

– Дражайший, – спросил он, – не изволите ли сообщить мне, что это за убогое селение?

– Это Литтл-Лимбер, сэр. Куда изволили попросить вас доставить.

– Ах, вот оно что! Тогда поедем дальше. В Пигг.

– В Пигг, сэр? Но мы его миновали пятнадцать минут назад.

Старик обладал своеобразным шоферским темпераментом. И сейчас был заметно раздражен. Если бы пассажир продемонстрировал хотя бы малейший интерес к пейзажам, он бы списал его в разряд безвредных городских чудаков. Но ему не нравилось возить людей, которые сами не знают, чего хотят.

Почувствовав это, Буссеншут поспешно объяснил:

– Мне доктор прописал побольше ездить в автомобилях. Давайте вернемся в Пигг, если вам не трудно.

Как он только что узнал, миссис Бердвайр однажды удалось проникнуть в святая святых Востока – в гарем султана, переодевшись евнухом.

Старый шофер неохотно описал круг по центральной площади Литтл-Лимбера и взял курс назад в сторону Пигга.

Прошел сильный дождь, отчего воздух пропитался густыми испарениями земли. Небо, прихотливо менявшее оттенки от чуть зеленоватого до белесого и голубого, то и дело прочерчивали стайки зябликов. Но Буссеншут продолжал читать со своей обычной скоростью, равнявшейся ста восьмидесяти страницам в час. Он узнал, что верблюды неизменно испытывали к миссис Бердвайр повышенную симпатию. Они тыкались в нее носами. Буссеншут мстительно припомнил, что подобная манера неизменно приписывалась в финалах книг собакам автора. Он заглянул в конец. Собаки в эпилоге лишь радостно виляли хвостами.

– Пигг, сэр.

Буссеншут снова прервал чтение.

– Возвращение в Пигг, – произнес он, весело пародируя название знаменитой поэмы. – Теперь можно отправляться в аббатство, мой друг, но пусть наш маршрут проляжет через Снаг.

Водитель к этому моменту просто кипел от возмущения. Он уже принял решение взять с пассажира повышенный тариф – на три пенса за милю больше обычного. Развернув автомобиль, он снова вынужден был проехать через Литтл-Лимбер, за которым свернул на извилистый проселок.

– Остановитесь! – неожиданно воскликнул Буссеншут. – Кому принадлежит та странная лошадь на склоне холма?

– Ее хозяйка миссис Бердвайр, сэр.

– Неужели та самая миссис Бердвайр? Какое необычайное совпадение! – Буссеншута ничуть не смущало, что его слова звучали откровенно фальшиво. – А эта дорога ведет мимо ее дома?

– Да, сэр.

Буссеншут посмотрел на часы и сказал:

– Моему приятелю в аббатстве придется немного подождать. Мы с миссис Бердвайр чуть ли не весь земной шар объехали вместе, и я просто обязан нанести ей визит.

Он захлопнул томик под названием «Я и мои минареты» и выкинул его в окно через окаймлявшую дорогу живую изгородь.

– Не медлите же. Скорее в путь!

4

Оказавшись в столовой в самом конце трапезы, Уинтер испытал чувство, будто это происходит с ним не впервые. Точно так же он однажды входил в подобную комнату, где за столом шел оживленный разговор, гости поглощали пирожные с заварным кремом, фруктовый пудинг, еще какие-то сладости и никому больше ситуация не представлялась странной. Хотя воспоминание даже ему самому виделось смутно, как нечто, происшедшее очень давно.

Каждый из нас переживает порой нечто подобное, и первая наша реакция – проверить детальное совпадение нынешней и прошлой ситуаций. Уинтер посмотрел влево от себя и увидел сладкий омлет, точно вписывавшийся в общую картину. Прямо перед ним стояла тарелка с супом, столь же отдаленно знакомая, как и все прочее. Но вот справа высилась горка безе, и она-то разрушила иллюзию. Он, должно быть, действительно смертельно устал, подумал Уинтер, ведь именно переутомление так обманывает органы чувств. Наше ощущение реальности на мгновение незаметно отступает на задний план, освобождая место воспоминаниям, но проходит секунда-другая, и все возвращается на свои места. Это, по всей вероятности, один из самых необычных, хотя и не столь уж редких трюков нашего сознания. Доктор Герберт Чоун, чей широко разрекламированный лик он разглядел по одну из сторон стола, определил бы явление как парамнезию[63], ложные воспоминания…

Впрочем, Уинтера это почти не встревожило. Ему тут же пришел на память сон, приснившийся позапрошлой ночью. В том сне его окружала непрерывная болтовня, шум разговоров, непрестанных и раздражающе монотонных. Как и сейчас. Разница заключалась в том, что во сне разговоры вели ученые, то есть люди мало-мальски деликатные. А здесь стоял гвалт голосов намного более высоких и громких. И даже вилками, ложками, ножами и бокалами гости ухитрялись шуметь гораздо громче, чем принято в нормальном обществе. Кроме того, праздничный обед, накрытый в доме мистера Элиота в честь сомнительной годовщины, живо напоминал другие сны: настоящие кошмары, когда мнится, что ты снова вернулся за школьную парту. В школьной столовой даже стол был примерно такой же длины, да и степень духовной зрелости собравшихся здесь, скорее всего, не намного превышала ученическую. Но вот суп… Судя по запаху, как с удовольствием отметил Уинтер, суп мог просто прибыть с другой планеты.

Вариации на тему этих мыслей он решил использовать, чтобы внести свой вклад во всеобщий тарарам, царивший вокруг, и заговорил, обращаясь к блюду с безе.

– Как у большинства людей, так до конца и не выросших, – сказал он мрачно, – осталось подспудное ощущение, что меня не следовало выпускать из школы, а отсюда рождается страх оказаться там однажды снова. Вы случайно не читали роман Сторера Клаурстона «Блудный отец»? Там рассказывается о респектабельном адвокате из Эдинбурга, который начинает молодеть, вместо того чтобы стариться. Совершенно жуткая идея. Быть Питером Пэном и так и не повзрослеть – вполне заурядная ситуация, с которой мы сталкиваемся повсеместно. Но медленно и безнадежно расти обратно, чтобы снова постыдно сосать палец в колыбельке… Такой сюжет сделал бы честь создателю ада из «Божественной комедии». Вы согласны?

Приблизившись к блюду с безе и закончив свое обращение, Уинтер обнаружил сидевшую рядом с ним седовласую леди в шляпе, похожей на птичье гнездо, и кружевном воротнике, прикрепленном несколькими миниатюрными костяными заколками. Старушка энергично закивала. Так энергично, что Уинтер испугался, как бы из гнезда не выпорхнули птички. Но ничего не произошло, только щеки старушки слегка порозовели. Несколько мгновений представлялось, что она просто ищет подходящего словесного продолжения для выраженного кивком согласия. Впечатление оказалось ложным. Она промолчала и стала набивать рот очередным пирожным. Выяснилось, что это не такие, как она, наполняют комнату нескончаемым шумом голосов, и Уинтер обратил взор в сторону десертного омлета. На этот раз он решил запустить нечто совсем простенькое и сказал:

– Очень многолюдный прием.

Он помнил, что во сне люди разговаривали с единственной целью: избежать необходимости прямо и решительно подойти к решению стоявшей перед ними проблемы. И, осмотревшись вокруг, пришел к убеждению, что и толпа гостей в Раст-Холле, как и сама обстановка в доме, не способствовали вдумчивому подходу к разгадке мистерии.

– Боюсь, – добавил он, – я здесь вообще никого не знаю.

– Это сообщество людей, – отозвался мужчина, поедавший кусок омлета, – в своем роде уникально. Они представляют собой сливки великой современной издательской индустрии.

Мужчина был крупного сложения в плохо сидевшем на нем твидовом костюме. Со странным лукавством поглядывая на собеседника, он, тем не менее, вещал велеречиво и даже помпезно.

– Возьмем, к примеру, – продолжил он, и Уинтер понял, что на этот раз точно попал на одного из говорунов, – любые двадцать книг, продающихся в Англии. И, как ни прискорбно это признавать, почти наверняка шесть из них окажутся совершенно никуда негодными. Еще шесть будут не то чтобы совсем плохи, но невыносимо скучны. Лишь восемь оставшихся доставят читателю удовольствие, и две из них, – мужчина театральным жестом указал в сторону главы стола, – выйдут из-под пера нашего сегодняшнего хозяина.

Уинтер сказал, что это поистине выдающееся достижение.

– Вот именно – выдающееся! – подхватил здоровяк. – Особенно если учесть, как долго уже этот товар присутствует на литературном рынке. – Разговаривая, он отдувался, что придавало ему сходство с лягушкой, усиливавшееся зеленым оттенком твида. – Это достойный труд, и я счастлив, что имею к нему непосредственное отношение.

Он сделал еще один выразительный жест, внушительный и тяжеловесный, уместный, по мнению Уинтера, для директоров компаний во время собраний акционеров. Но затем здоровяк с невнятными извинениями обратился к своей первой собеседнице.

Пожилая леди, основательно подкрепившись безе, с готовностью поддержала беседу.

– Боюсь, – сказала она, – на подобных приемах почему-то считается необязательным представлять гостей друг другу. Вы ведь не были прежде знакомы с мистером Уэджем? Его пародии так забавны, вы не находите?

– Пародии?

– Да, он имитирует других издателей. Для вас он только что изобразил сэра Ричарда Фелла. Лично я с сэром Ричардом никогда не встречалась, но уверена, что Уэдж показал его один к одному. Однако позвольте мне выделиться из толпы и представиться. Я – миссис Моул. Иногда вы можете видеть мое имя, напечатанным крохотным шрифтом на театральных афишах.

Уинтер издал набор звуков, призванный означать, что как раз мелкий шрифт на афишах и привлекал его самое пристальное внимание.

– Моя фамилия Уинтер, – сообщил он.

Миссис Моул несколько секунд вспоминала, какое место мог занимать Уинтер в огромной армии людей, кормившихся вокруг Паука. Но ничего не вспомнила и спросила:

– И вы почти никого здесь не знаете, насколько я поняла? – Потом покраснела, помялась, но все же решилась задать мучивший ее вопрос. – Вы – сыщик?

Уинтер так удивился, что от неожиданности целиком проглотил рыбную фрикадельку.

– Боюсь, что нет. Если мне суждена долгая жизнь, то под конец ее я, возможно, заслужу звание классического археолога. Эта профессия тоже подразумевает необходимость повсюду совать свой нос, что оказалось бы полезным, вздумай я переквалифицироваться в детектива. Но могу я поинтересоваться почему…

От смущения миссис Моул стала совсем пунцовой.

– Прошу прощения за ошибку. Просто мне представлялось, что некоторые полицейские в наши дни… Нет, это полная глупость. Понимаете, насколько мне известно, среди гостей присутствует сыщик. – Она понизила голос до шепота: – Инкогнито.

– Мне показалось, что здесь многие находятся анонимно.

Старая леди посмотрела на Уинтера со странной смесью интереса и рассеянности. До него не сразу дошло, что она использует уже не столько глаза, сколько уши, силясь расслышать нечто, звучавшее за их спинами.

– Вам доводилось когда-нибудь находить что-то ценное в древних гробницах? – все же спросила она светским тоном.

– Должен вас разочаровать. Подлинных сокровищ мне не попадалось. Но я действительно участвовал в раскопках достаточно часто.

– О, как интересно! Я, быть может, использую неверные термины. – Голос миссис Моул зазвучал с нескрываемым восхищением. – Но вам не приходилось вскрывать захоронения египетских мумий?

– Да, на любительском уровне. Видите ли, это направление несколько в стороне от классической археологии.

– И вы не навлекли на себя проклятия?

– Определенно нет.

– Но ведь не всем дано понять это сразу, – возразила миссис Моул теперь уже не без испуга.

– Вы меня встревожили. Надеюсь, вы сами не пережили в жизни ничего подобного?

Уинтеру стоило лишь в следующую секунду бросить взгляд на миссис Моул, чтобы понять, какой непростительный промах теперь допустил он сам. Поспешно дожевав очередное безе, она заговорила об аурах и астральных телах, об эманациях, инкарнациях и эктоплазме, о Великой Пирамиде и невероятных событиях, происходящих в проклятых местах и темных комнатах. Она говорила о тайнах Великой Памяти и Высшего Замысла; она говорила о суевериях шотландских горцев и эзотерических знаниях восточных народов. Для поддержки своих не слишком обширных познаний в подобных вопросах она мобилизовала целую толпу сверхъестественных существ более низкого ранга: созданий из пламени и воздуха, всевозможных мелких фей и могучего Ши[64], зловещих мексиканских божков и жестоких богов с берегов Нила. Как понял Уинтер, миссис Моул обладала живым, подвижным, но совершенно неорганизованным строем ума. Она говорила без малейшей одержимости – просто подвернулась возможность импульсивно вывалить гору накопившихся бессистемных сведений, накопленных, но еще не реализованных. Легко напрашивалось предположение, что та же череда загадочных событий, которая подвигла мистера Элиота на метафизическую дискуссию, заставила теперь одну из его помощниц пуститься в рассуждения, откровенно пугавшие ее саму.

Некоторые из происшедших событий были Уинтеру уже известны, но многое пока оставалось невысказанным, по-прежнему пребывая для него в тени. И он пустился в рассчитанную на определенный эффект атаку.

– Несомненно, весь мир непознанных явлений представляет огромный интерес. Но, главное, он дает обширный материал для обладающего воображением литератора. Если вдуматься, то все поистине великие шедевры литературы содержат по крайней мере один из элементов чего-то сверхъестественного. И стоит отказаться от подобных элементов, как писатель поневоле лишает свое повествование многих потенциально впечатляющих эффектов. Скажите, мистер Элиот верит в мир непознанного? В его книгах оно присутствует в том или ином виде?

Миссис Моул глубоко задумалась.

– У него появлялось привидение в «Пурпурной паутине». Но по сюжету им в результате оказался уволенный хозяином бывший дворецкий, который скрытно поселился в винном погребе дома, а по ночам шатался в… Скажем так, в сильном опьянении. И есть общее правило. Сверхъестественные проявления допускаются, чтобы придать фабуле дополнительную интригу и заинтересовать читателя, но в результате все должно иметь вполне рациональное объяснение. Смысл заключается в том, что он не хочет запугивать своего читателя или зрителя пьесы, написанной по его роману. Люди всегда должны чувствовать себя в безопасности.

На мгновение Уинтер так опешил, что даже забыл изначальную цель, которую перед собой ставил – получение информации.

– В безопасности? – удивленно переспросил он.

– Дело в том, что у сверхъестественного не существует никаких правил, а люди в наши дни чувствуют себя комфортно, только подчиняясь определенным регуляциям. Чтобы играть в самые обыкновенные игры, заставить работать окружающие механизмы или просто для сохранения здоровья, нам необходимо следовать правилам. Последние книги мистера Элиота потому и пользуются успехом, что там все подчинено правилам, известным читателю. В них, разумеется, присутствует загадка, которую читатель разгадывает, следуя этим правилам. Это подразумевает, что в маленькой вселенной, которую представляет собой любой роман, именно читатель является полновластным хозяином. Пусть он сам не до конца осознает это, но книга удовлетворяет его потребность в ощущении собственной безопасности. В реальной жизни многие чувствуют себя не совсем уверенно, поскольку Бог или судьба способны утаить от нас какое-то жизненно важное правило, а потом преподнести крайне неприятный сюрприз. Мистер Элиот не может себе этого позволить. Его тайны и загадки неизменно заканчиваются приятными для читателя сюрпризами, внушая мысль, что интеллектуально он способен справиться с ними. Зная правила, мы можем держать все под контролем, и это зависит только от нашего собственного желания.

«Крайне любопытно, – подумал Уинтер, – что эта компетентная пожилая леди, настолько проникшаяся пониманием того, что Уэдж назвал «достойным трудом» мистера Элиота, одновременно несет полнейшую чушь о высшем разуме и астральных телах».

– Если говорить о тех скрытых правилах, которые мистер Элиот не может себе позволить, – спросил он, – то где, по-вашему, прячет их от нас Бог – внутри Великой пирамиды? А теперь извлекает некоторые из них и обращает против хозяина этого дома?

Но, услышав подобный вопрос, миссис Моул, только что говорившая решительно и даже вдохновенно, нервным движением ухватилась за кружевной палисадник вокруг своей шеи. Помимо воли или вполне сознательно она снова превратилась в робкую старушку, с трудом подбиравшую слова в разговоре, – в подобие школьной учительницы, взявшейся объяснять другим устройство мира, толком в нем не разобравшись. И опять она принялась как будто вслушиваться в нечто, не принадлежавшее к обычным звукам, издаваемым гостями за обедом. И это впечатление оказалось таким сильным, что Уинтер вдруг обнаружил, что напрягает слух неизвестно для чего.

– Должен вам объяснить, – поспешил сказать он, – что хотя я и не детектив, но приглашен сюда, чтобы вникнуть в суть таинственных явлений. А она постоянно то проявляется, то ускользает от меня, и это уже несколько раздражает. Тимми Элиот выглядит всерьез озабоченным, но получает удовольствие, напуская тумана там, где надо и где не надо. Сам мистер Элиот ударяется в метафизику, а вы, кажется, примешиваете сюда еще и магию. Как человек посторонний и более или менее объективный, я начинаю видеть во всем этом тщательно продуманный и, вероятно, имеющий определенную цель, но все-таки розыгрыш. Если бы перед нами наконец поставили задачу во всей целостности, ее можно было бы всесторонне рассмотреть и, возможно, решить.

Миссис Моул нервничала все заметнее.

– Мистер Уинтер, вы слышали…

– Если говорить лишь о части истории, то да, слышал.

– Ах, так вы слышали только историю. – Старушка явно испытала некоторое облегчение.

Она задумалась и наконец окончательно овладела собой.

– Мистер Уинтер, – произнесла она почти торжественно, – мы наблюдали наглядные проявления магии. – Птичье гнездо резким кивком подчеркнуло важность этих слов. – Здесь и заключается истина. И если вы не способны поверить в подобные вещи (а я прекрасно знаю, что в наши дни неверие проникло даже в лучшие из умов), то вам никогда не добраться до правды. Она вновь ускользнет от вас, как ускользает сейчас. Тогда вам не стоило даже приезжать сюда. Это дух, дух, порожденный книгами, тесно связанный с ними, вырвался на свободу в этом доме. Я знаю точно.

– Бог ты мой! Вы говорите с такой убежденностью. Уж не станете ли вы утверждать, что видели…

– Лично я ничего не видела, – перебила его миссис Моул. – Ничего. Но вы же знаете о рукописях? Некоторые из рукописей мистера Элиота…

– Сами себя переписывают. Я слышал об этом. Но вот вопрос: они переписываются его же почерком или перепечатываются на пишущей машинке? Вот что мне представляется крайне важным. И, прежде чем я поверю, что здесь замешаны духи, мне бы хотелось поближе познакомиться с системой дверных замков и владельцами ключей от них.

Какое-то время миссис Моул потребовалось, чтобы воспринять такую простую и полную здравого смысла точку зрения. Но потом она ухватилась за рукав Уинтера и сказала:

– Как бы то ни было, но я знаю, что в этом доме появилась опасность. Реальная угроза. Что-то готовится. Назревает подлинная катастрофа. Ловушка уже расставлена.

Она то бледнела, то вновь покрывалась красными пятнами.

– Я, конечно, выражаюсь языком, каким сама же писала некоторые сценические диалоги. Но в том-то и дело. Плоды нашего собственного воображения, элементы нашей профессии зачастую оборачиваются против нас. Здесь и заключена вся тонкость ситуации.

– Согласен, но все тонкости придумал ловкий шутник из плоти и крови, который, скорее всего, не замышляет в итоге ничего столь уж зловещего.

– Мистер Уинтер, а вам известно, как именно рукописи переписывали сами себя?

– По словам Тимми, основной эффект заключался в том, что главный герой – этот самый Паук – взялся менять сюжет и решил пойти своим путем.

Миссис Моул кивнула.

– В общих чертах так и есть. – Но тут ею овладели сомнения. – Не знаю, имею ли право рассказать вам больше, – она посмотрели на него так пристально, что на секунду Уинтеру стало не по себе от ее взгляда, – но я расскажу. Потому что чувствую необходимость подтвердить справедливость своего утверждения: в Раст-Холле поселилась опасность.

– Кстати, об опасности, – послышался жизнерадостный голос. – Вы напомнили мне об одном смешном происшествии.

Уинтеру оставалось лишь еще раз пожалеть, что обстановка не располагала к вдумчивому анализу загадочных ситуаций. И он мрачно покосился на издателя Уэджа, столь бесцеремонно вмешавшегося в разговор.

– Вы напомнили мне, – продолжил Уэдж, – как я невольно взял грех на душу и содействовал появлению на свет массы грубых политических памфлетов. Неужели я никогда не рассказывал вам об этом, миссис Моул?

Старушка, вероятно, даже обрадовалась небольшой передышке и поспешила заверить, что он ей ничего подобного не рассказывал.

– А дело было так. Сам я никогда в политику не лез. Не моя это стезя. И тем не менее стал инициатором совершенно чуждых моему вкусу публикаций. Началось все с того, что я выпустил в свет серию нежнейших поэтических сборников в жутких псевдовикторианских бархатных обложках. Я назвал серию «Поэтическое золото», и она пользовалась огромным успехом. – Он окинул Уинтера беглым, но оценивающим взглядом. – Не думаю, что спрос на эти стихи был велик в таких местах, как Оксфорд или Кембридж, зато по всему миру выручка от продажи оказалась поистине выдающейся. Лучшего и пожелать было нельзя. Вы знаете Эндрю Урхарта?

Без особого энтузиазма Уинтеру пришлось признать, что ему доводилось встречаться с издателем Эндрю Урхартом на какой-то литературной вечеринке.

– Вообще говоря, Эндрю – проныра еще тот. Умеет вовремя подхватить выгодную идею или тенденцию. – Уэдж самодовольно ухмыльнулся. – Он обзвонил своих авторов и поручил им создать нечто аналогичное под тем же названием. Единственная проблема заключалась в том, что Эндрю – шотландец.

Уинтер и миссис Моул переглянулись, не понимая пока сути проблемы.

– Он услышал название моего сборника по телефону и решил, что это «Политическое зло». А потому и заказал писателям в Шотландии серию памфлетов о политических угрозах современности. Начали они, естественно, с «красной угрозы», потом перешли на «желтую угрозу», а закончили «коричневой чумой». Когда Эндрю понял свою ошибку, было уже поздно – ему пришлось все это опубликовать. И представьте – его «зло» оказалось куда популярнее моего «золота»!

Миссис Моул расхохоталась удивительно звонко для своего возраста. Уинтер тоже улыбнулся, признав историю занятной.

– И это породило в издательском мире новую моду, – уже серьезно продолжил Уэдж. – Полился целый поток политического дерьма. «Зло» имело такой бешеный успех, что когда у авторов Эндрю закончились более или менее реальные темы политических угроз, они взялись их выдумывать. Так, например, появилась мифическая «камбоджийская угроза», а потом был раскрыт чудовищный заговор реакционеров из Монако. Какого только цвета опасностей не оказалось в мире. Вплоть до ультрафиолетовой… Эй, смотрите, гости куда-то перемещаются.

Он поднялся со стула.

– Вот вам и «культурная угроза» во всем блеске.

«Услышал смешной анекдот, но в целом никуда пока не продвинулся», – отметил про себя Уинтер.

В более обширном соседнем помещении, назначение которого трудно определить одним словом, внимательный наблюдатель сразу заметил бы, что хозяин, скорее всего, вдовец, но вдовец, имеющий любимую дочь. Здесь Уинтер смог более внимательно разглядеть собравшихся. Миссис Моул у него умыкнули. Причем в тот момент, когда она созрела для неких важных откровений. Сидя в эркере у окна, где мог стоять жуткий холод, но на самом деле царило тепло от электрического обогревателя, она внимательно слушала низкорослого бородатого мужчину. Борода выглядела густой и сложной конструкцией, знакомой многим по рекламе французских средств для быстрого отращивания волос и ликвидации плешей. Причем двигалась она так активно и в столь опасной близости от лица миссис Моул, что та бледнела и краснела с регулярностью смены цветов на неоновых вывесках. Уинтер догадался, что разговор затрагивал личные, а быть может, и интимные темы, и потому решил не вмешиваться. Его второго знакомого по обеденному столу окружила у камина в дальнем углу комнаты небольшая группа слушателей. Уинтер видел, как он странным жестом потирает руки и периодически задирает ногу: очевидно, он пародировал очередного из своих знакомых издателей. Приняв из рук Белинды чашку кофе, Уинтер вполне комфортабельно расположился в кресле у стены.

Здесь присутствовали все Элиоты. Белинду, с которой он едва обменялся двумя словами, отличал небольшой носик со вздернутым кончиком, миниатюрность которого подчеркивали крупные очки с круглыми стеклами и высокий открытый лоб. К этой внешности, отлично подходившей любительнице книжных раритетов и собирательнице изданий первопечатников, она добавила еще и озабоченный вид, причем предметом волнений сделала своего брата. Тимми по-прежнему ни на шаг не отходил от Хьюго Топлэди, а тот, не слишком обращая на него внимание, оглядывал комнату в поисках подходящего собеседника из числа бывших однокашников по Итону. Человеческие существа до абсурда зависимы от своих глаз. Именно этот факт помогает создавать иерархию популярности среди мужских портных и модисток. Вот и Топлэди в этой непривычной для себя обстановке нуждался всего лишь в ком-то столь же непритязательном, лишенном напыщенности, как и он сам.

Уинтер посмотрел на хозяина. Мистер Элиот перемещался между гостями, старательно, но не слишком убедительно изображая сердечную радость каждому, хотя мыслями явно находился далеко отсюда. В этот момент он как раз обменивался рукопожатием с доктором Чоуном, почти ничем не выдав своего удивления при виде гостя, который вроде бы никак не был заинтересован в Пауке и не участвовал ни в одном из связанных с ним проектов. Милый и скромный мужчина, мистер Элиот представал типичным человеком, в котором навсегда запечатлелись детские черты. Уинтеру оставалось только радоваться, что ничто не подтверждало зловещих предсказаний миссис Моул по поводу ловушки и предстоящих несчастий. Но он все же задался вопросом, кому пришло в голову, опять-таки если верить словам миссис Моул, негласно привезти в дом сыщика. Мистер Элиот, пусть и явно обеспокоенный, казался предрасположенным к образу мыслей, не слишком далекому от взглядов своей престарелой помощницы. Только он толковал события с точки зрения метафизики, в то время как пожилая леди витийствовала об астральных проекциях. Элиот никак не давал понять, что считает происходившее чем-то большим, нежели чьей-то дурной шуткой, а кроме того, тот же Тимми пояснил, с каким недоверием отец относился к настоящим криминалистам. Вероятно, Тимми, пригласивший в Раст-Холл доктора Герберта Чоуна, породил слухи о возможном прибытии сюда и некоего представителя полиции. Или же это Белинда…

– Простите, – раздался рядом мужской голос. – У меня такое ощущение, что мы с вами не успели познакомиться.

В этом наблюдении присутствовала доля предположения, несколько наивная, поскольку знакомы они определенно не были.

– Я – Джеральд Уинтер, археолог, – представился Уинтер с легким поклоном.

– А я, – сказал незнакомец, – Питер Хольм, – а затем, мгновение поколебавшись, словно сам не был уверен в точности своего утверждения, добавил: – Актер. Мне хотелось узнать, не интересует ли вас участие в любительском спектакле?

– Боже милостивый, нет, конечно! Не больше, чем вас самого, насколько я понимаю.

Хольм улыбнулся. Улыбка вышла симпатичной, хотя и несколько натянутой.

– Вы правы. Мне это не по душе. Но, видите ли, во время таких праздников от меня непременно ждут чего-то такого.

– Кто ждет?

Казалось, вопрос застал Питера Хольма врасплох.

– А знаете, я даже как-то не задумывался об этом. Но это происходит из года в год. Не помню, кто впервые предложил это. Думаю, Уэдж. Этот чертов выдумщик горазд на такие штуки. Он все время проталкивает какие-то новые идеи. Вот мы и устраиваем нечто вроде паршивого бурлеска по поводу дня рождения Паука. Чтобы доставить удовольствие старине Элиоту.

– И он получает от этого удовольствие?

Хольм был откровенно удивлен.

– Вот для чего ежегодно приглашают новых гостей. Придать сборищу свежести восприятия. Только не припомню, чтобы встречал здесь прежде археологов. Пойдемте и выпьем вместе.

Они протиснулись сквозь толпу и, пройдя по коридору, очутились в совершенно пустой бильярдной, обильно уставленной графинами с напитками и коробками сигар.

– Нам сопутствует редкостная удача – сказал Хольм. – Мы можем даже сыграть партию. Здесь почти всегда кто-то торчит. – Он катнул шар по столу и поймал его, когда, отлетев от противоположного борта, тот вернулся. – Лично я даже не знаю. В смысле, доставляем ли мы удовольствие Элиоту. Уверен, раньше он радовался от души. Но в последние годы… Вероятно, мне нужно дать вам очков пятьдесят форы.

– Да уж сделайте милость. Но ведь вполне ожидаемо, что с годами он устал от всей этой шумихи, не правда ли? – Уинтер вяло взялся за кий и осмотрел его. – Вообразите себе умеющую чувствовать машину для производства колбасы. Не напоминает нашего хозяина? Отличная колбаска в феврале, потрясающая – в октябре, и устойчивый спрос на мелкую продукцию высокого качества в промежутке – такая тоска, должно быть!

– Если вы так отзываетесь о нем, то что скажете про меня?

– Вы, Хольм, человек незаменимый. Все дороги ведут к Хольму, – откровенно ответил Уинтер. – Вы хорошо играете на бильярде. Гораздо лучше, чем играете…

Его собеседник выполнил неточный удар и вздохнул.

– Люди часто грубы к представителям моей профессии. Но, как я теперь понимаю, археологи быстрее остальных переходят на личности. Вы вообще когда-нибудь меня видели?

– Господи, конечно, видел. Раз в неделю в репертуарном театре Оксфорда. Помните «Женщину с моря»?[65] А «Дядю Ваню»?

Хольм еще глубже вздохнул, но сумел выполнить весьма искусный удар.

– То были мои лучшие дни, – сказал он, а как отметил Уинтер, ему едва ли перевалило за двадцать шесть. – Настоящий театр. А последние несколько лет я увяз с этим треклятым Пауком. Элиот действительно производит один роман за другим. И сравнение с колбасой не совсем справедливо. У него есть талант, поэтому временами он умеет находить в образе нечто новое. По контракту я обязан играть каждую пьесу триста раз, не считая детских утреников дважды в неделю. С «Потайным ходом» я объехал Кейптаун, Йоханнесбург, Перт, Аделаиду, Мельбурн, Сидней, несколько городов в Новой Зеландии и даже Брисбен. Вам доводилось бывать в Брисбене?

– К счастью, нет.

– Там очень жарко. А вы знаете сюжет «Потайного хода»? Это к слову о поисках нового. Действие романа, а значит, и пьесы происходит в Антарктиде! Представляете? Та самая потайная дверь ведет в своего рода иглу, вырубленное во льду, где наш герой пытается пережить долгую полярную ночь. И костюм мне сшили подходящий. Из мехов в соответствии с рекомендациями настоящих полярных исследователей. Я ненавижу Паука. Хочу, чтобы он умер. Убил бы он его, что ли!

Уинтер покачал головой.

– Номер не пройдет. Помните, как Конан Дойль решительно расправился со своим Шерлоком? Но тот опять вылез наружу – причем в буквальном смысле: из глубокой пропасти. А у миссис Моул не будет никаких проблем с Пауком, уверяю вас. Она оживит его, вы и глазом моргнуть не успеете.

– Я выиграл. Быть может, нам довести фору до пятисот? – Хольм осторожно оглядел комнату, где больше никого не было. – Думаю, он вполне способен убить его. На полном серьезе.

– Вы готовы поставить пятерку?

Хольм снова посмотрел на него в недоумении.

– На то, что он убьет свое чудовище?

– Нет, на игру с форой в пятьсот очков.

– Почему бы и нет?

Следующие десять минут они провели за игрой, причем Хольму в основном приходилось сидеть у стены.

– Вы неописуемый хитрец. Это просто хамство, – заметил он. – Вы же не заставите меня действительно заплатить проигрыш?

– Не вижу причин отказать себе в удовольствии… Но что вы имели в виду, сказав, что он способен его убить?

Хольм опять встревоженно огляделся по сторонам.

– А вы ничего не знаете?

– До меня дошли какие-то слухи, но очень невнятные. Быть может, от вас я услышу наконец нечто связное?

Уинтер методично продолжал набирать очки на бильярдном столе.

– Уже сомневаюсь, что вы этого заслуживаете, но, так и быть, расскажу. По крайней мере, попытаюсь. Видите ли…

В этот момент дверь распахнулась и вошли Тимми с Белиндой.

– Хольм полагает, – упрямо продолжил Уинтер, преисполненный решимости не позволить больше отвлечь его от интересовавшей темы, – что ваш отец может покончить с Пауком, чтобы избавиться от него навсегда.

– Вы имеете в виду, что он отправит его в отставку? – быстро спросила Белинда.

– Ага. – Хольм воспользовался шансом, чтобы слегка прилечь на бильярдный стол и незаметно чуть переместить шары. – И сосредоточиться на разведении свиней. Бросить якшаться с полицией. А дарственный шлем пустить под пчелиный улей.

– Этого не будет, – решительно покачала головой Белинда. – Подумайте хотя бы об Уэдже.

– А также об Андре, миссис Моул и обо всех американцах, – добавил Тимми.

Он подошел к окну и стал негромко насвистывать – причем мелодия всколыхнула что-то недавнее в памяти Уинтера.

– Тогда уж прибавьте сюда, – сказал Хольм, – толпу менеджеров, людей с киностудии. Это затронет огромный по своим масштабам бизнес. Но я как раз собирался рассказать Уинтеру…

– Тихо! – Белинда вдруг замерла, стоя возле камина. – Ты это слышишь, Тимми?

Тимми перестал свистеть, и в тот же момент Уинтер узнал мелодию. Ее с завидным упорством насвистывала девушка, приехавшая, чтобы забрать их из амбара Ласлета. И он напряг слух вместе с остальными. Тимми явно лишь подхватил мотив, уже доносившийся откуда-то. Потому что из глубин дома до них доплывали неврастенические обрывки музыкальных фраз… Доплывали, потом пропадали и доплывали снова. На последней из услышанных нот Уинтер сумел распознать инструмент. Это был кларнет.

– Паук сам исполняет свою главную музыкальную тему, – тихо сказал Хольм. – Никогда не слышал ничего подобного.

Белинда по-прежнему не шевелилась. Тимми повернулся от окна и бросился к двери.

– Я разнесу этот дом до основания! – вскричал он. – Но будь я проклят, если не найду…

Но дверь открылась прежде, чем Тимми до нее добрался. И он остановился, узнав вошедшего.

– Это ты, Андре. О, боже!

В комнату проскользнул тот самый миниатюрный мужчина с пышной экзотической бородой.

– Питер! – воскликнул он с порога. – Меня осенила блестящая идея.

– Позволь тебе напомнить, милый Андре, что ты вторгаешься не совсем в свою сферу деятельности.

Но Андре лишь радостно рассмеялся. Если он тоже слышал мелодию, доносившуюся всего несколько секунд назад, то вида не подал.

– И это будет так забавно! Лучше, чем в прошлом году. Намного лучше, чем в позапрошлом…

– Боже, – твердил Тимми. – Боже, боже, боже!

– Я уже не говорю о более раннем периоде. – Андре щедро налил себе виски. – В три часа дня почему-то всегда так хочется чая, – шутливо заметил он.

Потом с сомнением завис над коробкой самых крупных сигар.

– Свою идею я позаимствовал у Пиранделло. Занавес открывается, пьеса идет своим чередом, как вдруг – тысяча чертей! – зритель начинает догадываться, что смотрит не просто спектакль, а пьесу внутри пьесы. Я подумал, а почему бы нам не употребить с пользой для себя эти шутки, о которых все сейчас только и говорят? Ну, вы понимаете, о чем я? Надеюсь, это действительно всего лишь шутки. – Он сделал короткую паузу и оглядел присутствующих. – Получится даже не столько пьеса внутри другой пьесы, сколько один характер Паука внутри другого. Как я и сказал, если мы сумеем что-то придумать на этой основе, то обретем неисчерпаемый источник самых занятных сюжетных ходов. Твой отец получит колоссальное удовольствие!

И он улыбнулся им всем. Причем сразу разобрать, невинной или злорадной была улыбка, оказалось невозможно.

– Поразмыслите об этом.

Он залпом выпил виски и удалился.

Воцарилось тягостное молчание.

– Мне показалось, – сказал Уинтер без всякой, впрочем, уверенности, – что это был Пуччини. И часто происходит нечто подобное?

Тимми вернулся к окну.

– Вы о музыке? Как я понимаю, ее выбор был рассчитан на особый эффект. Здесь заключен тонкий юмор. – Он повернулся и посмотрел на них. – Жить больше не стоит. Паук издает призрачные звуки. А тут еще Андре со своим чудовищным проектом! Что о нас подумает бедняга Хьюго?

Белинде тоже изменило обычное хладнокровие.

– Кстати, о твоем Хьюго! – воскликнула она срывающимся голосом. – Зачем ты притащил сюда этого своего ужасного приятеля, только потому, что я попросила…

Она оборвала фразу. Очевидно, для нее это было чисто внутрисемейное дело.

– Между прочим, – поспешил сменить тему Уинтер, – я хотел кое о чем у вас узнать. Мне это пришло в голову, когда Тимми упомянул о Бентоне. Та девушка, что встречала нас на станции… Запамятовал ее имя…

– Патришия Эплби, – подсказала Белинда.

– Она рассказала, что вы с ней вместе работаете. А потом таинственно намекнула на Бентона, еще одного уже немолодого человека по фамилии Маммери и меня самого. Она упомянула что-то о телеграммах.

– Ах, вы об этом, – сказала Белинда. – Очередная милая шутка Шуна.

– Джаспера Шуна? Коллекционера?

– Да. Мы с Патришией работаем на него. Я разбираю его библиотеку, а она отвечает за рукописи. И как я сказала, Джаспер иногда любит пошутить. Он пригласил вашего Буссеншута в гости на выходные, чтобы в сугубо интимной обстановке показать особенно редкий древний документ…

– Папирус?

– Да. Но как только он заручился согласием Буссеншута, тут же разослал приглашения еще нескольким людям. Ему нравится, по его собственному выражению, «здоровая конкуренция между учеными». Предполагаю, что и вы получите свое приглашение. Его просто переадресуют сюда.

– Это не имеет никакого отношения к волнующему нас всех главному вопросу, – сказал Тимми, открыв сигарную коробку, в которой тайком держал плитки молочного шоколада.

Питер Хольм, долго хранивший молчание, поставил свой кий на стойку.

– Для меня главный вопрос решен, – сказал он. – Никто из вас не обратил внимания, но я последними ударами набрал восемьдесят семь очков и выиграл партию. Меня никаким Пуччини не проймешь.

Все в дружном изумлении уставились на него.

– Наглая ложь, – тут же заявил Тимми. – Мы заметили, как ты бесчестно манипулировал шарами. Но сейчас сыграем партию так, что шары будут у всех на виду.

Теперь к окну подошел Уинтер. День клонился к вечеру, и сырое тусклое небо основательно подернулось тучами, явно собиравшимися обосноваться здесь на всю ночь. Ветер почти утих. Дождь, прежде ливший диагональными струями, хоть как-то оживляя пейзаж, теперь падал отвесно, причем линии холмов казались совершенно спрямленными, как на самой унылой равнине. Сразу за окном располагалась терраса с балюстрадой, ближайший угол которой украшал пьедестал с небольшой мраморной скульптурой, изображавшей быка. Даже в сумрачном свете животное виделось изделием умелого мастера, тонко чувствовавшего красоту в движении, вот только на один из бычьих рогов кто-то нахлобучил раскрытый черный зонт. И зверь стоял, с терпеливым достоинством снося оскорбление. Голова его оставалась сухой, в то время как круп обильно поливал дождь. Пейзаж, глупая шутка и ужасная тихая мелодия, как будто еще продолжавшая звучать в воздухе, – все это навевало глубокую депрессию. Уинтер повернулся и обнаружил, что бильярдный стол был теперь ярко освещен специально подвешенной сверху люстрой. И кто-то произнес:

– Тогда я буду вести счет.

Голос принадлежал Патришии Эплби.

Они попытались сыграть в какую-то современную разновидность бильярда с огромным количеством шаров, но это быстро наскучило, и было решено вернуться к традиционным правилам. На какое-то время все взгляды гипнотически притягивало зеленое сукно стола. Из чуть затемненного угла Патришия время от времени объявляла счет. Тимми, когда не участвовал в игре, неизменно переходил на одну из сторон стола, и в какой-то момент Патришия обнаружила его секретный склад сладостей, а он только взбесился от взрыва последовавшего за этим веселья. Две игры – бильярд и та, вторая, что велась исподволь по инициативе Белинды, продолжались параллельно. «Типичный конец зимнего выходного дня в состоятельном английском доме, – подумал Уинтер. – Дети взрослеют, папаша сидит в библиотеке за просмотром счетов, где-то уже раздается звон чашек, которые готовят к традиционному чаепитию, а на кухне вовсю работают над обильным и вкусным ужином». Но только здесь обычный порядок нарушала сегодня толпа гостей, хаотично перемещавшихся по особняку.

– Он, конечно, вполне мог бы отправить Паука в отставку, – неожиданно сказала Белинда, обладавшая склонностью долго думать, а озвучивать лишь самый конец своих размышлений. – Мог, если бы захотел. Мистер Уинтер, боюсь, вы по самые уши увязли в болоте чужих семейных комплексов. Нас ваше присутствие только радует. Но вам-то, наверное, не по себе?

– Нисколько, – ответил Уинтер, но откровенно неискренне. Он уже давно обнаружил, что совершенно не годится на роль друга семьи. Причем любой семьи.

– Тимми, конечно же, рассказал вам эту идиотскую и странную историю о миссис Бердвайр. Ему это кажется занимательным.

– Это кажется занимательным Уинтеру тоже, – огрызнулся Тимми.

– Мне действительно, – извиняющимся тоном сказал Уинтер, – некоторые аспекты этого дела представляются забавными. Хотя в целом все крайне неприятно, я понимаю.

– Эта женщина ведет себя совершенно возмутительно. – Белинда выглядела как никогда суровой. – А все случившееся – и страшно, и унизительно для нас всех. Дурацкие шутки с викарием и с этой милой женщиной из школы не доставили и половины подобных неприятностей. Они оба – более или менее разумные люди, и через какое-то время мы сумели заставить их взглянуть на события с нашей общей точки зрения. Но эта Бердвайр! А теперь еще Андре взбрело в голову соорудить из всего нечто вроде шарады для театральных зрителей. Потому что он, как и публика, во всем видит только веселый розыгрыш, увлекаясь им и не замечая, насколько на самом деле все серьезно и даже грустно.

При этом Белинда промахнулась кием по шару и чуть не порвала под ним сукно.

– Если бы существовали серьезные и грустные шутки, – сказал Уинтер, – мне они наверняка пришлись бы по вкусу. Именно они увлекли бы меня более всего. Как, например, меня интригует эта музыка. В ней звучит угроза. Она источает опасность. Между тем в деле миссис Бердвайр никто не пострадал. Я правильно все понял?

– Папа диктует свои романы, – неожиданно сменила тему Белинда. – Он диктует, потом текст перепечатывают. Он от руки правит и вносит пометки, после чего следует новая перепечатка, которую он уже только вычитывает. На этом процесс обычно завершается. Лишь в редких случаях требуется еще одна переработка. Материалы хранятся в огромном буфете, который не запирается на замок и стоит в комнате секретаря. Одна длинная полка отведена под каждый из романов, находящихся в работе. Есть и место для рассказов. И, конечно, самая пыльная предназначена для заметок об Александре Поупе. И все это, уверяю вас, преспокойно пребывает в буфете, никем не тревожимое. То есть так было до недавнего времени. А потом рукописи вдруг стали сами собой оживать во мраке ночи.

«Видимо, ни один из членов этой семьи, – подумал Уинтер, – не в силах избежать соблазна прибегнуть к драматической фигуре речи». Дети, как и отец, мыслили метафорически, сами не сознавая этого.

– Оживать? – переспросил он тихо.

– Ну, допустим, это преувеличение. Просто кто-то начал изымать листы из чистовых экземпляров, подменяя их слегка измененными собственными версиями.

– Его или ее версиями, – уточнил Тимми. – Этот вопрос пока остается открытым.

– Если мы хотим быть безукоризненно точными, – подала вдруг голос Патришия, – то следует отметить, что Белинда уже отклонилась от фактов как таковых и, в моем представлении, излагает сейчас их рациональную интерпретацию. И действительно, – добавила она после некоторого колебания, – рациональное объяснение может быть только одно. Но на самом-то деле все, что мы имеем, это впечатление, сложившееся у мистера Элиота и его секретаря: взятое ими из буфета не до конца соответствует туда положенному. Однако если вы считаете, что у происходящего есть непременно единственное и обязательно рациональное объяснение, то, к примеру, миссис Моул может с вами не согласиться. Поговорите с ней.

– Должен признаться, что именно это я уже сделал, – сказал Уинтер, отведя взгляд в сторону. Мисс Эплби всерьез его заинтересовала.

– Вот только боюсь, – продолжила Белинда, уже не пытаясь говорить с напускным спокойствием, – я всегда последовательна именно в своей рациональности. Как и папа, если вдуматься.

– Ему и положено быть таким, – вставил Хольм, – если он поклонник Поупа. Мне тоже нравятся его стихи. Но им порой не хватает некой мистической недосказанности.

– Не перебивайте и дайте мне закончить мысль! – взвилась Белинда. – Итак, кто-то затеял манипуляции с машинописными страницами в буфете. Причем поначалу с величайшей осторожностью. А это многое говорит о целях таких манипуляций, если основательно все взвесить. Некто поставил перед собой задачу не просто мило подшутить или создать потешную суматоху, а серьезно подорвать ход нормальной работы. Если бы наш таинственный незнакомец сразу внес значительные изменения в написанное отцом, это немедленно было бы выявлено и оказалось бы лишь не слишком умным розыгрышем. Но все делалось так, что на протяжении некоторого времени папа ничего не замечал. Ведь если вы внимательно приглядитесь к нам со стороны, – Белинда вновь обратилась к Уинтеру, – то мы должны вам показаться сборищем совершенно беспомощных людей. Происходят странные вещи. Как эти шумы, которые мы недавно слышали. Они нас волнуют, но никто и пальцем не пошевелит, чтобы выяснить суть происходящего. Проверить, например, где находится источник звуков. Не знаю, бросилось ли вам это в глаза, но даже отец не может выработать в себе четкого отношения ко всему. Он уходит от проблем, устраняется от их решения.

– Ну, не во всем он ведет себя подобным образом, – сказала Патришия.

– Вероятно, ты права. Но он даже не может до конца занять определенную позицию в отношении собственного творчества. А это было бы сейчас очень важно. Создается впечатление, что оно причиняет отцу неудобства, порой словно смущает. Но при этом нельзя сказать, что ему стыдно за своего Паука. Наоборот, нередко можно заметить, насколько он горд тем, что создал подобный образ. Хотя странно, что он вышел именно из-под его пера. Всмотритесь в папу, разберитесь в его вкусах, пристрастиях – и поймете, насколько для него это необычное и уникальное достижение.

– Но при этом возникнет неизбежный вопрос, – раздался чей-то голос, – откуда вообще взялась идея Паука?

– Из каких-то потаенных мест, где он прятался, пока не выполз наружу, – пробормотал Хольм, явно все еще не расставшийся с мыслями об английских поэтах. – «Из глубины времен, из толщ веков».

– Суть дела в том, как именно он творит, – не унималась Белинда. – Его сочинения находятся в полном отрыве от реального мира, и, когда пишет, мне кажется, он сам не принадлежит больше этому миру. Он все делает словно во сне. Но стоит дойти до просмотра написанного, и он возвращается в нормальное состояние. Наступает период критического и трезвого контроля над своим словом. И именно таким положением вещей пользуется таинственный злоумышленник. Отец читает перепечатанную начисто копию и с удивлением замечает неожиданные отклонения в тексте то здесь, то там. Не отложившиеся в памяти отклонения – так он думает поначалу, нечто, написанное под влиянием творческого самозабвения. И лишь постепенно, сталкиваясь с этим явлением все чаще, он начинает понимать: происходит что-то странное. Какое-то время он предпочитает помалкивать об этом. Как раз потому, что долго ни с кем не делился, он и воспринял вторжение в свой мир так остро. Да, и еще непостижимым образом из-за этого доктора Герберта Чоуна. А сегодня я снова увидела Чоуна в нашем доме. Если Тимми может притащить в Раст-Холл кого-то, совершенно сейчас здесь не нужного, то непременно притащит.

Тимми нервно захихикал. Уинтер, которому в ее словах померещилась и насмешка над собой, невольно отступил в полумрак комнаты, где освещенным оставался преимущественно игровой стол, и споткнулся о неведомое препятствие. Изучив его, он обнаружил, что это пара неестественно длинных мужских ног, вытянутых сидевшим на диване человеком. На мгновение все пришли в замешательство, но потом кто-то догадался включить дополнительный источник света.

– О, господи! – с явным облегчением воскликнула Белинда. – Это всего лишь ты, Руперт!

– Верно. Всего лишь я, – суховато отозвался мужчина, незаметно проникший в комнату. – Так что, пожалуйста, не прерывайте своего столь интересного разговора. – Впрочем, – тут же поправился долговязый джентльмен по имени Руперт, – вам лучше не продолжать своей беседы, а послушать меня. Длительное знакомство с обитателями этого дома дает мне основание предполагать, что вы говорили, говорили и говорили, не владея всеми фактами. Между тем открылись новые обстоятельства. Пока вы тут вели увлекательный разговор, случилось еще кое-что.

– Если ты о том, что снова донеслись звуки кларнета…

– Нет, не об этом.

Хольм отвлекся от бильярда, и Тимми тоже отставил кий в сторону. Уинтер с любопытством разглядывал еще одного представителя семейства Элиотов. Примерный ровесник мистера Элиота, Руперт выглядел значительно старше. Его необычайно высокий рост и длина конечностей выглядели бы весьма внушительно, но он словно намеренно стремился скрыть их, принизиться, показаться меньше, чем был на самом деле. Уверенность в себе и компетентность предательски подрывали глаза, в которых запечатлелось слишком многое из прожитого. В них читались не свобода и беспристрастность ученого, не широта взгляда на минувшие годы и приобретенный опыт, а мелочное прошлое человека, познавшего немало лишений и разочарований, упущенных возможностей, непоправимых и тем более горьких. С несвойственной ему обычно проницательностью Уинтер понял, что мужчина, с иронией сказавший: «Это всего лишь я, Руперт», – принадлежал к типу вечных, почти профессиональных неудачников, когда-то массово иммигрировавших куда-нибудь в Канаду, надеясь переломить судьбу.

– Проблема заключается в том, – тем не менее почти презрительно говорил Руперт, – что все вы относитесь к людям с литературным складом ума. Вы ни о чем не можете долго размышлять, чтобы в какой-то момент не отойти в сторону и не полюбоваться, насколько интересно в конкретной ситуации выглядите. В то время как я всегда оставался человеком дела и смотрю в самую суть вещей, ни на что не отвлекаясь. Но сначала, поскольку ваше собрание выглядит скорее конфиденциальным семейным совещанием, лучше представить друг другу людей, прежде не встречавшихся.

– Познакомься. Это – Джеральд Уинтер, – сказала Белинда. – Мистер Уинтер, позвольте вам рекомендовать кузена нашего отца Руперта Элиота.

Единственный «человек дела» среди всех Элиотов одарил Уинтера холодным поклоном – настолько демонстративно холодным, будто силился показать, какими высокомерными людьми были когда-то представители этого рода. Подобным поклоном мистер Домби[66] мог бы приветствовать особенно нежелательное вторжение в святая святых своего дома.

– Тимми, – ледяным тоном продолжил он потом, – позволь высказать замечание или, точнее, дать совет. Мне кажется крайней неосторожностью обсуждать подобные деликатные вопросы в полутемной бильярдной, куда любой может незаметно проникнуть и подслушать беседу.

Для Уинтера это было уже чересчур:

– В конце-то концов, мистер Элиот…

– К вашему сведению, – вставил Тимми, бездумно перебивая своего куратора, – Руперт – баронет. Глава семьи. Основной носитель славной фамилии.

После чего Тимми вновь принял вид отрешенный и мрачный.

– В конце-то концов, сэр Руперт, вы – единственный человек, это сделавший, – то есть незаметно проникший в комнату. И вряд ли это принесло особый вред.

– А теперь о бумагах, – продолжил Руперт, пропустив мимо ушей замечание Уинтера, – оскверненных нашим невыносимым шутником…

– Так что же нового с ними произошло? – нетерпеливо воскликнула Белинда.

– Насколько я понимаю, вы желаете, чтобы наш друг мистер Уинтер тоже владел всей полнотой информации, верно? Тогда продолжу. Речь идет о манускрипте – или машиноскрипте, если такое слово имеет право на существование, – романа под названием «Полуночное убийство». Никто здесь не нуждается в напоминании, что его главным действующим лицом является Паук. Кстати, могу признаться, что считаю именно Паука, а не себя главой нашей семьи.

Его слова были встречены тягостным молчанием.

– По крайней мере, наше благосостояние держится исключительно на нем. Но не будем отвлекаться. В этом романе Паук выступает в роли безупречного и благородного частного сыщика, располагающего независимым источником дохода, изящными манерами и выдающимся умом. – На этом Руперт сделал паузу; он все же обладал свойственным всем членам семьи чувством слова, что несколько смазывало образ чисто практичного человека. – Впрочем, подобную роль он играет уже довольно продолжительное время. Вот только Паук обременен до крайности неприятным грузом. – Руперт чуть сменил позу на диване. – Я имею в виду груз прошлого. И манипулятор рукописями заставляет его к нему вернуться. Вы знаете о шутке, которую этот человек сыграл с миссис Бердвайр, – невообразимо вульгарной и глупой шутке. Она была ограблена якобы Пауком, вспомнившим о своих прежних дурных наклонностях, и так далее. И хотя надо признать, что вторжение в текст рукописей являет собой нечто гораздо более тонкое по замыслу, суть остается прежней. Общий эффект – постепенное возвращение к прошлому. Наш герой претерпевает нечто, поразительно похожее на, уж извините за такое выражение, моральную ломку. По всей видимости, когда автор вчитывался во внесенные изменения, невозможно было избавиться от ощущения, что под конец романа Паук мог вновь стать тем злодеем, каким представал перед читателем в первых книгах.

– Как старшие констебли, – вставил Хольм, – которые почти неизменно оказываются в финале замешанными в убийствах.

– Вероятно. Я не располагал временем, чтобы вникать в подобные детали.

Тимми тихо насвистывал какую-то тоскливую музыкальную фразу; Белинда рисовала на полу кусочком бильярдного мела. Уинтер внимательно посмотрел на Руперта через стол и спросил:

– Почему вы используете прошедшее время? Что случилось с рукописью?

– Именно то, о чем вы подумали. Когда мой кузен убедился, что произошло нечто столь ужасное, он порвал ее и еще несколько рукописей. Слов нет, как жаль. Они могли иметь успех и пополнить семейный бюджет. Но Ричард слишком чувствителен и непрактичен – до крайности непрактичен. Но тогда проявить практичность становится нашей задачей. Мы должны наконец задать прямые и четкие вопросы. И один из них, несомненно, уже вертится у вас на кончике языка. И состоит он вот в чем. Видел ли кто-нибудь измененные страницы рукописи, помимо моего кузена? И ответ: да, видел. Его секретарь не мог остаться в стороне. – Руперт сделал паузу; Тимми у стола принялся рыться в карманах; Белинда сидела неподвижно. – Однако проблема заключается в том, что секретарь мертв.

Руперт снова прервался. Возможно, чтобы дать присутствующим время оценить эффект своих слов, или просто потому, что открылась дверь и на пороге показалась служанка. Белинда поднялась.

– Время чаепития, – бесстрастно сказала она. – Мне лучше проследить за всем. Я попрошу принести чай и для вас тоже.

И поспешно вышла.

– Секретарь погибает, – снова заговорил Руперт. – Причем умирает внезапно и не своей смертью. Снова какая-то литературщина. Похоже на писательскую фантазию. В такой книге не обойтись без трупа, вокруг которого начинает вертеться сюжет. Но только в этом случае труп не может иметь к событиям никакого отношения. Несчастный секретарь попросту сел в самолет, столкнувшийся с другим самолетом. Его судьба была предопределена свыше, как принято говорить. В данном случае с высоты четырех тысяч футов, на которой произошла авиакатастрофа. – Руперт усмехнулся, явно довольный собственным остроумием, но именно в этот момент его лицо предстало странной карикатурой на Тимми. – Так что секретарь вне игры. И тогда напрашивается очередной вопрос. Существуют ли еще свидетели, на показания которых можно положиться?

– Я не чувствую себя вправе задавать вам подобные вопросы, – серьезно сказал Уинтер.

– Но не отрицайте, что хотели бы это знать. И я вам отвечу: да, такой свидетель существует. По всей видимости, им стал мой кузен Арчи Элиот.

– Понятно. Вы хотите сказать, что мистер Элиот показывал свои тексты мистеру Арчи Элиоту.

– Между прочим, – вставил Тимми, – кузен Арчи тоже не так-то прост. Он возведен в рыцарское достоинство. Видите ли, он – инженер. Сто лет назад построил какой-то красивый мост, за что его и сделали сэром Арчибальдом. Мост, однако, вскоре обрушился, и кузен Арчи сейчас живет вместе с нами, оставшись не у дел.

Закончив фразу он снова погрузился в многозначительное молчание.

– Значит, мистер Элиот показал… э-э… сэру Арчибальду свои рукописи?

– Я считаю более чем вероятным, – ответил Руперт, – что Арчи сам заглянул в них тайком.

Он бегло посмотрел на дверь.

– Но вот, кажется, и обещанный Белиндой, нашей всегда надежной девочкой, долгожданный чай.

Чайный сервиз оказался подлинным произведением искусства времен королевы Анны. А вот китайский чай, по всей видимости, был доставлен всего лишь с другого берега Ла-Манша и стоил не слишком дорого. Уинтер, который счел образ жизни Элиотов чрезмерно расточительным, воспринял как хороший признак первое замеченное им проявление экономии.

– Настоящий чай, прежде доставлявшийся караванными путями, становится все более и более редким, – произнес он с видом знатока, отчасти позаимствованным у доктора Буссеншута, но, тем не менее, налил себе вторую чашку. – Вероятно, важно иметь в семье надежного члена, как вы изволили охарактеризовать Белинду?

Руперт хмыкнул так звучно, что с его эдвардианских усов во все стороны разлетелись мелкие крошки хлеба.

– Она надежна до известных пределов, – сказал он. – Причем до строго определенных пределов. Если уж называть вещи своими именами, – последовал жест в сторону Тимми, – то все они – мечтатели, живущие в прекрасных снах. По-своему талантливые, но мечтатели, которым часто изменяет здравый смысл. Но, глядя на вас, я начинаю видеть между нами определенное сходство. – Руперт, казалось, начисто забыл, что Уинтер чужак, к которому следовало относиться с холодной сдержанностью. – Мы оба повидали мир и знаем, что к чему. Вы же, например, никогда не станете спорить, что идиотские шутки остаются идиотскими шутками, и нет нужды примешивать сюда Провидение или нечистую силу? Все, что требуется, это отловить шутника и прихлопнуть его, как козявку. Действие, – Руперт взял с подноса очередной тост с маслом и поправил у себя под головой подушку, – действие и еще раз действие, а потом уже любые дискуссии – вот мой принцип. Скажу без обиняков, он помог мне во многих затруднительных ситуациях. И научил обходиться с хамами, как они того заслуживают. Видели быка на террасе? Будь моя воля, я бы выставил всю эту богемную публику за дверь в две секунды. Сейчас в этом доме гостят двенадцать мужчин, и девять из них, – он вдруг задумчиво взглянул на Уинтера, – или, возможно, только восемь, невыносимые невежды и грубияны. И человек воспитанный не может в таком случае не задаться вопросом: так чего же от них можно ожидать? А теперь, – Руперт с явно неохотой начал подниматься с дивана, – мне кажется, нам пора взглянуть на ту краску.

Уинтер чуть не подпрыгнул от неожиданности.

– На что?

– На красную краску. Я же с самого начала сообщил вам, что произошло нечто новое. А звуки кларнета, несомненно, пустили в ход, чтобы привлечь наше внимание. Красная краска представляется любимым материалом нашего шутника. – Руперт с усилием привел свои несообразно длинные конечности в движение. – Зонты. Нам понадобятся зонты. А какой-то придурок нацепил мой на рога быка дедушки Ричарда.

И они покинули бильярдную: Тимми, глубоко засунув руки в карманы старых вельветовых брюк, Руперт с весьма решительным видом, Хольм, который, казалось, не мог решить, стоит ли ввязываться дальше в дела этой компании, и Уинтер, пытавшийся строить теории, как на этот раз применили красную краску. В большом вестибюле несколько человек – промокших, возбужденных и встревоженных – что-то оживленно обсуждали между собой, стоя перед огромным камином, в котором пылали поленья. В стороне от малой прихожей за стеклянной дверью располагалась кабинка, где был установлен домашний телефон. Проходя мимо, Уинтер заглянул внутрь и увидел, что за столиком перед аппаратом сидят Патришия Эплби и Белинда. Выражения их лиц, как ему показалось, давали некоторую пищу для размышлений. Белинда выглядела ошеломленной, раздраженной, но совершенно не испуганной. На лице Патришии, наоборот, не читалось ни удивления, ни раздражения, но проглядывал страх ровно в той степени, в какой он вообще был возможен для девушки со столь волевым подбородком. Обе не сводили взглядов с телефона, а их позы предполагали напряженное ожидание соединения с вызванным абонентом.

Перед входной дверью скопилась целая коллекция зонтов, в основном уже мокрых, и здесь даже присутствовал слуга, выдававший их всем желающим, словно те отправлялись на какое-то заранее запланированное развлекательное мероприятие, проходившее в сгустившемся снаружи сумраке. Андре только что вошел в дом и теперь сушил свою бороду с помощью большого шелкового платка. При этом он разговаривал сам с собой, по всей видимости, не заметив, как некий компаньон оставил его в одиночестве.

Они вышли под дождь. Перед ними в обе стороны простиралась полукруглая терраса, центр которой приходился на входную дверь. Здесь уже царил такой мрак, что балюстрада и ряд деревьев, посаженных вдоль нее, слились в единую изломанную композицию, едва различимую на фоне быстро наступившего непроглядного облачного вечера. Холодный воздух наполнял запах не сразу понятного происхождения. Требовалось время для осознания, что так – невероятной смесью свежести и гнили – пахла сырая зимняя земля. Дождевые капли мягко стучали по каменным плиткам террасы, а скопившись, журчали в невидимых сейчас водосточных трубах, уносясь в постепенно наполнявшуюся канаву вдоль подъездной дорожки. Невольно они замерли на месте. Возможно, каждому представлялось, что сейчас предстоит вступить на неизведанную прежде территорию, или же просто их остановило ощущение дискомфорта от холода и сырости. Открытые зонты нелепо колыхались под классических пропорций портиком с колоннадой перед входом. Затем они сбежали по ступеням и пересекли левое крыло террасы.

У самой ее оконечности показался смутный силуэт автомобиля, припаркованного капотом к дому.

– Арчи! – крикнул Руперт. – Включи свет!

Донесся неясный ответный возглас, и со стороны машины ударил яркий луч. Подойдя ближе, они увидели руку, которая высунулась из окна и пыталась регулировать положение дополнительной фары, установленной на крыше автомобиля. Они повернулись по направлению луча. Раст-Холл возвышался прямо над ними. Неприветливый, но и не угрожающий каменный массив, теперь ясно различимый среди мрака. Луч фары скользнул по террасе, описал зигзаг по портику, заставив тени колонн мелькать как спицы безумного колеса, выхватил на мгновение ионические капители, перепрыгнул на фронтон и задержался на огромном, но единственном, похожем на светящийся глаз циклопа круглом окне под скатом крыши. Затем луч опустился на бордюр, окаймлявший фронтон и сфокусировался. Каждый из группы издал при этом восклицание, соответствовавшее его характеру и темпераменту. Потому что поперек архитрава, где в классическую эпоху традиционно вырезали красивые стихотворные строки или посвящения богам древности, красной краской была выведена надпись. Очень простого содержания:

ЭТО ДУРОСТЬ-ХОЛЛ

Второй раз за день Уинтер почувствовал, как струя дождевой воды попала ему за шиворот.

– Слабовато, – сказал он. – Явно уступает по силе воздействия произведению, оставленному на стене вашей соседки миссис Бердвайр. Грубо, но на этот раз совершенно не смешно.

Никто не поддержал его. Царила тишина. Он снова посмотрел на эффектно подсвеченную надпись и произнес уже более спокойно:

– Странно. Определенно странно.

Из недр бледно-кремового автомобиля донесся голос, принадлежавший, очевидно, тому самому сэру Арчибальду, чей мост рухнул вскоре после постройки. Сейчас в нем звучали лишь вежливость и забота:

– Руперт, Тимми! Вам и вашим друзьям лучше сесть в машину. Вы так скоро промокнете до нитки.

Они забрались на заднее сиденье. Воздух в салоне был сухим и теплым. Арчи оказался полноватым средних лет мужчиной, который тихо попыхивал трубкой и смотрел на неприятную картину, развернувшуюся перед ним, как зритель, наблюдающий за скучным футбольным матчем. Уинтер не сразу понял, что в машине тот был не один. Рядом на пассажирском сиденье, созерцая ту же надпись, но только с выражением смятения и страха на лице, располагался поникший и неподвижный владелец Раст-Холла.

5

Вероятно, где-то между Растом и Лондоном возникли помехи на линии – сквозь треск почти ничего не было слышно.

– Да. – В голосе, не лишенном приятности, хотя на слух совершенно заурядном звучало больше рассудительности, нежели было желательно для девушки в Раст-Холле. – Да, я помню, что обещал приехать. Но рассчитывал прибыть в воскресенье утром. У меня здесь полно работы. Каковы симптомы его заболевания, сестра?

Если это была шутка, то граничившая с весьма дурным вкусом.

– Я сейчас нахожусь в больнице у раскаявшегося и совсем расхворавшегося грабителя, – пояснил абонент, – и жду возможности записать его признание для предъявления обвинения в Королевском суде. Но меня интересует и произошедшее у вас. Поэтому я спрашиваю… Впрочем, это уже не имеет значения. Просто расскажи, что стряслось?

Потом он умолк и перебил собеседницу лишь раз:

– Вот только не надо этих «умоляю тебя». Излагай факты.

– К полуночи? – изумился он через какое-то время. – Я все понимаю. Но и ты должна усвоить, что я все-таки за сотню миль от вас. И неужели ты думаешь, что я могу в любой момент получить в свое распоряжение патрульный полицейский автомобиль, стоит только попросить? Ты действительно так считаешь? Что ж, ты права. Когда они ужинают? В восемь? У меня здесь дел ровно на час, но, возможно, я успею к этому времени. Я сказал, что успею к этому времени! Не сломать себе шею? Не считаю такой поворот событий вероятным. Не паникуй. До встречи. Вот только пока не надо ничего предпринимать.

И офицер Скотленд-Ярда решительно повесил трубку.

Патришия расслабилась и вытянула под столом ноги.

– Мой брат обещал приехать к ужину, – сказала она.

Белинда посмотрела сквозь стеклянную дверь на фланировавших мимо гостей отца.

– А какой он, твой брат? – спросила она.

– Очень умный и элегантный. Ему шьют костюмы на заказ, как и обувь.

Белинда наморщила крохотный носик, отчего он почти совсем пропал с ее лица.

– Я имела в виду внешность.

– В нем пять футов и одиннадцать с половиной дюймов. Волосы светлые, глаза серые. Хорошо сложен, мускулист…

– О, мой бог! Что он тебе сказал?

– Не паниковать и пока ни в коем случае ничего не предпринимать. Он же мой старший брат.

– Патришия, как считаешь, мы правильно сделали, позвав его? Если Тимми может приглашать сюда сначала Чоуна, потом своего приятеля Хьюго и вдобавок – как бишь его? – своего ученого куратора…

– Джон во всем здесь разберется. – Патришия говорила с апломбом, но не особенно радостно.

Ее вообще отличал объективный взгляд на вещи. Работа со средневековыми рукописями, требовала всестороннего изучения материала, что позволяло установить истину. Но когда речь заходила об отношениях между людьми, обстоятельства зачастую складывались так, что секрету лучше было бы навсегда оставаться секретом. Джон, разумеется, никогда с ней в этом не согласится. Но Джон смотрел на все с профессиональной точки зрения. И вообще, иногда она сомневалась, стоит ли так уж внимательно прислушиваться к мнению брата, при всем уважении к его опыту и интуиции. А потому, посмотрев на часы, Патришия сказала:

– У нас меньше трех часов, чтобы хоть что-то сделать самим. Пошли.

Белинда вышла из-за стола с телефоном.

– Отлично. Но что ты планируешь?

– Мы пойдем по следу краски. Каким способом ее наложили? Как доставили сюда? Думаешь, это заинтересует кого-то еще?

– Нет, конечно. Мы будем просто сидеть и тянуть резину целую неделю, а потом Руперт, чтобы показать, насколько он якобы человек действия, заявит: «Не пора ли нанять кого-нибудь, чтобы закрасить эту позорную мазню на фасаде нашего дома?»

– Тогда перед нами широкое поле деятельности. Насколько я могу судить, за отсутствием строительных лесов надпись можно было сделать только сверху, тайком перегнувшись с крыши. Проверим, и, быть может, это даст нам необходимую информацию о злоумышленнике.

– В таком случае нам придется сначала проверить всех Элиотов. Каждый из нас лазил на крышу, и не раз. Даже Арчи вошел в историю восхождений – где-то есть балка, названная в его честь, когда он с нее однажды грохнулся. Зато необходимость иметь навыки верхолаза поможет сразу исключить некоторые кандидатуры. Ту же миссис Моул, например. Но в любом случае пойдем и посмотрим, что там творится. Я быстро позову Тимми.

Белинда обладала редкой способностью думать о двух разных вещах одновременно.

– Не надо. Позовешь его, он приведет за собой своего Топлэди, и все превратится чуть ли не в официальную инспекцию. Отправимся вдвоем.

Они прошмыгнули через вестибюль и поднялись по черной лестнице, где уже не рисковали натолкнуться на кого-то из гостей, слонявшихся по всему дому. На площадке третьего этажа Белинда заглянула в одну из комнат и вернулась с электрическим фонариком. Вооружившись им, девушки продолжили подъем по уже гораздо более узкой лестнице.

– Можно поискать следы краски уже здесь, – сказала Белинда. – Главная лестница ведет на самый верх, но, думаю, тайно проникший в дом посторонний декоратор поднимался именно этим путем. В конце черной лестницы располагается только одно полезное помещение – комната с круглым окном на фронтоне. Он мог запросто им воспользоваться. Когда-то комнату занимала наша престарелая экономка, но сейчас она пустует, если только там не разместили припозднившегося гостя уже после того, как я закончила с основной схемой расселения. Кстати, заодно подготовим ее для твоего брата Джона.

И они стали медленно подниматься, тщательно выискивая пятна красной краски, которые мог в дальнейшем заметить, а мог и пропустить братец Джон. Эту же процедуру и столь же безуспешно они повторили в коридоре с низким потолком. Белинда остановилась перед закрытой дверью, распахнула ее, пошарила среди целого набора выключателей, после чего загорелась прикрытая абажуром лампа в дальнем конце комнаты.

– Мы на месте, – объявила она. – А вот и окно.

Они пересекли помещение и отодвинули занавески. При ближайшем рассмотрении округлая оконная выемка, похожая на глаз циклопа, оказалась весьма значительных размеров, хотя в центре ее располагалось обыкновенное раздвижное по вертикали окно, чуть приоткрытое сверху. Белинда же толкнула вверх его нижнюю часть, чтобы они смогли выглянуть наружу.

– Машины Арчи больше нет на месте, – сказала она. – Я ничего не вижу, кроме хаоса беспросветной темноты.

Она направила луч фонарика вниз. В трех футах под окном проходил достаточно широкий каменный уступ – основание треугольника, образовывавшего фронтон.

– Выступ на несколько дюймов шире двух футов, – сказала Белинда. – Никаких проблем. Нам помешают только нижние юбки.

И буквально за две секунды сняла платье.

Патришия, еще недавно выступавшая в роли лидера, застыла в нерешительности. Ей не была свойственна излишняя романтичность, и она знала, какие фокусы могли выкинуть в решающий момент ее нервы.

– Мы вылезем наружу? – спросила она. – Не уверена, что мы сможем там многое выяснить.

– Наружу вылезу только я, а ты будешь держать фонарик.

Жаль, подумала Патришия, что высочайшей вершиной, которую она одолела, была Хелвелин[67]. Зато Белинда, не раз проводившая каникулы в Швейцарии, не знала колебаний. И все же Патришия, всего несколько минут назад предостерегавшая брата, чтобы не свернул себе шею во время слишком быстрой езды на автомобиле, тоже расстегнула вечерний наряд и скинула туфли.

– Вылезай первой, если уверена, что там можно стоять, – сказала она.

Белинда вылезла в окно и с профессиональной уверенностью, но и с осторожностью разместилась на выступе.

– Все в порядке, – донесся из темноты ее голос. – Передай мне фонарик.

Патришия отдала ей фонарик и тоже пролезла в оконный проем. И вот она оказалась на выступе. Ее лицо поливал дождь, а мускулы инстинктивно напряглись, чтобы противостоять порывам ветра, которых не было и в помине. «Интересно, закружится ли голова», – подумала она, и голова сразу же закружилась от одной этой мысли. «Лучше смотреть по сторонам», – решила Патришия, огляделась и бросила взгляд вниз. Ночь казалась непроглядной только из освещенной лампой комнаты, но мрак оттуда выглядел иллюзорным. Был еще достаточно ранний вечер, но ранний вечер пасмурного зимнего дня, когда быстро опускаются серые сумерки, постепенно чернея, а дождь, то усиливаясь, то ослабевая, дополнительно застилал видимость туманной пеленой. Даже альпинисты не любят совершать восхождения в таких условиях, вот и Патришия, отнюдь не будучи альпинисткой, воспринимала их как опасные. Перед глазами снова все поплыло, и она попыталась ухватиться за что-нибудь, надеясь найти опору. Но, оказывается, не успела даже на шаг отойти от окна, и ее рука все еще цеплялась за оконную раму, без сомнения пребывавшую в отличном состоянии и крепко державшуюся на петлях. Но продвинуться хотя бы на фут дальше она не могла заставить себя никаким усилием воли. Честно не пытаясь скрывать страха, в смущении и злости на себя, она тихо сказала в темноту:

– Я не в силах пошевелиться. Черт, черт, ч-е-е-рт!

– Ничего страшного. Оставайся на месте. Уверяю тебя, что здесь нет ничего мудреного. Все дело в привычке. Необходимо выработать соответствующие навыки.

Даже пускаясь в неразумное по своей опасности приключение, Белинда не могла избежать сложных словесных конструкций, звучавших еще более унизительно для подруги. И Патришия, замерев на месте, справлялась с унижением, мысленно проклиная Элиотов, обзывая их семейкой треклятых обезьян и уже обдумывая, как расквитаться за свой позор.

– Я встаю на колени, ты сохраняешь вертикальное положение. – Инструкции Белинды раздавались совсем рядом. – Я как раз над этой глупой надписью. Но выглядит все непонятно. Этот карниз, как я и предполагала, немного шире двух футов, а примыкая к стене, уходит вниз на добрых четыре фута. И это значит, что верхушки букв примерно в четырнадцати дюймах ниже. Учитывая же, что архитрав перекрыт участком фронтона, то буквы еще и расположены на два фута в глубине проема. Даже если фронтон немного уже, написать здесь слова было бы неимоверно сложно. А ведь шутник не мог себе позволить провести за своим занятием слишком много времени. Пусть весь день льет дождь, но ведь все равно в любой момент кто-нибудь мог выйти на террасу и случайно посмотреть вверх. Хотя, если заранее попрактиковаться и воспользоваться кистью с длинной ручкой…

Она сделала паузу.

– Попробую опустить голову и взглянуть поближе. Это было бы легко, если бы не приходилось одновременно держать фонарик.

Наступила продолжительная тишина. Патришии оставалось только радоваться, что в результате совместного школьного обучения она владела обширным набором самых грязных ругательств, которые сейчас чуть слышно снова и снова бормотала себе под нос.

– Будь я проклята, если хоть что-то понимаю!

Белинда уже стояла рядом с ней, ухватившись рукой за вторую створку окна.

– Ты ведешь по стене пальцем и пишешь, а палец при этом остается чистым. Как такое возможно?

Хотя у Патришии пересохло во рту, она сумела выдавить из себя вопрос, прозвучавший более или менее разумно:

– То есть как, остается чистым?

– Я провела небольшой эксперимент, – ответила Белинда, но тут же сменила высокопарную манеру выражаться на более простые слова. – Краску постепенно смывает дождем. Она, скорее всего, на водной основе. Так что даже к лучшему, что твой брат не привезет с собой эксперта-графолога.

Белинда рассмеялась, но не слишком весело.

– Полезли обратно. Мне здесь страшновато.

Они вернулись в комнату, промокшие и дрожащие от холода, и первым делом поспешили надеть платья. Белинда слегка успокоилась и, оглядевшись по сторонам, воскликнула:

– Господи! Ты только посмотри на это!

В дальнем углу комнаты стояла кровать, на которой что-то, прежде лежавшее большим белым сугробом, вдруг зашевелилось. Раздался щелчок выключателя. И они узрели Хьюго Топлэди, сидящего на постели в пижаме цвета морской волны и пытающегося сообразить, что можно сказать в данных обстоятельствах.

После непродолжительных, но мучительных раздумий Топлэди произнес:

– Привет!

Следовало признать, что это, вероятно, лучший из возможных вариантов, заслуживавший несколько более благоприятного отношения, чем проявили девушки. Поскольку Патришия безмолвно опустилась на четвереньки и медленно двинулась в таком положении по полу. Белинда, снова оказавшаяся в роли подчиненной, последовала ее примеру. Дюйм за дюймом изучая поверхность ковра, они перемещались от окна к кровати, оставляя за собой следы мокрых ладоней и ног.

– Надеюсь, это снова какой-то розыгрыш? – спросил Топлэди, нервно выделив последнее слово.

И настороженно завертел головой, предполагая, что шутка закончится кувшином холодной воды на простыни или вспышкой бенгальских огней над постелью. Белинда сразу же приняла вертикальное положение. Все-таки с гостями следовало вести себя несколько более вежливо и не дразнить их понапрасну.

– Прошу прощения, – сказала она, – но дело в том, что мы здесь кое-что ищем.

Она откинула со лба прядь мокрых волос и посмотрела на Топлэди со всей добротой, на какую сейчас оказалась способна. Но тот, очевидно, чувствовал себя обиженным.

– Надеюсь, вы ничего не расскажете Тимми? Боюсь, он страшно разозлится на нас.

Топлэди мгновенно оттаял. Ему нравилось, когда девушка попадала от него в зависимость. Пусть речь шла всего лишь о жалобе брату на ее странное поведение. Патришия вынуждена была уткнуться носом в ковер, чтобы не испортить эффект и не захихикать, сдерживая инстинктивную реакцию, которую можно было счесть проявлением дурного воспитания.

– И уж извините, но мы не знали, кому отвели эту комнату, – продолжила Белинда. – Как не могли заподозрить, что вы ложитесь спать в такую рань.

С неожиданным проворством Топлэди выбрался из-под одеяла.

– Мне просто показалось, – доверительно сообщил он, – что небольшой послеобеденный отдых поможет предотвратить простуду, которую я способен был подцепить по дороге сюда.

Впрочем, он тут же с искренним сожалением о своих словах посмотрел на Белинду.

– Только не подумайте, что я посчитал наше путешествие хоть сколько-нибудь неудобным. Нам было вполне комфортно, а по пути мы коротали время за обсуждением весьма интересных тем. Но на пересадочной станции… – Однако, сочтя рассказ о происшедшем после пересадки излишним, он осекся и поспешил запахнуться в добротный домашний халат.

Патришия между тем продолжала с серьезным видом ползать по полу. Топлэди некоторое время смотрел на нее как студент, которому предложили сдать экзамен на знание этикета и правил хорошего тона, после чего сам опустился на колени.

– Быть может, – предположил он, – я смогу вам чем-то помочь?

– Для вашей информации. Мы ищем здесь следы красной краски. Понимаете, зловредный шутник снова начал действовать.

– О, мой бог! Надеюсь, он не нарисовал новую оскорбительную карикатуру? – Топлэди стал пристально оглядывать ковер, словно ожидая, что краской окажутся испачканными все его четыре угла.

– Между прочим, мне приходило в голову, что злодей может посчитать сегодняшнее празднование подходящим моментом для… – Он снова оборвал себя на полуслове. – Послушайте, я не оставлял окно так широко открытым, когда ложился.

– Мы выбирались наружу, – объяснила ему Белинда. – Как чуть раньше это сделал мерзкий шутник со своей краской. Причем в то время, когда вы тут мирно спали.

– Он имел возможность разрисовать и вас тоже, – не удержалась Патришия. – Размалевать в красный цвет, как торговца краской для маркировки овец из романа Томаса Гарди.

Топлэди несколько секунд обдумывал свою связь с персонажем Томаса Гарди, не обнаружил никакого сходства и вернулся к занимавшему всех насущному вопросу.

– Стало быть, этот омерзительный человек вылезал в мое окно?

– Да, но не для того, чтобы рисовать. Он просто написал новое название для этого дома собственного изобретения: Дурость-Холл.

– То есть пока я спал, он выбрался наружу и написал эти слова на фронтоне?

– Если быть точным, то немного ниже. На архитраве. Поперечной балке под фронтоном.

Топлэди предложил девушкам сигареты. Причем в его исполнении это превратилось в род дипломатического ритуала. Он все еще не мог переварить тот факт, что его территория подверглась столь циничному вторжению.

– Как же странно, – сказал он. – Этот шутник вызывает к себе все больший интерес. И поневоле приходится признать, что с каждым разом его выходки становятся все отвратительнее, но и занимательнее.

Он обошел комнату, не заметив, что спичка в его руке погасла, вернулся на прежнее место и задумчиво уставился на коробок.

– Сначала с миссис Бердвайр он проявляет грубость, наглость, но, по мнению некоторых общих знакомых, чьи вкусы не следует, конечно же, принимать за образец, хотя бы и некоторое чувство юмора тоже. Затем, – Топлэди закрыл коробок со спичками, – он действует более тонко. – Коробок снова открылся. – А теперь опять начинает проявлять грубость и наглость. Но в данном случае к этому, как мне представляется, шутник добавил новый элемент: он ведет себя до крайности смело, словно не боится быть пойманным. И вообще ничего не опасается.

– Необходимо лишь выработать соответствующие навыки, – мрачно произнесла Патришия.

– Нет, вы вдумайтесь! – продолжил Топлэди, не обратив внимания на загадочную ремарку девушки. – Такое впечатление, что это смелость ради смелости, и только. Он начинает с того, что покидает безопасный первый этаж и оказывается здесь – то есть в значительно более рискованной ситуации. Потом вместо того, чтобы с легкостью оставить надпись на фронтоне, делает ее на архитраве. Овчинка выделки не стоит. Он добивается почти того же эффекта от своих каракулей (а я не сомневаюсь, что надпись не слишком аккуратно выполнена), но при этом подвергает себя максимальной опасности. В этом уже проявляется своего рода стиль. Да, я определил бы это именно как «стиль» – самое подходящее слово. Он стремился разместить свою надпись точно в том месте, где на подобных домах традиционно и делают надписи, чего бы это ни стоило. Крайне примечательный факт. И можно даже – конечно, чисто гипотетически, – вообразить себе портрет подобного человека.

Девушки посмотрели на Топлэди не без уважения, признавая силу мужского интеллекта. Соорудить из чистых абстракций конструкцию, в которой начинают просматриваться очертания чего-то смутного, но хотя бы реального! Патришии хотелось добавить к этому что-то свое.

– Да, как вы верно подметили, – сказала она, – здесь проявился некий элемент новизны…

И замолчала, осознав, что Топлэди уже пришел к той точке, куда неизбежно привели бы и ее собственные рассуждения. И суть состояла в том, что шутник сумел проявить себя незаурядной личностью, пусть и очень странной. И теперь, глядя на этого оказавшегося столь разумно мыслящим молодого человека, она вспомнила, как всего полчаса назад под влиянием интуиции позвонила своему не менее рационально мыслящему старшему брату.

– Мистер Топлэди. «Это Дурость-Холл». На какие мысли наводит вас подобная надпись? – спросила она.

– То есть что я об этом думаю? – Он посмотрел на Белинду, отчетливо ощущая неловкость, словно у него напрашивался простой ответ: в том, что вы сами об этом думаете, и заключается злая истина. – Мне кажется, нам следует воспринимать надпись как очередную неумную грубость. – И тут же почувствовал, что от него требуется более осмысленное высказывание. – Но грубость, все же имеющую под собой определенные основания. – И уже совсем по-геройски решительно довел мысль до конца: – Все-таки необходимо признать, что в Раст-Холле собралась весьма необычная компания.

Белинде почудился здесь некий тонкий намек, сделанный с тактичной сдержанностью, и она направилась к двери.

– Мы ужинаем в восемь. Надеюсь, мистер Топлэди…

Но тот поспешил с вежливыми заверениями:

– Разумеется, я спущусь вниз вовремя. Уверяю вас, что чувствую себя прекрасно. Отдохнувшим и вполне здоровым. А загадочные события, – он сам вроде бы удивился легкости, с которой делал подобное заявление, – действуют на меня самым стимулирующим образом.

С этими словами он повернулся к туалетному столику и взял с него губку для мытья и безопасную бритву.

Девушкам это напомнило, в какой беспорядок они успели привести собственную внешность, и они вышли из комнаты.

– Если мы снова захотим что-то предпринять, – сказала Белинда, когда они миновали середину коридора, – то придется сделать это скрытно, но уже после приезда твоего брата. А время, оставшееся до ужина, лично я использую на горячую ванну. Все это глупо, невыносимо раздражает и кажется бессмысленным. Нет никакого толка. Одни пустяки. Вернее, были бы полнейшие пустяки, если бы я только убедилась, что и отец воспринимает происшедшее так же. Тебя что-то смущает, Патришия?

Патришия, все еще немного переживавшая свой провал в роли скалолаза, отрицала какое-либо смущение, и на этой совершенно пустой почве подруги поссорились, задержавшись на верхней площадке лестницы.

– Вы все меня невыносимо выводите из себя, – огульно заявила Белинда с такой злостью, словно пыталась скрыть за ней неловкость. – Такое чувство, что каждый так или иначе участвует в заговоре против обитателей нашего дома. Впрочем, даже Тимми туда же. Напускает на себя таинственность. Притаскивает сюда сначала этого жуткого шарлатана Чоуна, который хорошо зарабатывает, убеждая любого, что тому грозит нервный срыв, а потом еще своего жалкого куратора из университета…

– А мне, как ты выразилась, «жалкий куратор» показался очень разумным и тонко чувствующим человеком.

– Это потому, что ты и себя считаешь тонко чувствующей персоной. Впрочем, вас объединяет одно: вы тонко чувствуете, вот только не можете разобраться в своих слишком утонченных ощущениях. Так, какие-то смутные эмоции. Бог знает что! А потом еще эта Моул со страстью к призракам, готовая бесконечно слушать звуковые трюки, которые подстраивает наш злобный шутник. И Андре предлагает безумные… – Она не закончила фразы, потому что за их спинами раздался громкий шум, складывавшийся из топота и неразборчивых криков. Они повернулись. Им навстречу стремительно летел по коридору Топлэди, причем полы его халата развевались, словно плащ Гамлета в современной постановке. Он встал перед ними, настолько взволнованный, что на какое-то время лишился дара речи.

– О, какой же я идиот! – наконец вскричал он на удивление громко и выразительно. – Полный, законченный идиот!

При этом он потрясал в воздухе неким предметом, рассмотреть который стразу представлялось совершенно невозможным. Но через несколько секунд Топлэди несколько пришел в себя и сунул предмет чуть ли не в лица девушкам. Это оказался помазок для бритья, покрытый красной краской.

Отъезжая в ранних сумерках от дома миссис Бердвайр по подъездной дорожке, которая была свидетельницей немыслимого количества сентиментальных встреч и прощаний (только собак сейчас почему-то нигде не было видно), доктор Буссеншут повернулся на сиденье, чтобы окинуть последним взглядом белую цитадель, только что успешно взятую им штурмом. И посмотрел на часы. Он, видимо, разочаровал мистера Шуна, пропустив ленч, но рассчитывал прибыть как раз к ужину.

– Мой добрый друг, – спросил он у водителя, – мы сможем добраться до аббатства примерно за час?

– Думаю, что успеем, сэр. За Литтл-Лимбером свернем на окольную дорогу, которая позволит избежать плохого участка шоссе через Лоу-Суаффэм.

Пожилой шофер в униформе оттаял душой за чашкой чая у миссис Бердвайр и произнес самую длинную фразу за все время их совместного путешествия.

С внезапным приливом интереса к спутнику Буссеншут подался вперед.

– Как вас зовут? – спросил он.

– Джордж Коусик, сэр.

– Отлично, мой командир, Джордж Коусик! Мне бы хотелось, чтобы вы продолжали говорить.

– Не понял вас, сэр.

– Говорите, говорите о чем угодно, – подбодрил его Буссеншут, заметив, что старик несколько растерялся. – Например, о видах на урожай в этом году.

Но мистер Коусик хранил молчание.

– Хотя бы об овсе! – Буссеншут просил, но в его голосе уже слышались требовательные нотки. – О кукурузе! О чечевице! О хмеле! – Его знакомство с сельскохозяйственными культурами на этом почти исчерпывалось. – Или о турнепсе! – добавил он в последней попытке.

И попал в цель. Задел нужную струну.

– Если вас интересует турнепс, то его огромные поля мы видели в окрестностях Пигга. – И мистер Коусик пустился в рассуждения о турнепсе.

Буссеншут откинулся на спинку сиденья и слушал, а на лице его все отчетливее читалась убежденность в своей интеллектуальной правоте.

– Подождите! – воскликнул он через некоторое время. – Я не могу ошибаться. Но есть еще один тест для проверки. Мистер Коусик, я бы хотел, чтобы вы вслух повторили за мной строго определенную фразу. «Жаль, что мы не можем отведать фонсеку урожая тысяча восемьсот девяносто шестого года».

Мистер Коусик, который уже ничему не удивлялся, в результате все же вынужден был произнести загадочные слова.

– Eureka![68] – вскричал Буссеншут, переходя на языки, подходившие ему по экспрессивности. – Dies faustus![69]

– Прошу прощения, сэр, не понял.

– Это означает, что у меня выдался великолепный день, – перевел для него Буссеншут.

В библиотеке Раст-Холла доктор Чоун размышлял о вопросах профессиональной этики. Он попал в весьма деликатную ситуацию. Его пригласил сюда в качестве заинтересованной стороны близкий родственник. В данном случае – сын пациента. И в этом не было ничего необычного. Однако оставалось неясным, достиг ли упомянутый молодой человек полного совершеннолетия, в то время как дочь пациента, находящаяся в несколько более зрелом возрасте, явно не одобряла его присутствия. В таком положении лучше не выставлять счет за свои услуги: ситуация сразу же потеряет всю свою щекотливость. Психиатры имели несчастье уподобляться в работе в некотором роде игровым автоматам, которые называют еще «однорукими бандитами». Некоторые пациенты пытались, хотя немногим это удавалось, изобразить непонимание, что для продолжения игры следует опускать в прорезь (невидимую, разумеется) шиллинг-другой в минуту; бывало, они даже начинали рассказывать о своих мнимых снах, где этот вопрос превращался в чисто символический. И если ты не мог кому-то помочь, то об оплате речь часто не шла. Люди многих профессий оказываются в таком же положении, но с психиатрами осечки случаются, вероятно, чаще, чем с другими. Вообразите себе водителя такси, которого клиент нанимает, чтобы проехать через лабиринт, и выразительно смотрит на счетчик каждый раз, когда машина упирается в тупик, и шоферу приходится сдавать назад. Выключить в подобном случае условный счетчик для психиатра всегда истинное удовольствие, пусть и дорогое. Он начинает заниматься психиатрией чистой науки ради… Вот и сейчас, приняв корректное решение и зная, что в итоге его рекомендации непременно окажутся полезными для пациента, доктор Чоун сидел в библиотеке напротив мистера Элиота и подвергал его чувства тщательному и исключительно академическому анализу.

– Да, дело весьма странное, – кивал доктор Чоун, – странное и тревожащее душу. Но мы, несомненно, найдем верное решение. – Он ободряюще посмотрел на мистера Элиота. – Для этого нам надо всего лишь внимательно оглядеться и выявить виновного.

– Мой дорогой Чоун, вы очень добры, уделяя время нашим необычным происшествиям. – Мистер Элиот глубоко погрузился в удобное кожаное кресло и в сгущавшихся сумерках мог и вовсе стать невидимым для собеседника, если бы доктор Чоун предусмотрительно не направил в его сторону свет настольной лампы. – Вы действительно считаете, что мы найдем верные ответы на все вопросы?

– Я считаю, – ответил Чоун, осторожно подбирая несколько иные выражения, – что мы сумеем все взять под контроль. – Мой опыт в подобного рода ситуациях, – он говорил так, словно учебники психиатрии пестрили примерами с отбившимися от рук Пауками, – подсказывает возможность каждый раз контролировать положение. Немного вдумчивого подхода, немного углубленного анализа, а потом принятие взвешенных и точно рассчитанных мер. Таким путем находится удовлетворительное объяснение для любой мистерии.

Мистер Элиот кивнул. Как показалось Чоуну, его глаза нервно бегали по затемненным углам комнаты.

– Чем старше я становлюсь, Чоун, тем больше укрепляюсь в распространенной точке зрения, что последствия наших действий непредсказуемы. Наши реальные поступки или порой даже не высказанные вслух мысли порождают силы, начинающие стучать в тысячи неведомых нам дверей. Наши фантазии вырываются на свободу и формируют судьбы совершенно посторонних людей. Так почему бы им тогда и не вернуться, чтобы ударить по нам самим тоже?

На лице Чоуна отразилось сочувственное понимание – а в некоторых аспектах актерской игры он мог дать сто очков вперед тому же Хольму.

– Очень верно подмечено, мистер Элиот. Верно подмечено и точно сформулировано. Тем не менее нам с вами следует отвлечься от всего и занять чисто объективную позицию. Мы должны отстраниться от обитателей этого дома, избавиться от заведомо предвзятого отношения ко всему, что нам слишком хорошо знакомо, и взглянуть на все глазами человека извне. Посмотреть на вещи так, будто видим их впервые. Давайте попытаемся, например, занять место одного из ваших гостей – человека совершенно беспристрастного. Он выходит на террасу и видит эту красную надпись. Что его особенно поразило бы при этом? Опасность затеи. Нанесший краску несомненно рисковал сломать себе шею. Но я не искушен в подобных нюансах и могу ошибаться. – Доктор Чоун бросил на мистера Элиота пристальный взгляд. – Зато, насколько мне известно, вы обладаете навыками альпиниста, не так ли?

– Да, и мне самому, и остальным в нашей семье нравятся походы в горы.

– В таком случае мне очень жаль, что мы не смогли устроить проверку для всех, находившихся в доме сразу после того, как это случилось.

– Проверить каждого? Господи! – Мистера Элиота явно поразило подобное предложение.

– И, как я предполагаю, при внимательном взгляде, – он подвинул лампу так, чтобы высветить черты лица мистера Элиота во всей их четкости, – мы бы заметили у кого-то отчетливые признаки шока. Если мы не имеем дело с профессиональным мойщиком стекол в высотных домах или скалолазом, приключение стало бы для злоумышленника чем-то совершенно новым, прежде неизведанным. Быть может, даже для альпиниста. А только что пережитая опасность неизбежно оставляет следы. Этого человека могли подвести нервы, стресс, даже отчетливая душевная травма.

– Травма? – встрепенулся мистер Элиот (быть может, тот мистер Элиот, который так любил легкие беседы на научные темы), и взгляд его просветлел. – Да, травма! Кажется, я начал понимать, к чему вы клоните.

Он вздрогнул, когда крупный уголек от прогоревших дров провалился сквозь каминную решетку.

– Но, к сожалению, – сказал Чоун, стараясь смягчить эффект своих слов, – теперь нам уже не удастся получить столь прямых и обличающих улик. Однако даже при этом мы сможем… э-э… взять ситуацию под полный контроль. Мы установим истину. – Он склонился и кочергой аккуратно поправил дрова в камине. – Помнится, вы сказали, что все началось с телефонного звонка?

Доктор Чоун прекрасно помнил, что лично ему Элиот ничего подобного не говорил, но опыт подсказывал, что при нынешнем состоянии пациента можно срезать пару углов, чтобы быстрее перейти к сути дела.

– И, по-моему, к телефону вас подозвал сын, первым снявший трубку?

– Да, так и было. – Но ответил мистер Элиот уже снова рассеянно.

Он вскинул голову, вслушиваясь. По коридору мимо двери библиотеки сквозняком носило гомон голосов. Чоун уже задумался, как продлить свою мысль дальше, когда мистер Элиот вдруг поправился:

– Нет. Это неверно. Простите, я отвлекся. Абсолютно четко помню, что на тот звонок ответил я сам. Тимми вообще ни о чем не знал, пока я не сообщил ему позже в тот же вечер о странном происшествии.

Чоун кивнул в сторону очага с видом глубокой задумчивости.

– А теперь давайте рассмотрим кандидатуры возможных подозреваемых.

– Подозреваемых? – Мистер Элиот оживился и заерзал в кресле. – За время своей работы я только и делал, что искал подозреваемых. Это, можно сказать, стало моей привычкой. – На мгновение его глаза вспыхнули веселым лукавством. – Мне в таком случае следует подозревать всех. Даже вас.

Доктор Чоун мгновенно сменил выражение лица на серьезное и мрачное. Он давно обнаружил, что ничто так не мешает проводить анализ состояния пациента, как приступы беспричинной эйфории, а потому всегда спешил сразу же притушить вспышки излишнего веселья.

– Мне жаль, – сказал он, – но мы не можем себе позволить столь легковесного подхода к делу. Поскольку, даже обещая, что сумеем взять его под контроль, я не хотел бы вводить вас в заблуждение. Это может оказаться трудной задачей, гораздо более серьезной, чем мы предполагаем. – Мистер Элиот отреагировал ожидаемо, сразу же снова погрустнев. – Так что я все же предлагаю пройтись по списку гостей вашего домашнего праздника.

– И понять, как, черт возьми, многие из них вообще сюда попали, – пробормотал Элиот, которого не привлекала перспектива вновь перебирать в памяти всю многочисленную свиту Паука. – Уже подали сигнал переодеваться к ужину или я ослышался?

– И все же, – с неумолимым упорством продолжил Чоун пятнадцать минут спустя, – обратимся к вашему непосредственному окружению. Начнем с того, что у вас два кузена: вы им полностью доверяете?

– Доверяю ли я Руперту и Арчи? – Мистер Элиот явно искал обтекаемый ответ. Но его усилия пропали впустую. С завидным умением и приобретенным с годами опытом Чоун создал в библиотеке атмосферу исповедальни. – Не могу сказать, что доверяю им безоглядно. То есть я имею в виду, что доверяю до известных пределов. Разумеется, оба они славные парни, хорошие и добрые, и я был несказанно рад, когда они приехали, чтобы поселиться у нас. В детстве мы с Рупертом воспитывались вместе – arcades ambo[70]. И Арчи в последние годы хорошо влился в семью. У него есть литературный дар. И боюсь, он слишком творческая натура для своей профессии инженера. Одно время он добивался в ней успехов; многие его проекты даже называли «поэмами в стали». К сожалению, часто никуда не годился выбор материалов для строительства, а это очень важно.

– Но, как я понял, несмотря на все свои несомненные достоинства, сэр Арчибальд не слишком надежный человек и не пользуется вашим стопроцентным доверием?

– Да, вероятно, не стопроцентным. Несколько лет назад произошел прискорбный инцидент, когда я узнал, что Арчи сумел получить доступ в винный подвал с помощью отмычки. Хотя виноват отчасти я, поскольку сам выступил с подобной идеей. Видите ли, в моих книгах герои делятся с читателями самыми разнообразными знаниями и приемами. И Арчи просто позаимствовал уловку из моего романа. Что, конечно, только усилило взаимную неловкость в той ситуации.

Чоун кивнул. Похоже, мистер Элиот уже на практике узнал, каково это, когда, по его же выражению, наши фантазии возвращаются, чтобы ударить по нам самим.

– А что сэр Руперт? – поинтересовался он.

– Руперт? – Мистер Элиот чувствовал дискомфорт, но деваться было некуда. – Руперт – персона весьма основательная. Он многое повидал на своем веку. Человек действия, активности. Так он сам иногда себя называет.

– И что же, он проявлял активность в последнее время?

Услышав столь недвусмысленный вопрос, мистер Элиот, казалось, удивился.

– Странно, но если вдуматься, то нет. Ему просто нравится жить в Расте. – Он снова сменил позицию в кресле, словно искал положение, при котором вещи начнут представать в более радужном свете. – Здесь ему спокойнее, даже безопаснее. Поскольку, как я уже сказал, он тоже не абсолютно надежен.

– Если можно, подробнее.

Ощущение собственной беспомощности у мистера Элиота только возросло.

– Речь идет, главным образом, о деньгах. Он как-то никогда не умел обращаться с ними правильно. Помнится, в детстве произошло достойное сожаления недоразумение с ящиком для пожертвований в пользу бедных, установленным в местной церкви. Наш священник проявил крайнюю непримиримость в том случае. Он был склонен считать это скорее святотатством, чем обыкновенным мелким воровством. А сейчас проблема, главным образом, связана с чеками. Их так соблазнительно легко подделывать.

Получив, к своему удовольствию, достаточно интересную информацию, доктор Чоун слегка ослабил нажим. Он заговорил о том, как глупо рассматривать вскрытие ящика для пожертвований с криминальной точки зрения, не принимая во внимание все аспекты подростковой психологии; потом перешел на вред, который часто приносят служители церкви вместо того, чтобы во всем поддерживать свою паству. Мистер Элиот подбросил дров в камин, а доктор Чоун снова услужливо поправил поленья с помощью кочерги. На этом краткое перемирие подошло к концу.

– Теперь перейдем к вашим детям, – сказал Чоун. – Понимаю, это всегда очень сложный для родителей вопрос, но его необходимо рассмотреть. Поведение ваших детей я бы назвал амбивалентным, то есть весьма двойственным.

Мистер Элиот в глубокой задумчивости смотрел на огонь. Создавалось впечатление, что даже термин исключительно научного свойства сейчас не соблазнял его на обсуждение предложенной темы.

– Они любят вас, – мягко продолжил Чоун. – Любят истинной и преданной любовью. Но в то же время они вас ненавидят. И в первую очередь это относится к вашему сыну.

– Ну, знаете! – возмущенно воскликнул мистер Элиот, всерьез задетый словами собеседника. – Не думаю, чтобы вы достаточно хорошо разобрались в характере Тимми для подобного рода выводов…

Чоун властным жестом воздел руку.

– Я говорю сейчас как ученый, – прервал он возражения хозяина, – который основывается на данных обследования тысяч примеров взаимоотношения родителей с детьми. Мы можем воспротивиться этому. Но научный факт останется неопровержимым. Мы можем цепляться за иллюзию. Но реальность не изменится.

Чоуну даже нравилось вставлять нравоучительные антитезы в разговор с людьми, чье сознание упрямо противилось свету истины; его голос звучал сейчас так, словно он вещал с позиций высшей добродетели, непостижимой пока для пациента.

– Вы можете восставать против неугодной вам закономерности. Но гораздо мудрее было бы черпать в ней силу. Мы ранены, уязвлены. Остается лишь понять, что такие раны в порядке вещей.

Мистер Элиот нахмурился. Вероятно, он действительно припомнил полученные когда-то раны, о которых толковал Чоун, или же как литератору ему не нравилось, если столько фраз подряд начинались с препозиции.

– То есть вы хотите мне внушить, – спросил он, – что Тимми с Белиндой и разыгрывают меня? Что именно они стоят за всеми мерзкими шутками?

Эта реплика нарушила тщательно отрепетированную важность, с какой привык проводить свои сеансы доктор Чоун. Ему не нравилось, когда вопросы начинали задавать пациенты, но еще больше он не любил прямых переходов от абстрактных рассуждений к конкретике.

– Разумеется, нет, – ответил он. – Я далек от мысли, что мы хотя бы приблизились к той точке, когда уже можно строить хоть какие-то предположения… Но разве вы будете отрицать, что ваши дети ведут себя порой странно и эксцентрично?

– Не буду. Прежде всего потому, что они находятся в эксцентричном возрасте. Впрочем, если уж на то пошло, то лично я так эксцентричным и остался.

– Вот видите! – многозначительно воскликнул Чоун, сделав потом продолжительную паузу. – Но, как вы верно заметили, уже подали сигнал готовиться к ужину. И мы достигли точки, когда нашу беседу следует на время прервать, согласны?

– Прервать? – повторил Элиот, словно не сразу понял смысл сказанного Чоуном. – Да, возможно, нам лучше сделать перерыв. – И его голос стал почти извиняющимся. – У меня сегодня столько гостей, и каждому приходится уделять хотя бы немного внимания.

Чоун поднялся и направился к двери.

– Нам не следует торопиться, – сказал он. – Я сталкивался с такого рода случаями – тревожными, но ни в коем случае не трагическими, – для разрешения которых требовались буквально сотни бесед и сеансов. – Его глаза слегка затуманились, как будто он увидел перед собой игровой автомат действительно огромных размеров. – И с каждым разом, мой дорогой Элиот, я все полнее проникаюсь поистине чудесной глубиной и сложностью устройства человеческого сознания. Я бы описал это, не будь слово уже настолько затертым, как нечто священное.

У двери он на мгновение остановился, осененный, казалось, новой мудрой мыслью, но произнес всего лишь:

– Как приятно, однако, что пришло время поужинать. У меня разыгрался нешуточный аппетит. – И, со снисходительной улыбкой признав за собой столь приземленное желание, вышел в коридор.

6

– Это – мистер Кермод, – сказала миссис Моул.

Гости собрались перед ужином в просторном, но безликом помещении, куда, впрочем, большинство из них переместились сразу после обеда. И хотя комната выглядела обширной, как нечто вроде зала, собравшиеся помещались в ней с трудом, отчего она представлялась не соответствующей своему нынешнему предназначению. Причем нельзя было сказать, что мешал излишек мебели и прочей обстановки. Просто все здесь препятствовало свободному перемещению большой группы людей. Особенно если кто-то из них не приспособился заранее к ритму и правильным маневрам подобного перемещения. Только если вырос в Расте, ты знал, почему именно здесь на высоте пяти футов висела голова лося, когда-то подстреленного двоюродным дедушкой Ричардом. Во всем остальном доме для нее попросту не нашлось подходящего места. А так под ней можно было свободно проходить, не цепляясь высокой дамской прической и не рискуя удариться головой.

Хотя интерес к огромной коллекции бабочек, собранной Тимми, давно ушел в прошлое, огромная коробка под стеклом с нанизанными на булавки насекомыми по-прежнему стояла на почетном месте, куда ее водрузили лет десять назад. Она никому больше не мешала с тех пор, как случилась вошедшая в семейную историю драка между владельцем коллекции и приехавшим погостить двоюродным братом. И, кажется, всем уже было известно, что подушки на стоявших вдоль окон диванах имели тенденцию издавать громкий и несколько двусмысленный звук, едва сидевший вставал с одной из них. А потому это тоже никого больше не веселило, как в первое Рождество, когда новую мебель привезли и разместили. На звук никто не обращал внимания как на совершенно естественный и привычный, не пытаясь даже подшучивать над неопытными гостями. Если же говорить о прочих препятствиях, то при попытке пройти между софой, стоявшей перед камином, и расположившимся позади нее длинным обеденным столом следовало помнить о странной китайской подставке для ног, присланной когда-то в подарок тетушке Агате. А если вам хотелось от обеденного стола переместиться к серванту с напитками у дальней стены, то не мешало иметь в виду странный выступ в полу, непостижимым образом устроенный, чтобы проложить какую-то водопроводную трубу.

Вообще говоря, комнату следовало считать гостиной, несшей на себе печать того, что в прежние времена предписывалось иметь в своих домах представителям мелкопоместного дворянства. В ней ощущалось общее отсутствие вкуса, хотя ни один предмет обстановки в отдельности нельзя было счесть лишенным изящества. Здесь все выглядело достаточно солидным, в меру обшарпанным, но сюда уже проник дух процветания, привнесенный Пауком и постепенно становившийся все более ощутимым. Хотя если говорить о книгах, например, то все они появились задолго до того, как в семействе Элиотов завелся свой писатель и лингвист, изучавший творчество Поупа. Это были внушительные фолианты в кожаных переплетах на темы топографии, истории и генеалогии, к которым часто имели привычку обращаться представители уже ушедшего поколения Элиотов. Три полки занимали книжки, которые еще прадедушки и прабабушки читали детям и внукам. Взрослая литература исчерпывалась в основном романами Хаксли, Раскина, Карлайла и ранними произведениями Киплинга. Стены сплошь украшали акварели: классические работы английских мастеров в традиционном стиле висели бок о бок со скромными рисунками леди из числа обитательниц Раст-Холла. Сэр Руперт полностью занял один из углов чучелами рыб, а сэр Арчи установил витрину, в которой, ничуть не смущаясь, выставил на всеобщее обозрение модель своего давно рухнувшего моста. Словом, это была чисто семейная комната, отчего гости мистера Элиота и толкались в ней с неловкостью, не находя себе места.

Доктор Чоун, вполне в данном случае независимый наблюдатель, отметил про себя, что в подобных условиях толпа гостей выглядела более беспокойно, чем требовали и само по себе событие, и наступившее время. Это особенно бросалось в глаза, если ты стоял у большого французского окна в дальнем конце зала, откуда все происходившее выглядело поразительным контрастом безмятежному покою картины, служившей с этой точки фоном для зрителя. Значительную часть противоположной стены занимало большое полотно Ренуара, великолепный подарок, который мистер Элиот сделал дочери ко дню совершеннолетия. На нем была изображена обнаженная купальщица, чья пышная плоть, как всегда у Ренуара, не была испорчена своим главным врагом – глубокомыслием во взгляде женщины. Тело на картине, хотя и полноватое, казалось, излучало отраженный солнечный свет в каждом своем изгибе, причем свет тем более выразительный, что его подчеркивала неподвижная и темная вода озера, на берегу которого расположилась натурщица. Только истинно великий художник мог заставить краткий и хрупкий миг длиться вечность. Гости же кружили по комнате, не замечая шедевра и постоянно заслоняя его. Особенно раздражала Чоуна пышная дама, то и дело возникавшая на фоне полотна. Обе женщины, поставь их на весы, оказались бы ровней друг другу. Но когда одна торчала на фоне другой, становилось ясно, в чем состоит истинное различие между искусством и правдой обыденной жизни. И сравнение пугающе обесценивало реальность. Толстуха, не осознавая символической роли, которую поневоле сейчас играла, заняла прочную позицию рядом с картиной, по временам то кого-то приветствуя, то подзывая к себе одну из знакомых. Но в целом сборище гостей отличала как раз постоянная изменчивость композиции. В комнату входили новые лица, а прежние исчезали в каких-то неведомых глубинах коридоров и других помещений дома. Вероятно, визитеры все еще продолжали прибывать, хотя кто-то пропал из вида сразу после обеда. Однако создавалась и странная иллюзия: казалось, у собравшихся выработалась безумная привычка здороваться друг с другом по нескольку раз.

Но беспокойство среди гостей объяснялось, разумеется, и пониманием, насколько необычные события происходили внутри и вне Раст-Холла. Злая надпись, ненадолго появившаяся на архитраве, содержала в себе расчетливо тонкий намек на правду. Ее смысл легко можно было увязать, например, с зонтиком, который кто-то нацепил на рог быка дедушки Ричарда – такого рода дурацкие проявления чувства юмора, очевидно, воспринимались в Раст-Холле как нечто вполне нормальное во время праздничных вечеринок. Но автор рисковал, делая свою надпись, а это уже выделяло ее из ряда обычных шуток, причисляя к никому неведомому, но явно зловещему общему замыслу. И потому в тревоге, охватившей гостей, отчетливо различалось и предвкушение: нетерпеливое ожидание, жажда увидеть, что произойдет дальше.

Но ощущалось и еще одно общее для всех предчувствие, которое пока таилось под спудом, но уже прорывалось порой наружу. И здесь речь шла не о насмешке или неком заговоре: гости невольно держали в уме открытое предсказание неизбежного несчастья, сделанное миссис Моул. Как стало известно почти всем участникам праздника, о чем они шептались по углам, над нынешними произведениями мистера Элиота властвовало теперь его прежнее создание. И в доме кое-кому уже слышались необычные звуки, необъяснимые отголоски произнесенных слов, существовавших до сих пор лишь в виде печатных страниц, не наделенных даром речи. На праздник в честь годовщины Паука сам Паук уже фактически явился в качестве особо почетного гостя… Но все это оставалось чем-то из области фантастики. Большинство приглашенных, хотя и проявляли некоторую нервозность, в целом оставались настроены более чем скептически. Вероятно, только на самого мистера Элиота перешептывания по углам и напряженная атмосфера действовали действительно удручающе. И хотя мистер Элиот прикладывал немалые усилия, чтобы проявлять как можно больше внимания к окружавшим его людям, бросалось в глаза, что он невольно создавал вокруг себя подобие вакуума, замыкаясь в своих мыслях. Он как будто уже оторвался от реальности и лишь покорно уступал невидимому потоку, стремнине, уносившей его в глубину собственной мелодрамы, где невинные для непосвященных вещи могли приобретать значение мрачных предостережений для тех, кто действительно понимал, что происходит.

– Это – мистер Кермод, – настойчиво повторила миссис Моул.

К ужину она воткнула в свои седины небольшую, но броскую серебряную тиару, и потому, кивнув, послала через комнату луч света.

– Он своего рода призрак.

Джеральд Уинтер послушно вскинул взгляд на мистера Кермода. Это был рослый мужчина агрессивно мощного сложения боксера, совсем недавно начавшего терять боевую форму. В его облике ничто не напоминало о привидении. Сжимая в зубах кусок колбасы и держа по бокалу с коктейлями в обеих руках, он басовитым и чуть рыкающим голосом беседовал с уже упомянутой выше толстухой. Легкая одержимость потусторонними явлениями, которую миссис Моул начала демонстрировать еще перед обедом, по всей видимости, окончательно завладела ею к концу дня. «Что же будет с ней ближе к полуночи?» – тревожно подумал Уинтер.

– Своего рода призрак? – вежливо переспросил он. – Это поистине удивительное заявление.

Тиара миссис Моул утвердительно сверкнула.

– Разумеется, настоящие призраки стали практически достоянием прошлого. Хотя, по-моему, некоторые из них все еще живут рядом с нами как реликты недобрых старых времен. Лично я отношу их исчезновение к более полному осознанию так называемых невероятных явлений, что стало следствием распространения образования среди всех слоев общества. Но мистер Уэдж со своими вечно циничными шутками винит в их пропаже плохой маркетинг и отсутствие рекламы, которыми ныне почти никто не занимается.

Восприятие сверхъестественного как обычного товара несколько ошеломило, хотя и позабавило Уинтера. И только потом он сообразил, о каких призраках идет речь.

– Призрак? Ах, ну, конечно! Я просто неверно воспринял ваши слова. Вы хотите сказать, что мистер Кермод – литературный записчик?[71]

– Да. Для мистера Элиота. Но пока он только числится им номинально. До сих пор он не написал за мистера Элиота ни строчки, потому что мистер Элиот ни за что не допустит этого. Вот только мистер Уэдж все равно держит такого писателя-призрака наготове. Считает это необходимым на случай непредвиденных обстоятельств в будущем.

– О, господи! Боюсь, я совершенно не сведущ в подобных вопросах. Вы имеете в виду, что мистер Кермод…

– Мистер Элиот не вечен, – бодро объяснила миссис Моул, – и когда-нибудь нас покинет. Поэтому мистер Уэдж заранее решил подготовить ему смену. Кандидатура мистера Кермода ему вполне подходит. Он достаточно молод, а врачи предрекают ему значительную продолжительность жизни, хотя я не уверена, что как раз сейчас он выглядит таким уж здоровым. В данный момент, как я уже подчеркнула, он все еще только учится. Но быстро прогрессирует. Мистер Уэдж говорит, что он ухватил суть образа.

Уинтер посмотрел на мистера Кермода под новым углом зрения. Пока он ухватил лишь графин с хересом. Колбасу же прожевал, и его рыкающий голос зазвучал более отчетливо. Во всем его облике, казалось, сквозила основная черта натуры: нетерпение.

– Он изучил Паука досконально, – продолжила миссис Моул, – и вполне готов приступить к работе.

– Это поразительно! Неужели мистеру Уэджу выгодно держать этого человека и платить ему деньги, так сказать, авансом?

Миссис Моул улыбнулась с таким снисходительным видом, словно Уинтер показал себя несмышленым ребенком в их бизнесе.

– Ему было бы выгодно держать целый взвод таких сменщиков, – сказала она.

– Но ведь вы не можете не понимать, что если мистер Элиот, не приведи господи, умрет или решит оставить литературный труд, то этот факт невозможно будет скрыть от широкой общественности.

На лице миссис Моул промелькнуло праведное негодование.

– Вы все неправильно поняли. Сам мистер Элиот сразу же запретил бы любые попытки ввести читателей в заблуждение. Никто никого не собирается обманывать. Мистер Кермод не станет выдавать себя за мистера Элиота. В этом не возникнет необходимости. Он попросту явится автором новых романов про Паука. Для начала закончит незавершенные рукописи мистера Элиота, что будет хорошей разминкой и положит начало проекту. Первые книги выйдут в свет под именами двух авторов – мистера Элиота и мистера Кермода. А потом мистер Кермод станет единственным создателем произведений. Зарубите себе на носу: читатель по-настоящему полюбил Паука, а вовсе не мистера Элиота как такового.

Уинтер в рассеянной задумчивости кивнул и коротко бросил:

– Да. Похоже на правду.

Читатель полюбил Паука, а не мистера Элиота. Для тех, кто не знаком с ним лично, мистер Элиот оставался лишь в меру знаменитым, с трудом узнаваемым, но не имевшим особого значения человеком. А уж о тех, кто его окружал, публика и вовсе не имела понятия. Но Уинтер, происходивший из крайне замкнутого академического круга, вряд ли обладал точным представлением о нравах, царивших в издательской среде. Вот почему мистер Уэдж, миссис Моул, тот маленький бородач, называвший себя Андре, даже столь гротескная фигура, как Кермод, не слишком его удивили. Неизвестной и тревожившей воображение величиной среди них оставался только сам мистер Элиот, сложный, а сейчас доведенный до крайности человек, на котором и держалась вся громоздкая система. Прежде Уинтер лишь смутно воображал его себе трудолюбивым и не лишенным таланта литератором, обитавшим в своем мирке, никак не соприкасавшимся с миром его, Уинтера, интересов. «Удели я хотя бы немного больше внимания Тимми, – говорил он себе, – мне сейчас было бы гораздо легче добраться до правды». Но при нынешнем положении вещей правда оставалась чем-то недостижимым. «А все твой профессорский и социальный снобизм!» – бросал он себе мысленные упреки. На деле же мистер Элиот оказался ему гораздо ближе, чем можно было предполагать, и потому он так сочувствовал обрушившимся на него неожиданным проблемам.

– А теперь, – сказала миссис Моул, ощущающая ответственность за наивного и неопытного Уинтера и пытавшаяся установить над ним протекторат, – я хочу познакомить вас с множеством интересных людей. Но за ужином, надеюсь, мы снова окажемся рядом. У нас с вами много общего. Мой брат – тоже выпускник Оксфорда – сейчас архиепископ в Удонге[72].

Уинтер пробормотал слова благодарности, скрыв за бормотанием глубокий вздох. Мальчишкой он мечтал стать пиратом; повзрослев, обнаружил, что его интересуют только поиски памятников прошлого и воссоздание истории – clarorum virorum facta moresque posteris tradere. Но для миссис Моул между ним и архиепископом Удонга не было никакой разницы.

– Надеюсь, – сказал Уинтер, – вы сначала познакомите меня с Кермодом. У меня такое чувство, что он способен расширить границы моих представлений о свойствах человеческой натуры.

– Тогда следуйте за мной. – И миссис Моул стала прокладывать себе путь сквозь толпу, по опыту зная, когда можно ломиться напролом, а когда ситуация требует обходного маневра. Спрос на Кермода оказался невелик. Пышная дама оставила его, кто-то забрал графин с хересом, и потому он с голодным видом в одиночестве мерил шагами пространство между двумя креслами, при этом пугающе напоминая хищное животное, что не укрылось от внимательного взгляда миссис Моул.

– Возьмите вот это, – шепнула она и сунула в руку Уинтеру блюдо очищенных морских моллюсков, в каждый из которых вместо вилочки воткнули крошечный деревянный гарпун.

Уинтеру, все же человеку достаточно взрослому, не слишком понравилась роль разносчика закусок в гостиной, а гарпуны ассоциировались у него с зубочистками, и потому он взял блюдо без особой охоты.

– Мистер Кермод, позвольте вам представить, – продолжила играть свою роль миссис Моул. – Джеральд Уинтер – Адриан Кермод.

Затем она чуть отступила, довольная тем, как справилась со своей миссией. Уинтер пробормотал что-то вместо приветствия и протянул свое жертвенное блюдо. Кермод издал мягкий рык, который при желании можно было принять за благодарность, затем неуклюжим, но быстрым движением пожал новому знакомому руку и ухватил с блюда добрую дюжину гарпунов одновременно.

– Лично я, – сказал Кермод, – всегда предпочитаю ужинать в семь.

Миссис Моул нахмурилась, не слишком довольная ворчанием будущего преемника мистера Элиота, за которое ему следовало бы попенять, но уже через секунду ее окликнул кто-то из знакомых, и Уинтер с творческим призраком остались предоставленными друг другу.

– Не выпускайте блюда из вида, – первым делом посоветовал Кермод. – По-моему, тут нечего жрать. Держите его рядом.

Уинтер поставил моллюсков на указанное ему место.

– Кажется, вы до крайности голодны, – приветливо сказал он. – Занимаетесь спортом по утрам, верно? Представляю, как трудно заставить себя бегать в такую погоду.

Кермода подобная реплика всерьез удивила – на мгновение его рука замерла над очередным моллюском.

– Строите из себя умника, как я погляжу, а? – наконец произнес он, быстро проглотил моллюска и выставил вперед челюсть, как это делают агрессивные персонажи в кино. – Но вы же знаете: у вас на меня ничего нет. – Он замолк, подыскивая слова, чтобы усилить эффект своего заявления. – Ни хрена у вас нет против меня, – добавил он после паузы.

И его челюсть вернулась в положение, более удобное для поедания закуски.

Из всего этого следовало, что в данный момент Кермод изучал раннюю стадию приключений Паука, где было сильно заокеанское влияние с бронированным автомобилем и автоматами. Но эта фаза давно уже миновала. Поэтому Уинтер покачал головой и заметил:

– С вашего позволения, вы используете устаревший жаргон. Но жизнь не стоит на месте. Почитайте хотя бы Менкена[73]. Уголовный сленг меняется из года в год.

Кермод снова откровенно удивился, посмотрел на Уинтера мрачно и даже чуть злобно, но заговорил спокойным и вполне интеллигентным тоном:

– А как мне угнаться за веяниями времени? Где набраться нового лексикона? Они не выделяют мне денег на путешествия, а если честно, то я не слишком-то начитан. Знаете, – он снова сумел завладеть графином, – порой я чересчур много пью, можете себе представить? Трудно поверить, но это правда.

– Уверяю вас, что мне совсем не трудно вам поверить.

Кермод, бросив на пол россыпь пустых гарпунов, пожалуй, даже излишне тяжело опустил руку на плечо Уинтера.

– Вы – настоящий друг, – сказал он. – Действительно хороший друг.

И, пытаясь быть щедрым с новым приятелем, огляделся в поисках второго бокала.

– Понимаете, – произнес Кермод, опрокинув в себя херес и при этом пропустив сразу несколько стадий, необходимых в обычных условиях для тесного сближения, – это унизительно. Другого слова не подберешь, Джерри, старина. Унизительно.

– Меня зовут Джеральд, – поправил Уинтер, но без обиды в голосе.

Кермод вызвал в нем даже некоторое умиление. Он представил себе, как неделями тому приходится общаться с одним и тем же выдуманным человеком, и вот представился случай поговорить с кем-то другим и настоящим, а это создавало, пусть ненадолго, приятную иллюзию разнообразия.

– Уверен, что так и есть, – сочувственно сказал он. – Чистой воды унижение.

– Есть дармовой хлеб – вот что принижает человека, – заявил Кермод.

Он говорил с глубоким и проникновенным чувством, но распространялось оно только на Уинтера. Когда кто-то попытался вмешаться в их разговор, он так рыкнул на наглеца, что у того, должно быть, мурашки пробежали по коже.

– Дармовой хлеб, – повторил он затем. – Сегодня он есть, а завтра ты его уже не увидишь.

На мгновение он задумался над только что произнесенным изречением, размышляя, насколько верным оно получилось.

– Шекспир, – сказал он потом. – Шекспир испытал это на собственной шкуре. Знал об этом все. Я никогда не устаю повторять, что Шекспир был и остается лучшим из людей. Помните его скитальца над ручьем?

– Вы имеете в виду флаг скитальца над ручьем?[74]

– Нет. Вы все путаете. Там есть другое место. Шекспир написал много всякого. Скиталец, который плывет по течению. Болтается то туда, то сюда. И гниет от воды, пока бесцельно уходят годы. Это я – в точности.

– Но разве обязательно проводить годы бесцельно? Вы не можете одновременно заниматься чем-то еще?

Писатель-призрак покосился на него так подозрительно, что у Уинтера моментально возникли сомнения, настолько ли горек дармовой хлеб, как плакался Кермод.

– Поверьте мне, старина, – сказал он. – Все не так просто, как кажется. Я должен быть постоянно, так сказать, у них под рукой. Иными словами, поблизости от линии старта, чтобы начать по первому сигналу. А это мешает сосредоточиться на чем-то другом. Дьявольски мешает сосредоточиться. Конечно, я пытаюсь помогать по мере сил. С этим Пауком связана уйма работы. Но мне она достается лишь изредка. Хотя дел у них невпроворот.

– Я успел убедиться в этом. Но скажите, вас интересует Поуп?

– Никогда не приходилось играть[75]. А, не сразу понял, что вы имеете в виду. Александр Поуп? Нет, определенно не интересует. Как я уже объяснил, меня книгочеем не назовешь. Шекспир – да. Но Поуп… Нет, никогда не привлекал моего интереса.

Кермод поставил бокал на стол и уставился на Уинтера смышленым взглядом одного из львов на Трафальгарской площади.

– Мой Паук будет абсолютно иным.

– Уверен, так и получится, – совершенно серьезно согласился Уинтер. – Но было ли это задумано изначально или нет?

– Разумеется, здесь заключена суть замысла. Почему герой Элиота пользовался и пользуется таким бешеным успехом? Скажете, потому что автор подбрасывает в текст щепотку своей интеллигентности и культуры? Ни хрена подобного, сэр. Популярен он потому, что наш приятель Паук все время менялся, принимал новые обличья. Вот откуда такой сумасшедший читательский интерес. Людям любопытно, каким он станет дальше, как любят они наблюдать за взрослением собственных детей. Что же произойдет с Пауком, когда Элиот отвалит в сторону? Уэдж вовремя взялся ломать себе голову над этой проблемой. И выбрал мою персону далеко не случайно. Мы с Уэджем часто играем вместе, и потому он знает меня как облупленного.

Уинтер вскользь подумал, есть ли среди игр, в которые Уэдж играет с Кермодом, такая, где надо притворяться и выдавать себя за кого-то другого? Потому что между Кермодом, каким он представал сейчас, и автором популярных книг, в которого его хотел превратить хитроумный и дальновидный Уэдж, пролегала, казалось, непреодолимая пропасть. Но, опять-таки, подобным образом мог смотреть на вещи со своей колокольни представитель ученого мира, оторванный от действительности. И Уинтер осмелился приглядеться к своему собеседнику пристальнее. Он, несомненно, все еще оставался диковатым, как зверь из джунглей, но уже смирившимся с клеткой бродячего цирка, в котором его заставили выступать. К его первобытным замашкам уже примешивался своего рода творческий пафос и прорывалось горячее желание начать самостоятельную деятельность. Слишком сложная роль для начинающего актера – он не мог только притворяться таким. И тем не менее трудно было избавиться от мысли, что Кермод не годился в созидатели. Ему подобные скорее способны разрушать. В стремлении прояснить этот вопрос, Уинтер заинтересовано спросил:

– Вы сказали, что ваш Паук будет другим. Стало быть, вы продолжите развивать его образ и дальше?

Кермод крепко ухватил его за локоть и конфиденциальным шепотом сообщил:

– Идея Уэджа состоит в том, чтобы я развил его образ не дальше, а, наоборот, вернул назад. Ему кажется, что я лучше подхожу именно для такой задачи.

– Вы хотите сказать, что Паук встанет на старую преступную дорожку?

Помимо воли Уинтер почувствовал, что шокирован этим актом насилия, пусть его готовили на будущее и всего лишь с помощью пера и бумаги. За несколько тысяч лет со времени своего возникновения моральные принципы укоренились в некоторых из нас поразительно глубоко; даже марионетка в кукольном театре, которую актеры заставляют совершать противоестественные действия, может вызвать протест в душе нормально мыслящего человека. Вот почему Уинтер посмотрел на Кермода почти в ужасе.

Кермод верно истолковал его взгляд и поспешил сказать:

– Так хочет Уэдж. И, быть может, он в чем-то прав. Если проанализировать развитие сюжета книг, – и он сделал широкий жест, словно охватывая им все тридцать семь вышедших томов, – в его идее, безусловно, присутствует здравый смысл. Но Уэдж тоже человек ограниченный. В конце концов, сам-то он не писатель. Ничего за всю жизнь не сочинил. А у меня есть кое-какие замыслы.

Он внезапно рыкнул на весь мир, не исключая из общего круга и Уинтера.

– Я всем вам еще покажу, кто я такой на самом деле.

С этими словами Кермод поднял бокал и с явным неудовольствием обнаружил, что тот пуст. А затем сделал нечто и вовсе неожиданное. Сунул бокал в свой широко открытый рот и перекусил зубами ножку. Мгновение спустя стекло медленно, словно пузырь из слюны, надувавшийся на губах маньяка, полезло наружу.

– Меня научила трюку с бокалом покойная бабушка, – объявил он, когда полностью извлек изо рта стекло.

Он смотрел на ошеломленного Уинтера взглядом вполне здравомыслящего и даже умного человека.

– Попробуйте проделать это как-нибудь в минуту упадка сил и депрессии.

Его взгляд обежал комнату.

– Что ж, Джерри, старина. – В голосе Кермода снова промелькнула легкая грусть. – Мы еще встретимся. Но там, как я вижу, стоят другие парни, с которыми надо потрепаться. Долг вежливости, понимаете ли. Сегодня здесь собралось множество славных ребят.

И с громким рыком, достигавшим уже крещендо, Кермод двинулся в противоположный угол комнаты. Но на секунду задержался и снова повернулся к Уинтеру:

– Скиталец в ручье. Вот кто я такой!

Тимми разговаривал с Патришией. И считал (насколько же интеллект порой подавляет наши инстинкты!), что делает это главным образом ради Хьюго Топлэди. Присутствие Хьюго на какое-то время преисполнило Тимми стремлением совершать правильные и добрые поступки. Для Белинды Патришия была лучшей подругой, и в данный момент казалось естественным, чтобы она удостоилась внимания единственного брата лучшей подруги. Тимми предложил ей бокал хереса, а поскольку был все же младше Патришии, то и разговор старался вести на взрослые или, по его мнению, занимательные темы.

Патришия приняла херес не без настороженности. Она почти сразу поняла, что брат подруги окружил ее заботой, отчасти чтобы произвести впечатление на Топлэди, отчасти в силу унаследованной от отца традиции гостеприимства и лишь в последнюю очередь благодаря, вероятно, совсем уж мимолетному интересу, который вызывала у Тимми она сама. Он заметно ее побаивался. Но, мало того, у нее к тому же возникло ощущение, какое, должно быть, испытывают хорошо сохранившиеся пожилые леди, когда неожиданно удостаиваются вроде бы искреннего, хотя и недолгого интереса со стороны молодых людей, отказываясь верить, что это всего лишь дань элементарной вежливости. И поскольку именно так Патришия чувствовала себя в обществе Тимми, она лишь терпела его как невыносимо надоедливого щенка, как школяра, едва ли сильно повзрослевшего с тех времен, когда ему доставляло особое удовольствие баловаться начиненными чернилами бомбочками из бумаги. Только что пережитое этим вечером приключение еще оставалось слишком живо в ее памяти и не позволяло сосредоточиться ни на чем другом. Но одновременно ей безотчетно нравились некоторые черты его внешности: почему-то это были в первую очередь уши, шея и тыльные стороны ладоней. И столь странный, иррациональный каприз своей отлаженной системы чувственности даже немного пугал ее. Это несколько уравнивало их: Патришия тоже слегка побаивалась Тимми. А потому она свела вместе колени, носки и каблуки туфель, слушая Тимми, который говорил в основном сам, с напускной холодностью и спокойствием.

– А как там с девичьими забегами смеха ради? – совершенно без всякого ехидства поинтересовался он. – Все еще находишь на это время?

Патришия безмолвно переварила сие устаревшее и полное мужского шовинизма описание женской легкой атлетики, но ей померещилось, что ее вполне изящные ноги под платьем становятся волосатыми и чрезмерно мускулистыми.

– В аббатстве мы играем в большой теннис, – ответила она. – Это вообще замечательное место. Ты когда-нибудь бывал там?

– Ни разу. А Белинда очень редко нам хоть что-то рассказывает: Шун приобрел то, Шуну подарили это. Папе, между прочим, хотелось бы взглянуть на знаменитую коллекцию. Ты же знаешь, он сам собирает автографы Поупа, только у его собрания вид не слишком впечатляющий. Такое чувство, что старый классик писал в основном на обороте приходивших ему еженедельных счетов, и общий вид не поражает красотой и изяществом. Зато двойная польза в сжатом виде – литературоведы могут изучать одну сторону, а историки экономики и развития общества получать сведения с другой. И не надо тратить усилий, разыскивать по крупицам информацию, в какую прачечную гений сдавал свои подштанники, как в случае с Шелли. Это все сказано прямо на оборотной стороне стихов. Кстати, самая интересная коллекция в нашем доме – мое собрание бабочек. Пойдем, я тебе покажу.

Болтовня Тимми постепенно утрачивала широту охвата тем и становилась сбивчивой, перескакивая с предмета на предмет. Его как будто отвлекало что-то иное. Но он провел Патришию через комнату, и среди турбулентно двигавшихся гостей мистера Элиота они рассмотрели под стеклом бабочек. Тимми при этом давал лишь краткие и редкие пояснения. Пестрокрылые насекомые сейчас явно его не занимали. А у Патришии появился момент, чтобы вспомнить, как всего несколько минут назад ее посетило некое весьма приятное наблюдение, но она никак не могла восстановить его в памяти. Хотя стоило немного напрячься, и мысль вернулась: она отметила тогда, как часто в Тимми проглядывают черты и манеры отца. Затем, проведя быстрый анализ своего мнения о мистере Элиоте-старшем, она заключила, что в ее сознании он практически возглавляет список мужчин, обладающих наибольшим шармом и притягательностью. Она снова посмотрела на руки Тимми, лежавшие на краях огромной коробки с коллекцией, и поняла, что направление, которое приняли сейчас ее мысли, определенно вызывает тревогу. Она слушала, как Тимми вяло пытался развлекать хорошо сохранившуюся пожилую леди, и перспектива стала рисоваться ей в неясном, но мрачном свете. Ей лучше было бы разойтись по разным углам с этой маленькой обезьянкой, какой он представлялся не так давно, и не особенно сближаться.

– Тебе в самом деле хотелось бы побывать в аббатстве? – услышала она свой вопрос как бы со стороны. – Я слышала, у них намечается огромный прием, и, надеюсь, ты не упустишь случая, если тебя пригласят. Там интересно. Это как одна огромная и почти невероятная фантазия.

– Я устал от фантазий, – Тимми недовольно повернулся к ней, но тут же снова испугался, когда их взгляды встретились. – О, прости, Патришия. Это получилось грубо. Мне действительно хочется увидеть аббатство. Просто я на миг задумался, что живу в мире хронических фантазий в собственном доме. Ты уже знаешь, скоро ли будет прием?

Они снова посмотрели друг на друга, причем обмен взглядами и многозначительное молчание длились дольше, чем диктовала ситуация.

– Что ты имеешь в виду, говоря о хронических фантазиях дома? – спросила после продолжительной паузы Патришия.

– Разумеется, затянувшуюся серию идиотских шуток, а сопровождающие их слухи и разговоры только усугубляют ситуацию. Этот жуткий Паук стал нежелательным гостем, и уже давно пора выгнать его под зад коленом. Иногда у меня возникает ощущение, что именно мне и предстоит навсегда выставить его за порог.

– С чего бы тебе думать об этом?

– Потому что он попал сюда по моей вине. Можно сказать, по моему личному приглашению. Ведь Паук стал подарком к моему первому дню рождения. Папа посчитал тогда, что завести сына – непозволительно дорогая роскошь, если ничего не предпринять.

Теперь Патришия окинула Тимми критическим взором.

– А разве он был неправ? Думаю, твое нынешнее содержание обходится недешево.

– Разумеется. Но семья сейчас обеспечена на много лет вперед, и вся кутерьма продолжается только потому, что в нее вовлечено столько других людей. Положение становится нестерпимым. Уверен, для папы, как и для всех нас, было бы лучше, если бы Паука убили. Надеюсь, все эти шутки к такому итогу и приведут. Возможно, здесь и кроется конечная цель розыгрышей.

Патришия отставила в сторону бокал. Тимми представился ей вдруг человеком достаточно целеустремленным. В чертах характера его отца до сих пор присутствовало то, что лет тридцать назад тоже было целеустремленностью. Это у них наследственное.

– Убить Паука? – переспросила она. – Но, надеюсь, не устранить его создателя. Однажды в глухую полночь.

Тимми, казалось, на мгновение поразили ее слова, но потом он улыбнулся, вновь обретя невыносимую самоуверенность в суждениях.

– Признаюсь, мне довелось пережить пару не слишком приятных моментов, наблюдая за ним. Но отец обладает поразительной способностью не унывать и радоваться жизни при любых обстоятельствах. Впрочем, знаешь, – он потянулся, сделав руками движение гребца на веслах, – порой я не уверен, не сам ли являюсь зловредным шутником.

– Мне не кажутся остроумными подобные заявления.

– Или им вполне может оказаться Белинда.

– Час от часу не легче!

– А ты хоть догадываешься, что Белинда – человек абсолютно безжалостный?

– Да, догадываюсь.

– Интересно, – Тимми продолжил тему в направлении, казавшемся ему логичным, – а ты тоже такая? Ужасно, когда в лице сестры узнаешь всех женщин сразу. Вы все-таки должны быть разными. Хотя бы теоретически.

– Тимми! – Сама не понимая почему, Патришия начала злиться. – Ты не можешь быть шутником. Вспомни, как все началось. С телефонного звонка, на который ответил твой отец, а ты сидел в соседней комнате.

– Именно тот звонок, – мрачно произнес Тимми, – и подсказал мне идею. Хочешь еще бокал хереса?

Она покачала головой. Сердитая, но и немного испуганная.

– Тот звонок был случайностью, которые происходят время от времени. Но он-то и подсказал мне – или, возможно, Белинде (мы все еще не исключаем этого) – дальнейшее направление действий. Как думаешь, нам следует довести все до конца?

Разумеется, нервы у всех расшалились. Патришия ухватилась за эту мысль как за спасательный круг, сделала основой рассуждений и взглянула на Тимми с такой точки зрения. Этот молодой лентяй развлекался, пытаясь разыгрывать из себя неотразимо романтичного преступника, и подобную роль мог бы сыграть тот же Питер Хольм. Отчасти его толкала на это семейная склонность к драматическим эффектам, отчасти нечто, действительно заключавшееся в характере, пусть в незначительной дозе. Тимми представился ей в несколько новом свете как личность более достойная внимания. Хотя его уши, шея и тыльные стороны ладоней нисколько не изменились.

Патришия вдруг пожалела себя. Что за вечер! Сплошные унижения. И она почувствовала, что на глаза готовы навернуться слезы. Но она отвлеклась, переключившись мыслями на более общий аспект сложившейся ситуации, успокоилась и сказала совершенно нейтральным тоном:

– Мне бы даже хотелось, чтобы им оказался ты. Шутником, я имею в виду.

С Тимми мгновенно слетела напускная поза. Он посмотрел на нее неуверенно, теперь уже и не зная, как это воспринимать.

– Так тебе тоже надоел наш милый Паучок?

– Вовсе нет. Если это ты, я желаю тебе потерпеть полный провал в твоих замыслах. Но я сказала об этом только потому, что в таком случае, как говорится, уподобляюсь собаке, облаивающей не то дерево.

Тимми распрямился, словно пружина, и уставился на нее, сидевшую на низком диванчике, сверху вниз, что выглядело смешно.

– Патришия! Неужели ты облаиваешь у нас деревья?

И он раскинул руки, изобразив ветви, колышимые ветром.

Оба рассмеялись, вот только в душе у Патришии остался от их разговора весьма неприятный осадок.

– Облаивать деревья – такая же традиция в моей семье, как напускной романтизм и позерство в вашей. Если шутник ты или Белинда, то вы едва ли дойдете до тех крайностей, которых я всерьез начала опасаться.

– Интересно, что могло прийти тебе в голову?

– Ты в курсе, что Белинда пригласила сюда моего брата?

– Нет, не знал об этом, но все равно рад слышать.

– Белинда пригласила, а я заставила поторопиться с приездом. Джон должен успеть к ужину. Он – полицейский.

– Кто-кто?

– Полицейский. Боюсь, это не слишком понравится – мистеру Топлэди. Ему его приезд покажется странным. Но своенравная семейка Эплби часто преподносит сюрпризы.

Тимми неожиданно покраснел.

– Неужели ты думаешь… – забормотал он. – То есть я, например, не считаю, что шутник способен на нечто действительно опасное. Видимо, у тебя другое мнение на этот счет?

– Мое мнение, – Патришия оглядела комнату, – состоит в том, что настал подходящий момент для некоего сдерживающего фактора, который окажет на всех только положительное воздействие. Например, уравновешенный и здравомыслящий мужчина здесь явно не помешает.

– Трудно с тобой не согласиться. Ты сказала, что брат приедет к ужину? – Он взглянул на часы. – В таком случае задерживаются и ужин, и твой брат. Ты видела Белинду? Вероятно, она на кухне. Ресурсы Раст-Холла строго рассчитаны, и мне лучше предупредить обслугу. – Он с неожиданной неловкой поспешностью направился к выходу. – Пойду и проверю, как там дела.

Она пронаблюдала, как он проскользнул в дверь, испытывая смешанные чувства. Вероятно, если их суммировать, то они сводились к пониманию, что в мире не попадалось сказочных принцев, а встречались лишь молодые люди с приятными очертаниями шеи и рук, видными из-под одежды, и характерами, более сложными, когда начинаешь лучше различать их черты в разговоре, в ходе которого они проявлялись. Задумавшись над этим, она по привычке чуть выставила вперед упрямый подбородок. А потом озаботилась, почему опаздывает Джон? Вероятно, прокол покрышки или, не дай бог, авария? Она плотнее поджала губы и обнаружила, что смотрит на круг электрических лампочек, спрятанных под плафонами огромной люстры. И у нее на глазах все они разом погасли. Лишь мгновение призрачный образ комнаты с бабочками Тимми, рыбами Руперта, мостом Арчи, Ренуаром Белинды и всеми гостями мистера Элиота оставался запечатленным в ее сознании. А потом и он тоже померк. Гостиная Раст-Холла погрузилась в темноту.

Шок породил полнейшую тишину, но ее почти сразу нарушил ряд последовательных звуков – отдаленных, но от этого не менее зловещих. Откуда-то сверху или извне – невозможно определить – донесся стук, словно кто-то через равные промежутки стучал палкой по твердой поверхности. Многим, должно быть, показалось, что так тикают невероятных размеров часы, вот только звук с каждым ударом становился все громче, достиг кульминации, а потом стал постепенно затихать.

Прямо у себя над ухом Патришия услышала голос Белинды, исполненный леденящей душу злобы.

– Стук! Ну, конечно! – сказала она. – Это трость слепого секретаря Паука.

7

Сначала глухой ропот, а потом взрыв голосов – изумленных, встревоженных, напуганных, близких к панике – наполнил гостиную Раст-Холла. А появившийся наконец свет произвел странный эффект: он широкой аркой лег на потолок, и стало ясно, что источник его находится снаружи – по ту сторону французских окон, где располагалась терраса. На общем фоне гвалта и шума, издаваемого гостями, вдруг раздался поистине чудовищный вопль – орала толстуха, подруга Кермода. И как случается порой в минуты кризисов, этот крик заставил компанию умолкнуть и устремить взгляд в сторону окон. На портьере – подсвеченном полотне, похожем сейчас на экран в кинотеатре, – отчетливо вырисовывался темный силуэт мужчины. Вот он надвинулся, сделавшись невероятно огромным, но почти сразу вернулся к нормальным размерам. Раздался треск, с каким открывается французское окно, которым давно не пользовались, портьера отъехала в сторону, и два ослепительных луча ударили в комнату, оказавшись светом обычных автомобильных фар. Потом послышался мужской голос. Самый обыкновенный, но исполненный уверенности. И фраза прозвучала совершенно заурядная, хотя при подобных обстоятельствах более нужная, чем самая красноречивая болтовня:

– Сохраняйте спокойствие. Никакой опасности нет.

Секунду спустя словно через невидимые клапаны спустили пар, потому что всякое волнение и массовая дрожь, только что сотрясавшая присутствующих, мгновенно улеглись.

Патришия, вскочившая на ноги, как только воцарилась темнота, увидела по-прежнему стоявшую рядом с ней Белинду.

– Вот скажи теперь, – произнесла она все еще не совсем твердо, – что наш зловещий джокер не сумел обставить появление Джона поразительно эффектно!

– Нет никакой опасности, – повторил между тем Джон Эплби.

Он произнес эти слова с интонацией врача, пытающегося привести в чувство обеспокоенных родственников смертельно больного пациента.

– Насколько я понял, весь дом лишился освещения одновременно. Думаю, перегорел главный предохранитель. Но у меня с собой фонарик, и если есть желающие проверить…

Он вошел в комнату.

Происходившее напоминало теперь любительский театр, где все, от хода репетиции до освещения, пошло наперекосяк. В свете фар гости постепенно приходили в себя, понимая, что в сложившихся обстоятельствах поступили не самым подобающим образом. Блага цивилизации порой подводят нас в неожиданные моменты, но в обычных условиях каждый готов к мелким случайностям и сбоям. Однако стоило чему-то подобному произойти в Раст-Холле, и, как предсказывала Патришия, эффект оказался непропорционально пугающим. Ведь та атмосфера, которую любил нагнетать в своих романах мистер Элиот, уже давно овладевала всеми в этом доме. Еще глядя в гостиную через окно, Эплби почувствовал витавшее в воздухе напряжение. На столь наэлектризованную толпу любой пустяк мог подействовать как мощный взрыв.

Мистер Элиот овладел собой одним из первых, и состоялась беглая церемония знакомства.

– Бог ты мой, брат Патришии? Поистине, сегодняшний день приносит сюрприз за сюрпризом, – произнес он. – Хотя, признаюсь, последний из них оказался самым приятным. Ваше прибытие не просто своевременно. Вы явились в критически важный момент. Боюсь, сам я слишком растерялся и не смог сразу сказать веское слово, которое бы всех успокоило. Оправданием мне служит лишь тот факт, что происшествие живо напомнило один пренеприятный эпизод и совершенно выбило из колеи. Deux ex machina[76] – до предела затертый штамп, но в данном случае как нельзя более уместный. «Вы счастливы попасть так вовремя к накрытому столу?» – Обычно мистер Элиот цитировал Поупа более к месту. – Но вы правы. Проверить для начала состояние предохранителей – отличная идея. Должен извиниться за доставленные неудобства. Пожалуйста, оставайтесь в гостиной, пока мы с мистером Эплби не разберемся, что к чему.

Как отметила про себя Патришия, если в Тимми иногда проглядывали черты мистера Элиота, то в каких-то ситуациях мистер Элиот удивительно напоминал сына. Волнуясь, он начинал несколько сбивчиво тараторить, а сейчас он был, безусловно, взволнован. Казалось, он полностью ушел в себя. От прежней легкой рассеянности и отсутствующего вида он перешел к абсолютной замкнутости, лишь создавая иллюзию осознания окружавшей его реальности. Приметой могла служить новая вспышка веселья. Внешне он производил впечатление жизнерадостного человека. Он опять начал как будто светиться изнутри, но это был скорее огонь охватившего его лихорадочного возбуждения, нежели подлинные искры радости. Патришия посмотрела на Джона, Джон посмотрел на Патришию. И в его взгляде читалось: «Да, это все достаточно любопытно, чтобы простить тебя за упорство, с которым ты меня сюда зазывала». Но уже через секунду он включил фонарик и последовал за хозяином в коридор. В комнате снова воцарилось молчание. Шаги и быстрые сбивчивые слова мистера Элиота, обращавшегося к полицейскому, постепенно затихли в отдалении.

Дворецкий мистера Элиота держал фонарь, но слегка переживал при этом, потому что вынужден был оставить одну на кухне повариху мистера Элиота, перепугавшуюся не меньше остальных. К тому же отключилась электрическая плита. Молодой слуга, которого в дни больших празднеств повышали до звания лакея, придерживал стремянку, чего не требовалось, поскольку Эплби стоял на ней твердо и уверенно. Здесь же присутствовали две горничные, совершенно ненужные, но так им было спокойнее. Сам мистер Элиот держал в руке свечу. При этом он зачем-то время от времени поводил ею над своей головой, создавая странный световой эффект. Вероятно, из-за немалой величины дома электрическая система представляла собой сложное переплетение проводов, тумблеров и счетчиков, занимавших целую стену. Присутствовала здесь и коробка с предохранителями.

– Посмотришь на вас, – сказал мистер Элиот, все еще ощущавший внутреннюю потребность непрерывно произносить какие-то слова, – так можно подумать, что вы досконально знакомы с устройством электрических сетей, мистер Эплби. Могу я поинтересоваться: вы случайно не инженер по профессии?

– Боюсь, нет. Дело в том, – даже в плотном окружении домашней прислуги Джон счел за лучшее сразу сказать правду, – что я из полиции. Инспектор уголовного розыска Скотленд-Ярда.

Свеча в руке мистера Элиота сначала заметно качнулась, но потом вновь приняла вертикальное положение.

– Вы из уголовного розыска? – спросил он так, словно никогда не слышал ни о чем подобном и не населял свои романы воображаемыми персонажами, служившими именно по этому ведомству полиции; впрочем, ему хватило нескольких мгновений, чтобы сообразить, что к чему. – До чего же любопытно! А я и понятия не имел, что у Патришии есть брат, состоящий в столь примечательной должности. Тогда мы с вами сможем объединить усилия, чтобы разгадать загадку. И, уверен, истина, как всегда, окажется гораздо занимательнее любой фантазии.

Эплби посмотрел вниз и улыбнулся.

– Истина есть истина, – сказал он несколько пренебрежительно, – а фантазия остается всего лишь фантазией. Но, похоже, в вашем деле они причудливо смешиваются под прикрытием темноты.

Наступила непродолжительная пауза.

– Вы считаете, – голос снизу зазвучал с ощутимой напряженностью, – что сумеете установить источник проблем? – Элиот снова сделал паузу и добавил, словно испугавшись, что его слова могли быть неверно истолкованы. – Мой дорогой друг.

Редко задевавший чужое самолюбие без особой необходимости Эплби ответил:

– А я уже установил его. Как я и думал, источником проблем стал главный предохранитель. Сгорел начисто. По счастью, тут же хранится запасной, который мы сразу и установим. Вот так.

Раздался щелчок, затем легкие отзвуки сверху, и Раст-Холл снова засиял сотнями огней.

Горничные тут же разбежались по своим местам, лакей унес стремянку, а дворецкий выключил фонарь и воззрился на умелого гостя своего хозяина с нескрываемым и искренним уважением. Профессия этого все еще весьма молодого джентльмена могла быть не совсем обычной, но он сумел предотвратить хаос и восстановил порядок. А с работающей вновь кухонной плитой и судьба ужина не вызывала больше опасений.

– Кушать, – сказал дворецкий мистеру Элиоту, словно желал привлечь внимание к своей пусть не столь впечатляющей, но тоже заслуге, – будет подано ровно через пять минут.

Услышав эти слова, джентльмен из уголовного розыска скинул плащ, под которым у него обнаружился смокинг нисколько не худшего покроя, чем у прочих гостей. Дворецкий мистера Элиота, чьи последние сомнения оказались развеянными, принял у молодого человека верхнюю одежду и с церемонным поклоном удалился.

Центр управления электричеством Раст-Холла находился в небольшой подсобной комнате, в которую вела точно такая же стеклянная дверь из холла, как и в телефонную комнату напротив. Оставшись наедине с новым гостем, мистер Элиот, по всей видимости, не мог сразу решить, как поступить дальше: задержаться с незнакомцем или поспешить обратно в привычное многолюдье. Он выглянул через стеклянную дверь в холл, где заметил лишь удалявшуюся спину одного из слуг, и перевел взгляд на электрический щит, прикрепленный к стене, причем от Эплби не укрылось, что для человека некомпетентного он с поразительной точностью обратил внимание именно на предохранитель, послуживший причиной затемнения в доме. А потом пристально вгляделся в лицо собеседника, прежде чем задать самый важный из возникавших сейчас вопросов:

– Мистер Эплби, вы мне кажетесь человеком достаточно опытным, чтобы определить: это была просто случайная неисправность или нечто другое?

Эплби, отчасти знакомый с подробностями ситуации, понимал, отчего у мистера Элиота возникли основания подозревать злой умысел, вот только ему не рассказали пока о стуке, раздавшемся, когда погас свет. И потому ему показалось благоразумным начать знакомство на позитивной ноте.

– Как мне представляется, – сказал он, – предохранитель попросту не выдержал нагрузки и сгорел сам по себе – это заметно по внешним признакам. Так что я склонен считать все обычной поломкой.

Услышав его мнение, мистер Элиот прореагировал несколько странным образом. Он вдруг привстал на каблуки и принялся делать вращательные движения: одетый в черно-белый костюм неловкий человек на выложенном черной и белой плиткой полу… И откуда-то издалека, тише, чем тишайший из рожков в «Зигфриде»[77], донеслась постепенно затухавшая мелодия, словно сопровождение к занавесу, опускавшемуся над сценой. И это звучал кларнет.

Обед подали все-таки с опозданием, в двадцать пять минут девятого. Мистер Элиот сидел во главе стола. Только Эплби стал свидетелем его срыва, и один лишь Эплби получил пищу для размышления над ним. Ему и прежде доводилось видеть трюки, которые играет с человеком перегруженное сознание. Физическое состояние быстро возвращается в норму, но вот на психологическом уровне мозг выстраивает барьер, заставляя забыть то, что вызвало срыв. И с мистером Элиотом произошел именно такой случай забвения. Какое-то время он пребывал в душевном комфорте, начисто забыв и темноту, в которую погрузили его дом и гостей, и красный цвет надписи. Он забыл о звуках, словно вырвавшихся из-под обложек его книг и плававших по коридорам Раст-Холла. Забыл о миссис Бердвайр, викарии и женщине – директоре школы, как и обо всем, последовавшим за теми событиями. Наступил блаженный период, когда Паук снова оказался лишь вымышленным существом, запертым под переплетами романов о нем, как в надежной тюремной камере. И прием в нынешнем году ничем не отличался от прошлогоднего праздника и позапрошлогоднего тоже. Эти вечеринки не просто доставляли удовольствие Уэджу и большой группе людей, причастных к общему бизнесу. Они становились данью уважения, своеобразным, но необходимым комплиментом герою, который порой столь неисповедимыми путями обеспечивал материальное благополучие для Тимми и Белинды, Руперта и Арчи, но в первую очередь для самого Элиота. Это безмятежное ощущение скоро пройдет, и вернется тревога, а то и страх, а пока даже огромный искусственный паук, которого кто-то додумался повесить над праздничным столом, не мог служить возмутителем спокойствия, не рассматривался как нечто угрожающее. Паук находился среди своих, и весь мир любил его.

Приблизительно такие психологические процессы, как думал Эплби, происходили сейчас с хозяином дома. Результатом стало восстановление относительного спокойствия и уравновешенности среди сидевших за столом, но в перспективе эти процессы не могли сулить ничего хорошего. Сознание вырабатывает подобные защитные меры только в случае крайней необходимости, и срок их действия ограничен. А потому, если он вообще хотел оказаться здесь полезен, действовать следовало достаточно оперативно, вот только набор фактов, которыми он располагал, оставался неполным и отрывочным: письмо Патришии с вложенным приглашением приехать от Белинды, загадочный и необычный домысел, изложенный Патришией по телефону… Он осторожно присмотрелся к окружавшим его людям.

И заметил своим хорошо натренированным взглядом, что Белинда Элиот переживает из-за двадцатипятиминутной задержки с подачей супа, явно сказавшейся на его вкусовых качествах. Что мысли его сестры сосредоточились на молодом человеке, которого, как он мог догадаться, звали Тимми Элиотом. Что сам Тимми Элиот с чувством вины рассматривал возможность ускользнуть от другого, более серьезного молодого человека, сидевшего рядом с ним. Что невысокий и полноватый мужчина, внешне слегка напоминавший мистера Элиота, успел на голодный желудок слишком много выпить, как и расположившийся в конце стола крупный, нескладный, сурового вида человек – оба довели себя до заметного опьянения. Что почти все собравшиеся воспринимали самого Эплби как обычного припозднившегося гостя, сумевшего вовремя вмешаться и исправить неприятную ситуацию, возникшую в доме. Что сидевшая справа от него пожилая леди знала о нем больше. Но все эти наблюдения ничего пока не давали. И он попытался продолжить их, когда старушка заговорила.

– Боюсь, – начала она фразу, явно давно превратившуюся в нечто вроде рефрена или формулы, – что здесь никто не считает нужным представлять гостей друг другу во время приемов. Могу я нарушить эту странную традицию и сообщить вам, что меня зовут миссис Моул? Вы иногда можете видеть мое имя, напечатанное самым мелким шрифтом на…

– …театральных афишах и программках к спектаклям? Несомненно, я его видел, – закончил за нее собеседник. – Рад познакомиться лично. А я – Джон Эплби – брат Патришии.

При этом миссис Моул покраснела, но не слегка, а мгновенно и густо, как гномы в мультфильмах Диснея. Эплби тут же записал ее себе в союзники на время неожиданно для него самого начавшегося приключения. Поразительно, сколь полезной оказывалась порой привычка некоторых людей не спешить делиться со всеми даже не слишком, казалось бы, важной информацией. Миссис Моул положила маленькую ручку ему на рукав и понизила голос:

– Белинда мне обо всем рассказала. Она мне доверяет.

«Не слишком благоразумно со стороны Белинды, – подумал Эплби. – Хотя, кто знает, быть может, ее вынудили к откровенности обстоятельства».

Миссис Моул поняла его мысль без слов.

– Но, вообще-то, Белинда – человек сдержанный. Не стану вас уверять, будто пыталась хоть в чем-то заменить ей мать, поскольку слишком многие утверждают нечто подобное, когда речь заходит о детях, оставшихся без одного из родителей. Но мы всегда были очень дружны. Она – восхитительная девушка. Быть может, слишком старается выглядеть современной, но это вполне предсказуемо.

Эплби согласился, что стремление идти в ногу со временем только естественно для молодой леди. Миссис Моул считала сознание современного человека, хотя и имеющим некоторые несомненные преимущества над складом ума людей прошлого, порой лишенным необходимой широты кругозора. И в течение пяти минут Эплби полностью ознакомился с ее взглядами на сокровенные стороны человеческих отношений.

– А теперь, – сказала миссис Моул, – я хочу представить вам Джеральда Уинтера. Думаю, он слишком много времени провел этим вечером в моем обществе, и ему не помешает новое знакомство.

Уинтер сидел по другую сторону от миссис Моул, а потому церемония представления невольно происходила через ее грудь и под живой блеск тиары.

– Мистер Уинтер из Оксфорда, – сочла нужным вставить миссис Моул. – Мой брат, который носит сан архиепископа Удонги, был ближайшим соседом мистера Уинтера, хотя учился в другом колледже.

Эплби, ненадолго отвлекшийся, когда миссис Моул давала свои пояснения, оказался в некоторой растерянности, не зная, с чего начать беседу: соседство колледжа мистера Уинтера с учебным заведением архиепископа Удонги не подсказывало темы для продолжения разговора. Однако Уинтер своевременно перехватил инициативу.

– Когда тебя представляют человеком из Оксфорда в наши дни, – сказал он, – насколько же мало информации о тебе содержится в этих словах! Еще сто лет назад это означало, что перед вами либо священник, либо некто вроде богослова, либо опасный демократ. Теперь же твоему визави остается только гадать. Ты можешь оказаться микробиологом, профсоюзным деятелем, знатоком индийских наречий или даже экспертом по производству бекона международного уровня. А если представление происходит еще и в темном помещении, то не сразу можно даже определить, к какому полу относится тот, кому тебя представляют, а цвет его кожи окажется скорее черным, желтым или кофейным, нежели привычным когда-то розовато-серым.

– А я-то всегда считала, – сказала миссис Моул, – что в университетах почти ничто и никогда не меняется.

– Уверяю вас, вы заблуждаетесь. Оба главных учебных центра меняются с головокружительной быстротой. В Оксфорде все перевернулось с ног на голову в течение жизни одного поколения. Мы быстро теряем всякое желание служить обществу и постепенно переселяемся в маленькие домики на окраине города. Улицы в центре теперь заполнены учеными дамами, словно вышедшими из стихов Теннисона. В колледжах преподают самые странные дисциплины – о производстве бекона я уже упомянул, так теперь еще в моде история английской литературы, то есть предмет, для изучения которого не так давно лучше было бы отправиться в один из университетов в Индии.

Уинтер сделал паузу, чтобы отхлебнуть из своего бокала рейнвейна. У Эплби появилась возможность задуматься о том, что английские университеты действительно претерпели значительные изменения, а этот моложавый преподаватель оставался, должно быть, одним из немногих представителей вымирающей породы людей, все еще владевших культурой застолья. Атмосфера за ужином у мистера Элиота выглядела по-прежнему достаточно натянутой, но теперь, по крайней мере, среди части гостей завязалась вполне занимательная беседа.

– Возьмем, к примеру, мертвые языки, – продолжил Уинтер тем тонко рассчитанным тоном, который не превращает монолог в напыщенный и самодовольный спич. – Тысячелетиями, если вдуматься, они оставались наиболее живыми из всех существующих. А ныне действительно находятся при смерти. К нам поступают мальчики из самых знаменитых частных школ, не знающие наиболее распространенных латинских стихов и изречений. Им приходится объяснять азы. Что Виргилием и Софоклом восхищались Спенсер и Мильтон. Что трагедия – это козлиная песнь[78]. И что их любимое слово «фонограф» состоит из двух греческих корней, соединившихся вместе с появлением современного аппарата. – Он обратился к миссис Моул: – Впрочем, на самом деле этот прибор уже называют не фонографом, верно? Нет, не фонографом. Граммофоном. Но только потому, что людям не хватает элементарных знаний, хотя в невежестве и заключен определенный шарм. – Он вновь повернулся к Эплби, чтобы завершить мысль цитатой: – «Прибежище мечтаний, проигранных сражений, загубленных идей и непопулярных слов»[79]. Вот где граммофон только и остается еще фонографом, как тому надлежит быть.

«Занятно рассуждает и красиво излагает, – бесстрастно подумал Эплби. – Но по большому счету даже это не дает полного представления о характере человека». И он задумался, как направить разговор в более полезное для себя русло, когда с другого конца стола донесся громкий голос. Как совершенно случайно знал Эплби, интонация и произношение походили на манеру разговаривать известного издателя по фамилии Спандрел. Вот почему его так удивило открытие, что говорит человек, абсолютно ему незнакомый.

– Не надо рассуждать при мне об университетах. – Голос звучал нарочито ворчливо. – Лично я считаю их источником всех проблем и бед.

– Источником проблем? – переспросил Уинтер, хорошо чувствовавший к тому же, когда застольному шутнику требовался партнер, причем желательно с противоположной точкой зрения. – Какие же от нас проблемы? Напротив, нас все считают чем-то вроде успокоительного лекарства.

– Университеты стали оказывать заметный депрессивный эффект на всю литературно-издательскую деятельность. Из Оксфорда никто больше не приходит к нам с идеями написания книг, которые удовлетворили бы насущный читательский спрос. Они слишком забивают себе головы, просиживая в библиотеках, чтобы потом решиться создать нечто самостоятельное. Поразительный контраст с временами Вордсворта и его поколения!

– Позвольте заметить, что он закончил Кембридж, – сказал Уинтер с нежданной язвительностью.

– Все равно. В те времена никто не заставлял студентов тратить столько усилий зря. В результате выпускники покидали студенческую скамью с верными представлениями, считая, что до них никто еще не создал ничего существенного, и это – их призвание. Сам Вордсворт написал и опубликовал только при жизни более семидесяти тысяч стихотворных строк, а еще более десяти тысяч остались для посмертной публикации. Вот я и говорю: сравните это с нынешним положением вещей.

И псевдо-Спандрел раздраженно постучал пальцем по столу.

– Но вы же не считаете, мистер Уэдж, – попыталась возразить ему миссис Моул, – что количество – это главное в литературе.

«Разговор постепенно теряет всякий смысл, – подумал Эплби. – Но никогда не знаешь, чем все закончится». И он продолжил слушать. Рагу из дичи подали ровно через двадцать пять минут после супа, теперь уже безукоризненно выдерживая расписание ужина.

– Нет, все обстояло иначе, – Уэдж прекратил пародировать Спандрела, но явно придерживался общей для них обоих точки зрения, – когда ты был издателем и только издателем. Ты заключал с типографией отдельный контракт на выпуск каждой книги, и только. Для тебя не являлось жизненной необходимостью, чтобы авторы непрерывно поставляли тебе свои произведения. Но в нынешних условиях издатели стали одновременно и владельцами типографий, а это значит, что у тебя на шее висят сотни тонн жутко дорогих печатных станков, которые, во‑первых, не должны простаивать, а во‑вторых, с каждым годом устаревают… – Внезапно ему словно наскучила эта тема, и он замолк, сосредоточившись на еде.

– Трудно не понять вашу озабоченность, – подхватил Уинтер, и Эплби понял, что разговор на этом не иссякнет. – Не сомневаюсь, что современные университеты не удовлетворяют ваших потребностей. Но человек с университетским образованием, – он метнул взгляд в сторону мистера Элиота, поскольку заговорил о творческой манере любимого поэта хозяина дома, – больше не начинает рифмовать, едва поднявшись с постели, чтобы к концу семестра непременно издать сборник стихов. Если уж говорить до конца откровенно, то у нас выработалось более критическое отношение к написанному нами, чтобы издавать все подряд. Но, как я уже сказал, любому понятен и ваш подход к делу. Печатные станки не должны простаивать – таково уж их предназначение. Остановите печать! Есть материал – срочно в номер! Для того чтобы вы отдали подобный приказ, должно произойти громкое убийство или поздние скачки закончиться с сенсационным результатом. Но притормозить работу печатных машин, потому что писатель не удовлетворен качеством своего труда, – такое практически невозможно себе представить. Слишком уж много создаст неудобств, и к тому же вы понесете убытки. – Он снова отхлебнул вина, но жест показался несколько театральным, необходимым для эффектной паузы. – Вот вам, к примеру, сын нашего хозяина. Тимми Элиот.

При чем здесь Тимми Элиот, никто сразу не понял, что только усилило общий интерес. «Этот человек, – снова подумал об Уинтере Эплби, – пользуется риторическими приемами застольной беседы гораздо лучше, чем ножом и вилкой».

– Вполне вероятно, что Тимми обладает литературным складом ума. Когда узнаешь его получше, замечаешь, что он умеет наблюдать за собой и за другими людьми как бы со стороны, независимо и беспристрастно, а ведь этот навык – один из основных для создателя художественной литературы. Он часто проявляет изобретательность и фантазию – еще одно необходимое свойство творческой личности. В былые времена он мог бы стать одним из многочисленных наглецов, мнящих себя драматургами, а быть может, из него вышел бы и подлинный поэт, пусть не из первого ряда стихотворцев. Однако вы совершенно правы. Университетская атмосфера навевает ему пресыщенность литературой, и потому он ищет для себя иной род деятельности. Он и пальцем не пошевелит, чтобы ваши печатные станки не заржавели. Сейчас Тимми подумывает о карьере в Министерстве иностранных дел или о чем-то подобном. Вполне вероятно, совсем скоро ему эта работа наскучит, но на сегодняшний день таковы его планы. И это вовсе не значит, что Тимми – сноб. Просто такова ныне общая тенденция. – Уинтер бросил взгляд на Эплби, потом на странное чучело, подвешенное к потолку, прежде чем взяться за свою тарелку. – Миссис Моул, могу я загадать вам загадку? Закройте глаза и скажите, сколько лап у паука.

– Тридцать семь, – дал за нее странный ответ мистер Уэдж и с наслаждением приложился к бокалу.

Вероятно, из-за особого пристрастия, питаемого Джеральдом Уинтером к спарже, которую только что подали, разговор на их стороне стола временно прервался. И Эплби переключился на происходившее в другом его конце.

– Пятнадцать процентов от пяти тысяч, – быстро говорила сидевшая там толстая женщина. – Двадцать процентов от десяти тысяч и двадцать пять от всего, что больше этого. Понимаешь?

Соседствующий с ней мужчина выглядел болезненно худым и грустным.

– Да, – ответил он. – Понимаю. – Но таким тоном, словно понимал сказанное с превеликим трудом.

– Предположим теперь, что книга X разошлась за шесть месяцев тиражом в десять тысяч и один экземпляр. Тогда за Y уже будет причитаться двадцать процентов, а если ее продадут тиражом в пятнадцать тысяч и один экземпляр за полгода, то с Z вы уже начнете с двадцати пяти процентов. И так далее. Понятно?

– Нет, – печально, но твердо ответил тощий мужчина. – Ничего не понятно.

– Но это же так просто! Только для начала вам надо написать эти три книги: X, Y и Z. Здесь-то что непонятного?

– Вот это мне ясно. – Аскет на глазах повеселел. – Написать три книги…

Их голоса утонули во внезапном гомоне разговоров, возникших повсеместно.

– Боюсь, – извиняющимся тоном сказала миссис Моул, – что проблеме авторских гонораров они уделяют… То есть все мы уделяем слишком много внимания. Вам так не показалось? Но в какой-то степени это неизбежно. Не далее как позавчера я читала книгу, в которой утверждалось, что сам Шекспир проявлял к подобным проблемам немалый интерес. Как выясняется, он стал вполне обеспеченным человеком не столько благодаря своей литературной плодовитости, сколько доле, которую получал в качестве совладельца театров, и прочим побочным доходам. – Миссис Моул вдруг осеклась и нахмурилась. – «Столько благодаря…». Это правильная грамматическая конструкция?

«Вот теперь мы отошли от важной темы дальше некуда», – подумал Эплби и решил проявить некоторую настойчивость.

– А теперь я попрошу вас, – твердо обратился он к миссис Моул, – рассказать мне о каждом из этих весьма интересных людей. Например, кто тот мужчина, который, кажется, с трудом понимает объяснения своей солидного сложения соседки?

– Это Гилберт Оверолл.

– Не думаю, что слышал о нем прежде.

– Как и я, – вставил Уинтер, решительно покачав головой. – Хотя такое имя трудно забыть[80].

– Вы попали в самую больную точку, – сказала миссис Моул, чья речь делалась все более отрывистой под воздействием выпитого вина. – Читатели просто не верят, что есть автор с такой фамилией. И, кажется, он сам начинает ее недолюбливать.

Уинтер понимающе кивнул.

– Участь всех писателей: начинают ненавидеть себя в случае неудачи, а успех делает их своенравными и капризными. Этот Оверолл выглядит таким угрюмым, потому что публика не признает его?

– Да. Он и действительно печален.

– Моя дорогая леди! – Уинтер, как заключил Эплби, мог под сурдинку светского разговора достаточно зло высмеивать людей. – Давайте при случае напомним ему о примере Китса, и он, быть может, почувствует себя немного бодрее. А еще ему будет невредно узнать, что с учеными происходит то же самое. Только их заболевание носит порой гораздо более тяжелую форму. Я знавал человека, уважаемого и ценимого всеми, который впал в самую черную меланхолию и бросил свои исследования, потому что его не признавал один-единственный коллега, работавший к тому же по другую сторону океана.

– Этот Оверолл – романист? – спросил Эплби.

– Да, прозаик. Пишет примерно в том же жанре, в каком прославился мистер Элиот. Но чтобы вы до конца поняли сложность ситуации, то как раз мистер Элиот, по сути, выдавил его с рынка.

– Выдавил с рынка! – в полнейшем изумлении воскликнул Уинтер. – Как странно! Мне представлялось, что в сфере столь доступной и популярной литературы, которую осваивает наш хозяин, должно хватать места для всех.

Тиара миссис Моул энергично затряслась, выражая согласие.

– Если брать положение в целом, то так оно и есть. Но в писательской профессии слишком много непредсказуемых факторов.

Уэдж, продолжительное время пребывавший в своего рода прострации, вдруг встрепенулся, словно услышав боевой клич.

– Все что угодно! – воскликнул он с жаром. – В книжной торговле может произойти все что угодно! – И снова впал в оцепенение.

– Не приходится сомневаться, – самокритично заметила миссис Моул, – что из-за слишком долгой связи с книжным делом я выработала то видение устройства мироздания, которое мистер Уинтер считает смехотворным и достойным вышучивания. Но в нашем бизнесе все очень расплывчато и не подчинено общим законам. Скажите мне, например, мистер Уинтер, вы понимаете, как на книжном рынке появляется бестселлер?

– Нет, разумеется.

– И никто не понимает. Вам ясны причины, по которым люди не покупают книг?

– В общих чертах.

– Именно, в общих чертах. А когда они вдруг массово начинают приобретать какую-то из них, вы можете себе это объяснить?

– Нет. Подобные вещи выше моего разумения.

– Правильно. И не только вашего. В данном случае определить причину вообще никто не может. Даже мистер Уэдж. Но вернемся к мистеру Овероллу. Вся его писательская судьба – составная часть той великой мистерии, о которой мы рассуждаем. Когда сюжеты романов мистера Элиота претерпели очередную метаморфозу – а вы знаете, что они находятся в постоянном развитии, – то в результате мистер Элиот невольно вторгся на территорию мистера Оверолла. Тот давно пытался добиться эффекта, который легко и непринужденно дался мистеру Элиоту. Боюсь, мистер Оверолл отнесся к этому крайне отрицательно, посчитав, что мистер Элиот сознательно перенял его манеру и стал ее имитировать, хотя на самом деле мистер Элиот, как и все остальные, понятие не имел о существовании Оверолла и тем более его романов. И все это могло бы не иметь особого значения, если бы не публика с ее странными вкусами. Оверолл лишился последних читателей, а мистер Элиот прибавил к своей и без того обширной аудитории еще несколько тысяч поклонников. И, знаете, очень жаль, что так получилось. Мистер Уинтер может посоветовать мне вспомнить судьбу Рембрандта и найти утешение. Но Рембрандт был гением, а гению позволительно на время потерять любовь своих почитателей – ему плевать на это. – Миссис Моул и саму несколько поразила собственная раскованность. – А вот мистер Оверолл, литературный ремесленник, зарабатывал свой хлеб насущный тяжким трудом, как и все мы.

Но Уинтер не позволил легко себя разжалобить.

– Вам не растопить мое ледяное сердце, – сказал он, хотя значительно понизил голос. – Я не проникнусь сочувствием к мистеру Овероллу, пусть он даже впадет в нищету. – Он сделал паузу, впервые подумав, вероятно, не перегибает ли палку. – Меня больше занимает вопрос, зачем мистер Оверолл явился сегодня сюда. Ему ведь должно быть весьма неуютно в доме своего удачливого соперника.

Явно смущенная вопросом, миссис Моул растерянно посмотрела через стол.

– Но ведь мистер Оверолл – один из авторов издательства Уэджа. – И, определенно решив на этом закончить разговор, старушка сунула в рот большой кусок стоявшего перед ней жаркого.

Уэдж снова поднял голову и осторожно огляделся по сторонам.

– Да уж, валите теперь все на меня. Верно, это я привел сюда Оверолла. Мне показалось, ему полезно побывать в Раст-Холле.

Эплби снова бросил взгляд на Оверолла, гадая, о какой пользе могла идти речь. Возможно, расчет был на то, что в Оверолле вспыхнет утроенное рвение, когда он ощутит, насколько сладок вкус большого успеха. Если так, то план с треском провалился. Оверолл сидел за столом с видом мученика и ел безо всякого удовольствия, словно его кормили насильно.

– Старина Гиб Оверолл, – продолжил Уэдж, впадая в сентиментальность, которая явно была пародией на кого-то другого. – Мы должны найти способ продавать его книжки.

Создавалось впечатление, что это благородное чувство, словно статуэтка, реально стояло перед Уэджем на столе и он мог с восхищением им любоваться.

– Но мы не можем подать его читателю в качестве автора, которому подражает сам великий Элиот. Потому что никто не поверит. – Он задумчиво покачал головой. – Нет, такой трюк не сработает. Но почему бы нам не попытаться сделать из него подражателя Элиоту?

– А это будет правдоподобно? – напустив на себя наивность, спросил Эплби.

– Дайте мне три месяца, и читатель воспримет это как Священное Писание. Овероллу придется внести в свои рукописи кое-какие изменения, и у всех возникнет отчетливое впечатление, что он идет по стопам Элиота. А тогда появится шанс и его использовать для пользы дела.

– Быть может, я старомоден, – сказал Уинтер, – но не слишком ли это жестоко в отношении Оверолла?

– Наш дорогой старый друг Гиб. – Уэдж даже вздохнул от избытка благожелательности, хотя явно подразумевал, что ради жизненных благ людям приходится чем-то жертвовать. – Если бы нам удалось подтолкнуть его на уровень писателя, хотя бы отдаленно, хотя бы на треть близкого к автору Паука, он мог бы и тогда достаточно крепко встать на ноги.

– Меня не оставляет ощущение, – Уинтер искоса, но не скрываясь, смотрел на Эплби, – что мы окружены тайнами. Однако поймите правильно: я имею в виду, если использовать выражение миссис Моул, мистерию книг. В Бодлианской библиотеке[81] книги ведут себя самым примерным образом. Лично я никогда не подлавливал их на коварстве, бестактности или бесстыдстве. Или взять тот же читальный зал Британского музея. Вас что-то могло смутить в их поведении там? Со мной такого не случалось. Но стоит оказаться в большом книжном мире… – Он оставил повисшим в воздухе конец своей велеречиво дурашливой фразы.

Эплби тем временем перебирал в памяти все, что помнил об Александре Поупе. Тот ведь написал длинную сатирическую поэму «Дунсиада», в которой жестоко высмеял скучных и непопулярных поэтов восемнадцатого века. Что было с его стороны не слишком благородно и снисходительно к менее удачливым коллегам, поскольку сам Поуп стал богатым человеком благодаря именно литературной профессии. Хотя и в своей более высокой сфере, он, по сути, походил тогда на сегодняшнего мистера Элиота. Это давало повод задуматься, и он снова обратился к миссис Моул:

– Как я понял, Оверолл приехал сюда сегодня в чисто рекламных целях, играя роль прежде блуждавшего метеорита, который постепенно втягивается в звездную орбиту Паука. – Видимо, атмосфера Раст-Холла располагала к употреблению цветистых, хотя и не совсем точных, метафор. – Но что вы скажете о его отношении к хозяину? Мне в ваших словах послышался намек, что он не слишком доволен тем оборотом, который приняли события.

Миссис Моул нервно огляделась по сторонам. Но вечеринка уже набрала обороты, гости разгорячились, стали словоохотливее, и их разговор тонул в общем застольном шуме.

– Мне кажется вполне естественным, – сказала она, осторожно подбирая выражения, – что мистер Оверолл пребывает не в лучшем настроении. Но он вообще человек угрюмый по натуре. Зато мистер Элиот умеет себя вести безупречно в любой ситуации…

– Именно этот аспект и привлек мое любопытство, – продолжил Эплби, поскольку уже почувствовал, что отношение миссис Моул к мистеру Элиоту, если брать пример из жизни небесных светил, могло походить на сияние невзрачной Луны отраженным светом великого Солнца. – Мистер Элиот не мог дать Овероллу другого повода для личной и глубокой неприязни?

– О, нет! Ни в коем случае!

В восклицании миссис Моул послышалось чуть заметное стремление выдать желаемое за действительное. И Эплби сделал новый заход на цель – еще более деликатный, поскольку речь шла о вещах действительно щекотливого свойства.

– Мне просто показалось, что в самом облике мистера Элиота присутствует нечто, способное вызывать раздражение у людей такого склада, как Оверолл. Я, разумеется, слишком мало его знаю, чтобы сформировать основательное суждение. Вероятно, такой эффект производит сам по себе Раст-Холл, как и эта окружающая хозяина армия друзей или его интерес к антиквариату. Если вывернуть факты наизнанку, то мистера Элиота можно представить в виде преуспевающего, но все же дилетанта, человека, случайно попавшего в казино и сорвавшего банк. – Эплби внимательно пригляделся к пожилой леди, писавшей инсценировки по книгам Элиота. – Но при этом в глубине души он как будто презирает дело, которым занимается.

К величайшему облегчению Эплби, тиара легким отблеском обозначила согласие.

– Презирает – это, пожалуй, слишком сильно сказано, мистер Эплби. Просто мистер Элиот чрезмерно… – она сделала паузу, в смятении торопясь найти нужное выражение. – Он человек очень уж шекспировского склада, вот как я бы это описала. Я ведь упомянула, что недавно прочитала книгу о Шекспире? Так вот, создается впечатление, что некоторые нелепости театра его времени и примитивность вкусов публики иногда вызывали в нем раздражение, но ни в коем случает не презрение. А мистер Элиот, – миссис Моул с неприкрытым удовольствием ставила чуть ли не знак равенства между ними, – в этом смысле очень напоминает Шекспира. – Она сделала паузу, чтобы придать своим словам особое значение. – Но мне, конечно же, понятно, что вы имеете в виду. Сам по себе успех мистера Элиота может внушить недобрые чувства к нему со стороны многих, а он подчас любит создать ложное впечатление, будто романы даются ему с детской легкостью. К тому же, он имеет склонность… – Миссис Моул овладели сомнения, она покраснела и решила на этом прекратить разговор. – Но давайте все же не забывать, что сидим за столом, накрытым для нас мистером Элиотом.

Эплби, которому ненавязчиво напомнили, что он всего лишь гость, да еще и слишком любопытный, промолчал. Но ему на выручку пришел Уинтер.

– Вы абсолютно правы. Не стоит злословить о хозяине, вкушая от щедрот его, – пробормотал он. – Но все-таки нам бы очень хотелось разгадать секрет малоприятных шуток, объектом которых он стал, а потому необходимо собрать в единое целое любую доступную информацию. А кому это интересно, кроме нас?

Он выразительно указал глазами на собравшихся за столом, показывая, насколько они изолированы от остальных; даже Уэдж был сейчас целиком поглощен беседой с одним из своих соседей.

– Хорошо, – кивнула миссис Моул. – Если вы так считаете. Я лишь хотела сказать, что в мистере Элиоте иногда проявляется склонность – этому даже трудно подобрать определение… К легкой форме садизма, что ли. – Но она тут же нашла возможность придать своим словам более невинный смысл и добавила: – Мистер Элиот – человек утонченный и очень сложный.

Эплби немедленно заметил в глазах Уинтера выражение не столько удивления, сколько откровенной неприязни и возмущения, а потому поспешил вставить свою реплику, заведомо содержавшую более сдержанную реакцию:

– Вы хотите сказать, – спросил он, – что мистер Элиот подчас испытывает желание привязать бенгальский огонь к кошачьему хвосту? Или нечто в этом роде?

Миссис Моул пришла в негодование.

– Разумеется, нет! Ничего подобного! Как вы вообще могли себе представить такое? Я лишь имела в виду, что иногда он находит занятным поддразнивать людей и отпускать ироничные замечания, которые могут быть им неприятны. Лично я считаю это, – миссис Моул вновь сбилась на странную логику бывшей школьной директрисы, – всего лишь еще одним проявлением общего литературного склада его характера.

– И пользуясь своим литературным складом, – все-таки не выдержал Уинтер, – мистер Элиот считает возможным издеваться над людьми? Вот это уже интересно. Уверен, что мистер Эплби, как и я, сразу подумал о Поупе.

– Угадали, – отозвался Эплби, поворачиваясь к миссис Моул. – Мне действительно пришел на ум пример Поупа. Скажите, уж не развлекался ли мистер Элиот написанием сатирических статей и памфлетов о таких незадачливых авторах, как Оверолл? Не мог ли он нажить себе ненужных врагов подобным образом?

Миссис Моул пришла в замешательство.

– Не думаю, что он кому-то их показывал или зачитывал. Я сама за многие годы видела только одно подобное сочинение.

– Вот как! – воскликнул Уинтер с апломбом прокурора в суде. – Значит, такие памфлеты существуют?

– Вероятно, они где-то хранятся. Тот единственный, который видела я, был стихотворным. В нем речь шла о мистере Уэдже. Очень забавно!

– Но по-настоящему колко и язвительно?

– Очень язвительно. – Миссис Моул невольно улыбнулась при воспоминании, но сразу спохватилась. – Это крайне необычная черта для столь добродушного в целом человека, как мистер Элиот, – добавила она уже серьезно. – Но, знаете, я ведь думала вовсе не о сатирах и памфлетах, упомянув о его склонности к некоторому садизму.

– Тогда о чем же? – спросил Уинтер с нараставшим нетерпением.

– Даже странно, что вы спрашиваете, – сказала миссис Моул, для которой ответ казался, видимо, совершенно очевидным. – Я имела в виду, конечно же, бедного сэра Арчибальда.

Эплби не сразу вспомнил, кто такой «бедный сэр Арчибальд»; Патришия в своем отчете лишь бегло упомянула о нем.

– О сэре Арчибальде Элиоте? Вы просто обязаны рассказать нам об этом подробно.

Но было уже поздно. Белинда выразительно посмотрела на тучную даму. С легкостью и неловкостью, грациозно и неуклюже женщины стали готовить общий исход гостей из комнаты.

8

Раст-Холл окружала полнейшая темнота, и он походил на неопрятного, но незлого монстра, имевшего повадку ближе к ночи полностью сливаться с землей. У чудовища были четыре головы и мало что еще – именно это делало его неприглядным с виду, – причем каждая голова, пусть и не слишком высовываясь, в течение дня смотрела сквозь дождь и туман строго в свою сторону света – точно по компасу. В основании дома лежали камни, за обработкой которых мог бы наблюдать еще Чосер, но все же наиболее значительной из сохранившихся старинных стен оставался фасад пятнадцатого века, выходивший на восток. Позже особняк был перестроен «в разумных пропорциях с использованием каменьев и дерева». Отсюда через обширный парк открывался отдаленный вид на процветавший тогда рыночный городок Раст, который Кемден[82] назвал «поселением, не лишенным привлекательности». Но уже в шестнадцатом веке все изменилось. С запада от Раст-Холла простиралась теперь пустошь, поросшая дроком, да и Раст в силу непредсказуемых экономических перемен стал постепенно приходить в упадок. Именно в ту эпоху здесь появились первые Элиоты. Лондонские купцы, оставив прилавки и склады столицы, протянули загребущие руки к запущенной усадьбе и нескольким прилегавшим к ней земельным участкам. Кое-что купили, остальное попросту присвоили, доказывая в судах сомнительную честность совершенных сделок. В семнадцатом столетии владельцами дома стали джентльмены, сменившие неумеренные разгулы на приверженность к строгой морали, даже занимавшиеся науками, вошедшими в моду с наступлением Реставрации. Тогда главный фасад дома выполнили в стиле Каролингов, украсив статуями из неизвестного камня работы недолго популярного скульптора Флеминга с обилием свитков и прочих завитушек, которые хозяевам представлялись достойными чуть ли не дворца. В таком виде Раст-Холл благополучно простоял сто лет, но с приходом восемнадцатого столетия вновь неизбежно подвергся перестройке, когда с северной стороны был воздвигнут портик с террасой и глазом циклопа в центре, из которого до самого горизонта открывались взору принадлежавшие Элиотам пахотные земли. Но затем наступили тяжелые времена, и нового строительства больше не велось. Несколько поколений Элиотов действовали так неумело и неосторожно, что денег не хватало не только на возведение чего-то нового, но и на поддержание хотя бы видимости порядка. Не на что было купить даже краску. Стены облупились и покрылись трещинами. Только когда Раст-Холл унаследовал от непутевых кузенов мистер Ричард Элиот, положение постепенно улучилось. Укрепив фундамент и заготовив огромный запас «белой королевы Анны», Ричард остановил разрушение и даже вернул усадьбе часть былой роскоши. Раст-Холл снова расцвел – ничем особым вроде бы не примечательный, но внушительный особняк.

А сейчас он погрузился в непроглядную тьму беззвездной зимней ночи. Отнюдь не занимавший обширный участок земли дом казался огромным и сложно устроенным внутри. С годами ставший почти гармоничным для стороннего взгляда, он действительно представлял некоторые сложности для того, кто собрался бы его обследовать, и весь состоял из странных углов и ломаных линий, как кристалл, поврежденный в процессе роста. Почти каждое поколение добавляло к его облику что-то свое и формировало с непоследовательностью, обычно более свойственной общественным зданиям, которые тоже растут столетиями и зачастую обустраиваются вопреки здравому смыслу.

Путнику, приблизившемуся к Раст-Холлу в темноте, когда скудный свет пробивался лишь сквозь портьеры на окнах, показалась бы более чем странной фрагментарность его архитектуры. Простиравшаяся перед георгианским теперь фасадом обширная терраса, если следовать нормальной логике, должна была либо продолжаться, огибая весь дом, либо переходить в ступеньки для подъема на нее. Но на деле она вдруг резко обрывалась перед небольшим садиком в голландском стиле, где чужаку грозила опасность провалиться в искусственно проложенное подобие миниатюрного канала. Впрочем, наш сообразительный незнакомец тут же подумал бы, что сумел найти верную дорогу к входу, заметив отчетливый путь к дому между двумя рядами ровно посаженных чахлых вязов, но уже вскоре эта дорожка привела бы его к двери, которой давно не существовало. А дорожка уходила влево к тому месту, где в свое время один из Элиотов попытался вырыть пруд для разведения рыбы. Проект оказался неудачным, но яма осталась, и ступать здесь следовало с особой осторожностью, чтобы не переломать себе ноги. Но не знавший внутреннего устройства Раст-Холла злоумышленник, уже даже проникший в дом с целью ограбления или, допустим, чего похуже, подвергался множеству нежданных опасностей. Сложное переплетение коридоров могло завести в тупик, заставив злодея во мраке стукнуться лбом в крепкую стену. Пол в любой момент обрывался лестницей из-за разницы в уровнях одного и того же этажа. Причем низкие каменные ступени чередовались с высокими деревянными и наоборот. Топография Раст-Холла была совершенно уникальна. Разумеется, при свете дня плутать в нем бесконечно никому не грозило – не таких уж грандиозных размеров получился в итоге особняк. Но в темноте заблудиться ничего не стоило. Взяв за образец Раст-Холл, Диккенс мог бы описать знаменитые приключения мистера Пиквика в гостинице «Большой белый конь» в Ипсвиче.

По той же причине дом идеально подходил для всевозможных игр – как детских, так и взрослых. Для пряток или поисков таинственных сокровищ Раст-Холл годился, как будто его специально построили в подобных целях. Между комнатами неожиданно обнаруживались связывающие их двери. Коридоры расходились в разные стороны, чтобы через какое-то время вновь сойтись. Приставные и винтовые лестницы открывали неограниченные возможности для проникновения с этажа на этаж. С течением лет гости вечеринок мистера Элиота успели хорошо изучить эти особенности его жилища, и так родилось несколько игр, в которые можно было играть только здесь – причем правилами разрешалось использовать все помещения, кроме полуподвальных комнат для слуг и кладовки дворецкого. Однако если дом столь прекрасно подходил для игр, то в нем существовали и благоприятные условия для зловредных проделок. Выпущенное на свободу зло в Раст-Холле могло чувствовать себя весьма вольготно.

Раст-Холл в значительной мере погрузился в темноту, подсвеченный лишь одним большим и одним малым созвездиями электрических лампочек. Гости мистера Элиота переваривали ужин наверху, слуги мистера Элиота убирали за ними и мыли посуду внизу. И если бы наблюдатель доктора Чоуна – как ни маловероятно выглядит наличие подобного наблюдателя – оказался достаточно сообразителен, чтобы взобраться на верхушку одного из вязов и проанализировать эту традиционную диспозицию, то не заметил бы никаких перемен внутри дома примерно до половины одиннадцатого. Именно тогда на фоне более тусклого нижнего созвездия огней вдруг включился яркий источник света. Вооруженный предвидением дальнейшего развития событий, наблюдатель отметил бы, что столовое серебро заперли под замок, а дворецкий удалился в свою спальню. В романах мистера Элиота, отметил бы наблюдатель, фигурировали многочисленные придуманные дворецкие, имевшие однообразную склонность с наступлением темноты слоняться по дому, припрятав украденный у хозяина графинчик с виски, чтобы тот разбился вдребезги, когда они натыкались во мраке библиотеки или другой комнаты на распростертое мертвое тело. Но реальный дворецкий, служивший у мистера Элиота, унаследовал благородные традиции профессии еще от своего деда, когда-то прислуживавшего в доме настоящего маркиза, а потому редко ложился в постель позже одиннадцати. Еще час он любил проводить за чтением местного аналога «Дейли пост». Единственный труп, который он обнаружил в своей жизни, принадлежал его тетушке Томасине, которая действительно пристрастилась к выпивке и однажды свалилась в меловой карьер, перебрав спиртного в минуту отчаяния, посчитав за несчастье дожить до седых волос, оставаясь простой дояркой.

Так вот, наблюдатель доктора Чоуна, будь он не менее сведущ, чем сам доктор, развлекал бы себя этими размышлениями, дожидаясь дальнейших событий. Только пока почти ничего не происходило. То там, то здесь в окнах спален верхних этажей мелькал свет; однажды освещение ненадолго включили над столом в бильярдной, словно кто-то собрался сыграть партию, но передумал или был отвлечен чем-то другим. Однако затем, ровно в одиннадцать, началось нечто действительно примечательное: Раст-Холл, как это уже случилось ранее тем вечером, вдруг оказался во власти полного затемнения. Но все же не окончательного, поскольку продолжал гореть фонарь под портиком главного входа, и из комнат слуг проглядывали скудные лучи, а это означало, что на сей раз никакого технического сбоя не могло быть и в помине. Полная темнота воцарилась лишь на полминуты. А потом вспыхнули мерцающие и подвижные огоньки в том месте, где только что располагалась главная россыпь электрических ламп. Огоньки неуверенно метались по стенам в разных комнатах, словно стайка заблудившихся светлячков пыталась найти свой путь внутри дома. Этот необычный феномен продлился минут пять, затем светлячки будто по команде пропали. Остался лишь один, на какое-то время задержавшийся на месте, но затем тоже пустившийся на поиски. Еще почти пять минут он пребывал в одиночестве. Затем к нему присоединился второй луч, и они вдвоем, описывая прихотливые фигуры, вскоре обнаружили третий. Процесс поисков быстро пошел по нарастающей. Закончилось все тем, что целая армия светлячков промаршировала обратно в ту комнату, где собралась вначале. И их мерцающие огоньки исчезли на фоне включившейся главной люстры Раст-Холла.

Эплби при этом позабавило воспоминание, как совсем недавно лишь он один объявил, что у него есть электрический фонарик. А теперь в гостиной их оказалось великое множество. В игре, вероятно, были использованы две дюжины, не меньше. Без особого интереса он размышлял, распределяли ли их, как грелки на ночь, или каждый гость должен был привезти свой, но быстро получил ответ на этот вопрос, когда появился Руперт с большим мешком и аккуратно собрал в него фонарики. Сама по себе игра получилась занятной, тем более что в сложившихся обстоятельствах для участия в ней требовалась даже некоторая смелость. Нервы у гостей Раст-Холла продолжали пошаливать. Более того, напряжение даже как будто снова возросло, причем прямо пропорционально степени возвращения к полному осознанию реальности мистером Элиотом. Новое погружение дома в темноту, когда игроки со своими фонариками разбрелись по нему в поисках укромных мест, дабы спрятаться – что могло живее напомнить ему неожиданное затемнение перед ужином? Именно поэтому Эплби попытался восстановить в памяти картину и вспомнить, кто именно первым предложил сыграть. Но это ему не удалось. Большинству гостей игра была знакома по предыдущим вечеринкам, и желание развлечься возникло спонтанно, словно у всех присутствующих одновременно. А сейчас все снова собрались в гостиной, оживленные, запыхавшиеся. Кто-то успел перепачкаться в пыли, кто-то лукаво улыбался, многие по-прежнему переживали страх, но почти все в той или иной степени испытывали нескрываемое облегчение. Наступила пауза. Не молчание, но пауза в активном движении людей по комнате. Эплби, обнаружив в волосах клочок паутины, избавился от него и присел в задумчивости.

Первое затемнение. Была в нем некая странность, в которой, возможно, таился ключ к дальнейшим событиям. Он осмотрел тогда предохранитель, который попросту перегорел, и заверил мистера Элиота, что это обычная техническая неисправность. И на его слова мистер Элиот прореагировал неадекватно. Совершенно непредсказуемо. Он явно опасался злого умысла, но, тем не менее, заверение Эплби его шокировало, повергнув в продолжительный стресс. И отсутствие здесь какой-либо логики уже насыщало ситуацию полезной для дела информацией.

Ведь Эплби не мог дать гарантий технического сбоя – он говорил лишь, что это выглядит поломкой. А такую поломку без труда можно организовать – небольшой манипуляции с предохранителем оказалось бы достаточно. Значит, мистера Элиота привело в смятение именно заявление, что, на первый взгляд, в случившемся не видно следов злого умысла. Иными словами, он был уверен, что электричество намеренно вывели из строя, а шоком для него стала попытка с помощью какого-то простого трюка скрыть следы недобрых намерений, выдав их за элементарную случайность. Причем испуг оказался столь сильным, вспомнил Эплби, что привел к глубокому, хотя и временному, сдвигу в сознании. И этому существовало только одно рациональное объяснение. Фокус с предохранителем мистер Элиот, скорее всего, придумал для сюжета будущего романа, но в итоге им не воспользовался. «Поступки, задуманные для Паука, но не включенные в текст книги…» – именно такая фраза содержалась в письме Патришии, и она-то служила невероятным в своей простоте ключом к необъяснимому, казалось бы, поведению мистера Элиота, когда он стоял перед электрическим щитом в подсобном помещении. Он видел перед собой следы поступка, придуманного им для вымышленного персонажа, но осуществленного кем-то в реальной жизни.

Подобная интерпретация, какой бы необычной она ни казалась, укладывалась в общую фактическую картину. Она даже проливала свет на первое замечание мистера Элиота по поводу затемнения: инцидент вызвал у него странное воспоминание о чем-то из прошлого. И если принять это объяснение, то в каком контексте следовало его рассматривать? Отбросив наносные фантазии по поводу того, что Паук действительно ожил и вылез из-под обложек книг о себе, какими конкретными фактами можно было на данный момент оперировать?

Следовало рассмотреть серию хорошо продуманных розыгрышей: от настоящего ограбления с последующим обнаружением украденного смехотворно простым путем до создания пугающих звуковых эффектов в Раст-Холле. Эти действия соответствовали дерзкому характеру персонажа по кличке Паук из романов мистера Элиота. Причем все они относились скорее к раннему периоду вымышленного существования героя, когда он занимался преступной деятельностью и был извечным нарушителем спокойствия. Затем следовало рассмотреть еще более любопытные и необъяснимые происшествия с рукописями. По утверждению мистера Элиота, некоторые из них – и особенно текст романа «Полуночное убийство» – подвергались изменениям без его ведома. Причем эти изменения имели заведомо предвзятое и оскорбительное для автора направление. Они предполагали, что Паука неодолимо влекло к себе преступное прошлое и он стремился покинуть тропу добродетели, на которую его заставил ступить писатель. Происходящее с рукописями оставалось загадкой, но не настолько необъяснимой, как последствия инцидента с отключением электричества. В последнем случае мистер Элиот необычным поведением выдал свою подлинную веру в реальность происходящего. Он действительно считал, что некий человек или же его призрак несет ответственность за поступки, свидетельствующие о знании замыслов мистера Элиота, так и не перенесенных на бумагу, и мыслей, никому, кроме их носителя, не известных. Трюк с предохранителем ничего не значил и не мог служить решающим аргументом, но, по свидетельству близких к нему людей, мистер Элиот имел возможность наблюдать и иные проявления чьей-то осведомленности о его еще не высказанных мыслях и не изложенных на бумаге планах. Чтобы раскрыть тайну вторжения на столь запретную территорию, необходимо было прежде всего ступить на нее самому и составить план, позволявший детально ее изучить. Но, к сожалению, если называть вещи своими именами, объектом изучения в таком случае предстояло стать непосредственно сознанию мистера Элиота, доступ в которое был для Эплби закрыт. Он приехал сюда с полным правом, приглашенный обеспокоенной Белиндой Элиот. Но это едва ли позволяло ему навязываться в психоаналитики для мистера Элиота. Оставалось только надеяться, что тот сам ощутит необходимость довериться ему и поделиться сокровенными чувствами (что представлялось маловероятным), или же на дальнейшее развитие событий, которое подскажет разгадку мистерии без психотерапевтических сеансов.

Зато одна тема для размышлений оставалась полностью открытой. Факты и происшествия, связанные между собой или случайные, вполне позволяли искать стоявшие за ними мотивы. Или ему только так казалось?

Прежде всего, происходившее ставило в крайне неловкое положение мистера Элиота и его детей. Эплби сомневался, что в данный момент можно было бы извлечь какую-то пользу, игнорируя столь очевидный факт. Вероятно, в не менее неловкой ситуации оказались сэр Руперт Элиот и сэр Арчибальд Элиот, как и все прочие члены этого достаточно большого семейства. Но мистера Элиота, Тимми и Белинду, основываясь на доступной ему информации, Эплби склонен был считать основными жертвами. Отец в особенности обладал тем утонченным и чувствительным складом творческого ума, который так легко затронуть грубыми и злыми шутками. А ведь существовал еще один важный аспект: отношения писателя и его вымышленного персонажа по кличке Паук уже не первый год складывались далеко непросто. И дети тоже выглядели уязвимыми. Белинда относилась ко всему крайне серьезно и болезненно. А Тимми, едва вышедший из подросткового возраста, вообще мог считать, что дело вовсе не в Пауке. Суть происходящего сводилась к травле Элиотов. То наглой, то изощренной и тонкой… Последнее слово придало его мыслям другое направление, напомнив, что в своих рассуждениях он пока не принимал в расчет тревожные предчувствия Патришии.

Только дойдя до этой точки в своих размышлениях, Эплби осознал, что ведет себя не так, как остальные гости. Большинство из них не проявляли склонности ломать над чем-либо головы, и любой, сидевший среди них в глубокой задумчивости, воспринимался, должно быть, белой вороной. Толстая леди, как выяснилось, писавшая толстенные романы в стиле «Грозового Перевала», взяла на себя миссию руководить увеселениями; если верить Уэджу, только вечная жизнерадостность и позволяла ей выносить нестерпимую скуку и тоску собственных произведений. Тот же Уэдж поведал, что этим утром она трудилась над сценой, в которой главная героиня повесила в амбаре выводок новорожденных щенков. Героине едва исполнилось три годика; повешенных щенков было четыре; но этот эпизод романистка растянула на пять тысяч слов. Добившись столь впечатляющего успеха, тучная леди пребывала сейчас в приподнятом настроении и пыталась заставить остальных гостей тоже от души веселиться. Она организовала игру в шарады, которую тщательно запечатлевал на пленку невесть оттуда взявшийся профессионального вида фотограф. Потом она оглядела комнату взглядом генерала, осматривавшего поле предстоявшей битвы и планировавшего новую диспозицию. Ее взгляд упал на задумчивого Эплби, и она сказала:

– Вот вы нам подойдете.

Эплби тут же изъявил приличествующую случаю готовность развлечь публику.

– Но ему нужен партнер, – донесся чей-то голос. – Таковы правила.

Тут же целый хор гостей, довольных новой идеей, высказался в ее поддержку. Эплби, вынужденный пустить в ход аналитический склад ума в новой для себя сфере, пришел к заключению, что речь идет еще об одной игре, где нужно прятаться в темноте. На дальнейшие догадки времени ему не дали, поскольку толстуха властным жестом уже протянула к нему розовую руку.

– Мы с Джоном, – она с поразительной легкостью со всеми переходила на «ты», – спрячемся вместе.

Эплби, которому по работе случалось оставаться в полной темноте с опасными людьми, подумал о повешенных щенках и содрогнулся. На помощь пришла Белинда.

– Мистер Эплби, – сказала она негромко, но решительно, – впервые в этом доме, а потому спрячется со мной.

И, прежде чем кто-то успел оспорить логичность подобного суждения, увлекла Эплби за собой.

– Мы окажемся в очень выгодном положении, – серьезно сообщила ему Белинда, пока они торопливо шли по коридору. – Я знаю Раст-Холл лучше, чем кто-либо другой, за исключением, быть может, Тимми, а Тимми считает ниже своего достоинства прикладывать в таких играх слишком много усилий. Он прячется так, чтобы его нашли одним из первых, а потом отправляется в библиотеку пить виски, которого на самом деле терпеть не может, и вместе с Рупертом обсуждать, какая у нас сегодня собралась компания невыносимых богемных снобов.

– А вы? – Белинда по-настоящему интересовала Эплби.

– А я? – Она ушла от прямого ответа. – Я просто рада, что вам не придется прятаться с этой толстухой мисс Кейви. Но не думайте, я не отношусь свысока к людям, приезжающим к нам в гости. Хотя в большинстве своем они не очень-то важные персоны. Но тут не сразу и разберешься. Из двадцати невзрачных с виду литераторов один вдруг возьмет и раскроется как незаурядный талант. Вот было бы замечательно, если бы здесь вдруг появился новый Блейк или Лоренс!

«И впрямь чрезвычайно серьезная молодая леди, – подумал Эплби. – Даже, пожалуй, слишком серьезная». И бросил на Белинду осторожный взгляд, подозревая в ее речах иронию или долю лукавства. Но она лишь деловито смотрела в сторону открывшегося перед ними верхнего коридора, и вид у нее был такой, словно она одновременно размышляла о двух вещах: об игре и о теме их короткого разговора. И он удовлетворился заключением, что, по всей вероятности, Белинда существовала в нескольких ипостасях (подобно неоднородной фигуре своего отца), и одна из них являла собой девушку, хорошо разбиравшуюся в литературе. И ему стало отрадно, что среди сонма сомнительных и даже проблематичных дарований, которых собрал под свое крыло мистер Уэдж, она все же не исключала открытия истинной, пусть пока не признанной звезды.

– Вот Тимми, – продолжила Белинда, – в этом смысле человек совершенно нетерпимый и несдержанный.

– В самом деле? – притворно удивился Эплби.

– Он, конечно, еще очень молод, но совершенно зря старается подражать замашкам прямолинейного всезнайки Руперта. Он высмеивает всех подряд. Вроде бы веселится, но в действительности считает такие приемы возмутительным нарушением спокойного течения жизни в Раст-Холле. Из Тимми вырастет образцовый сельский джентльмен. Именно они постоянно недовольны невыносимыми городскими снобами из числа литературной богемы. – Но, вынеся свой вердикт, Белинда поспешила сменить тон. – Однако не подумайте, что я считаю наклонности Тимми совсем уж дурными. На самом деле я очень его люблю.

Вот в чем, несомненно, находили подтверждение слова миссис Моул о чересчур современном складе ума Белинды. Во времена молодости миссис Моул любовь сестры к брату считалась чем-то само собой разумеющимся и обязательным, как семейная молитва перед трапезой.

– Вы правы, – сказал Эплби с важным видом, словно взвешивая каждое слово. – Мне кажется, что с ним все в полном порядке. Но вот его университетский куратор – Уинтер, если мне не изменяет память, – видит в нем не столько будущего сельского джентльмена, сколько личность литературно одаренную, обладающую всеми необходимыми задатками писателя, включая живое воображение. Кстати, в эту игру тоже играют в темноте?

– Не в полной. Только мы сами должны спрятаться в каком-нибудь темном месте, но свет во всем доме выключать не станут. И мы даже оставим в этом коридоре включенную люстру. А вот здесь расположено укрытие, которое я собираюсь использовать.

Они находились в самой древней части дома, и Белинда остановилась у стены, покрытой дубовыми панелями. Затем она нажала на завиток резьбы, и одна из панелей всей своей громадой со скрипом отъехала, обнажив нечто вроде пропыленного стенного шкафа неопределимых во мраке размеров.

– Боже милостивый! – невольно воскликнул Эплби. – До чего же в духе… – Он хотел добавить «Паука», но, вспомнив о настроении Белинды, закончил фразу более обтекаемо: – …Нашей игры.

– Есть такой же тайник внизу и, возможно, еще пара, о которых мы даже не знаем. – Она взглядом оценила габариты Эплби. – Но мы здесь прекрасно поместимся.

Эплби заглянул внутрь без особого энтузиазма. Убежище для священника[83] или что бы то ни было выглядело грязным и запущенным.

– «И вам не страшно запятнать свою прекрасную парчу?» – Он посмотрел на ее длинное вечернее платье.

Неизвестно, как это восприняла бы Белинда, но он вовремя ввернул цитату о ее тезке из поэмы Александра Поупа, а потому она лишь улыбнулась.

– Мой дорогой Джон… Могу я обращаться к вам так? В наши дни горничные до такой степени обленились, что забывают убирать в потайных комнатах, как это, без сомнения, надлежит делать. Вы могли бы сказать: и пауки по балкам потолка веками здесь сплетали паутину.

Этих стихов Эплби не знал, но заметил, что, продекламировав строчку, Белинда бросила на него лукавый взгляд.

– Представьте, что прячетесь под трибуной на митинге каких-нибудь политических экстремистов.

С возмущением опровергнув ее мнение, будто полицейский в демократической стране мог заниматься чем-то подобным, Эплби позволил затащить себя внутрь. Приложив еще одно усилие, Белинда с легким стуком поставила панель на место. Теперь, если не считать узкой полоски света, пробивавшейся сквозь щель из коридора, они оказались в полной темноте. Войдя в тайник, пригнув голову, Эплби попытался распрямиться, но тут же сильно стукнулся макушкой о потолок.

– Вот черт! – Белинда исполнилась таким сочувствием, что даже выругалась за него. – Забыла предупредить вас. Но зато здесь не холодно и есть даже две колченогие табуретки. Нам будет не так уж плохо. Не надо только разговаривать, и тогда нас никому не удастся найти в таком месте.

Она умолкла и нашарила одну из табуреток. В ограниченном пространстве это оказалось несложно. Они уселись рядом друг с другом.

– Но я все же думаю, что мы сможем пообщаться. – В темноте она шептала ему прямо в ухо, причем голос ее снова стал решительным и серьезным.

– Прекрасная возможность для беседы в полном уединении, – согласился Эплби тоже вполне серьезно. – Это даже интимнее, чем пресловутый тет-а-тет.

– А вы быстро перенимаете чужие манеры, Джон. Вы уже частично перешли на литературные ярлыки, а сейчас говорите как Джеральд Уинтер.

– Кстати, о Джеральде Уинтере. Каким образом он сюда попал? Зачем он в Раст-Холле?

– Он – вклад Тимми в совместные попытки разобраться в таинственных событиях. Хотя только отчасти. Доктор Герберт Чоун тоже его идея. А вы – наша с Патришией. Мы делаем ставку на вас.

– Благодарю покорно. А есть еще доморощенные следователи? Кто-то из приглашенных, о ком вам известно? Или, быть может, ваш отец предпринял какие-то активные действия?

На мгновение они замолчали.

– Вероятно, многие поколения Элиотов использовали эту дыру в стене для забавных игр в искателей приключений, как мы с Тимми, – наконец сказала Белинда, не сразу ответив на вопрос. – Нет, он сейчас не предпринимает ровным счетом ничего. Когда ограбили миссис Бердвайр, папа по-настоящему рассердился, поднял большой шум, и к нам нагрянула целая толпа ужасных полицейских… – Белинда мгновенно спохватилась и уточнила: – Поймите правильно, я, разумеется, говорю только о местной полиции.

– Вы должны знать, Белинда, что в глубине души все полицейские одинаковы. Будет лучше, если я предупрежу вас об этом с самого начала.

– Да, у нас побывало множество полицейских, и шум стоял несусветный. Но потом папе стало неудобно причинять всем столько беспокойства. Какая-то вроде бы чепуха, причем таинственным образом связанная с его книгами. А когда начали твориться странные дела с рукописями и появились звуки, он вообще, по-моему, счел это чем-то вроде кары божьей. Как вы могли заметить, порой он бывает склонен воспринимать все в качестве темы для отвлеченной философской дискуссии. Но мне представляется, что в его настроении преобладают сейчас полнейшее смятение и всевозрастающий страх.

Теперь молчание продлилось дольше. Эплби вслушивался, пытаясь уловить признаки приближения отправившихся их искать; смысл именно этой игры оставался ему не до конца ясен, но он не задавал вопросов. Казалось, по всему дому установилась полная тишина. Зато у него появилось время поразмыслить, какое примечательное место избрала его молодая, но опытная спутница, сидевшая рядом в темноте, чтобы конфиденциально побеседовать с ним.

– Но если вдуматься, – сказала Белинда, и в ее голосе зазвучали едва ли осознанные практические нотки, – то это, быть может, не так уж и плохо.

– То, что ваш отец пребывает в смятении и страхе? – удивился Эплби, не готовый к столь современному мышлению молодой девушки.

– Нет, я не это имела в виду. Неплохо, что возникло так много тревог. Они могут придать ему решимости обрубить связи с множеством окружающих его корыстных людей и все бросить. То есть ему может прийти в голову, что лучше действительно убить Паука и забыть о нем навсегда. Я только сегодня днем высказала мнение, что папа стал бы куда счастливее, если бы променял Паука на заботу о своих свинках.

– Вы так твердо убеждены, что целую отрасль промышленности, созданную на основе Паука, следует ликвидировать?

– Разумеется! Мы все так считаем. Если Паук вскоре не встретит достойную смерть, то останется жить еще очень долго, а в итоге переживет, как сказал поэт, и дуру-публику, и спектакль.

Эплби постепенно привыкал к бомбардировке мелкими фрагментами поэзии восемнадцатого века. Но ему все еще представлялось странным, что безвредное существо, созданное для развлечения читателей мистером Элиотом, стало до такой степени раздражать членов его семьи.

– У меня складывается впечатление, Белинда Элиот, – сказал он, – что Паук уже в печенках сидит у вас, вашего брата и других домочадцев. Все эти дурные шутки, конечно, больше всего действуют на нервы вашему отцу, но, кажется, вы все уже сыты ими по горло.

– Если говорить обо мне, то это именно так. – Эплби живо вообразил, как Белинда в темноте упрямо тряхнула своей милой умной головкой. – Но если папа пожелает, чтобы все это продолжалось еще сто лет, ему и карты в руки. Я не смею возражать. Вот только усталость и пресыщенность накапливаются.

– Но особенно это тревожит вашего брата. Хотя, как вы верно отметили, он еще слишком молод.

Белинда замкнулась в задумчивом молчании. Эплби посмотрел на светящиеся стрелки своих часов.

– Без десяти двенадцать, – сказал он.

Тишина длилась и длилась. Эплби, ничего не знавший об истории Раст-Холла, размышлял, сколько раз приходилось людям соблюдать полную тишину в этом потаенном месте. Перед мысленным взором (причем особенно четко как раз в темноте) возникла репродукция, висевшая в его детской спальне. «Когда ты в последний раз видел своего отца?[84]» Ему подумалось, что именно это столь выразительное и всем известное изображение следствия впервые заронило в его детскую душу стремление заниматься своей нынешней профессией. А дворяне Элиоты, по всей вероятности, не раз скрывались за этой раздвижной панелью, чтобы избежать участи ребенка с той картины. Или же семья осталась верной католицизму и прятала в сей душной темноте иезуитов из Реймса или Дуэ. На мгновение Эплби даже померещилось, будто он слышит шелест сутаны. Но потом легкий запах духов Белинды вернул его к реальности и заставил устыдиться, насколько праздным размышлениям он предается, подменяя ими настоящее дело. Гадая, как долго еще продлится вечеринка, он вернулся к теме, занимавшей его больше всего.

– Пока все, с чем мы столкнулись, это травля Элиотов, причем не в самых жестоких формах, – и не более того. Вероятно, нам ничего не остается, кроме как попытаться выявить вероятные мотивы для нее. Почему подобные вещи настолько занимают злоумышленника, что он готов уделять своим шуткам столько времени, затрачивать большие усилия и даже подвергаться опасности? Если удастся распознать мотив, станет легче очертить круг лиц, которые могут им руководствоваться. Но, быть может, ваше знание семейной ситуации и прочих подробностей позволит сэкономить время на рассуждения и сразу же указать на подозреваемого?

Снова донесся шелест платья, когда Белинда сменила в темноте позу.

– Мы вообще не совсем обычная семья, – задумчиво сказала она. – А папа к тому же еще и не совсем обычная личность. Думаю, вы понимаете, что его успех вызывает зависть и неприязнь, о которых он часто даже не догадывается.

– Я пока основываюсь лишь на общих впечатлениях. Но мне прекрасно известно, что зависть – инфекционное заболевание. Между прочим, вся эта история уже получила широкую огласку? Будь я репортером, то посчитал бы дурные шутки над столь популярным автором, как создатель Паука, прекрасной темой для публикации.

– Нет. В печать почти ничего не просочилось. Дело об ограблении миссис Бердвайр удалось замять, хотя не представляю, каким образом.

– Понятно. Но ведь есть еще одна крайне любопытная история. Главный герой известного писателя внезапно таинственно оживает и начинает преследовать своего создателя, наигрывая на кларнете. Если бы об этом стало известно публике, многие посчитали бы такой номер остроумной шуткой.

Ножка табуретки, на которой сидела Белинда, царапнула пол.

– Джон, – сказала она, – у вас пугающе организованный склад ума. Столь ужасные мысли лично мне даже в голову не приходили.

– Конечно, быть может, это не так уж и плохо. Вы сами прибегли к подобному выражению, верно? Насколько я могу судить, только такого рода травля может заставить вашего отца бросить тему Паука навсегда. Но, кажется, именно этого вы с Тимми и добиваетесь?

– По крайней мере большой скандал не будет содействовать идиотским планам того же Тимми стать дипломатом.

– Вот об этом мне ничего не известно. Вы сами, вероятно, достаточно дипломатичны, чтобы открыто затрагивать эту тему вне узкого семейного круга. Но, насколько я понимаю, намерений брата не одобряете. Слишком зажившийся на этом свете Паук и юноша – будущий посол: вам не по нраву и то и другое?

Ножка табуретки снова шаркнула по полу.

– Не понимаю, к чему вы клоните. Ну, вот – я уже сама прибегаю к выражениям подозреваемых, встречающимся чуть ли не в каждом детективе! Но, думается, вы любого обрабатываете подобным образом, верно?

– Но далеко не со всеми мне удается уединиться в столь милом, темном и потаенном местечке. Хотя в общих чертах так оно и есть. Я же предупредил вас о замашках полицейских. Но давайте теперь поговорим об издателе Уэдже.

– Да о ком угодно, ради бога… Я же говорила, что нас здесь ни за что не найдут… Так, значит, об Уэдже?

– Эти праздники – его идея?

– Да.

– И он превращает их в одну из малых форм рекламы?

– Точно. Очень утомительная, сильно раздражающая, но малая форма.

– Предположим, что постепенно накопившиеся дурные шутки и розыгрыши однажды станут темой для крупных изданий. Это пойдет на пользу Уэджу и его книготорговле?

– О, господи, Джон! Это даже навевает депрессию. Вы намного осторожнее в выражениях по поводу Уэджа по сравнению с тем, когда в лоб задаете вопросы, в чем заинтересованы дети своего отца! Разумеется, папа должен находиться в сфере внимания читательской аудитории, но не думаю, чтобы Уэдж хотел поднять вокруг него сенсационную шумиху. Результат может оказаться непредсказуемым или даже чреватым проблемами. С кем-то менее известным еще, вероятно, и стоило бы рискнуть, но не с автором книг, которые и так расходятся огромными тиражами. И нельзя не принимать во внимание воздействия такой сомнительной рекламы на психику отца. Как вы считаете, стал бы Уэдж подвергать своего самого известного писателя опасности потерять душевное равновесие? А Уэдж, хотя и любит изобразить из себя дурашливого и простецкого парня, на самом деле чрезвычайно умен и ловок. Уверяю вас, он заработал на Пауке в десятки раз больше, чем папа. Об этом говорят факты. Но у меня есть основания полагать, что человек он достаточно честный. Так что, Джон Эплби, ищите другую кандидатуру.

– Я так и сделаю. Возьмем, к примеру…

Белинда встала и ударилась головой о потолок.

– Проклятье! – воскликнул за нее Эплби.

– Спасибо. Я всего лишь хотела прислушаться. Мне показалось, что я снова улавливаю стук трости этого идиота-секретаря. И вообще, вы не думаете, что игра слишком затянулась?

– Не зная правил игры, мне трудно судить об этом. Вернемся лучше к началу.

– Хорошо. – И Белинда занялась панелью.

– Я другое имел в виду. Нашу беседу.

Белинда вздохнула.

– Патришия привезла в Раст настоящего изверга. Но давайте продолжим.

– Будем надеяться, – серьезно сказал Эплби, – что никто не привезет настоящего изверга ни в Раст, ни куда-либо еще.

– Подобные фразы я называю загадочными. Что вы имеете в виду?

– Здесь нет ничего загадочного. До сих пор злые шутки, которые кто-то играет с вами, ограничивались пределами Раста. Будет ли все и дальше происходить только здесь и касаться лишь вашего отца или же переместится в другие места и затронет не одних Элиотов? Как я понимаю, в аббатстве никаких тревожных событий пока не происходило?

– Тишина и покой.

– А между тем это очень удобный объект для создания проблем, – сказал Эплби с легкой улыбкой профессионала.

До полуночи оставалось всего несколько минут, и к этому времени безнадежная скука – если только скука вообще пригодна для научно-абстрактного образа, – но, тем не менее, именно полнейшая скука должна была бы овладеть расположившимся на вязе наблюдателем доктора Чоуна. Поднялся легкий, но холодный ветер. Он шуршал в ветвях и все же обладал достаточной силой, чтобы сдувать с них крупные капли дождя, которые ускорялись в падении и ударялись о землю со звуком, напоминавшим чуть слышные шаги человека. Больше нигде и ничто не шевелилось. За портьерами гостиной виднелись яркие и вселявшие уверенность огни большой люстры. Столь же яркий свет лился из протянувшихся этажом выше коридоров. Только из этих окон лучи и били наружу, прокладывая туннели во мраке ночи. Остальное освещение было выключено в соответствии с происходившим в доме. Несколько раз смутная тень человека заслоняла собой сияние верхнего ряда окон, но создавалось впечатление, что это сама ночь отвоевывала свое право на темноту, посылая сову или крупную летучую мышь в полет вдоль светящихся прямоугольников. И в самом деле – вскоре донеслось характерное уханье филина. Затем у самого дальнего из окон гостиной за шторой возникла гораздо более крупная тень, двигавшаяся легко и уверенно. На мгновение свет в том окне ослепительно засиял, словно штору отдернули и снова вернули на место. Тень удалилась теми же непринужденными и целеустремленными шагами. А потом уже ничего не происходило; эпизод (если это был действительно эпизод) завершился. В верхушках деревьев ветер застонал громче, и стволы вязов разом качнулись, как будто в предчувствии надвигавшейся бури.

Разговор в потайном закутке тем временем продолжался.

– В аббатстве устраивают большой прием, – говорила Белинда. – И я сумею незаметно включить вас в число приглашенных. Вы знакомы с Джаспером?

– Нет, – усмехнулся Эплби, – но надеюсь однажды лично арестовать его.

– Арестовать Джаспера?!

– Пока человек молод, – Эплби придал голосу дразняще отеческую интонацию, – он может желать ликвидации Паука. Но потом, повзрослев, начинает думать, что было бы совсем недурно ликвидировать Шуна и ему подобных.

– Но, Джон, он всего лишь милый старикан со своими причудами. И я не верю, что таких богатых людей, как он, вообще когда-нибудь арестовывают.

Эплби вздохнул.

– Да, очень редко. Но в один прекрасный день мы до него доберемся. Продаст он пару пушек не тем людям (к примеру, на задворках Индии), и кое-кто может наконец потерять терпение. Важным людям посоветуют тихо выйти из совета директоров его компании, а нам прикажут взять его в оборот. Это не слишком вероятная фантазия, но мне она нравится. Вы ведь недостаточно хорошо разбираетесь в экономической составляющей могущества хозяина аббатства Шун или я ошибаюсь?

– Если говорить об экономике, – капризно отозвалась Белинда, – мне известно только, что меня он оценивает ровно в восемь фунтов в неделю.

– Да, слышал. Вот почему Патришия так обрадовалась, когда вы к ней там присоединились. Ведь ему пришлось платить ей столько же.

Наступила пауза, обычно означавшая, что Белинда погрузилась в глубокие раздумья.

– Но, Джон, это странно. Уверена, она получала такие же деньги и прежде. Ведь у Патришии образование значительно лучше моего. Она более квалифицированный работник.

– Белинда Элиот, вы – дитя привилегированного класса. Неужели я первый сообщаю вам об этом? Наш друг Шун очень богатый человек, и он почувствовал, что не должен платить меньше дочери другого более чем обеспеченного человека. Назовем это чувством солидарности плутократов. Но, будучи, как я подозреваю, щепетильным в мелочах, он и Патришии повысил жалованье. Она чуть не расплакалась от радости, а теперь ходит по магазинам на других улицах.

– Эта игра непереносимо затянулась, и пора… – Но Белинда осеклась и передумала покидать убежище. – Неужели все полицейские умеют так ловко заинтересовать собеседника, чтобы вытянуть информацию? Но давайте поступим наоборот. И вы расскажете мне о нашем бедняге Джаспере то, чего я не знаю. Я ведь всего лишь маленький винтик в его империи.

– А что о нем рассказывать? Он сейчас на пике процветания, как вы можете догадаться, получая от него огромные суммы для участия в аукционах. Понимаете, ему стало гораздо спокойнее. Нет необходимости играть в опасные игры и вооружать мятежников всех мастей. Сейчас он торгует только с теми, кого даже наши власти считают потенциально законными правителями стран.

– Что значит «потенциально законными»?

– То есть с людьми, которые правили бы государством, если бы глупый народ во время выборов не проголосовал за других индивидуумов. И на вырученные деньги он может позволить себе самые редкие египетские папирусы и бесчисленное количество античных амфор.

– Знаете, на меня ваше мнение о нем навевает тоску. Но все равно, разве вам не интересно познакомиться лично с этим отъявленным злодеем, не говоря уже о том, чтобы осмотреть аббатство? – И Белинда снова поднялась, но на этот раз с большой осторожностью. – Послушайте, давайте выбираться отсюда. Нас так и не нашли, а игра, вероятно, давно закончилась.

– Пожалуй, вы правы, – согласился Эплби. – Не происходило вообще ничего с тех пор, как…

Он резко осекся.

– Белинда, разве вы не сказали мне, что на время игры свет в коридоре останется включенным?

– Конечно. Освещены должны быть все коридоры. Нельзя зажигать только люстры в комнатах.

– К тому же свет из коридора был виден через тонкую щель в дубовой панели. Вот здесь. Но, как я только что заметил, его больше нет. Он пропал. – Эплби сжал ладонь Белинды. – И послушайте внимательно.

Прямо над их головами одновременно и близкий в кромешной тьме, и обманчиво далекий, словно сигнал водолаза для оказавшихся в ловушке затонувшей подводной лодки моряков, раздался мелодраматичный, абсурдный и невероятно зловещий стук трости слепого секретаря Паука.

9

Раст-Холл снова погрузился в темноту. Но на этот раз у Джона Эплби не оказалось под рукой даже портативного фонарика. Как, впрочем, и у всех остальных. Совсем недавно каждый разгуливал с одним из них по дому, а теперь все они оказались в мешке, унесенном прочь сэром Рупертом Элиотом. Ко второму нежданному затемнению Раст-Холл был готов еще хуже, чем к первому.

Как только Эплби и Белинда совместными усилиями отодвинули в сторону потайную панель, до них донесся неясный ропот голосов снизу, сверху, со всех сторон. Пока они выбирались наружу, бормотание перешло в крики и вопли. Вечеринка у мистера Элиота опять принимала дурной оборот.

– Это уже кажется однообразным, – быстро проговорила Белинда, будто боялась выдать собственный страх. – Я даже слышу, как мисс Кейви снова солирует в паническом хоре.

И действительно, визг мисс Кейви, хотя и чуть приглушенный расстоянием, можно было безошибочно выделить среди прочих голосов.

Эплби взял Белинду за руку, и они медленно двинулись вдоль коридора.

– Хочу надеяться, – сказал он, – что глаза тех четырех щенков смотрят на нее сейчас из темноты… Должен сделать невеселое признание. У меня есть с собой коробок, но в нем осталась всего одна спичка. Прибережем ее на самый крайний случай. Ведите меня за собой. Мне все же не верится, что вы устроили эту заваруху сами, спрятав тумблер в нашем потайном убежище, чтобы вырубить свет и включить граммофон с записью этого треклятого «тук-тук-тук»… Боже, что я несу! Извините.

Они вышли на площадку главной лестницы дома. Здесь царил бесконечный хаос, отзвуки которого отражались от стен. То там, то здесь вспыхивали спички, но тут же гасли, задуваемые холодным ночным сквозняком, необъяснимым образом гулявшим теперь по всему дому.

– Пустите в ход свой внушительный голос, – попросила Белинда.

Эплби готов был подчиниться, но еще не успел набрать в легкие воздуха, как его опередили. Откуда-то из центра холла внизу кто-то крикнул:

– Всем немедленно успокоиться!

Голос не звучал внушительно, но был исполнен такой еле сдерживаемой злости, что гости разом застыли на своих местах.

– Это Топлэди – приятель Тимми, – объяснила Белинда. – Еще один дипломат в пеленках. Но, оказывается, и он способен на сюрпризы.

– А сейчас, – продолжил Топлэди, – необходимо заняться окнами. Многие из них почему-то оказались открыты. Пусть мужчины найдут их и закроют.

Топлэди сделал паузу, чтобы убедиться, насколько точно выполняются его поручения. Когда он продолжил, из его голоса окончательно пропали нотки обеспокоенности и тревоги.

– Будет логично предположить, – заговорил он снова с трезвой рациональностью, которая одна была сейчас способна окончательно унять последние волнения, – что свечи, а за ужином их было на столе очень много, оставили там до утра. Так поступают в большинстве домов. Просто из разумной экономии.

Эти его слова возымели совершенно неожиданный эффект. Явное желание истинного джентльмена избежать бестактного намека на скупость в ведении домашнего хозяйства владельцев Раст-Холла даже в столь экстремальных обстоятельствах подействовало окончательно успокаивающе, и гости полностью пришли в себя.

– Я сейчас отправлюсь за ними. А джентльмена, который помог нам в первом случае – уж простите, не запомнил вашей фамилии, – я попросил бы снова проверить предохранители.

Перегнувшийся через лестничные перила, Эплби с трудом не расхохотался.

– Будь я проклят! – пробормотал он. – Как, вы сказали, его фамилия? Топлэди? Еще один представитель правящего класса, я полагаю. Именно так все эти Топлэди берут командование на себя по праву происхождения и под соснами, и под пальмами. А наше дело маленькое. Пойти и выполнить простую техническую операцию, элементарную, но слишком грязную, чтобы марать руки мистера Топлэди.

Впрочем, он тут же оставил язвительный тон и снова заговорил серьезно, крепко сжав руку Белинды.

– По-моему, – в его словах слышалась уверенность, но несколько иного толка, – ничего действительно страшного не произошло.

– Это хорошо, – отозвалась Белинда, не задавая вопросов.

Они поспешили спуститься.

– Но только потому, – на ходу делился соображениями Эплби, – что нам готовят нечто действительно пугающее. Эта сволочь обладает явными артистическими наклонностями. И кульминация только еще предстоит.

Как участники костюмированного ведьмовского шабаша, гости мистера Элиота выстроились в полукруг, держа перед собой горящие свечи. Окна удалось закрыть, и сквозняк прекратился, но порывы его иногда прорывались невесть откуда, и тогда свечи начинали чадить и мерцать, придавая лицам собравшихся различные эмоции вопреки их усилиям оставаться хладнокровными и бесстрастными, насколько это было возможно. Только Уэдж, сумевший завладеть канделябром сразу на три свечи и принявшей величественную позу верховного жреца, да Питер Хольм, не способный даже в такие минуты не думать о подходящих к случаю жестах из «Юлия Цезаря», – только эти двое не пытались скрыть владевший ими страх и выглядеть спокойными несмотря ни на что.

Топлэди и Чоун стояли по обе стороны от мистера Элиота, совершенно сбитого с толку и не знавшего, на чьи увещевания реагировать в первую очередь.

После некоторого колебания Эплби решил, что информацией следует поделиться со всеми, а не с узким кругом избранных:

– На этот раз, – объявил он, – проблема не в предохранителе. Дело в главном переключателе. Такой есть в каждом доме в виде рычажка или кнопки. Так вот, кто-то его отвинтил и спрятал, применив изрядную силу и не без риска для собственной жизни. И, боюсь, в данный момент исправить положение невозможно. Запасных переключателей никто не держит.

Наступила пауза. Измученная толпа гостей скорбно смотрела на него.

– Впрочем, есть идея. Мне понадобится большой кусок резины и все пачки сигарет, какие только найдутся. Нет, не портсигары. Пачки. Пустые или полные – не играет роли.

Гости оживились, стали обмениваться репликами, началась некоторая суета, после чего все собранное было передано Эплби, как иллюзионисту в цирке.

– Особая просьба к владельцам автомобилей, – выступил он с новым воззванием. – В машинах много частей, содержащих металлическую фольгу. А она способна творить… – Внезапно Раст-Холл снова озарился светом. – … чудеса.

Эплби спустился со ступени лестницы на пол.

Второй раз за короткое время Хьюго Топлэди взял ситуацию под свой контроль:

– Вот и отлично! – и добавил командирским тоном: – Теперь мы можем спокойно и при нормальном освещении отправиться спать.

Подобно хору и статистам в музыкальной комедии, спешно покидающим сцену, чтобы главные герои могли продолжить романтический разговор, важный для сюжета, большинство гостей поспешили последовать совету и разошлись по спальням. Только мисс Кейви явно не желала уходить. Возможно, виной тому была ее легковозбудимая натура; или же она не слишком стремилась остаться в одиночестве, чтобы лежать в темноте, размышляя о болтавшихся на веревках щенках и слушая воображаемые звуки музыкальных экзерсисов Паука. Но скорее ею все же руководило перевозбуждение, поскольку она вдруг спросила с величайшим беспокойством, какой день только что миновал: пятница или суббота? А когда ее заверили, что несколько минут назад наступила суббота, заметила, мол, именно на субботний вечер приходились основные праздники в Раст-Холле. И только потом ушла. Мистер Элиот остался в кругу родственников и людей, которым хотя бы отчасти доверял. Но никто не мог предсказать, что предусмотрено дальнейшим текстом пьесы и кому какая роль отведена в ней на ближайшее будущее. Кто-то принес из библиотеки поднос с напитками, и некоторые из гостей не преминули укрепить свой дух, прежде чем уединиться на ночь. Лишь небольшая группа осталась в вестибюле. Кто-то сидел на ступенях лестницы, остальные расположились на стульях, размышляя или делая вид, что размышляют над крайне запутанной и непредсказуемой ситуацией. Хьюго Топлэди, сумевший убедить большинство в необходимости отправляться спать, посчитал свою миссию исчерпанной. И молчание нарушил Эплби, ухвативший за рога, фигурально выражаясь, первого же попавшегося быка.

– Нет сомнений, что на этот раз все было сделано намеренно. И меня очень удивит, если дело ограничилось всего лишь вторым отключением электричества за вечер. Но особый интерес вызывает время, выбранное для мерзкой шутки.

– Что касается меня, – отозвался Джеральд Уинтер, сидевший на лестнице выше всех, – то момент представляется выбранным очень удачно – все попрятались в доме, чтобы поучаствовать в несомненно веселой игре.

Выражение лица Уинтера при этом выдавало и смертельную скуку, и неподдельную тревогу.

– Любопытно здесь не то, что все играли в подобие пряток, – сказал Эплби с раздражающе терпеливой интонацией. – Занятно, что прятались гости парами.

При этом все, кроме мистера Элиота, совершенно неподвижно сидевшего на нижней ступени, неуютно поежились, и Эплби понял, что волей-неволей взял на себя привычные функции следователя. Оставалось только продолжить:

– Было бы крайне интересно установить, кто прятался с кем-то в паре, а кто, быть может, и не думал прятаться вовсе.

– Составить списочек пар? – подал голос Тимми, потягивавший виски в углу, причем явно не получая от выпитого никакого удовольствия. – А знаете, это не для всех окажется приятно. – В его тоне звучала агрессивность, словно он уже знал, что список будет содержать занятную информацию. – Например, мисс Кейви хотела избрать Эплби. Но кто в итоге достался ей в пару?

Мистер Элиот при этом вскинул голову.

– Мы с мисс Кейви спрятались вместе в бельевом шкафу полуподвального этажа. – Он выдавливал из себя фразы с трудом, по необходимости, чтобы Тимми перестал вышучивать покинувшую их гостью. – Сейчас мне почему-то кажется, что мы пробыли там несусветно долгое время. Мисс Кейви в подробностях рассказывала мне о своей новой книге, вот только, – мистер Элиот недоуменно нахмурился, – я почему-то… – Хмурое выражение неожиданно сменилось на его лице улыбкой, словно он готовился рассказать нечто смешное. – Только я почему-то ничего не запомнил. – Он взглянул на Тимми, проверяя юмористический эффект своих слов, но потом снова погрустнел. – Этой ночью с моей памятью творится что-то странное.

Глядя на него, все ощущали смущение.

– Но ведь игра продлилась действительно необычно долго, – внезапно вмешалась в разговор Белинда. – Такое ощущение, что никого так и не нашли. Всегда происходит оживление, если кого-то обнаруживают, но мы с Джоном за все время не слышали ни звука.

– Как бы то ни было, – импульсивно продолжил Тимми, – но у одного человека заведомо не могло быть пары. Я говорю об Арчи. Ему выпало водить. И он нам скажет, удалось ли ему найти хоть кого-то.

Все взгляды устремились на сэра Арчибальда Элиота. Причем ситуация снова сложилась до крайности неловкая, поскольку сэр Арчибальд был явно сильно пьян. Эплби сразу вспомнил, что именно об этом круглолицем полноватом мужчине не успел получить никакой информации от миссис Моул, ибо всех вынудили встать из-за стола. И Эплби попытался восстановить в памяти все, известное ему прежде. Сэр Арчибальд был неудачливым инженером, и он же непонятным образом стал жертвой определенных садистских наклонностей мистера Элиота, о чем миссис Моул все же успела упомянуть. На скамье подсудимых такой человек предстал бы в самом выгодном свете. От него исходило ощущение доброты, благожелательности и незлобивости, причем спиртное только усиливало этот эффект. Сейчас он смотрел на Тимми из-под тяжелых век взглядом, полным дружеского расположения. Но заговорил мистер Элиот:

– Повелитель мостов! – резко произнес он. – Что он вообще способен сказать членораздельно?

Так вот как все обстояло! Для человека, чей главный проект в жизни рухнул, кличка едва ли была доброй. Но к ней, видимо, в этой семье уже притерпелись, она стала привычной. По крайней мере, Арчи посмотрел на кузена с тем же выражением ласки и дружеских чувств.

– Неужели же… я могу носить луну в кармане? – спросил Арчи голосом несколько невнятным, но пока разборчивым.

Эплби вздохнул. Не исключено, что инженер тоже писал любительские стихи. Ну, и семейка!

– Эти затемнения, – протянул затем Арчи, словно жалуясь кому-то, – все случаются и случаются. Свет пропадает один раз, а потом берет и пропадает снова. – Он на мгновение широко открыл глаза, словно ему доставила удовольствие складность собственных слов. – Игра есть игра, дорогой Ричард. Но даже ради участия в самой занимательной игре должен я, по-твоему, бродить по траченным крысами ступеням? – Арчи тупо задумался. – Нет, – тут же серьезно поправился он, – крысы в Расте на самом деле не водятся. Но все равно, разве не глупо бродить в темноте по дому, чтобы кого-то там отыскать? Сам пораскинь умом – и все поймешь.

И Арчи икнул, но в сторону, так, чтобы никого не обидеть.

Мистер Элиот снова на мгновение растерялся, и за него вопрос задал Тимми:

– Значит, ты никого не нашел? Но ведь свет погас, в чем я совершенно уверен, намного позже того, как ты уже должен был начать поиски.

Однако Арчи находился далеко не в том состоянии, чтобы участвовать в каких бы то ни было играх, и потому большинство присутствующих посмотрели на Тимми с мягким упреком. Но Арчи, тем не менее, продолжил свои размышления.

– Усыпляющая микстура, – сказал он. – Вот что это было: усыпляющий сироп.

Он осмотрел пол, словно готов был увидеть его усыпанным опийным маком и кореньями мандрагоры. Тимми с многозначительным видом подлил ему еще виски и содовой. Выглядело это не слишком симпатично, вызвав у остальных почти откровенное недовольство.

– Вы хотите сказать, сэр Арчибальд, – раздался голос человека, до этого молчавшего, – что вас опоили каким-то зельем?

Это был доктор Чоун.

Мистер Элиот снова попытался вмешаться, чтобы положить конец нелепым речам своего родственника:

– Нет, Чоун, нет, конечно же. Просто наш Арчи хлебнул немного лишнего в честь праздника. И думаю, пора бы нам…

Но Чоун, не обращая внимания на слова хозяина, быстрыми шагами пересек вестибюль и вывернул веки Арчи с такой бесцеремонностью, словно перед ним стоял пациент из лечебницы для неимущих или же вообще неодушевленный предмет.

– Его отравили, – коротко констатировал он. – У меня нет никаких сомнений – он находится под воздействием какого-то сильного препарата.

Становилось все хуже и хуже. Патришия, тяготевшая к компании Белинды, поймала себя на парадоксальной мысли: было бы намного, намного лучше, если бы – чего явно пока не случилось – в библиотеке действительно нашли труп. Мертвец в доме оправдывает любые неудобства, а при виде кровавого преступления всяческие социальные условности легко отбрасываются и забываются. Но до сих пор единственным в Раст-Холле, что хотя бы отдаленно напоминало кровь, оставалась красная акварель. А хоть чем-то схожим с преступлением было использование кисточки для бритья Топлэди, чтобы эту краску нанести. Ничего даже близко похожего на шуточное ограбление дома миссис Бердвайр. Да, ограбления, тоже совершенного в насмешку, а не всерьез. Выполненное с некоторым риском изменение названия Раст-Холла на Дурость-Холл, странное заявление Тимми и еще более абсурдное утверждение Арчи Элиота, оказавшееся, тем не менее, правдой, – вот и все мелкие фрагменты розыгрыша, на которые она реагировала, вероятно, излишне нервно. Та же Белинда могла бы высказаться по их поводу определеннее – заклеймить, используя самые сильные выражения, но они, по всей видимости, всего лишь утомляли ее и успели наскучить. Добравшись до этой точки в своих рассуждениях, Патришия посмотрела в другой угол вестибюля на своего брата. И как раз на его лице не увидела даже намека, что происходившие события навевают тоску или начисто лишены интереса. Без какой бы то ни было неловкости, Джон пристально всматривался в хозяина Раст-Холла, забыв пока обо всем остальном.

Открыто или исподтишка, но на мистера Элиота смотрели сейчас все. Внезапно он завладел всеобщим вниманием, ненавязчиво, но намеренно, причем самым простым способом – встав в центре вестибюля и оказавшись среди людей, сидевших вокруг него.

– Мне жаль, – сказал он, – что столь многие уже отправились спать. Но, надеюсь, присутствующие здесь поверят в мою искренность, если я заявлю, насколько глубоко мое желание попросить у всех прощения. Все получилось неудобно, прискорбно неловко, зато я получил четкое указание, что должен сделать. Прежде я пребывал в великом сомнении. Но сейчас все наконец прояснилось.

Мистер Элиот выдержал паузу. Перед ними стоял человек, потерпевший поражение, но и одновременно осознавший, какое тяжкое бремя свалилось с его плеч – бремя неуверенности. Его отношение к происшедшему сводилось к тому, что он взглянул в лицо фактам, убийственным по сути, но в то же время развязавшим ему руки для возможности действовать.

– Как уже сказал, я чувствую необходимость извиниться. Ибо, в конечном счете, вся ответственность лежит на мне.

Компания уставилась на него в полнейшем недоумении.

– Разумеется, всегда следует иметь в виду вероятность совпадений. Я остро ощущал ее с самого начала. – Мистер Элиот оглядел своих слушателей, словно ища поддержки, даже не понимая, что его слова могли иметь для них совершенно загадочный смысл. – Но теперь я знаю: все сомнения отпали. Потому что это – празднование Дня Рождения.

– Почему ты заговорил о каком-то дне рождения, папа? – спросила Белинда тихим, напряженным голосом.

– Да, именно так. Только с заглавных букв. Потому что здесь каждый знает: мы празднуем не выход первой книги, а День Рождения. Его День Рождения. – Мистер Элиот снова сделал паузу, и все в вестибюле инстинктивно стали жаться друг к другу, словно столь необычный взгляд на вещи сделал чуть более реальным фантастическое прежде предположение, будто Паук ожил и свободно разгуливал по Раст-Холлу.

– Мы устроили прием в честь Дня Рождения: это первый пункт. В доме погас свет: вот вам пункт номер два. И до тех пор все еще могло оказаться случайными совпадениями. Но теперь выясняется, что Арчи опоили наркотиком. И это решающий момент. Я потрясен. В определенный период я был всего лишь расстроен и встревожен. Но стоит столкнуться с этим явлением лицом к лицу – причем даже ненадолго, – и оно становится все более интересным. – Мистер Элиот обвел взглядом окружавших его взволнованных людей. – Вижу, вам стало любопытно, о чем я толкую. Вполне естественное любопытство. Я назвал три пункта, служащие приметами того, что я называю празднованием Дня Рождения. А теперь разрешите ознакомить вас с четвертым. Позвольте мне… – В голосе мистера Элиота зазвучали почти радостные нотки. – Позвольте мне сделать пророчество!

Но на его лицо тут же как будто набежала сумрачная тень.

– Только меня что-то стала сильно подводить память. Я забываю детали. Впрочем, быть может, никаких деталей и не было. Но по поводу четвертого пункта я уверен. Это будет что-то, связанное с картиной.

Снова воцарилось изумленное молчание, нарушенное Эплби:

– А разве не было пункта номер пять: Дурость-Холла?

Мистер Элиот решительно покачал головой.

– Нет. – Он говорил до странности не терпевшим возражений тоном. – Вы думаете о чем-то совершенно ином. Понимаете, День Рождения – это старая история. Причем, что самое странное, история, так и не случившаяся. Убежден, вы согласитесь со мной, что все это дело весьма примечательного свойства и представляет большой интерес. Здесь нет ничего отталкивающего для рационально мыслящего человека, но одновременно для не слишком критически настроенного сознания присутствует больше необъяснимо сверхъестественного, чем могла бы себе вообразить, – он осторожно огляделся по сторонам, – наша потрясающая подруга миссис Моул.

Окружавшие мистера Элиота люди, по всей видимости, обладали тем самым не слишком критическим складом ума, поскольку на их лицах отражалось все более откровенное непонимание. Но сам мистер Элиот, казалось, не подозревал, что его речи могут быть для кого-то неясны или неубедительны.

– Должен признать, что принадлежу к племени упертых рационалистов. Вульгарные проявления сверхъестественного никогда не принимались мной на веру, не привлекали моего внимания, не вызывали любопытства. Я, собственно, и не начну верить в них. Но сегодня утром в поезде я сошелся с Уинтером во мнении, что мы имеем в данном случае дело с чистейшей метафизикой.

Мистер Элиот замолк и с некоторой надеждой во взгляде посмотрел на куратора Тимми. Тот ощущал очевидную неловкость, но почувствовал, что какое-то высказывание сейчас необходимо и с его стороны.

– Мистер Элиот полагает, что литературное творчество является процессом создания в полном смысле слова и из него вырастает некий автономно существующий мир, столь же реальный, как и тот, в котором мы живем. Повторяю, это иной мир, но он, тем не менее, возникает и развивается параллельно. У этой идеи, – добавил Уинтер после некоторого колебания, – весьма почтенные корни и давняя история. Но, по мнению мистера Элиота, которое распространяется несколько дальше, эти реальности, в нормальной ситуации существующие строго отдельно, порой пересекаются и смешиваются подобно тому, как путаются иногда в сильную грозу телефонные кабели, и тогда мы слышим обрывки чужих разговоров.

Мистер Элиот одобрительно закивал, откровенно довольный той простотой, с которой Уинтер изложил его теорию. И собрался развить свою мысль, когда вмешался – Эплби:

– Таким образом, День Рождения – это бывший плод воображения, каким-то образом сделавшийся этой ночью реальным для нас? Это часть сюжета одного из написанных вами романов?

Все буквально затаили дыхание, поскольку каждый в той или иной мере понимал решающую важность этого вопроса. И мистер Элиот не заставил себя ждать с ответом:

– В том-то и дело, что нет! – воскликнул он. – Как раз здесь и находится точка взаимной абсорбции. Я ничего подобного не написал. А только планировал написать.

Наступил бы новый момент изумленного молчания, если бы не Уинтер. Либо чувствуя необходимость сгладить странное впечатление от слов Элиота, либо в силу своего обычного неодолимого желания поддаться магии слов, он поднял палец, привлекая общее внимание, и разразился монологом:

– В таком случае не думаю, что вы имеете право претендовать на роль создателя истории или ее первоисточника. Гораздо более вероятно, что некая реальность, включавшая такое развитие событий, существует сама по себе, независимо от вас, а вы планировали изложить ее на бумаге, когда ваше сознание невольно вступило в контакт с параллельной реальностью. Мне это представляется одним из тех трюков, которые, по мнению некоторых современных ученых, способно вытворять с нами время. Предположим, что здесь и сейчас действительно происходит реальная вечеринка в честь Дня Рождения, а вы, когда обдумывали схожую историю, непостижимым образом сумели ненадолго заглянуть в будущее. Вероятно, весь творческий процесс сводится именно к этому, и только. В таком случае все ваши истории однажды произойдут в реальности.

Услышав его слова, мистер Элиот, являвшийся прежде центральной фигурой, внезапно сел и потер лоб. Избранный им метод защиты от повергнувшего его в смятение переворота, совершенного миром, заключался в том, что Белинда окрестила «философским толкованием». Но сейчас оно не сработало. Уинтер с завидным хладнокровием вывернул его теорию наизнанку, и это в сочетании с перспективой для всех тридцати семи романов стать будущей реальностью, снова выбило почву у него из-под ног.

– По крайней мере… – в его голосе зазвучало отчаяние, – …я вижу, что должен сделать. В моих силах все остановить.

Чоун неодобрительно хмурился, глядя, как обильно потребляет виски Тимми, но, скорее всего, недовольный ситуацией в целом, раздраженно барабанил пальцами по небольшому журнальному столику, а потом воспользовался возникшей паузой.

– Ваши метафизические рассуждения, – сказал он, – обладают очарованием игры искушенного ума. Но, к большому сожалению, сейчас они совершенно неуместны и, с моей точки зрения, представляют собой полнейшую чепуху, черт побери!

– Вы только послушайте! – встрял в разговор Руперт, обрадованный даже этим мягким ругательством из уст ученого. – Чертова чепуха, которой обучают в колледжах! И всегда где-то за углом дежурит какой-нибудь подлый мерзавец, готовый воспользоваться вашим пустословием.

Эплби, уже давно понимая, что продолжение подобной беседы может довести до полного взаимного непонимания и бессмыслицы споров, которыми изобилуют русские пьесы, энергично вскочил на ноги.

– Мне тоже кажется, что сейчас мы лишь зря теряем время. Представляется вероятным, что у второго затемнения имелась вполне определенная цель. Мистер Элиот считает, что здесь непременно будет фигурировать какая-то картина, а сэр Руперт Элиот опасается подлого мерзавца за углом. Предлагаю обойти дом и все проверить. Возможно, как раз упомянутый мерзавец и умыкнул картину. Если исходить из предположения, что он либо знаток произведений искусства, либо человек коммерческого склада ума, то нам следует прежде всего проинспектировать самые дорогие из художественных ценностей вашего дома. Что в первую очередь приходит в голову в этой связи?

Собравшиеся в вестибюле облегченно вздохнули, опустившись с метафизических высот до банального уровня ограблений и полицейских расследований. Первой высказалась Белинда:

– Несомненно, самое ценное, что у нас есть, – это Эль Греко в библиотеке.

– Подлинник Эль Греко?

Приехав погостить в скромную загородную усадьбу, позволительно выразить удивление, что здесь можно обнаружить шедевр всемирно известного художника.

– Да. Папа купил его в прошлом году у человека, обнаружившего полотно первым. Это, можно сказать, наш секрет. Но к проверке аутентичности привлекалось сразу несколько специалистов. И вещь довольно-таки крупных размеров.

– Крупных размеров? – Удивление Эплби, который вообразил себе всего лишь скромный эскиз на небольшой деревянной панели, только возросло. – Тогда, думаю, нам необходимо первым делом осмотреть его.

Они направились в библиотеку, причем шествие достаточно уверенно возглавил мистер Элиот, все еще полагавший, что кража ценной картины может быть осуществлена только в метафизической перспективе. В помещении включили свет. Вслед за мистером Элиотом группа совершила несколько маневров, обходя стеллажи с книгами, а потом все застыли на месте. Видимо, Эль Греко особенно поражает воображение тех, кто стремится к нему в спешке, опасаясь не обнаружить на месте. И картина оказалась действительно крупномасштабной: полный набор святых и отцов церкви, чьи фигуры искривленно устремлялись ввысь подобно языкам пламени. Эплби оставалось лишь поблагодарить мистера Элиота с обрушившимися на него несчастьями за то, что он сейчас привел его сюда. Он долго всматривался в полотно, а придя в себя, обнаружил, что остальные уже разбрелись, осматривая другие художественные ценности дома. Эплби бросил еще один взгляд на Эль Греко – возвышенное состояние души следовало продлевать, насколько это возможно, – а потом двинулся дальше. Донесшиеся до него голоса заставили перейти в гостиную. Когда он вошел, голоса уже превратились в громкие негодующие восклицания.

Это сделали с Ренуаром. Там, где прежде висела картина, стена была пуста – вернее, была бы пуста, если бы на ее – месте черной краской не изобразили огромного паука.

Остальные возгласы перекрыли слова доктора Чоуна:

– Как видите, телефонные провода на этот раз пересеклись и замкнулись с невероятно благой целью. Нам остается только признать, что картина (не говоря уже об огромной золоченой раме) переместилась в автономный мир, созданный творческим воображением. Так-так-так… – он посмотрел на Элиота и сменил тон. – Не смущайтесь, Элиот. Я, должно быть, менее остальных склонен считать, что вы ошибаетесь. Первая задача любой науки состоит в признании абсолютного человеческого невежества. Сомневаюсь, чтобы мы смогли сейчас хоть что-то предпринять. Нам нужен крепкий сон в удобной постели, а обсудим все уже завтра.

Чоун взял на себя роль опытного медика, говорившего с пациентами уверенно и прописавшего всем снотворное.

Эплби сделал шаг вперед и дотронулся до черной краски. Она уже высохла. Этот злобный автограф кто-то оставил позади картины уже давно, чтобы в нужное время его обнаружили. Тимми, понизив голос, сказал на ухо Эплби:

– Ренуара папочка подарил Белинде к двадцать первому дню рождения. Щедро, ничего не скажешь.

Это действительно щедрый подарок, не мог не согласиться Эплби. И удар был нанесен, чтобы доставить как можно больше боли. Белинда, побледневшая, но с решительным выражением на лице стояла рядом с отцом, сжимая его руку. Эплби с интересом всмотрелся в мистера Элиота. Настал, как он сразу почувствовал, еще один критический для хозяина дома момент. Чоун очень вовремя и разумно согласился уступить свои позиции. Более того, он даже допустил, что выработанная Элиотом система взглядов должна восприниматься терпимо. Ее следовало уважать хотя бы как защитную стену, выстроенную фантазией слишком утомленного сознания. Но перед лицом столь неприкрытого злого умысла – атаки примитивного и популярного создания его собственного ума на один из главных символов глубоко личных семейных отношений – единственной разумной реакцией со стороны мистера Элиота могла стать только ненависть. Утром, когда первоначальный шок уляжется, все будет выглядеть иначе, но если бы даже сейчас, в подобные мгновения он стал бы цепляться за свои отчаянные философские построения, это означало бы одно – в самом скором времени ему предстояло стать пациентом психиатрической клиники.

Примерно минуту мистер Элиот пребывал в напряженном молчании. А произнес потом банальное:

– Мы пережили достаточно много волнений для одной ночи, Белинда, и, мне кажется, доктор Чоун прав, – советуя нам отправляться спать. Должен признать, что совершенно сбит с толку и не в состоянии рационально – думать о случившемся. Но в то же время, – выражение его лица удивительным образом неожиданно изменилось, – я крайне зол.

Он остановился, и его черты исказила новая гримаса, словно внезапно в конце длинного и темного коридора перед ним мелькнуло некое видение.

– Есть что-то, о чем я никак не могу вспомнить… Что-то в корне отличающееся от того, о чем я здесь говорил.

Его взгляд пробежал по лицам окружающих. Казалось, он ищет. Ищет еще чье-то лицо. Но мистер Элиот лишь покачал головой, смущенный и опечаленный. Держа Белинду за руку, он повел ее через вестибюль, мимоходом похлопав по плечу Тимми. Потом чуть слышно пожелал всем спокойной ночи и удалился.

Теперь в тишине звучали лишь глубокие вздохи и дыхание нескольких людей. Ясно, что в доме побывал вор, но еще более ощутимо было тягостное осознание постороннего вторжения, тяжело воспринимавшееся всеми оставшимися в вестибюле. Потом люди начали постепенно расходиться – поодиночке или парами за чуть слышным разговором. Уже через две минуты Эплби, к которому тактично никто не приставал с расспросами как к единственному профессионалу на месте преступления, оказался в полном одиночестве, сосредоточенно разглядывая черный рисунок.

Он тщательно осмотрел стену и ковер под ней; потом повернулся к открытому окну в дальнем углу гостиной. Его взгляд скользнул к участку стены, где прежде висела картина, и медленно вернулся в обратном направлении. Затем что-то привлекло его внимание на полпути, и он заглянул за софу. По всей видимости, это дало ему нечто полезное для более поздних размышлений. Он рассеянно кивнул, словно отвечая на вопрос самому себе, и направился к окну, портьеры на котором трепетали под легким ветерком снаружи. Большинство окон гостиной достигали пола и открывались прямо на террасу, но последнее из них оказалось более обычным – раздвижным, и нижняя его часть стояла высоко поднятой. Эплби выглянул. Кругом царила тьма. Встав на подоконник, он осторожно спрыгнул вниз, склонился над землей и зажег свою единственную спичку. Она мгновенно погасла.

Внезапно сверху донесся голос:

– Я стащил из сумки один из фонариков.

– Давайте его сюда. – Эплби понял, что голос принадлежал Джеральду Уинтеру. – Но если не возражаете, посидите пока на подоконнике и не ходите по комнате. Я сейчас вернусь, чтобы еще раз приглядеться к полу в гостиной.

– Надеюсь, вы не сочли меня слишком навязчивым?

– Вовсе нет, – донесся из темноты ответ Эплби. – Вы сразу же меня заинтересовали.

– Весьма польщен.

– Впрочем, остальные меня тоже интересуют. Один из находящихся в этом доме обладает незаурядным, хотя и мерзопакостным, складом ума.

Уинтер прервал созерцание своего пустого бокала и стал наблюдать, как Эплби медленно и осторожно перемещается по комнате.

– Если на то пошло, – решил он возобновить их прервавшийся разговор, – вы тоже меня интересуете. Оказываете услуги джентльменам, попавшим в затруднительное положение в собственных домах, как я погляжу. Но до меня дошел слух, что вы настоящий сыщик, офицер Скотленд-Ярда. Это правда?

– Правда. Но причина моего появления здесь довольно-таки таинственна. Как, собственно, и вашего тоже. Не думаю, чтобы вы прибыли сюда для знакомства с мисс Кейви или участия в восьми разновидностях игры в прятки, верно?

И лежавший в этот момент на ковре лицом вниз Эплби повернул голову, чтобы бросить на Уинтера быстрый, но пристальный взгляд.

– Я-то как раз приехал сюда, чтобы разгадать загадку или, по крайней мере, попытаться. Но, столкнувшись с конкурентом-профессионалом, – Уинтер жестом указал на распластанное по ковру тело, – вынужден уступить. И меняю стиль поведения – как сделал когда-то пресловутый Паук, – на свою подлинную роль, а я ведь обучен только говорить. Хотя люблю и других послушать. – Он вдруг отказался от легковесного тона, стал серьезен, не скрывая больше, что крайне обеспокоен. – Особенно полезно было бы сейчас послушать вас.

Эплби поднялся с ковра.

– Я обычно не даю комментариев по ходу работы, однако для вас, так и быть, постараюсь. Но, между прочим, это таких, как вы, доктор Чоун окрестил беспристрастными наблюдателями? В этом доме есть кто-то, кого вы любите или, напротив, ненавидите? Что скажете, например, о своем питомце по университету?

– Тимми? С ним все в полном порядке. Я совершенно точно не испытываю к нему неприязни, хотя и особой любви тоже. – Уинтер устало покачал головой. – Слишком много таких Тимми побывали под моей опекой за последние двенадцать лет, и постепенно мне наскучило снисходить до дружбы с ними. Особенно с совсем еще юными. Молодость трогательна и красива, но сама по себе не делает их интеллектуально привлекательными для таких, как я. А к пустой благотворительности у меня, видимо, нет склонности. Я предпочитаю поверхностно болтовне созерцание древнегреческих ваз. Так что можете считать меня стороной вполне нейтральной. – Он хмуро посмотрел на золу в давно погасшем камине. – Но вся эта жутковатая история проняла и меня. Скажу честно: мне страшновато.

Подобное заключение спокойной по тону речи прозвучало немного странно. Эплби, занятый осмотром длинной низкой кушетки, ненадолго оторвал от нее взгляд.

– Страшновато? Мягко сказано. А я уже привык думать, что в этом доме сейчас страшно всем.

– Вы, стало быть, не исключаете реальной опасности в этом загадочном деле?

– Если потери ограничатся только Ренуаром или даже Эль Греко, я сочту, что мы легко отделались.

Уинтер спрыгнул с подоконника.

– Послушайте… – Он осекся явно для того, чтобы лучше обдумать свои слова. – А вы уверены, что происходит не самое заурядное воровство с некоторыми нарочно подброшенными пикантными деталями, чтобы сбить всех со следа вора? В конце концов, похищена ценная картина, причем весьма и весьма ловко.

– Вы подразумеваете, что это повторение истории с ограблением миссис Бердвайр, и картина будет столь же странным образом возвращена владельцам, как ее трофеи?

Но Уинтер выразительно покачал головой.

– Нет, я вовсе не это имел в виду. Два случая воровства в чем-то схожи, но лишь поверхностно. Насколько я могу судить, ограбление миссис Бердвайр действительно выглядело шуткой, если взять его в широком контексте, и никому не причинило материального ущерба, не говоря уже о душевных ранах. Сейчас все обстоит по-другому. Мне представляется, что на этот раз воровство совершено с вполне реальной целью личного обогащения, но при этом использован еще и шанс навести на всех истинный ужас. Поселить в сердцах страх.

– Не думаю, что преступление совершено в корыстных целях. – Эплби снова присмотрелся к черному силуэту паука на стене. – Будь это так, я бы даже испытал некоторое облегчение. Главной целью всего, что здесь происходит (или, по крайней мере, происходило до сих пор), является продуманная и целенаправленная травля Элиота. Это прямая атака на его спокойствие, здравомыслие, на его отношения с детьми и, возможно, материальное благополучие. Вдумайтесь в кражу картины, если держитесь своей версии. Комнаты дома на время опустели, и вор мог проникнуть куда угодно. Ренуар, безусловно, очень ценная картина, но Эль Греко на художественном рынке стоит куда дороже. К тому же Ренуара практически невозможно продать. Не найдется ни одного владельца галереи в мире, который не заглянул бы в каталог, чтобы сразу выяснить: картина принадлежит мисс Белинде Элиот из Раст-Холла. А вот Эль Греко, как вы слышали, относится к числу недавних находок. Причем его обнаружение и продажа обошлись без шумихи. Элиот купил полотно непосредственно у того, кто его нашел, и постарался избежать огласки – он скромный человек и не желает, чтобы все кому не лень судачили, какие дорогие приобретения он делает. Если бы вор преследовал цель обогатиться и обладал минимально необходимыми знакомствами, именно за Эль Греко у него был бы шанс получить целое состояние. Но все это гипотетические рассуждения. Как мы знаем, выбор преступника пал на Ренуара. И злоумышленник хотел нанести удар именно по чувствам людей, что и сделал с изумительной точностью и силой.

Оба ненадолго замолчали. Эплби поскреб ногтем черную краску на стене и неожиданно спросил:

– Когда вы прибыли в Раст?

– Едва успел к концу сегодняшнего ланча.

Эплби похлопал по стене ладонью.

– В таком случае маловероятно, чтобы это было делом ваших рук. – Он чуть заметно улыбнулся. – Что ж, мы добились некоторого прогресса. – Он подошел к софе и в задумчивости поставил ногу на кушетку, которую только что осмотрел. – Картину без особых церемоний сняли со стены и волоком дотащили по ковру до дальнего окна. Сделал это некто, хорошо знакомый с устройством гостиной.

– Откуда такая уверенность?

– Совершая кражу, вероятно, все-таки в спешке, преступник избрал для своего маневра не самый короткий, но оптимальный маршрут, позволявший избежать любых препятствий. Он, к примеру, обогнул софу по широкой дуге, чтобы не упереться в кушетку, видеть которую в темноте не мог. Хотя эта информация тоже мало что нам дает.

– Мало что дает? – Но Уинтер тут же понял мысль – Эплби. – Конечно, если вечеринка устраивается из года в год, то обстановка в гостиной знакома огромному числу людей.

– Я имел в виду несколько другое. Можно не сомневаться, что эта пакость совершена близким к Элиоту человеком. Потому что здесь важнее было знать менталитет самого Элиота, а уж обстановку в комнате запомнить несложно.

Они снова помолчали.

– Как вы верно подметили, – наконец сказал Уинтер, – он нанес изумительно точный удар по чувствам людей. Ведь на самом деле Элиоту нравится его Паук. В противном случае он не сумел бы писать о нем так живо, занимательно и превратить в действительно популярного героя. Но в нем все же есть и нереализованные амбиции ученого-литературоведа – Поуп и прочее, – а потому ему по душе, что Белинда занимается серьезным делом…

– Но только она не нашла ничего лучшего, чем заниматься им в аббатстве Шун, – перебил Эплби.

Уинтер ненадолго растерялся, с любопытством глядя на собеседника, прежде чем продолжить:

– Несомненно, Шун – фигура противоречивая. Но это не главное. Элиоту нравится работа Белинды, и изобразить дело так, что его собственный мужественный герой оказался способен на такое… – Он указал большим пальцем за спину на рисунок паука. – Покусился на самый красивый подарок ко дню рождения, который отец сделал дочери. Это глубочайшее унижение для Элиота. Гораздо большее издевательство, чем ложное ограбление мисс Бердвайр. Изощренный и очень болезненный укол. Так можно и в самом деле внушить автору ненависть к созданию собственного таланта. Теперь я не удивлюсь, если с Пауком все будет кончено. Он обречен на забвение. Тридцать восьмой роман о нем уже никогда не выйдет в свет.

– Подарки к дням рождения и празднования дней рождения. – Эплби прощупал софу рядом с собой. – Вот где собака зарыта, Уинтер! День Рождения! Если мы поверим всему услышанному, то должны согласиться, что шутник получил доступ непосредственно в мозг Элиота. Разгадайте эту шараду, и тайна будет раскрыта. Причем уверен, что решение подобной задачи может доставить вам подлинное интеллектуальное удовольствие… Кстати, как вы думаете, где сейчас картина?

– Вы же сами доказали: ее вытащили через окно.

– И предполагаю, что затем снова втащили через другое. Здесь, возможно, и заключается сходство нашего инцидента с происшествием в доме мисс Бердвайр. Элементы почти детского бурлеска со стороны преступника плюс очевидное желание поиграть с сыщиками и одурачить их. Зачем картину понадобилось перетаскивать через подоконник, если ее можно было запросто вынести через одно из французских окон? И ответ напрашивается один: только для того, чтобы оставить «улики». Французские окна открываются на замощенную террасу, а под раздвижным окном в конце гостиной как раз расположена клумба. И на клумбе остались до смешного отчетливые следы ног. Лучше получаются только отпечатки пальцев на суперобложках книг. И следы колес машины тоже есть, но они теряются на террасе. Все это очень в стиле Паука. Или почти так, поскольку сюжеты мистера Элиота в последнее время стали куда более замысловатыми.

– Но если картину вернули в дом, нам остается только найти ее.

– Не все так просто. Как выяснилось, Раст-Холл напичкан потайными комнатами, как улей сотами. Я сам побывал в одной из них. Очень удобно, чтобы спрятаться.

На лице Уинтера впервые отразилось не только безмерное удивление, но и тоскливая безнадежность.

– Думаю, – сказал он, – пора отправляться спать. Еще до приезда сюда меня предупреждали, что я могу угодить в «паучью гостиную»[85]. И не уверен, что испытываю желание обследовать потайные коридоры. – Он вяло улыбнулся, понимая, что шутка не слишком удалась, и повторил: – Да, пора ложиться.

– В таком случае спокойной ночи, – усмехнулся Эплби. – А я-то думал, что интеллектуальные загадки по-настоящему будоражат умы ученых! Что ж, справлюсь один.

Он бросал Уинтеру откровенный вызов. Тот развернулся, хотя уже пошел в сторону спальни.

– Вы считаете эту загадку настолько увлекательной?

Ухмылка пропала с лица Эплби. Он снова тщательно осматривал пол.

– Да, Уинтер. Она только кажется фрагментарной серией злых шуток и розыгрышей. Но постепенно все свяжется в единую нить.

– Единую нить?

– Именно так. Потому что наш Паучок только хочет казаться небрежным, неряшливым и щедрым на улики. А на самом деле у него все четко организовано. Он жестко намеченным курсом идет к какой-то одной, но очень важной для него цели. Однако позже может поддаться соблазну протянуть свои лапы и в другие места. Между прочим, у вас в колледже не возникало пока никаких проблем?

Уинтер, всерьез собиравшийся уйти, так и не взялся за дверную ручку.

– Проблемы в колледже? Что вы хотите этим сказать?

– Меня одолевает предчувствие, что паутина может распространиться далеко за пределы Раст-Холла. Все пока сводится к травле самого Элиота. Для начала посеяли семена раздора между ним и соседями. Думаю, и остальные члены семьи рискуют подвергнуться преследованиям подобным же образом. Только и всего.

– Понятно. Нет, в Оксфорде пока все тихо, если Тимми ничего от меня не скрывает.

Взгляд Уинтера снова скользнул по стене, где прежде висел Ренуар. Его явно одолевала какая-то мысль.

– Мне тут кое-что пришло в голову. Руперт Элиот считает, что нам надо опасаться, как он выразился, «подлого мерзавца за углом». Как вы считаете, насколько подлым может оказаться мерзавец? Кто он по происхождению?

– Не уверен, что успел оценить степень низости, до которой он способен дойти, не говоря уже о социальной принадлежности.

– Об этом красноречиво говорит случай с картиной. Вы считаете, что ее похитили не из корыстных побуждений, и здесь я склонен с вами согласиться. Но если кража – всего лишь злонамеренный выпад и наглая попытка осквернить подарок Элиота дочери, то зачем было прикладывать столько усилий и вообще красть полотно? К чему прятать его и рисовать паука на голой стене? Будь я мерзавцем действительно подлым, малообразованным и низко стоящим на социальной лестнице, то попросту бы оставил свой автограф поверх изображения, испоганив картину.

Эплби на мгновение был поражен в той степени, в какой это вообще возможно для видавшего виды офицера полиции.

– А вот это очень интересное замечание, – сказал он.

– Из чего следует, – осторожно продолжил Уинтер, – что наш шутник, пусть и ведет себя до крайности грубо там, где речь идет о человеческих отношениях, все же понимает ценность произведений искусства. Быть может, надо присмотреться к подобному типу человека. И тогда нельзя исключить, что «подлый мерзавец» на самом деле принадлежит к самым респектабельным слоям общества.

В его словах содержался ответный вызов. Эплби снова встал у открытого окна.

– Подойдите сюда, Уинтер.

Он высветил лучом фонарика клумбу и провел им вдоль отчетливо видимых следов ботинок, оставленных в сырой земле.

– Улики, – продолжил он. – Улики под носом, но, как уже сказал, я не собираюсь понапрасну тратить на них – время.

Он сделал паузу.

– Я же все понимаю. Подобные дела вызывают спонтанные и инстинктивные импульсы. Даже у тех, кого вы относите к респектабельным слоям общества, включая вас самого. Это лекарство от академической скуки. Дело представляется пустяковым, и трудно удержаться от искушения размять свой интеллект забавной игрой. Вот почему я поступил непростительно глупо, легкомысленно назвав происходящее занимательной загадкой. Я ни на секунду не допускаю, что это вы совершили варварский трюк с картиной Белинды, и не желаю тратить время и силы, играя с вами. С меня пряток довольно на всю жизнь. И если вы решили развлечь свою уставшую от науки голову, подбрасывая мне улики и развлекаясь наблюдением за моей реакцией на них, то убедительно прошу вас – остановитесь! Занимайтесь своими античными горшками или чем еще вы там заняты, а остальное предоставьте мне.

Уинтер лишь грустно вздохнул.

– Я веду уединенную жизнь. И мне никто давно не читал нотаций. Но вы, разумеется, правы. – Его голос стал предельно серьезным. – Вы действительно считаете, что существует реальная опасность? Лично у меня возникло ощущение, что сознание Элиота не настолько хрупко, как он хочет показать.

– Согласен. Когда он недавно уходил отсюда, у меня мелькнула мысль… – Эплби прервался, словно в поисках нужных слов.

– Вы почувствовали, что он, сам, вероятно, о том не подозревая, имеет еще на руках крупный козырь.

– Точно! – Эплби вскинул на собеседника пристальный взгляд. – Он либо не подозревает об этом, либо лишь смутно догадывается в самом приблизительном виде… Как бы мне хотелось надеяться, что козни против Элиота скоро прекратятся, не переходя в другие формы. Это может произойти в том случае, если, как я предсказывал, травля перекинется на его детей или кузенов. Но, с другой стороны, все случившееся может оказаться только предварительной стадией. Игра кота с мышью перед нанесением убийственного удара.

– Убийственного? В буквальном смысле слова?

Оба смотрели в темноту. Потом Эплби опустил раму и медленно вышел в центр комнаты.

– Сегодня, – сказал он, – мы праздновали День Рождения. А теперь возьмите эти слова в кавычки. «День Рождения» – давно задуманный, но так и не написанный Элиотом роман. А знаете, как называется книга, над которой он работал в последнее время? «Полуночное убийство». Вижу, что знаете. А известно ли вам, где происходит действие?

– Не имею понятия. – Голос Уинтера стал напряженным, как натянутая струна.

– Я тоже. Но моя сестра высказала предположение. Место будет носить название, близкое по смыслу к Дурость-Холлу.

Часть II

Полуночное убийство

1

Англия просыпалась, и сквозь толщу облаков, сгрудившихся, как стадо овец, пробивался неяркий свет солнца, хотя даже такие лучи блеском отражались на шпилях Кентербери. Светило перемещалось на запад от башни к башне, минуя устье Темзы, а потом тускнело в тумане, приблизившись к церкви Святого Стефана и Вестминстерскому собору. Затем рассвет простерся вдоль сузившегося русла реки к островерхим крышам святилища Магдалены, к великолепию храмов, построенных торговцами шерстью, где флюгеры в форме петухов кружились высоко над землей, давшей миру Шекспира. Солнце поднималось все выше и южнее уже справлялось с утончившимся облачным слоем, но бросало божественный свет на гораздо менее грандиозные сооружения. В Уортере оно придало неожиданного великолепия простой часовне из красного кирпича, расположенной рядом с почтой, а в Кингс-Кливе на мгновение соорудило подобие минарета из столба дыма, поднимавшегося над трубой местной текстильной фабрики. Рассвет пришел в Уинг; утро настало в Лоу-Суаффэме; новый день наступил в Пигге. Средневековые витражи в Уинге тускло сияли, почти не пропуская света. Туман клубился и плыл между козьими ивами Лоу-Суаффэма. А здание Общества трезвости в Пигге, как и в любой другой день, словно сопротивлялось проникновению в него солнечных лучей.

Дом, где расположено Общество трезвости в Пигге, выстроен в стиле раннего саксонского средневекового зала для собраний. Ведь это страна Шуна, где все дышит историей, а Пигг лежит, можно сказать, в тени аббатства Шун уже почти десять лет. Лоу-Суаффэм обозначает восточную границу этой необычной страны, и там любитель древностей может увидеть пару настоящих колодок для каторжников, так называемый позорный стул, к которому привязывали приговоренного к наказанию и на конце длинного бревна макали в воды реки, а есть еще маска позора и подлинный пояс верности, оставшийся со времен Крестовых походов. Книги в библиотеке прикованы к полкам цепочками. Литтл-Лимбер по другую сторону может похвастаться общественным приютом для бедных и узилищем – то бишь тюрьмой. Вызывает сомнение только подлинность коровника Кедмона[86] – места, где якобы родились первые стихотворные строки, когда-либо сочиненные на английском языке. Более мелкие поселения тоже имеют свои приметы неизменно исторического характера, и при этом везде вы непременно обнаружите латинскую тираду, заканчивающуюся словами: Donum Dedit Jusper Shoon Sacrosanctae Antiquitas Amator[87].

Англия пробуждалась, и солнце уже добралось до усиленных стальными опорами руин аббатства Шун, скользнуло лучами к подножию величественной западной башни, высветило холодный и голый бетон стен так и недостроенного монахами лазарета, не преминув заглянуть за занавеску, где храпел внушительного сложения ученый муж, которого звали доктор Буссеншут. Но солнце не интересует антиквариат, оно всегда устремлено в будущее, а потому, не задерживаясь, светило проследовало дальше, заставив жителей Снага открыть ставни. В расположенной рядом со Снагом «Испанской миссии» белоснежные стены слепили глаза (причем одна из них явно отличалась от остальных свежайшей белизной). Дружно завыли собаки, леди Пайк зазвонила в колокол и завела речь о бисквитах к завтраку, заставив быстрее шевелиться неуклюжих зулусок, работавших у миссис Бердвайр на кухне. Но солнце, ко всему равнодушное, уже миновало Колд-Финдон, протянув пальцы-лучи к Раст-Холлу, ощупало ими лиственницы в парке и вытянуло их длинные тени до границы пустоши.

Так наступало субботнее утро.

Джон Эплби открыл глаза и сразу вспомнил события минувшей ночи. Неужели после всех пугающих происшествий праздник продолжится? Вероятно, да. Это было сборище, которое, наверное, могло бы разогнать лишь появление катафалка на подъездной дорожке.

«И катафалки зачастят к твоим воротам вереницей», – вспомнилось Эплби. Поистине, Поуп – любимец мистера Элиота – не гнушался мстительных пророчеств. А Раст-Холл? Насколько прояснилась бы ситуация, если бы появились доказательства, что за всеми проблемами здесь стояли всего лишь заурядные чувства: личная неприязнь и злопамятность. Тогда следовало изучить семейную историю Элиотов вкупе с не совсем нормальной парой кузенов – неудачником Арчи и его литературными наклонностями, а также с виду кипуче-деятельным, но на самом деле до крайности ленивым и инертным Рупертом. Но рядом лежало столь же обширное пространство внесемейных обид и унижений, не говоря уже о корыстных интересах и личных амбициях целой группы людей, втянутых в орбиту столь выгодного бизнеса, созданного на основе Паука. Охваченный тоской Оверолл, сгорающий от нетерпения и предвкушения Кермод. Казалось бы, необъятное поле для исследования, но даже его громадность не внушала бы трепета, если бы точно знать, что им все и ограничивается. А других версий нет, и не надо выходить за его пределы.

Эплби уже приготовился вскочить с постели, но ему помешало появление молодого слуги с чаем. Занимательно для того, кто обладает, по выражению мистера Элиота, острым умом, зачем хозяин счел необходимым непременно подать чай в постель гостя. При этом слуга еще и пробормотал, что уже восемь часов утра и пора завтракать. Эплби принялся пить чай с тостом, покрытым чисто символическим слоем масла, нисколько завтрак не заменявшим. «До чего же многими условностями и пустыми традициями обставлена жизнь в этом доме», – подумал он и вспомнил, что, помимо прочего, ему предстоит заняться поисками картины, причем она сразу возникла перед его мысленным взором. Молодой человек между тем изящными движениями открывал шторы на окнах – будь он девушкой с более округлыми формами, и Ренуара, пожалуй, заинтересовал бы такой сюжет. А его собственная профессия? Чему он посвятил жизнь? Охране закона и порядка, чтобы в тысячах богатых домов страны люди мирно пили чай, не вставая с постелей. И, конечно, на нем лежала ответственность за мистера Элиота… Молодой человек наконец удалился, и Эплби бодро выпрыгнул из-под одеяла.

Он распахнул окно и оглядел скучное серое небо, сквозь которое с трудом пробивались солнечные лучи. Где-то над головой верещали скворцы, и под воздействием редкого для себя импульса Эплби решил обратиться к ним, используя строки из Поупа:

Луч солнца тронул занавеску,

Чтоб не слепить глаза, не резко.

Донесся ранний лай собачек…

Но он тут же удивленно осекся, потому что стихи подхватил голос, модуляции которого были куда богаче и выразительнее его собственных:

Возлюбленный, проснувшись, скачет

Под колокольный перезвон,

Чтобы нарушить сладкий сон

Белинды, что еще головку прячет

В подушки пух…[88]

Декламация, донесшаяся из соседнего окна, звучала откровенным приглашением. Эплби надел халат, вышел в коридор и постучал в дверь расположенной рядом спальни.

– Войдите! – отозвались изнутри.

Он вошел и обнаружил комнату, где, на первый взгляд, никого не было. Но голос не умолкал:

– И кто скажет после этого, что мы не чутки к литерату-у-у-ре!

Голос звучал красиво, но доносился, казалось, из-под кровати.

Эплби пересек комнату. Это был Питер Хольм, лежавший на спине в пижамных брюках у открытого окна.

– Упражнения для брюшного пресса, – пояснил он. – Совершенно, на первый взгляд, никчемные. Ложишься на спину и то выпячиваешь живот, то втягиваешь. Можете съесть мой хлеб с маслом.

– Вы регулярно занимаетесь этим? – Эплби съел тост, разглядывая живот Хольма. И выпяченный и втянутый, он выглядел одинаково ровным и плоским.

– Время от времени для очистки совести. Этот пункт внесен в мой контракт на съемки в фильмах наряду с четко обозначенным временем, когда я обязан ложиться спать и еще бог весть чем.

– Господи! У вас утомительная профессия, как я погляжу.

– Это все паршивый Паук. Они вбили себе в головы, что мой герой должен походить фигурой на настоящего паука. Новаторская мысль! Но вот когда я приехал со спектаклями в роли прежнего, еще преступного Паука, в Штаты, я сделал его мясистым и имел огромный успех. Нет никаких причин считать, что пауки похожи на скелеты. Приглядитесь к настоящему пауку внимательнее и обнаружите, что отвратное насекомое скорее походит на круглый серый шарик. Это все глупцы из кино! Я проклинаю тот день, когда впервые переступил порог их так называемой студии. – Питер Хольм легким движением вскочил на ноги. – Следующее упражнение вы наверняка видели в низкопробных варьете Парижа. Вращение бедрами.

– Я видел это в Марселе, – рассеянно заметил Эплби.

Он обнаружил новое для себя далеко идущее последствие творческого гения мистера Элиота.

– Вас раздражают условия контракта? – спросил он с надеждой на положительный ответ.

Хольм окинул Эплби взглядом, давая понять, что ему не по душе столь педантичное и бесцветное выражение собеседником своей мысли. Несколько секунд он сосредоточенно вращал бедрами, но вскоре прервался, чтобы спросить не без вызова:

– Должен ли я заключить, судя по вашим расспросам, что вы приехали в Раст для исполнения своих профессиональных обязанностей?

– Не совсем. Но я, вероятно, всегда остаюсь немного профессионалом в своей области. – Эплби усмехнулся, однако так, чтобы не обидеть собеседника. – Вы же не будете спорить, что подобным образом поступают многие люди: повсюду берут с собой частичку того дела, которым занимаются.

С точностью безукоризненной машины, которую остановили, Хольм прекратил крутить бедрами.

– В этом году, – заметил он, – в Расте как никогда много пустых клоунов и клоунесс. Но если серьезно… – Его лицо послушно приняло серьезное выражение. – Вы ведь собираетесь дать событиям развиваться естественным путем? – Серьезность в его голосе приобрела оттенок совета, который один умный человек может дать другому. – Мне представляется это единственно возможным вариантом. Вы согласны?

– Естественным путем? А мне показалось, все сходятся сейчас как раз в том, что события приняли совершенно неестественный характер. Даже сверхъестественный, если принять во внимание мнение миссис Моул.

Эплби сел на кровать и с любопытством посмотрел на актера.

– Разумеется, я тоже считаю ситуацию странной, – Хольм начал одеваться. – Но у меня такое чувство, что ее можно было предвидеть. Вы когда-нибудь держали золотых рыбок? Я имею в виду – в больших количествах?

– Две рыбки в банке за шиллинг. Ничего более внушительного у меня не было.

– А! Тогда вы не знаете, что анатомия и поведение золотых рыбок представляют собой огромный интерес. Их эволюция происходила тысячелетиями, и в результате эти малютки превратились в нечто наиболее близкое к искусственно созданным человеком существам из всех дышащих на этом свете тварей. Рыбы ведь дышат, не правда ли?

– Определенно.

– Я так и думал. Так вот, это высокоорганизованные, хотя и чрезмерно эксплуатируемые, организмы. И в результате они стали крайне нестабильны. В любое время с ними случаются самые странные вещи. Среди них могут, например, появиться особи, совершенно лишенные плавников, а рыбы, как мне представляется, просто обязаны иметь плавники. Или же наоборот – плавников у некоторых становится слишком много. Эти существа словно находятся в процессе непрерывного искусственного усовершенствования, не имеющим к природе никакого отношения, что иногда приводит к неимоверным метаморфозам. И у меня мелькнула мысль: не может ли то же самое происходить с пауками?

Эплби поразмыслил над услышанным и вынес вердикт:

– Не припомню, чтобы когда-либо прежде слышал более надуманную, пустую и интеллектуально запутанную аналогию. А вы сами думали об этом?

– Думал, – ответил Хольм, нисколько не обиженный. – Как раз перед тем, как встать с постели. Не могу сказать, что мои мысли носили действительно философский характер, но мне кажется, что вы не проявляете в данном вопросе необходимой гибкости ума. Вспомните хотя бы вчерашние разговоры о создании автономных миров и еще бог знает о чем. В какой-то степени это правда. Бедный старина Элиот создал свой огромный, но уже сильно обветшавший и совершенно искусственный мир, разместившийся аж в тридцати семи томах. Поэтому вполне естественно, если что-то вдруг начинает получаться не так, как надо: две головы вырастают на одной шее или плавники появляются там, где их быть не должно.

– Ваши рассуждения гораздо более бессвязны, чем некоторые высказывания миссис Моул. Скажу честно, у вас несколько замутненное сознание.

Вытягиваясь всем телом, чтобы снять с вешалки пиджак, Хольм принял позу Аполлона Бельведерского и вполне дружелюбно закивал в знак согласия.

– Именно так, – сказал он. – Я не имею даже смутного понятия, что на самом деле происходит. Но, тем не менее, считаю, – заговорил он с неожиданной для себя ненапускной серьезностью, – что все это следует прекратить естественным путем. Вчера я беседовал с Элиотом – мне кажется, я рассказывал потом об этом в бильярдной, но еще до вашего там появления, – и у меня сложилось впечатление, что он действительно намерен все бросить. День был такой же серый, как сегодня, но, знаете, для меня словно вдруг засияло солнце и птицы залились своими песнями.

– А золотые рыбки завиляли хвостами, которые им больше не нужны?

– Именно так. Я тут же отправил телеграмму своему агенту. И, вообразите, мое дело в шляпе.

– Какое именно дело?

На лице Хольма появилась актерская маска лукавства или хитрости.

– Дело с Кермодом, – пояснил он. – Я сразу же подумал о Кермоде. Если бы я оказался в зависимости еще и от этого второстепенного писаки, было бы просто невыносимо. Но выяснилось, что дело в шляпе, то есть все в порядке. Контракт обязывает меня играть только в пьесах, поставленных по книгам самого Элиота. И ничьим больше. Вот почему я искренне считаю, что все нужно просто тихо завершить.

– Теперь понятно. По крайней мере, в одном направлении вы четко и ясно видите перспективу.

– Но имейте в виду, – продолжил Хольм, словно до него дошло, что ему все же следует поддерживать свою репутацию, – пусть у меня и замутненное сознание, оно открыто для различных суждений. Я не замыкаюсь в рамках одной теории. И совершенно не разделяю точку зрения Чоуна, нагрянувшего ко мне с утра пораньше.

– Чоун успел посетить вас сегодня утром? – Эплби был откровенно удивлен.

– Еще птицы не проснулись, как заявился Чоун для профессиональной консультации.

– Для профессиональной консультации? Неужели он полагает, что и вы нуждаетесь…

– Эх, детектив-детектив! Вы все понимаете превратно. Чоуну понадобилась моя консультация. Он умнейший человек, если хотите знать. И, в отличие от этих ужасных газетчиков, понимает, что именно артист может лучше всех критиков оценить актерскую игру. Впрочем, когда-нибудь я сам стану театральным критиком и уж тогда буду есть что угодно и сколько угодно.

– Именно актер, – поправил его Эплби, – всегда лучше остальных годится на роль актера. И я не стал бы развивать эту идею дальше. Но расскажите мне о Чоуне.

Могло показаться, что бездумная болтовня Питера Хольма на мгновение испугала его самого и заставила поразмыслить над своими следующими словами, но то было лишь поверхностное впечатление. Он взял с туалетного столика флакон с какой-то ароматной жидкостью и обильно опрыскал ею свои каштановые волосы.

– Чоун, – сказал он, – всерьез решил взяться за старину Элиота. Как я понял, несколько лет назад Элиот был его пациентом. И теперь, заявляет он, его долг защитить бывшего подопечного.

– Что? Элиот был пациентом Чоуна? – Теперь Эплби всерьез заинтересовал их разговор. – Вы в этом уверены?

– Он не заявил мне об этом прямо, разумеется. Старый мозгоправ строго держится профессиональной этики, если его немного не раззадорить. Но у меня сложилось впечатление, что Элиот посещал Чоуна без ведома своей семьи. И сейчас доктор видит необходимость своего вмешательства. Вот для чего ему понадобилось узнать мою точку зрения; он посчитал, что это поможет ему все уладить. Поэтому я не особенно был рад ему помогать, как не стремлюсь помочь и вам. Я не хочу, чтобы все уладилось и вернулось в прежнюю колею. Если это случится, мне придется горько пожалеть.

– А Чоун? Каким образом он хочет уладить это дело? Что он задумал?

Но Хольм лишь покачал головой, а взгляд его снова стал пустым по сути, но лукавым по-актерски.

– Это секрет, – сказал он, – но могу вас заверить в одном: старикан ушел от меня до крайности довольный. Как мальчишка, поймавший особенно редкого жука. И, повторю еще раз, он проявил незаурядную смекалку, придя именно ко мне.

– В таких случаях говорят, – заметил Эплби, – что он не оставил неиспользованной ни одной возможности. Заглянул под каждый камень.

Выйдя в коридор, Эплби увидел сначала большую влажную мочалку, а уже потом Джеральда Уинтера, державшего ее в руках.

– А я уже начал думать, – сказал Уинтер, – что вы мне приснились в странном, но занимательном сне. Но вот я вижу вас снова из плоти и крови, не менее реального, чем крепкий сержант, охраняющий вход в здание парламента. Скажите же, кто вы? Все в этом доме сгорают от любопытства. Вы ведь не заместитель начальника столичной полиции?

– Нет. Я всего лишь старший инспектор уголовного розыска. А теперь умерьте немного свое по-утреннему игривое настроение. Вы хорошо знаете Питера Хольма? Он действительно настолько водевильный персонаж, каким хочет казаться?

– А как вы считаете, дураки у Конгрива[89] действительно так уж глупы?

Эплби протестующе воздел руки.

– Кажется, наш девиз на сегодня: «Никаких иезуитских вопросов!» – сказал он. – Но все-таки, что вы на самом деле знаете о Хольме?

– Он хороший актер, а стало быть, весьма способный человек. И если кто-то отнесется к нему с пренебрежением, он с удовольствием пустит в ход свой талант, чтобы изобразить шарж на такого человека. Но, между прочим, у меня есть новости.

– Так-так, занятно.

– Не стоило бы с вами делиться, – Уинтер посмотрел поочередно в оба конца коридора, – но суть вот в чем. Помните, как вы заключили, что кража Ренуара непременно дело рук кого-то, живущего сейчас в доме? Это заставило меня перебрать все остальные дурные шутки и розыгрыши, о которых я слышал, чтобы проанализировать их с точки зрения осуществимости изнутри или извне. И я только что переговорил с Тимми по этому поводу, заставив его стоять под холодным душем. Это вовсе не жестокость. В конце концов, меня пригласили для участия в расследовании, и я имею право пускать в ход любые методы. И полученная информация указывает, что абсолютно все можно было осуществить, находясь за пределами дома. Согласен, в случае с картиной знание устройства комнат, как и образа жизни семьи, было бы полезно. Но если брать чисто практические аспекты, то наш шутник вполне может находиться вне Раста. Но гораздо важнее, разумеется, то, что происходило с рукописями.

– Весьма точное замечание.

– Вы знаете, что они хранятся в буфете без замков. Так вот, скажу больше – дом вообще никогда не запирается. Элиот привык засиживаться допоздна, и ни один слуга его не дожидается. Все двери в доме надлежит запирать на ночь ему самому, но, по словам Тимми, он этого не делает. Даже когда начались странные происшествия с рукописями, никому и в голову не пришло хоть как-то это проверять и контролировать. – Уинтер сделал паузу. – Вот почему в Расте у меня возникает чувство, что никакой тайны здесь разгадать невозможно.

– Вы не совсем правы. Хотя соглашусь, что задачу словно специально усложнили для нас. Взять, к примеру, секретаря Элиота. Он мог бы сейчас оказаться крайне полезен, но, к несчастью, судьба вывела его из игры. Да и сам Элиот являет собой классический случай создания из доступа к себе целой проблемы. Мне сейчас просто необходимо услышать историю семьи, и Элиот стал бы наилучшим источником информации. Но я никак не могу поговорить с ним наедине. Почему?

– Понятия не имею, хоть пытайте меня, – пожал в ответ плечами Уинтер.

– Этим я и собираюсь заняться. Пытать вас, как и всех остальных чад и домочадцев в Раст-Холле. В фигуральном смысле, разумеется. Но сейчас мне в первую очередь необходимо узнать все о древних фамильных призраках и скелетах в шкафах.

– А я бы попробовал провести разведку среди прислуги. Если говорить о классических случаях, то, насколько я понимаю, это тоже классический метод добычи информации.

В словах Уинтера вечно сквозил упрек: он как будто не намеренно, но подчеркивал, что все следовало сделать раньше.

– Вы правы, – резко ответил Эплби. – Я поставлю перед собой и такую цель тоже.

Мисс Кейви грызла кончик авторучки и размышляла о своих повешенных щенках. На столе перед ней лежали книги и справочники, где объяснялись разновидности предсмертных рефлексов, что такое rigor mortis[90] и описывалась анатомия canis vulgaris, то есть обыкновенной собаки. И тем не менее работа не двигалась с мертвой точки. Четвертый щенок, повешенный неумелыми ручонками ее героини, должен был издавать душераздирающие звуки. И вот со звуками возникла проблема. Рычание, передаваемое традиционными согласными «г» и «р», казалось слишком банальным и не брало за душу. А фонетически более трогательный визг никак не удавалось выразить на бумаге. Мисс Кейви изо всех сил напрягала свой внутренний слух – орган, который мог дать писательнице в ее уединении такой восторг, но чаще приводил в отчаяние. Потом она мысленно закрыла глаза, что породило на мгновение идею перенести всю сцену в полную темноту. Но тогда возникали новые сложности уже чисто технического характера. Пришлось оставить дневной свет, но в бессилии обрезать веревку на шейке у четвертого щеночка и начать возню с ним заново. В этот раз, сказала она себе, нужно не забыть про обильное слюноотделение. И про медленно стекленеющие глаза. Хвостик будет ритмично подергиваться, – пусть у читателя возникнет сентиментальная мысль, что умирающий щеночек виляет хвостом своей маленькой и такой жестокой хозяйке… И тут мисс Кейви почувствовала голод. Отложив рукопись в сторону, она спустилась к завтраку.

На лестничной клетке, моментально нарушив плавное течение ее мыслей, ей повстречался Арчи Элиот, которого она фривольно шлепнула пониже спины. Теперь, когда мисс Кейви чувствовала, что снова взяла под контроль свое трагическое повествование, в предвкушении аппетитной еды, ожидавшей внизу, она пришла в радостно-возбужденное состояние.

– Мой дорогой престарелый Уотсон, – отпустила она бодрую шутку. – Седина вам только к лицу.

Арчи повернулся, имитируя галантный поклон.

– Все пять моих седых волосков в вашем распоряжении, – пробормотал он.

– Как это понимать? – игриво спросила мисс Кейви.

– Как вам будет угодно, моя дорогая леди, как вам будет угодно. Кстати, я тут вспомнил об одном древнем проклятии. – Теперь уже Арчи вскинул на нее взгляд притворно невинный, но с намеком на волнение. – Поэтому очень кстати, что мы встретились. Я стану вашим поводырем среди лабиринта жаровень с роскошными блюдами, которые подают к завтраку у Ричарда, а потом нам надо будет немного поболтать. Случилось так, что я нуждаюсь именно в вашем совете. А вот и Андре. Вероятно, мы примем его третьим в нашу компанию.

Маленький бородатый переводчик действительно громко топал вниз по лестнице вслед за ними.

Завтраки в Раст-Холле во время праздничных приемов превращались в несколько хаотичные процедуры. Блюда на горячих сковородках были если не роскошными, то уж точно многочисленными, а потому их подача сопровождалась вынужденными перерывами, поскольку обслуживали гостей только двое – Боулз, дворецкий мистера Элиота, и его помощник, чье настоящее имя давно забылось, и он для всех стал просто Джозефом. Арчи добыл у Джозефа копченой лососины, а Андре уговорил Боулза налить чашку кофе. Все это затем заботливо было расставлено на столе перед мисс Кейви, и мужчины заняли места по обе стороны от нее. Уэдж сидел чуть дальше за столом, рассматривая придирчивым взором собственные рекламные объявления, которые опубликовал в нескольких газетах сразу. А в самом дальнем конце комнаты группа из пяти-шести человек что-то оживленно обсуждала.

– Надеюсь, – уже вполне серьезно сказал Арчи, – что вам хорошо спалось после так называемого Дня Рождения. Мы все до крайности расстроены, что у наших гостей выдался столь тревожный вечер.

– Да, предельно расстроены, – подхватил Андре. Во время наездов в Раст-Холл он начинал считать себя полноправным членом семьи.

– Спасибо за заботу. Не сразу, но я сумела заснуть и выспалась совсем неплохо, – ответила мисс Кейви.

Прозрение пришло к ней, как это часто случалось прежде, вместе с первым куском лососины, положенным в рот. У нее за окном разыграется буря, и звуки, издаваемые четвертым щенком, станут как бы слабым эхом, отголоском разбушевавшейся стихии. Она поддела вилкой новый кусок рыбы.

– Молодой человек, который стоит вот там, – неожиданно сказала она, – как-то странно на меня смотрит.

Арчи повернулся.

– Вы о Джозефе? Да он просто чурбан неотесанный, деревенщина. Боюсь, мой кузен бестолков в том, что касается выбора мужской прислуги. А Белинда в последнее время редко бывала дома, чтобы заниматься всем самой.

Арчи сделал паузу, а затем посмотрел на мисс Кейви с дружеским участием.

– «Когда невежество благословенно, – пробормотал он, – не глупо ль мудрость нам хранить?»

– Простите, не поняла?

– Я раздумывал, стоит ли вас во все посвящать, – сказал Арчи. – И решил, что вы можете дать нам необходимый совет. Ты согласен со мной, Андре?

– Согласен ли я? – На мгновение показалось, что – Андре совершенно сбит с толку. – О, конечно же, мой дорогой Элиот. Я согласен решительно на все. Я бы выразился сильнее: мисс Кейви просто необходимо поставить в известность.

По-прежнему даже не представляя, о чем речь, Андре произнес последнюю реплику особо возвышенным – тоном.

Или, возможно, за окном простиралась сухая осенняя пустошь, и это ветер потрескивал стеблями отцветших колокольчиков, сливая звуки с жуткими предсмертными хрипами вывешенных в рядок щенков. Но только мисс Кейви становилось все труднее сосредоточиться на самом драматическом моменте своего романа; она теперь невольно следила за каждым движением Джозефа.

– Как хотите, – сказала она, – но в манерах молодого человека, стоящего у серванта, есть нечто весьма любопытное. Создается впечатление, что я воспламенила его воображение.

– Есть вероятность, – невпопад заметил Арчи, – что ему просто нездоровится.

Он снова повернулся и посмотрел на Джозефа.

– Хотя он действительно уделяет вам повышенное внимание.

На секунду Арчи воздел взгляд к потолку.

– Однако, если вдуматься, – продолжил он, – то этот Джозеф – примечательная личность. Его привезли к нам совсем мальчишкой откуда-то с Гебридских островов. Как вам, возможно, известно, покойная жена моего кузена приходилась дочерью тамошнему плантатору.

Арчи снова сделал паузу, дабы собеседники успели переварить эту новую для них географическую информацию.

– И ходят слухи, что Джозеф наделен так называемым «вторым зрением».

– «Вторым зрением»? – Теперь уже внимание мисс Кейви было захвачено исключительно разговором. – То есть даром провидца? Как интересно! Меня всегда увлекала эта тема. В моем новом романе…

– И поэтому мне любопытно, – загадочно произнес Арчи, – с чего это Джозеф стал проявлять внимание именно к вам. Андре, вы разделяете мое любопытство?

– Целиком и полностью разделяю, – ответил Андре с уверенностью человека, наконец понявшего, какую роль ему следует играть. – Я нахожу это странным и пугающим. И даже более того.

Мисс Кейви окинула своих спутников несколько взволнованным взглядом.

– Но я не понимаю…

– Не будем все же позволять даже столь интригующей загадке отвлекать меня от того, что я собирался вам поведать, – снова затянул свою песню Арчи. – Вчера вечером мы праздновали День Рождения. И сам собой рождается вопрос: что ожидает нас дальше?

– Просто невозможно, – подхватил Андре, – не задаться подобным вопросом и не испытывать при этом величайшей обеспокоенности.

– Я даже не пытаюсь делать вид, – продолжил Арчи, – что мне известна сила, столь необычным образом проявляющая себя повсюду вокруг нас. Руперт считает все это делом рук какого-то омерзительного подонка, но подобные рассуждения характерны для людей, обладающих складом ума Руперта. Другие полагают, что имеют место сверхъестественные явления. И нельзя не признать, что у истории есть совершенно необъяснимые аспекты – мы стали свидетелями удивительного проникновения постороннего взгляда в самые потаенные глубины сознания моего кузена. Прошлым вечером мы наяву наблюдали словно ожившие сцены из романа, которые он еще даже не успел перенести на бумагу. Так чего же нам опасаться впредь? И именно на эту тему я располагаю самой пугающей информацией. – Арчи сделал паузу и одарил мисс Кейви жестким и проницательным взглядом голубых глаз. – И если у вас еще остались слезы, приготовьтесь вскоре пролить их.

– Плачьте же! Рыдайте в голос, не стесняйтесь! – Андре уже полностью освоил роль хора в античной трагедии. – Предайтесь ламентациям, ибо конец близок!

Эти грозные слова заставили мисс Кейви забыть о лососине.

– Вы хотите сказать, – спросила она деревянным голосом, – что нам угрожает неминуемая опасность?

– Но не стоит тревожиться. По крайней мере, понапрасну. Ваши фривольности со мной на лестнице показали, что вам известно, какая счастливая участь мне выпала. Уже не первый год я отчасти служу источником вдохновения для своего кузена – причем вдохновения юмористического. – Лицо Арчи осветила благостная улыбка, и на мгновение во рту мелькнули два желтых, почти собачьих клыка. – В его книгах выведен образ инженера-неудачника, несколько туповатого, но при этом любителя чтения, которого коллеги Ричарда по перу, как и его знакомые из коммерческих кругов, – при этом Арчи широким жестом обвел столовую, где становилось все многолюднее, – привыкли не без оснований ассоциировать с моей персоной.

После этой фразы Арчи сделал паузу, чтобы насладиться эффектом неловкости, который она произвела, причем дискомфорт ощутила даже мисс Кейви, чья поглощенность собственными творческими идеями, казалось бы, не оставляла ей энергии на излишнюю чувствительность.

– Но не стану отрицать, что в обмен на свою незначительную услугу я получаю некоторые привилегии. Я не только гостеприимно принят под кров Раст-Холла на постоянное жительство: порой я имею удовольствие слышать или видеть, какие планы на будущее строит мой талантливый родственник. И могу с полной достоверностью уведомить вас, что уже некоторое время он работает над романом «Полуночное убийство». Потрясающе захватывающее название, не правда ли? Между прочим, какую комнату вам выделили в этом году?

Мисс Кейви чуть не подпрыгнула от неожиданности.

– Какую комнату? Да ту же небольшую в стороне от других в основании башни.

Андре, пытавшийся завладеть порцией жаркого из почек, вовремя повернулся, чтобы произнести сакраментальное:

– Ах, вот даже как!

– А теперь о том, – продолжил Арчи с невозмутимой рассудительностью, – чего мы реально опасаемся. День Рождения уже состоялся. Так, быть может, теперь нам предстоит и полуночное убийство? Именно здесь заключена причина нашей особой настороженности. Вы признаете это, дорогой Андре?

– О, да, именно здесь. Мы боимся, что некая несчастная женщина может действительно стать жертвой убийства.

– Женщина? – Мисс Кейви нервно отпихнула от себя тарелку с недоеденной рыбой.

Арчи кивнул с серьезной миной.

– Точно так, женщина, – подтвердил он. – О, мой бог! Посмотрите, каким странным взглядом опять смотрит на вас Джозеф.

Мисс Кейви сделала над собой последнее усилие, чтобы сохранить самоконтроль.

– Лично мне не кажется, что он смотрит на меня так, как вы предполагаете. Он скорее раздевает меня глазами.

– Моя милая леди, пожалуйста, сохраняйте хладнокровие. Только полное спокойствие позволит нам встретить угрозу лицом к лицу. Начнем с вопроса: кто же та женщина, которая станет жертвой? – Арчи с напускным вниманием всмотрелся в гостей мистер Элиота. – Мы располагаем лишь приблизительным описанием ее внешности.

– У вас есть даже описание внешности?

– Да. Изображен труп дамы средних лет плотного сложения.

Мисс Кейви резко поднялась с места.

– Простите, – решительно сказала она, – мне срочно требуется взглянуть на железнодорожное расписание.

– Но, разумеется, мое проникновение в замысел романа кузена нельзя считать полным. Насколько мне известно, в настоящий момент он выбирает между двумя альтернативными вариантами. В одном из них несчастная женщина погибает в своей уединенной спальне. А вот во втором смерть настигает ее при попытке бежать от собственных палачей.

Мисс Кейви снова села за стол.

– А вы случайно не в курсе, – спросила она дрогнувшим голосом, – что служит причиной ее смерти? Как именно она погибает? Это мучительная кончина?

И Андре блестяще воспользовался предоставившейся возможностью.

– Ее умертвляют путем повешения на шнуре оконной шторы, – мрачно сказал он. – К ней в комнату врываются слишком поздно: она дергается в последних конвульсиях, издает предсмертный хрип, от которого кровь стынет в жилах.

– А вот и Ричард, – сказал Арчи. – Ричард, старина, боюсь, мисс Кейви неважно себя чувствует. Ее раздражает ваш слуга Джозеф.

2

Суббота оказалась насыщена событиями, как и положено дню, венчавшему праздник в честь Паука. Но началась она с бесконечных разговоров, особенно для Эплби, который за завтраком снова оказался в компании Уинтера. Его сестра и Тимми Элиот расположились напротив них через стол, и Уинтер не замедлил воспользоваться этим для развлекательной, с его точки зрения, беседы. Он провел специально для Патришии углубленный анализ личности Хьюго Топлэди, часто обращаясь к Тимми за подтверждением отдельных выводов, закончив загадочным заявлением, что для того, чтобы считаться идеалом мужчины, Топлэди не хватает только шоколадного оттенка кожи. Напрасно Тимми пытался подсунуть своему куратору девственно свежий номер «Таймс». Только когда тема Топлэди была исчерпана настолько, что грозила стать скучной, Уинтер сменил направление разговора.

– Мы с вами, мисс Эплби, уже посвятили себя определенным профессиям, а вот Тимми еще только предстоит удовольствие выбрать будущую стезю. Мы как раз обсуждали это вчера в поезде. – Он обращался теперь непосредственно к Тимми, с трудом находившему в себе силы оставаться вежливым и не замыкаться с недовольным видом. – И у меня возникла идея, которой я совершенно забыл с вами поделиться. На эту мысль меня навели соблазнительные фотографии, которые имеют обыкновение вывешивать в купе над сиденьями для пассажиров. Там был пейзаж Бридлингтона. – Он повернулся к Эплби, награждая его фразой, словно кусочком бисквита. – Поблекшее фото серповидного песчаного пляжа, на котором явно скучали многочисленные отдыхающие. Почему, подумалось мне, Тимми не поехать туда, не встряхнуть этих блеклых людей, не привнести немного красок в их монотонное времяпрепровождение? А еще в нашем купе висело фото замка Ладлоу, – снова обратился он к своему подопечному. – И именно этот вид окончательно помог идее оформиться. Почему бы вам, Тимми, не обзавестись собственным автобусом, чтобы проводить литературные экскурсии действительно высокого класса? – Он посмотрел на Патришию. – Вы же знаете, что у Тимми развит талант к публичным выступлениям и лекторское мастерство. Из него выйдет превосходный экскурсовод для элитной аудитории.

Эплби позволил мыслям пуститься в свободное плавание, прекратив слушать, но через некоторое время его внимание вновь вернулось к беседе, а Уинтер продолжил описывать свое новое видение истинного призвания Тимми.

– Святилища! Подлинные сокровенные места для любителей истории. Устройте уже в этом году «Поход пилигримов по высшему разряду под началом Элиота»: А вот здесь, леди и джентльмены, Гейвстон придумывал новые забавы для короля!

Это уже граничило с издевательством, которого Уинтер обычно избегал, но сейчас, захваченный необъяснимым порывом, заговорил лишь громче и выразительнее:

– Насколько живо, мисс Эплби, подобная картина встает перед нашими глазами! Внутренний двор полуразрушенного замка, неровные зубцы его башен вырисовываются на фоне серого неба. По подъемному мосту, по которому когда-то въезжала сюда в роскошном шарабане, отливавшем пурпуром и золотом, мисс Джиневра или даже скакали верхом рыцари Круглого стола, теперь входит небольшая группа туристов с фотоаппаратами, брошюрами, путеводителями и блокнотами. Школьные учительницы вдыхают ароматы увядших роз Йорка или Ланкастера, эксцентричные бизнесмены собирают материалы для очередных заседаний своих провинциальных литературных кружков. А в центре стоит Тимми собственной персоной, – голос Уинтера взлетел еще выше, – и декламирует среди полуразвалившихся, но дающих отличный резонанс древних стен.

И Уинтер принялся читать нечто, напоминавшее отрывки из «Эдварда II» Марло. Но только теперь стало ясно, что его громкие речи намеренно рассчитаны на то, чтобы заглушить перепалку, вспыхнувшую на другом конце стола. Однако он потерпел фиаско. Разглагольствования о предполагаемой карьере Тимми в роли чичероне[91] заглохли, и все в смущении наблюдали за происходившим в начале стола.

– Ну, конечно, сцена, скандал! – с горечью воскликнул Тимми. – Еще ни один праздник не обходился без них. Но повздорить со слугой! Боже, до чего мы докатились.

– Как типично для тебя, Тимми. – В голосе Патришии звучал откровенный вызов. – Ты моментально цепляешься к мелочам. Нет, я, разумеется, согласна, что было бы куда пристойнее, если бы та женщина набросилась на мистера Уэджа. Вот твой отец – причем обрати внимание, как весело он это проделал, – ловко вывел ошеломленного молодого человека из комнаты. А теперь и старина Боулз появился. По-моему, он расстроен больше всех. Интересно, из-за чего вспыхнул весь этот сыр-бор?

Тимми мрачно покачал головой.

– Рядом с той дамой сидели Арчи и малыш Андре. И наверняка решили позабавиться, доведя ее до полного умопомрачения. Но я даже представить себе не могу, почему она пошла в столь бешеную атаку на Джозефа.

– Все дело в том, – сказала Патришия, – что я тоже заметила пару раз, как Джозеф бросает на нее довольно странные взгляды. – Она посмотрела на Уинтера и Тимми с иронией. – Не уверена, что все эти таинственные происшествия не подействовали и на вас самым угнетающим образом. Вот почему я могу только приветствовать любые пустячные подшучивания и скандальчики без особого повода – нахожу, что они оздоравливают атмосферу в доме.

И она просвистела пару музыкальных фраз из темы Паука в кинофильмах.

Тимми с сомнением покосился на нее.

– Что вы имеете в виду? По-вашему, они помогают хоть чем-то занять и развлечь участников нашего жуткого праздника?

– По-моему, чем больше мелких гнусностей, тем ниже вероятность чего-то гораздо более зловещего.

Подняв взгляд от тарелки с завтраком, к которому он с удовольствием вернулся, Уинтер жестом изобразил категорическое несогласие с ней, граничившее с интеллектуальным протестом против ее взглядов:

– Крайне опасная точка зрения. Завесой из ничтожных проказ и глупостей легко замаскировать подготовку к главному удару и нанести его. Или же они могут создать для такой масштабной операции необходимый злоумышленнику, как нами уже установлено, живописный фон. Шутка, отпущенная А, способна подсказать Б идею для преступления или существенного противоправного поступка. Одно колесико приводит в движение другое, а потом и весь механизм.

Эплби усмехнулся, но вполне почтительно.

– Как я погляжу, вас ничему не надо учить, – сказал он и поднялся. – Но мне лучше приступить к исполнению своих не слишком приятных профессиональных обязанностей. Начну с заметок с наблюдениями тайного агента по поводу каждого из гостей.

Он достал карандаш, бросил на Уинтера невинный взгляд, облизал грифель и стал прилежно записывать что-то в блокноте, причем кончик его языка точно повторял движения руки.

– Когда ты стараешься выглядеть смешным, Джон, – сказала Патришия, – это получается у тебя отвратительно.

– Но твои слова, дорогая, в той же степени справедливы и в отношении нашего главного шутника. Хотя действительно лучше внять совету Уинтера и произвести разведку среди обслуживающего персонала. Здесь мне понадобится помощь. – Он с серьезным видом повернулся к Тимми. – Мне кажется, не стоит беспокоить по такому поводу вашего уважаемого отца. Так что не сочтите за труд присоединиться ко мне, или у вас есть возражения?

– Разумеется, нет. Это же, как нам всем известно, Дурость-Холл. Но, по-моему, вам следует привлечь к этой миссии и Уинтера. Он с такой уверенностью утверждал, что без труда решит…

– Есть темы, которые быстро надоедают, – сказал Уинтер. – Мы с мисс Эплби предпочли бы еще по чашке кофе.

Шпионская вылазка Эплби очень кстати началась с вполне нечаянно, но весьма своевременно подслушанного разговора. Отправившись на поиски Боулза и бедняги Джозефа, он заблудился; заблудившись, остановился, а остановившись, услышал чей-то голос:

– С Элиота снова как с гуся вода. Затея не удалась.

Фраза показалась достаточно интригующей, и Эплби теперь уже вполне сознательно стал подслушивать дальнейшее. Он стоял в полутемном коридоре, ведущем вроде бы к подсобным помещениям, и голос донесся из неясного назначения комнаты, дверь которой выходила в этот коридор.

– Не удалась? – переспросил кто-то другой, голос которого своим мрачным звучанием напоминал бы о тени отца Гамлета, но был лишен его величавости. – Значит, затея не удалась? – Второй говоривший явно хотел подчеркнуть, что почти всякая затея обречена на неудачу. – Но и из провала можно и должно извлекать весьма полезные уроки. Я, например, всегда чувствовал, что неудачи приносят мне больше знаний и опыта, чем успехи.

– Не дай мне господи таких успехов, как твои! – произнес первый резко и даже грубовато. – Проблема в том, что ты не сдвинулся с места.

– А куда я должен был двигаться?

– Никуда, болван. Я хотел сказать, что мы топчемся на месте и снова оказались в той точке, откуда начали.

– А мы хоть что-то начинали? – В обладателе призрачного голоса Эплби распознал неудачливого Гиба Оверолла. Второй принадлежал Кермоду: тоже призраку почти в прямом смысле слова. Но беседа обещала дать крайне важную информацию. Раскрывать тайны, подслушивая и подглядывая в замочные скважины – не самый достойный метод. Но профессия Эплби и не оставляла ему возможности быть чересчур щепетильным. Он лишь напряг слух.

– Ты уж точно начал, – хмуро заявил Кермод, – но тебе пришлось снова остановиться. Когда я возьмусь за дело, то буду действовать неудержимо. Вот только мне пока не давали никакой возможности.

– Неужели ты ждал…

– Всему дому известно, что он дошел до умопомрачения и готов был все бросить. Но теперь дело обернулось так, что она нашлась и у него все топ-тип.

– Ты, видимо, хотел сказать – тип-топ, верно, Кермод?

Кермодом явно владели бурные эмоции, если он путал столь простые слова, а при воцарившемся молчании отчетливо послышалось его тяжелое дыхание.

– Ты говоришь, как все обернулось и она нашлась… Но разве это так уж важно? – не слишком обеспокоенно спросил Оверолл.

– Важно. До него теперь дошло, что все происходящее имеет лишь отдаленное отношение к плодам работы его гениального и драгоценного ума. Ему самому ничего подобного не пришло бы в голову. И он сделал верный вывод, что, стало быть, это не создание его воображения ожило и обратилось против него, а творятся обыкновенные глупые трюки. Лично мне все представляется чертовски смешным: я бы непременно включил такой эпизод в свою книгу, дали бы мне только шанс. – Кермод хмуро замолчал. – Но он совсем слетел с катушек, что ни говори.

– Ты противоречишь сам себе. – Голос Оверолла звучал теперь откровенно удивленно. – Судя по твоей предыдущей фразе, он находится в совершенно здравом уме.

Но Кермоду не требовалось логики. Он издал столь злобный рык, что донесшиеся потом звуки могли быть только шагами Оверолла, устремившегося к выходу из комнаты. Эплби поспешил укрыться. Разговор, вынужден был он признать, представлялся одновременно и таинственным, и двусмысленным. А нет ничего более раздражающего, чем подслушивание без понимания смысла услышанного. В размышлениях об этом он продолжил свой путь.

Боулза он застал в его комнате в самом мрачном настроении и в почти полной темноте. Быть может, дворецкий ассоциировал Эплби с возвращением света или считал его более близким другом хозяина, чем обстояло на самом деле, но он мгновенно стал с ним откровенен и словоохотлив. Причем он сразу же встал на защиту Джозефа. По его отзыву, Джозеф был надежен, происходил из достойной семьи, где далеко не каждый носил ливрею, а обучение его правильному отношению к работе и навыкам обслуживания Боулз приписал непосредственно своим заботам. Но возникали ситуации, к которым молодого еще парнишку никто не мог заранее подготовить. Вероятно, юноша излишне впечатлителен, происшествие слишком взволновало его, и, возможно, он действительно бросал на ту леди неподобающие взгляды. Но если честно, то сам Боулз ничего предосудительного не замечал, пока ему на это не указали. Боулз не разбирался в искусстве и в людях искусства. Его личные интересы лежали исключительно в сфере политики. И Джозеф в этом походил на дворецкого, хотя питал слабость к коллекционированию наклеек с портретами футболистов – весьма низкопробному хобби, которое не допустили бы во времена, когда Англией правила истинная аристократия. Быть может, поэтому странное утреннее происшествие оказалось для Джозефа таким шоком. При этом Боулз даже осмелился высказать мнение, что в поведении самой леди не хватало чувства собственного достоинства, какого бы следовало ожидать от представительницы одного с хозяином общественного класса. Он с радостью сообщил, что поделился этими взглядами с мистером Элиотом, и тот отчасти с ним согласился.

Эплби молча слушал с отстраненным видом, пока все новые загадочные события обрушивались на него, и делал вид, что ему все ясно. Хотя он до поры ничего не понимал, но не торопил Боулза вопросами, сознавая, что дворецкий привык к определенному темпу как в жизни, так и в разговорах. Вскоре ключ к пониманию его сбивчивых речей обнаружился сам собой. Дело было в том, что Ренуар нашелся. Джозеф проснулся утром и обнаружил картину чуть ли не рядом с собой в постели.

– Это, конечно, преувеличение, – пояснил Боулз. – Бедный мальчик – такой чистый, настолько хорошо воспитанный, насколько это вообще возможно для юноши его поколения, – проснулся и увидел картину в раме, стоявшую в изножье его кровати, а изображенная на ней не совсем одетая дама как бы вполоборота на него смотрела. Насколько я догадываюсь, Джозеф едва ли вообще обращал на полотно внимание, пока оно висело на стене, поскольку слугам не положено засматриваться на вещи хозяев, а потому находка до такой степени его испугала. Вы бы, должно быть, и сами сильно удивились на его месте, мистер Эплби, хотя для вас подобное положение, вероятно, более привычно.

Не совсем поняв, что имел в виду дворецкий, произнося последнюю фразу, Эплби лишь осторожно признал свой интерес к Ренуару, проявленный ранее и заставивший его внимательно всмотреться в сюжет картины.

– Но при чем здесь мисс Кейви? – все же спросил он.

– Вот тут-то и заключается самое забавное, сэр. То есть я должен употребить выражение «самое прискорбное», чтобы избежать недопонимания своего отношения к данной проблеме, – поправился дворецкий. – Когда это произошло, а мисс Кейви пришла к завтраку, Джозефом завладела навязчивая идея по поводу картины. Как мы с вами, мистер Эплби, отчетливо понимаем, на полотне изображена женщина, одетая, скажем так, несколько легкомысленно, но мы-то знаем, что, по всей видимости, кто-то позировал этому художнику примерно в таком же виде. При всем том натура и ее изображение никогда не бывают полностью идентичны друг другу. Живая женщина и нарисованная обладают совершенно разной степенью притягательности, если вы следите за моей мыслью. Но поверхностное сходство всегда присутствует. Вот Джозефа и поразили до глубины души некоторые особенности внешности мисс Кейви. Причем в такой степени, что он едва ли был способен отвести от нее глаза. Парня никак не отнесешь к числу мыслителей, мистер Эплби, но он внезапно столкнулся с философской загадкой. Разумеется, – завершил свою тираду Боулз с совершенно неуместным самодовольством, – все обитатели этого дома обладают философским складом ума, поскольку и хозяин, и мисс Белинда – люди весьма ученые. Я иной раз даже жалею, что мистер Элиот уделяет философическим наукам не столь уж много времени.

Эплби мимоходом заметил, что даже Боулз отчасти разделяет общее неодобрение того, чем занимался в Раст-Холле мистер Элиот. Но, главное, теперь ему стала понятна суть разговора, подслушанного чуть раньше.

– Думаю, – сказал он, – нам следует только порадоваться, что Джозеф открыл для себя нечто из мира прекрасного. Но при этом он стал жертвой чьей-то нечистоплотной шутки, а потому заслуживает и нашего сочувствия тоже.

– Мне отрадно слышать ваше мнение, сэр. И, насколько я понял, та леди никогда не набросилась бы на несчастного молодого человека, если бы ее не ввел в заблуждение сэр Арчибальд.

Эплби рассеянно кивнул.

– Использовать подобный шедевр живописи для такого рода шутки, – заметил он, – настолько оскорбительно, что на это не пошли бы даже мои друзья из криминальных кругов.

– Я улавливаю общий смысл, сэр. Я бы, наверное, и сам испытывал схожие чувства, будь они мне доступны. Но подлинное понимание в этой сфере приходит к людям с деньгами, мистер Эплби. Да еще при условии, что деньги водились в вашей семье уже несколько поколений. Например, сэр Руперт просто вне себя от негодования. Он считает, что подлого шутника следует непременно найти и наказать.

– Ах, да, сэр Руперт! А что мистер Элиот?

– С ним происходит нечто не совсем обычное. Как вы, надеюсь, имели возможность убедиться своими глазами, мистер Эплби, я сам крайне расстроен. Ничего подобного в Раст-Холле никогда прежде не происходило, спешу вас заверить. И можно было бы ожидать, что и нашего хозяина неприятно поразят происшедшие события, поскольку, как вам, несомненно, известно, он человек чувствительный и поводов для волнений в последнее время имел более чем достаточно. Но, представьте себе, он выглядит вполне довольным самим по себе фактом находки картины, не придавая значения, как именно она нашлась. Могу в точности передать вам его слова, сэр. «Боулз, – сказал он мне, – все это – вульгарное шутовство, на которое нам вообще не стоит обращать внимания. Передайте мисс Белинде, чтобы развлекала гостей и хозяйничала в доме до обеда, поскольку я собираюсь отправиться к Ласлету, чтобы поговорить с ним о молодых бычках». На этом он меня оставил и удалился, спокойнее, чем даже в самое обычное и безмятежное время. Он уже спустился по подъездной дорожке, мистер Эплби, – это было буквально пять минут назад, – а потом все же вернулся, что показывает, до какой степени он неизменно внимателен к людям, и сказал: «Если Джозеф чувствует себя здесь неловко, то может отправляться до конца праздника к своим двоюродным братьям в Уинг». И в таком случае управлюсь ли я один? – спросил он. А для меня это всегда было величайшей привилегией, и я мог только порадоваться такому доверию к себе со стороны мистера Элиота.

На столь откровенно выраженное восхищение Эплби мог ответить только кратковременным почтительным молчанием. В эти несколько секунд он успел понять, что реакция на события мистера Элиота была не столько удивительна, сколько вполне естественна и последовательна. Этому человеку, используя выражение Кермода, все было как с гуся вода, и Эплби уже начал подозревать, что так будет всегда. А потому, если, как появились основания полагать, неведомый враг наметил себе целью душевное здоровье мистера Элиота, то он выбрал не ту точку для удара, поддавшись обманчивому поверхностному впечатлению. Его жертва легко приходила в замешательство, но обладала необычайно мощными внутренними ресурсами для восстановления психического равновесия. Собственное творение мистера Элиота заставили ожить, вытворять загадочные и пугающие трюки, зачастую успешно проникая в глубины сознания собственного создателя. Но мистер Элиот, вообще говоря, личность возбудимая, столкнувшись с таким феноменом, повел себя несколько странно, но и с восхитительным здравым смыслом, призвав свой разум воздвигнуть между собой и событиями барьер из метафизических рассуждений. И нашел в них для себя превосходное временное укрытие, но прошлой ночью этот барьер попытались разрушить. Похищение принадлежавшей Белинде картины стало происшествием, никак не объяснимым с точки зрения философской метафизики. Паук – банальное творение мистера Элиота для продажи на литературном рынке – совершил акт вандализма против личных эмоциональных отношений автора. Причем это было сделано как раз в тот момент, когда мистер Элиот уже почти убедил себя, что в странных событиях, происходивших в его доме, неким метафизическим образом виноват он сам. И если прежде его враг вел себя исключительно тонко и продуманно, то тут он неожиданно допустил грубую ошибку, перестаравшись в своем рвении.

Проказа с Ренуаром распадалась на две части: кражу и обнаружение украденного. Первая увенчалась полнейшим успехом, заставив мистера Элиота лечь спать человеком не только обескураженным, но и почти сломленным. Зато вторая обернулась фиаско. Замысел состоял в том, чтобы повергнуть мистера Элиота в еще более глубокое смятение, нанеся оскорбление Белинде. Этого эффекта пытались добиться, небрежно подбросив купальщицу Ренуара в спальню простого лакея. Ничего вульгарнее придумать невозможно, но как раз из самой вульгарности этого акта мистер Элиот, как теперь выяснилось, почерпнул новые силы для возвращения к устойчивому душевному состоянию. Подобные выходки находились так далеко от сферы его собственных интересов, оставались настолько чуждыми его сознанию, что он не мог взять на себя хотя бы часть ответственности за них. Отсюда следовала ошибочность всех его недавних метафизических экзерсисов, которые, что ни говори, служили источником для тревог. Любые творившиеся вокруг странные вещи оказались всего лишь дурацкими шутками, имевшими вполне рациональные объяснения. Мистер Элиот, хотя и не самым прямым путем, пришел к выводу, напрашивавшемуся изначально: его кто-то пытался разыгрывать и высмеивать. Поразительная устойчивость к стрессам восторжествовала, и сейчас он отмел все посторонние мысли и страхи, сосредоточившись на прозаических бычках Ласлета. По совершенно верному замечанию Кермода, все вернулось к исходной позиции.

Эплби повторно оценил свою попытку психологически реконструировать ситуацию и счел ее удовлетворительной, по крайней мере на данный момент. Но не все проблемы и загадки оказались решены. Наиболее таинственным, пусть и не самым насущным для поисков ответа, вопросом оставался источник непостижимых знаний шутника. Ему было известно, например, что одно время мистер Элиот размышлял над идеей романа «День Рождения», сюжет которого, помимо прочих поворотов, включал в себя манипуляции с освещением в доме, использование наркотического вещества, некие действия, связанные с картиной, а также, вероятно, оставленные под окном следы. И все эти элементы загадочный незнакомец включил в реальное воплощение придуманной истории. Но ведь сам мистер Элиот во всеуслышание говорил, что ни единого фрагмента из задуманного произведения не перенес на бумагу. И, вероятно, имелись другие примеры странного предвидения, проявленного шутником, но, к величайшему сожалению, хозяин Раст-Холла уклонялся от разговора на эту тему, а потому вытянуть из него прочие подробности было бы трудно. В чем же крылось объяснение?

Но в первую очередь следовало рассмотреть другую проблему сугубо практического свойства. Дурость-Холл, Холл Дурости, Глупость-Холл. Неужели мистер Элиот дал подобное название дому, где происходит действие романа «Полуночное убийство»? И если так, то чего следовало ожидать? Не складываются ли обстоятельства таким образом, что, отразив преднамеренную и изощренную атаку на свое здравомыслие, мистер Элиот поставил себя перед иной и гораздо более грозной опасностью? Разобраться в этом можно, только выяснив, насколько серьезно противостоявшее ему зло и как далеко готов пойти злоумышленник. А до тех пор оставалось лишь гадать на кофейной гуще.

Исходя, прежде всего, из этих соображений, Эплби продолжил разговор с Боулзом. И первый вопрос ему подсказали последние слова дворецкого, все еще эхом звучавшие в сознании.

– Великодушная доброжелательность мистера Элиота, – серьезно произнес он, – не могла не снискать ему всеобщую любовь обитателей дома.

– Вне всякого сомнения, мистер Эплби.

Не клюнув на столь откровенно заброшенный крючок, Боулз ухитрился всем своим видом показать, что замечание Эплби делало честь его собственному благородству, но едва ли свидетельствовало о знании истинной природы человеческих характеров.

– И тем не менее он сумел нажить себе врага, о чем свидетельствуют направленные против него злонамеренные и крайне досаждающие ему трюки.

– Ваша правда, сэр, – кивнул Боулз с глубокомысленным видом человека, понимающего, что обмен банальностями составляет неотъемлемую часть общения. – Признаюсь честно, мистер Эплби, мне никогда не казалось, что хозяин получает большое удовольствие от подобных празднеств. Он склонен к уединению, сэр. И эта склонность распространяется на его выбор книг и писателей, помимо прочего. Ему нравятся живые книги уже ушедших от нас авторов, если мне будет позволено так выразиться. А не наоборот. – И Боулз, которому, казалось, было невдомек, какую уничижительную характеристику он только что дал литературным пристрастиям хозяина, с мрачным видом покачал головой. – Вот почему я считаю бесспорным, что это принесло огромные блага для Раст-Холла, но в итоге не могло закончиться ничем хорошим.

– Вы имеете в виду, что, изменяя своим истинным вкусам, мистер Элиот писал книги в популярном среди обывателей жанре?

– Именно это, мистер Эплби. Здесь я не в состоянии сохранять беспристрастие и не скрываю этого. Ничего подобного не происходило в семьях, где я служил прежде. Еще юношей я попал в Скамнем-корт, и герцог порой позволял себе выпускать монографии о различных породах рыб. Но, согласитесь, это не совсем одно и то же. А маркиз Кинкрэй, являвшийся, как вам должно быть известно, наследником герцога, действительно опубликовал однажды книжку стихов. Но потому его и считали странным, бедного джентльмена, и отправили в своего рода ссылку губернатором какой-то отдаленной колонии. И сомневаюсь, чтобы…

– Стало быть, вы считаете, – беззастенчиво прервал Эплби эти воспоминания об аристократах, – что виновника следует искать среди людей, с которыми мистер Элиот сошелся через свои книги? Между тем мой опыт подсказывает, что такого рода проблемы гораздо чаще коренятся в отношениях между членами семьи.

– Справедливое замечание, сэр.

Эплби уже хотел на этом закончить разговор, но все же сделал последнюю попытку подойти к вопросу прямо и без околичностей.

– Как вам известно, я – офицер полиции, хотя нахожусь здесь неофициально. И меня снедает предчувствие, доверяйте ему или нет, что неприятные происшествия в Расте еще далеко не закончились и могут принять куда более серьезный характер, чем все, случившееся здесь до сих пор. А посему считаю необходимым собрать как можно больше информации в самые сжатые сроки. Сам по себе дом и его обитатели являют собой нечто не совсем обычное. Поэтому я бы хотел, чтобы вы рассказали мне все, что сочтете нужным, об истории этой семьи.

На мгновение лицо Боулза отразило обуревавшие его сомнения. Однако маленькая речь Эплби была составлена и произнесена в такой искусной манере, что произвела на дворецкого должное впечатление. Он откашлялся, прочищая горло.

– Боюсь, не наделен в нужной степени даром рассказчика, сэр, но постараюсь сделать все, что в моих силах. На самом деле я не столь уж многое могу вам поведать. Или скорее попросту недостаточно много знаю. Но, думаю, правильнее всего начать с истории титула баронета.

Эплби с готовностью подтвердил: да, это, безусловно, самая подходящая исходная точка для рассказа.

– Тогда должен сразу информировать вас, что хотя Элиоты обитали в Расте с незапамятных времен, баронетство – нечто относительно новое. Как сам по себе титул, так и его связь с особняком и усадьбой в целом. Насколько я понимаю, не все баронеты могут отнести себя к старинной аристократии. Этот титул введен достаточно поздно. От герцога Хортона я не раз слышал шутку, что баронеты и приказчики в магазинах появились примерно в одно и то же время. Но как бы то ни было, – Боулз, вероятно, сам понял, что его прошлая служба у более выдающихся господ не должна мешать течению повествования, – а первый баронет Элиот появился чуть больше ста лет назад, и усадьба, принадлежавшая ему, находилась в Камбрии, то есть на значительном удалении от Раста. Первым владельцем Раст-Холла стал сэр Джервейс – дедушка мистера Элиота, а также сэра Руперта и мистера Арчибальда. Его предки на протяжении трех поколений вообще ничем не владели. Этот самый сэр Джервейс перебрался в Раст и вскоре умер. Это случилось в конце правления Старой королевы[92]. У него было четверо сыновей: сэр Герберт, ставший отцом сэра Руперта; Тимоти, от которого родились Герберт, Чарльз и Джон; Джон – отец Тимоти и нашего мистера Ричарда; и Чарльз, приходившийся отцом мистеру Арчи, то бишь сэру Арчибальду, как положено его величать сейчас. Надеюсь, мистер Эплби, я пока излагаю все достаточно ясно?

– Джервейс родил Герберта, Тимоти, Джона и Чарльза, – повторил Эплби[93]. – Герберт родил Руперта. Тимоти родил Герберта, Чарльза и Джона. Джон родил Тимоти и Ричарда. Чарльз родил Арчибальда. Продолжайте.

– И вот что примечательно, сэр, – Боулз бросил на Эплби настороженный взгляд, словно собирался поделиться действительно щекотливой информацией. – Титул и усадьба так поздно сошлись друг с другом, что юристы не сумели в положенный срок оформить все нужные документы. Но сэр Джервейс сумел удержать Раст за собой, как и его сын сэр Герберт, а потом, в свою очередь, сэр Руперт вырос в Расте, рассчитывая в будущем стать его владельцем. Не сомневаюсь, что именно этот момент представит для вас особый интерес, мистер Эплби. – В голосе Боулза послышался оттенок иронии, но продолжил он вполне серьезно: – Хотя на самом деле, насколько я понимаю, тут и владеть-то было особенно нечем. К тому времени поместье пришло в полное запустение.

А вот что было дальше, мистер Эплби. Когда владельцем Раста стал сэр Герберт, а его сын Руперт еще не дорос даже до Итона, почил в бозе брат сэра Герберта – Джон. Он к тому времени овдовел и сильно нуждался материально, оставив после себя двух мальчиков-сирот: Тимоти и нашего мистера Ричарда. Сэр Герберт взял мальчиков к себе и воспитал в Расте вместе с собственным сыном Рупертом. Все трое были примерно одного возраста. В те времена у мистера Ричарда и надежды-то не возникало, что Раст когда-нибудь достанется ему. Первым по очереди значился Руперт как будущий баронет. Затем шли три кузена, Герберт, Чарльз и Джон, сыновья старшего брата его отца – Тимоти. А потом наступал черед старшего брата Ричарда, которого тоже звали Тимоти. И тем не менее Раст со всеми потрохами достался мистеру Элиоту. Кузены умерли бездетными, как и брат мистера Элиота. А Руперт, как ни горько упоминать об этом, был лишен наследства своим отцом, сэром Гербертом.

Эплби резко вскинул голову:

– Минуточку. Вы хотите сказать, что у сэра Руперта нет законнорожденных детей?

– Ни одного, сэр.

– Тогда, если молодой мистер Тимми, сын мистер Элиота, вдруг умрет, титул баронета должен будет перейти к сэру Арчибальду как единственному отпрыску младшего сына Джервейса – Чарльза?

– Именно так, мистер Эплби. С вашего позволения, вы необычайно хорошо ориентируетесь в подобных вопросах.

– И тому же сэру Арчибальду причиталась бы тогда, по крайней мере, крупная доля в имении, не так ли?

Боулз колебался.

– Здесь у меня нет твердой уверенности. Землевладение, вероятно, должно переходить от наследника к наследнику по мужской линии. Как обычно бывает. Вот только, когда речь заходит о Расте, где мы с вами находимся сейчас, то и дом, и земля достанутся, представьте, мисс Белинде.

В голосе Боулза вновь зазвучали нотки сомнения. Становилось окончательно ясно, что разговор зашел дальше, чем разрешали ему здоровые инстинкты дворецкого.

– А сэр Руперт, как вы упомянули, был лишен наследства?

– Увы, но это правда, мистер Эплби. – Руперт, который сейчас ведет себя как безупречный джентльмен, сильно разочаровал когда-то своего отца. Он не совершал буйных поступков или, боже упаси, преступлений, но умудрился вовлечь себя в какие-то крайне серьезные неприятности, хотя я всегда намеренно избегал расспросов, в какие именно. И кончилось тем, что его отец, обладавший и властью, и соответствующим темпераментом, в наказание отправился вместе с сыном в какую-то далекую колонию, оставив владения попечениям своего брата Тимоти. И, как я уже сказал, после череды безвременных кончин во владение Растом вступил мистер Ричард. Руперта вынудили покинуть Англию еще до того, как ему исполнилось девятнадцать, и о нем никто ничего не слышал до тех пор, когда успех книг мистера Элиота превратил нашего хозяина в богатого человека. Вот тогда Руперт неожиданно вернулся в Раст, где и поселился. Выражаясь вульгарно, можно сказать, что он живет теперь целиком за счет мистера Элиота.

– А сэр Арчибальд? Как нетрудно догадаться, он появился здесь примерно таким же образом, верно?

– Это необычайно проницательная догадка с вашей стороны, мистер Эплби. Сэр Арчибальд тоже предстал однажды перед нами, приехав из неизвестного мне места. Он надеялся воспользоваться доброжелательностью мистера Элиота – и не был в ней разочарован. Хотя имел совсем уж ничтожные права рассчитывать на гостеприимство в Расте. Потому что мистер Ричард и сэр Руперт хотя бы воспитывались здесь вместе, как уже было мною сказано, и мистер Ричард считал естественным принять его как родного. А вот со своим кузеном Арчибальдом мистер Ричард встречался едва ли несколько раз за всю жизнь, пока тот не прикатил сюда с горой чемоданов и – прошу прощения, если снова лезу не в свое дело, – с кипой неоплаченных счетов. Разумеется, я ни в коем случае не считаю сэра Арчибальда человеком недостойным звания истинного джентльмена. Ему просто не повезло по технической части. Он, вероятно, напрасно избрал для себя профессию инженера. Его подлинная страсть – литература, что сделало его, несомненно, превосходным собеседником для мистера Элиота. Впрочем, в семье ему придумали прозвище Повелитель мостов, и это, как я понимаю, не слишком ему по душе. Интересная, скажу вам, тема – домашние прозвища и шутливые титулы.

– Но лично вам не кажется, – спросил Эплби, – что все изломы семейной истории, о которых вы рассказали, могли вызывать враждебное отношение одних ее членов к другим?

Боулз мгновенно закрылся, как створки раковины.

– Право же, сэр, справки по столь деликатному вопросу лучше наводить непосредственно в семейном кругу.

Он повернулся и посмотрел на часы, стоявшие на каминной полке и как раз начавшие бить.

– Неужели только десять часов? Бог ты мой, мистер Эплби. – Он замер, с недоверием глядя на циферблат. – Я был уверен, что часы сейчас пробьют двенадцать! В эти дни в Раст-Холле ничто не работает как должно. Если мне дозволено дать вам совет, сэр, то вам будет полезно свести знакомство и поговорить с миссис Элиот.

– С миссис Элиот? – переспросил совершенно сбитый с толку Эплби.

– Да, с вдовой Тимоти, второго сына сэра Джервейса. Она носит фамилию Элиот, поскольку приходится дочерью брату сэра Джервейса. В свое время она многие годы жила вместе с нами в Расте.

– Не думаю, что прежде слышал о ней хоть что-то, – заметил Эплби.

– Весьма вероятно, что не слышали. Если начистоту, то в доме мы стараемся даже не упоминать о ней. Она не появляется здесь и обычно никого не принимает. Престарелая леди, по выражению мистера Элиота, целиком погруженная в свои мрачные размышления, несколько отстала от быстротечного времени, уж простите за столь высокопарное выражение. Но в том, что касается семейной истории, она может оказаться для вас бесценна. Сумейте ее разговорить, и получите все необходимые вам сведения. – Боулз на долю секунды позволил себе чуть заметную улыбку. – И, быть может, даже более того. У миссис Элиот свои апартаменты на верхнем этаже в «Кэролайн-сайде». Я не осмелюсь сопровождать вас туда, поскольку миссис Элиот не допускает к себе никого из прислуги, кроме миссис Дженкинс. Но если вы решите отправиться к ней…

Эплби не стал больше терять времени. Мрачная матриархальная личность, ушедшая воспоминаниями в прошлое, – как раз то, что ему сейчас нужно, и он не хотел упустить открывшейся возможности. Исполненный решимости добраться до нее без сопровождающих, он несколько невежливо оборвал беседу с Боулзом, сделавшим вид, будто его чрезвычайно занимает работа часового механизма.

3

Джеральд Уинтер, понимая, что недостаточно ловок, чтобы шпионить среди слуг, развлекался утром, приглядываясь к гостям. Отчасти потому, что действительно хотел узнать их поближе, но главное – это давало ему интересное упражнение для ума: он поставил себе задачу выяснить, кто с кем находился в паре во время необычной игры в прятки, происходившей во время похищения Ренуара. Эплби сразу же указал на странный факт, что кражу совершили в тот момент, когда каждый имел возможность следить за кем-то еще, и Уинтеру представлялось ошибкой с его стороны не продолжить именно эту линию расследования. Если исходить из того, что злонамеренные козни не были делом рук постороннего или одного из слуг, тщательная проверка хода той игры неизбежно привела бы к сужению круга подозреваемых. Трудности возникали чисто практического характера. Прежде всего, никакого формального полицейского расследования не проводилось, а гости мистера Элиота вели себя уклончиво, шумно, их вообще было слишком много. К тому же все они непрерывно перемещались по дому. А потому индивидуальный разговор с каждым представлял сложную задачу. Вероятно, в силу самой по себе причины, заставившей Тимми пригласить его в свой дом, Уинтер ощущал себя прямым конкурентом профессионального детектива. Первым разоблачив шутника, нарушавшего покой в Расте, он сумеет снискать глубочайшую благодарность хозяев. И был еще один важный мотив, помимо личной заинтересованности в славе проницательного человека. Как и Эплби, он пришел к выводу, что мистер Элиот, не позволивший запугать себя или хотя бы лишить равновесия дурными шутками и загадочными манипуляциями, мог теперь подвергнуться прямому физическому насилию. А поскольку мистер Элиот при более близком знакомстве оказался личностью скромной и занимательной, кто-то должен был встать на его защиту.

Только Арчи не участвовал в игре с кем-либо в паре. Пока остальные искали укрытие для себя и партнера, он оставался в роли водящего, имея возможность беспрепятственно передвигаться по всему дому. Но, как выяснилось, к роли водящего он даже не приступал. Ему подсыпали сильное наркотическое вещество.

Уинтер обдумал эту ситуацию, поразмыслил над наркотиками вообще, пришел к неожиданному заключению и отправился на поиски мисс Кейви. Она, как известно, пряталась вместе с мистером Элиотом. А мистер Элиот отпустил потом мимолетную шутку, что у него совершенно вылетело из головы, о чем они все это время разговаривали.

Мисс Кейви, захватив необходимые ей материалы для творческой работы, уединилась в оранжерее, где и была обнаружена между рядами отопительных батарей. Когда Уинтер приблизился, ее взгляд оказался устремлен в пространство несколькими дюймами выше его головы, из чего следовал вывод, что она снова вышла на сеанс связи со своей музой. Уинтера она встретила с заведомым недоверием. Сэр Арчи и маленький Андре преподали ей урок настороженности, даже если к ней обращались с самым дружеским приветствием.

– Надеюсь, – сказал Уинтер, – нелепое происшествие за завтраком не повлияло на ход вашей работы. Мне это представляется по-настоящему важным.

Мисс Кейви изобразила положенную этикетом благодарность за заботу о себе. Но ее на мякине не проведешь. Она уже слышала подобные слова и давно разработала тест для делавших вид, будто знаком с ее творчеством, который не замедлила пустить в ход.

– Спасибо, – сказала она, – дело продвигается неплохо. Но не могу не отметить, что атмосфера не самая благоприятная. Превыше всего мы, писатели, ценим покой. – Последнее слово мисс Кейви произнесла так тихо, словно взывала к самому духу спокойствия и тишины. – Я же не творила в более хаотичной обстановке с тех пор, как писала «Яростный май». Если точнее, то последние главы «Яростного мая».

И мисс Кейви выжидательно посмотрела на Уинтера.

Это был сложно преодолимый барьер. Уинтер понимал, что «май» у мисс Кейви мог с таким же успехом оказаться именем собственным, как и рядовым месяцем года. Маем могли звать, например, мужественного, но до крайности взвинченного героя произведения. Но он пошел на риск.

– Вы писали концовку «Яростного мая» в неблагоприятной обстановке? Меня это искренне изумляет! Ведь конец книги исполнен настолько полной, настолько истинной гармонии. Он в этом смысле даже сильнее финала вашей предыдущей книги.

– Так вы читали «Апрельские яблоки»? И действительно так полагаете?

– Несомненно. И я считаю обе эти вещи, – Уинтер случайно попал на золотую жилу, которую следовало основательно разработать, – новаторскими, закладывающими основу нового жанра – помесячного романа. Именно в нем заключено последующее развитие литературного процесса. Мы прошли через романы-хроники, исторические эпопеи, региональные записки, но все это уже пережило свои лучшие дни. Будущее за вами, мисс Кейви!

Импровизация с мгновенным созданием нового литературного жанра стала абсолютным и почти смутившим самого Уинтера успехом. Никакие дальнейшие тесты не требовались. Мисс Кейви дружеским жестом положила пухлую ладонь поверх руки Уинтера.

– В таком случае, – сказала она, – какое же удовольствие вам доставит «Этот угрюмый сентябрь»!

По любопытному совпадению, именно про будущий роман «Этот угрюмый сентябрь» Уинтеру и хотелось узнать сейчас как можно больше. Он украдкой взглянул на часы и приготовился слушать. Для него важнее всего было на практике установить, позволяла ли мисс Кейви прерывать свой восторженный рассказ о планах на завтрашний день и прошлых триумфах вопросами, комментариями и замечаниями, не имевшими прямого отношения к ее речам.

– Ключом к успеху, – говорила мисс Кейви, – послужит необыкновенная глубина повествования. – Последние слова она выдавила из себя, почти не разжимая губ, уподобляясь чревовещателям. – В своих более ранних произведениях я уделяла повышенное внимание широте охвата действительности. – Можно было подумать, что речь идет о таких масштабных романах, как «Война и мир», или о более смутных, но тоже обширных горизонтах, открывавшихся в «Братьях Карамазовых». – Но отныне моей задачей становится постижение глубин. Однако сначала мне предстоит ответить самой себе на вопрос: а что есть глубина?

Мисс Кейви сделала вопрошающую паузу, и на секунду Уинтер предположил, что она все-таки ожидает каких-то реплик от своего собеседника. Но она тут же продолжила, сама ответив на поставленный вопрос:

– И у меня сложилось мнение, что глубина представляет собой всего лишь продолжение широты.

Она осмотрелась вокруг, словно искала слова, которые помогли бы пролить свет на столь сложную концепцию.

– Мне кажется, здесь все зависит от того, как ты чувствуешь себя в определенный момент. – Голос мисс Кейви возвысился до трепета подлинно высоких сфер, и на нее это оказало сильное воздействие, заставив повторить: – От того, как ты себя чувствуешь.

Уинтер чувствовал себя скверно. Его приводили в профессиональное замешательство беседы с людьми, в головах которых царила подобная путаница понятий. Вынужденный напомнить себе, что эта женщина все же не могла не обладать жизненной силой и даже своего рода талантом, он заставил себя сидеть смирно… Мисс Кейви продолжала вещать еще восемь с половиной минут.

Покончив с одной проблемой, она перешла к другому аспекту своих творческих исканий. На данный момент таким аспектом стал критический эпизод с щенками, и Уинтеру показалось, что пора принять в разговоре более активное участие.

– Трудно не согласиться, – сказал он, – что вы встали перед интереснейшей проблемой, которую не так-то просто преодолеть. Но, осмелюсь предположить, опытный коллега мог бы выступить с полезными для вас идеями.

Реакция мисс Кейви на его реплику оказалась по меньшей мере двойственной.

– Совет другого настоящего художника слова мог бы помочь. Но я по своему прежнему опыту знаю, что подлинное вдохновение можно почерпнуть, только обратившись к великим теням прошлого. – Голос мисс Кейви зазвучал торжественно. – В данный момент мне кажется, я ощущаю присутствие рядом с собой призрака самой Эмилии Бронте.

«Чего только не вытерпишь ради благородной цели», – подумал Уинтер, с трудом сдержавшись, чтобы не содрогнуться. Он издал соответствующие звуки, показывавшие, насколько впечатлили его слова мисс Кейви, ища между тем возможность подойти к предмету с другой стороны. Первая попытка провалилась. Стоило повторить ее, вывернув вопрос наизнанку.

– Как мне представляется, – начал он, – вам часто досаждают люди, которые лезут с непрошеными советами и предложениями, не так ли? Вас должно невыносимо раздражать подобное вторжение дилетантов в столь деликатные вопросы.

Вот это было уже намного лучше.

– Каждый искренний и подлинный художник, – согласилась мисс Кейви, – сталкивается с подобными ситуациями, и требуется немалый такт, чтобы терпеливо выслушать благонамеренные, но совершенно излишние суждения непосвященных.

– Особенно, надо полагать, если они исходят от других писателей, чье дарование заметно слабее. Взять, к примеру, нашего хозяина. – И Уинтер, презрев возможные опасности, ступил на весьма скользкую дорожку. – Он не пытался предлагать вам помощь? Он упомянул, что прошлым вечером вы рассказывали ему о планах «Этого угрюмого сентября», пока вы прятались вместе. У него нашлись для вас какие-либо советы?

– У мистера Элиота? Нет, ничего подобного, – ответила мисс Кейви по некотором размышлении. – С моей точки зрения, он проявил к моим словам огромное внимание. Выслушал их с предельной концентрацией, но при этом не издал ни звука.

Уинтер вздохнул. Отчет мистера Элиота полностью подтверждался.

– Что ж, – сказал он, – я чувствую себя преступником, задерживаясь здесь каждую лишнюю секунду. Ужасно спугнуть тень Эмилии Бронте.

И он ушел. Мисс Кейви смотрела ему вслед, и на ее лице все отчетливее читалась подозрительность. Часы с кукушкой, висевшие в оранжерее, словно в насмешку над ней, вдруг ожили и прокуковали двенадцать раз.

Эплби стоял у лестницы жилого дома «Кэролайн-сайд». Поскольку сомнений в этом быть не могло, он начал подниматься. При этом он не планировал какой-либо разговор; в столь необычных и непредсказуемых обстоятельствах лучше всего импровизировать в расчете на вдохновение. Но он не поленился вновь пройтись по ветвям семейного древа, изображенного Боулзом. Почтенная леди, которой он собирался нанести визит, была вдовой Тимоти Элиота и матерью трех сыновей, уже умерших и выпавших из общей картины. Старшим братом Тимоти приходился сэр Герберт, лишивший наследства своего сына – уже знакомого Эплби сэра Руперта. Его младшие братья стали отцами мистера Элиота и Арчи соответственно. А эта глубоко пожилая дама, его вдова, какое-то время жила в Раст-Холле. Быть может, как раз в тот период, когда Руперт и мистер Элиот мальчиками воспитывались там вместе. Она, несомненно, отлично знала историю семьи, но рассматривала ее в мрачном свете.

Предаваясь подобным размышлениям, Эплби очутился на такой темной лестничной площадке, что даже мысли миссис Элиот едва ли могли оказаться чернее. Балочные перекрытия крыши над головой обозначали конец подъема. Убежище старой леди должно было располагаться где-то здесь. От площадки расходились в стороны коридоры, дальний конец каждого из которых терялся во тьме. Эплби попытался включить свет, но после тщетных стараний найти выключатель понял, что простейшие удобства Раст-Холла до сих пор не проникли в это расположенное по соседству от него гнездо. Он прошел до середины одного из коридоров и прислушался в надежде обнаружить ту самую миссис Дженкинс, о которой упоминал Боулз, чтобы она представила его своей хозяйке. Не услышав ни звука, он прошел дальше по коридору, выбрал наугад одну из дверей и снова напряг слух. В работе сыщика полиции моменты неудобства и растерянности случаются не так уж редко: едва Эплби приник к двери, чтобы лучше слышать, как та открылась, и он оказался нос к носу с Рупертом Элиотом.

– Вы кто такой, черт побери? – грубо спросил тот хриплым голосом. – Один из гостей моего кузена или вас прислали по поводу канализации?

– Боюсь, верен первый из вариантов.

Руперт, по всей видимости, решил, что человек, ответивший ему подобным образом, заслуживает внимания, сделал шаг назад, чтобы не застить свет, и только потом узнал Эплби.

– Проклятие, сэр! Как я полагаю, вы шпионили за мной? Отличное занятие вы нашли для себя, ничего не скажешь, в то время как в Расте нам всем нужна защита от взломщиков, злодеев и негодяев. Но, впрочем, заходите, раз уж явились, и осмотритесь по сторонам.

Он отошел, пропуская Эплби.

– Только, пожалуйста, не подумайте, что я хотел вас чем-то обидеть. Как человек вполне светский, вы должны понимать, что здесь нет ничего личного. И если позволите высказать свое мнение, то в данный момент я предпочел бы обменять весь скот Ричарда на взвод констеблей. Но, кстати, вы же сам полицейский, верно?

– Кстати или нет, но так и есть. Я, вне всякого сомнения, служу в полиции.

Руперт освободил один из стульев от лежавших на нем мелких инструментов – комната, на первый взгляд, представляла собой нечто вроде мастерской.

– Присаживайтесь.

Сам он пристроил свою долговязую, но не лишенную известной грации фигуру на скамью и посмотрел на гостя с откровенным и дерзким вызовом.

– Не могу сказать, что мне понятен ваш тип полисмена. Хотя я ни от кого не скрываю своего знакомства с силами правопорядка сразу нескольких государств.

– Вы интересуетесь криминалистикой, сэр Руперт?

Руперт разразился лающим смехом, то есть, как подумал Эплби, издал как раз те звуки, которые, по расхожему мнению, и должны были издавать обладавшие холерическим темпераментом баронеты.

– Криминалистикой? Нет, предпочитаю, чтобы этой ерундой занимался мой кузен. Что касается меня, мистер Эплби, то я вел слишком активный образ жизни. Много скитался по свету. Вы не представляете, с какими мерзавцами мне приходилось иметь дело. С настоящими скотами. Вам когда-нибудь доводилось выходить на ринг в тропиках против здоровенного негра?

– Нет.

– Конечно, нет. Но именно это может случиться с человеком, у которого речь джентльмена, а в кошельке пусто.

– Не сомневаюсь в ваших словах. – Эплби с интересом рассматривал Руперта при скудном свете из двух небольших окон. – Даже мой скромный опыт научил меня, что мы живем в жестоком мире, который делается день ото дня все более жестоким. Но мне любопытно, как, в таком случае, вы воспринимаете Раст? Как тихую гавань после штормов? Или невыносимо скучное место?

Развалившись на скамье, Руперт взял небольшую отвертку и принялся вертеть ее в пальцах.

– Да, – констатировал он, – вы представляете собой нечто мне не знакомое. Высший класс ищейки. Не встречал еще полисмена, который умел бы задавать неуместные вопросы так чертовски воспитанно. – Он усмехнулся, причем рот скривился в оскале, удивительно похожем на волчий. – Не уверен, что ваше присутствие в Расте – хорошая идея.

– Здесь вы сходитесь во мнениях с Питером Хольмом, которому я не нравлюсь. Он опасается, что я способен распутать загадку Раст-Холла, и по прискорбно эгоистическим причинам хочет, чтобы тайна оставалась тайной.

Руперт резко вскинул на него взгляд.

– Они все точат свои топоры, приятель. Я бы не доверился ни одному из них. – Он проворно вскочил на ноги. – Как вы поняли, я люблю действовать, и, следуя вашему примеру, тоже проделал кое-какую полезную работу. Мне нравится активность, а остальные пусть болтают всякий вздор. Прошлой ночью вы починили освещение, но у меня есть сомнения, что это не повторится, а потому я придумал кое-что более основательное. С понедельника у нас начнет дежурить электрик из Уортера. А пока нам пригодится вот это нехитрое приспособление. – Он взял со стола и продемонстрировал самодельную рукоятку переключателя электричества. – Но все это так, между прочим. Как я уже сказал, я никому из них не верю. Мне с самого начала все показалось подозрительным, и нам следует быть готовыми к любым наглым выходкам.

– Что вы называете «самым началом»?

– Ограбление отвратительной женщины, которая с нами соседствует. На тот момент я находился в Шотландии. Жил у старого приятеля Лорри Маклеода. Но примчался обратно, как только узнал новости. Все обитатели Раста – люди непрактичные и некомпетентные, как вы, вероятно, заметили, и я посчитал необходимым приехать, чтобы в доме оказался хотя бы один человек, понимающий, что к чему. Но только большой пользы мой приезд не принес, потому что кузен не желает внимать разумным доводам. В последнее время он скорее готов слушать выживших из ума старух и городских сумасшедших.

Руперт снова по-звериному оскалился.

– Насколько я слышал, мистер Элиот вернулся к вполне объективному взгляду на происходящее, сэр Руперт.

Тот взглянул на Эплби с еще более откровенной злобой, чем прежде.

– Ричард не был бы Ричардом, если бы постоянно не метался от одной точки зрения к другой. Но я хочу сказать, что нам необходимо быть крайне осторожными со всеми этими с виду безвредными шутниками и писаками на стенах. Более того, не скрою, я до крайности обеспокоен.

– Вот теперь вы меня заинтриговали, – Эплби поднялся и стал расхаживать по комнате, делая вид, будто с праздным интересом разглядывает оборудование мастерской, а потом повернулся так, чтобы лицо Руперта оказалось освещено лучше, чем с его прежней позиции на стуле. – Уж не имеете ли вы в виду, что может произойти нечто значительно более серьезное, чем продолжение шуток, доставляющих всем неудобства, но не более того?

– Я испытывал большие неприятности, мистер Эплби. Попадал в чудовищные переделки. – Руперт ненадолго замолк, и Эплби подумал, уж не оказался ли он в таком же положении сейчас. – У меня чрезвычайно развит нюх на опасность. И могу вам сказать: мне очень не нравится развитие ситуации в Расте. За всеми хулиганскими выходками кроется что-то серьезное. Назревают крупные события. И если хотите знать, то никто из нас не может чувствовать себя в безопасности. Вы знакомы с червяком, которого все зовут Андре? А откуда этот самый Андре вообще взялся, хотя бы кому-то известно? И какого хрена можно ожидать от такого сборища бесприютной голытьбы? – Казалось, Руперт в своих речах все больше, сам того не замечая, скатывается к обыкновенному снобизму. – Мне не по душе пришлись его рассуждения нынешним утром. Фигурально выражаясь, я знаю, что такое подвал, и крысу чую за милю.

– Остается вам только позавидовать, – сказал Эплби, задумчиво глядя на Руперта. – Я имею в виду, конечно, зависть профессионала к подобной остроте чутья.

Руперт подался вперед и уперся взглядом в Эплби.

– Свои мелкие колкости можете приберечь для кого-то другого, молодой человек. А то, что я вам говорю про Андре, примите к сведению и займитесь своим прямым делом. Этим утром он подкатил ко мне с какими-то идиотскими планами, которые строит на вечер. Что-то вроде большой пантомимы со сложным сюжетом. Но после случившегося вчера ничего более безвкусного и придумать нельзя. В наших интересах дать празднику завершиться тихо и спокойно. Но это маленькое чудовище настаивает, что следует держаться традиции и устроить напоследок веселое представление с попойкой. Думаю, Уэдж приплачивает ему за подобные выдумки, и хотел бы надеяться, что в этом заключается единственная причина его настойчивости.

– Какого рода представление он предлагает разыграть, сэр Руперт?

– Нечто, основанное на книгах моего кузена. Он нес в разговоре со мной какие-то глупости по этому поводу, ожидая, по всей видимости, что я окажу ему поддержку. Я выслушал его вежливо, насколько это было возможно – в конце концов, он гость Раст-Холла. Но в любом случае, как я считаю, за ним нужен глаз да глаз. А теперь рекомендую вам продолжить охотничью миссию, с которой вы сюда прибыли. – Руперт бросил на Эплби еще один беглый, но оценивающий взгляд. – Только на вашем месте я бы прошел другим коридором. Возможно, вы действительно обнаружите там кладезь полезной информации. Но искать туда путь предоставлю вам самому. У меня еще много незавершенной работы.

И Руперт, чья манера выражаться поражала Эплби нежданным разнообразием стилей, исчез в коридоре, удалившись по своим делам.

Примечательный эпизод, возникший непредвиденно. Из всех не слишком позитивных мнений о празднике в честь Паука взгляд сэра Руперта оказался пока наиболее мрачным. И если все еще неуловимая миссис Элиот окажется верна своему сварливому нраву, каким его описывал Боулз, то ей придется потрудиться, чтобы превзойти в желчности и раздражительности такого конкурента. Эплби подумалось, что Руперт, как и его кузен Арчи, в своем резком классовом неприятии публики, собравшейся на торжества по поводу годовщины Паука, исходили еще и из собственной склонности к не самым достойным проказам и выходкам.

Когда Эплби снова оказался в коридоре, там стало еще темнее, чем прежде. Эплби дошел до его конца и посмотрел в окно. Внизу располагался небольшой садик, лежавший в бледной зимней наготе под облачным небом. Позади него ярко-красная кирпичная стена жадно пыталась поймать хоть лучик солнца. И такой одинокий луч действительно взбирался по холмистой поверхности парка, но в процессе подъема постепенно меркнул, словно даже это не слишком крутое движение истощало его последние силы. Судьбу дня предстояло решить армии свинцовых туч, наступавшей с юга. Вот-вот снова должен был начаться нескончаемый дождь.

Затем Эплби осторожно прошел дальним коридором, снова заметив, что эта часть дома освещалась одними лишь свечами и масляными лампами. Поскольку никаких признаков присутствия миссис Дженкинс по-прежнему не наблюдалось, оставалось лишь вести целенаправленные поиски. Он остановился у двери, показавшейся ему подходящей, чтобы служить входом в квартиру, и постучал. Причем тут же подумал, что звук получился, пожалуй, слишком резким – так стучат, когда требуют открыть именем закона. Но виной всему был резонанс, создававшийся стенами пустого коридора. Ответ не заставил себя ждать. Хриплый и низкий голос изнутри спросил:

– Кого еще нелегкая принесла, черт возьми?

С мимолетным, но крайне неприятным ощущением, что это Руперт непостижимым образом успел опередить его, чтобы от души поиздеваться, Эплби толкнул дверь и вошел. Окно комнаты выходило во внутренний двор с северной стороны. Здесь было едва ли не темнее, чем в коридоре; лишь небольшая масляная лампа горела на столе, стоявшем рядом с приземистым камином. Из полностью затененного угла тут же поднялась и пошла навстречу гостю рослая, но определенно женская фигура с воздетой над головой тростью.

– Как смеете вы, сэр, – прозвучал тот же хриплый голос, – вторгаться в частное владение благородной дамы?

Даже при скудном свете лампы можно было разглядеть правильные черты старушечьего лица, поросшего подобием бороды, принявшего сейчас весьма угрожающий вид.

– Прости меня, Господи! – произнесла она с неожиданно пугающей интонацией. – Но неужели для того, чтобы найти покой и уединение, мне придется снизойти до кулачной драки?

Посмотрев на крепкую трость из черного дерева, Эплби понял, что ситуация требует немедленных ответных действий или хотя бы слов.

– Мэм! – громко сказал он. – Не извольте беспокоиться. Опасность уже миновала. Пожар полностью взят под контроль.

Столь откровенный обман возымел немедленный и эффективный результат. Миссис Элиот перестала угрожающе надвигаться на визитера, а в ее грубом голосе появились нотки теплоты, на которую мог рассчитывать человек, принесший хорошие новости.

– Пожар? – переспросила она. – Значит, был пожар?

Она повернулась вполоборота и обратилась куда-то в глубь помещения.

– Дженкинс, это все-таки случилось. А сколько раз я предупреждала сэра Герберта, что рано или поздно мы сгорим? Каким же дураком теперь он будет выглядеть! Так вы говорите, что опасности больше нет, молодой человек?

– Точно так, мэм. – Прикинув, что сэр Герберт Элиот умер, вероятно, лет тридцать назад, Эплби быстро сообразил, до какой степени эта дряхлая, но полная злобной энергии старуха успела отстать от времени. – Огонь сначала вспыхнул в конюшне. По счастью, лошадей успели вывести невредимыми, а сейчас пожар почти полностью потушен. Мне кажется, в вашей комнате явственно ощущается запах дыма, – добавил Эплби, никогда не скупившийся в своих выдумках на детали, – но он не должен ни в малейшей степени вселять в вас тревогу.

Миссис Элиот принюхалась.

– Дженкинс, – приказала она, – открой двери и пару окон с северной стороны, чтобы очистить воздух. Что касается вас, молодой человек, то хотя мы незнакомы, можете присесть. Дженкинс! И где только болтается эта нечестивица? Дженкинс, принеси нам оставшийся от обеда пирог и графин портвейна.

Эплби уселся в кресло с прямой спинкой и посмотрел на хозяйку со все еще оправданной долей опасения. Его нынешнее положение, которого он добился так легко, представлялось теперь надежным, но только не для той роли, которую ему предстояло сыграть, наводя справки об ушедших в историю семейных делах.

Портвейн был подан церемонно – высокого качества вино, свидетельствовавшее, что благожелательности мистера Элиота хватало, дабы не скупиться посылать самое лучшее из своего погреба на эти задворки усадьбы Раст. Миссис Элиот отхлебнула из своего бокала и внезапно захихикала. И Эплби снова с трудом избавился от иллюзии, что перед ним сидит Руперт: ему пришлось напомнить себе, что старуха носила фамилию Элиот не только по мужу, но и по праву рождения. Престарелая леди делала глоток, а потом начинала посмеиваться.

– Пожар! – воскликнула она уже совсем весело. – В нем случайно не пострадал мой близкий родственник, мой свояк сэр Герберт?

– Нет, с сэром Гербертом все в полном порядке.

– Вот как? – Миссис Элиот была откровенно разочарована. – Но это послужит ему хорошим уроком. В следующий раз придется прислушаться к советам понимающих людей. Он все твердит, что нужно провести электричество для освещения дома. Между тем я часто рассказывала ему, что моего дядю Руперта сам мистер Фарадей предупреждал о крайней опасности этого изобретения для домашних надобностей.

– Мистер Фарадей?

– Да, мистер Фарадей. А уж он-то разбирался в подобных вещах, поскольку сам создавал их. В свою очередь, мой дядя Руперт питал неизменный интерес к прогрессу естественных наук. Ему неоднократно доводилось обсуждать эту тему с принцем.

– С принцем?

Миссис Элиот нахмурилась.

– А вы часом не иностранец, молодой человек? Я, конечно же, имею в виду мужа нашей обожаемой королевы[94]. Но моего дядю Руперта интересовала еще и поэзия. Он мне рассказывал, как содействовал получению звания лауреата дорогим моему сердцу мистером Теннисоном, когда умер престарелый мистер Вордсворт. К сожалению, не могу похвастаться, что лично помню бедного мистера Вордсворта. Он почил как раз в тот год, когда я родилась. Однако мистер Фарадей, – миссис Элиот, сама того не замечая, легко перескакивала с темы на тему, – все-таки верил, что однажды его изобретение получит практическое применение. Некий молодой человек из колоний[95] – по-моему, его фамилия Эдисон, – как я слышала, продвинулся в этом направлении несколько дальше.

Эплби вдруг понял, что миссис Тимоти Элиот, если сделать скидку на ее собственное представление о хронологии, была на самом деле хорошо информированной и интеллигентной особой – причем, вероятно, достаточно умной, чтобы действительно поверить в воображаемый пожар. И он решился на прямое признание.

– На самом деле никакого возгорания не было. Я лишь позволил себе… э-э… небольшую шутку.

Услышав это, миссис Элиот с демонстративным стуком поставила бокал на стол.

– Дженкинс, мерзавка поганая! Дженкинс, закрой двери и запри на задвижки окна! – Для женщины, навсегда, казалось, оставшейся жить в тени королевы Виктории, миссис Элиот обладала до странности вульгарным словарным запасом, и Эплби готов был услышать в свой адрес изрядную его часть, но до него донесся лишь новый смешок, на этот раз добродушный и снисходительный. – Как я полагаю, это новая шуточка малыша Руперта? Странно только, что он не предупредил меня сам. Обычно я посвящена во все его затеи. Мы столько раз веселились вместе. Пугали его папашу до полусмерти, чтоб мне провалиться! Маленький Руперт вечно что-нибудь замышляет. Тут он пошел в моего любимого дядю Руперта.

И миссис Тимоти Элиот погрузилась в приятные воспоминания, из которых вышла с пугающе внезапным вопросом:

– А вы, дьявол вас в кости, кто тогда такой? – И стала внимательно всматриваться в лицо визитера. – С виду вы староваты, чтобы играть вместе с мальчиками. Так как же посмели вы, совершеннейший чужак, свалиться на мою седую голову подобным образом? Дженкинс, будь ты трижды проклята! Где моя трость?

Тучи снова сгустились, угрожая новым кризисом. Требовался еще один своевременный и ловкий маневр.

– Миссис Элиот, – поспешно сказал Эплби. – Я – новый гувернер. Сэр Герберт посчитал необходимым, чтобы я лично навестил вас и представился. Моя фамилия… – Ему показалось неловким, что лишь эта часть его истории являлась правдой, но полицейским часто бывает не до щепетильности. – Моя фамилия – Эплби.

Старуха мгновенно сменила тон на доброжелательно-заботливый.

– В таком случае, мистер Эплби, будет весьма своевременно предупредить вас, что ваш новый работодатель – человек бесчестный.

– О, бог ты мой!

– Вам полезно также знать, что он крепко выпивает.

– Прискорбно это слышать, но…

– Вы очень скоро обнаружите, что он склонен к подлостям и низостям.

– Право же…

– Да и его личная гигиена оставляет желать много лучшего. А в остальном, я надеюсь, ваше пребывание в Расте станет приятным.

Миссис Элиот поднялась, ясно давая понять, что разговор окончен. Эплби, у которого в этой абсурдной ситуации возникло неприятное ощущение, что он выслушал исчерпывающую характеристику своего реального и вполне живого нового работодателя, был почти рад возможности удалиться. Боулз все-таки не ошибался, говоря, что старая женщина склонна видеть все в сугубо мрачном свете. А ее воспоминания, хотя и занимательные, относились к слишком отдаленному времени, чтобы оказаться полезными для расследования. И тем не менее, уже поднявшись и приготовившись уйти, он сделал последнюю попытку:

– Я был бы чрезвычайно вам благодарен за любые советы и рекомендации, какие вы можете мне дать по поводу моих будущих подопечных.

– Руперт, несомненно, покажется вам приятнейшим маленьким сорванцом. Его отец несправедлив к нему, потому что у мальчика всегда на уме какая-нибудь невинная шалость. Но если у вас при себе мало-мальски существенная сумма денег, я бы на вашем месте держала ее под крепким замком. Руперту иногда может взбрести в голову затеять игру в вора.

– И Руперт действительно ворует?

– Он всего лишь забавляется такой игрой – парнишка энергичный и обладает здоровым чувством юмора. Вот его кузену Ричарду я не доверяю. Он – тихоня. Все время читает или что-то пишет, или пытается тайком изображать из себя актера, то есть проявляет более чем странные, я бы даже сказала, ненормальные наклонности. Вот почему меня неизменно поражает, что он и полный жизненных сил Руперт остаются добрыми друзьями. Ричард слишком мягок. Я презираю мягких мужчин. Считаю их рохлями. Остается надеяться…

Миссис Элиот, взявшаяся лично проводить гостя до двери, по необъяснимым причинам оборвала фразу, дав Эплби паузу на размышления, насколько эта в целом разумная женщина полна искаженной предубежденности к своим племянникам. Стало ясно, что Руперт…

Но теперь и течение мыслей самого Эплби было нарушено. В одной из внутренних комнат начали бить часы. И миссис Элиот, уже открывавшая дверь, показала, что могла плутать в глубинах десятилетий, но при этом не теряла реального отсчета времени.

– Дженкинс! – выкрикнула она. – Какого лешего ты перевела часы? Ты их не переводила? Бес мне в душу! Тогда это очень странно. Почему они пробили двенадцать, хотя еще только одиннадцать? Ничего подобного никогда прежде у нас не случалось.

4

– Унылый день, – сказал Уэдж. – Вы непременно должны как-нибудь навестить нас на Гордон-сквер.

Уинтер, рассеянно озиравший окрестности, видневшиеся сквозь ноги мраморного быка дедушки Ричарда, стал озадаченно искать связь между этими двумя высказываниями. Дом Уэджа на Гордон-сквер внешне выглядел более чем скучным сооружением, но несомненно заслуживал внимания подлинным блеском внутри. Там было светло (по крайней мере, в той части особняка, где устраивались приемы), причем внутреннее великолепие обновлялось по меньшей мере раз в год. Порой чаще. Интерьер периодически отдавался на откуп новомодному молодому декоратору, и тогда произведения Бранкузи, Местровика и прочих мастеров скульптуры сменяли друг друга, как дешевые безделушки, а почитателям искусства представлялась возможность восхититься разнообразием вкусов Уэджа.

– Да, – завершил Уинтер мысль собеседника, – очередной скучный и бесцветный денек выдался сегодня.

Оба они были типичными городскими жителями и смотрели сейчас перед собой, даже не подозревая о несовершенстве и неполноте собственного видения.

– Мне порой кажется, – продолжил Уинтер, – что Кембридж мог бы создать из меня другого человека. – У него было дело к Уэджу, но он не торопился с этим. – Там дома из такого теплого на вид кирпича, что я бы, наверное, оттаял душой и стал мягким, как переспелый персик.

Уэдж, не помнивший, встречал ли прежде ученого, мечтавшего уподобиться перезрелому персику, прикинул, сколько стоит Уинтер. Фунтов сорок или скорее ближе к ста пятидесяти? И посмотрел на собеседника с новым интересом. Он сам любил повторять расхожую фразу, что с кучки мелких монет зачастую начинают создаваться крупные состояния.

– Персик? – переспросил он после того, как полностью переключился на другие размышления, и уже не мог вспомнить, в какой связи был упомянут данный фрукт.

Уинтер же не отвлекался от взятой темы:

– Вспомните гризайлевую[96] монотонность Оксфорда, – сказал он. – Колледжи из камня цвета золы, пепельные церкви, к которым в наши дни прибавилось несколько современных клерикальных построек, окраской напоминающих обыкновенную грязь. Готические кровли в темно-коричневой гамме. Серовато-голубые ручьи, призрачные туманы и извечный навес из низких лишенных цвета облаков. Когда я гляжу на этот город, мне хочется сжать его рукой и давить, пока не покажется наконец густой красный сок, как из лопнувшего инжира.

Уэдж осторожно прощупал почву.

– Вы когда-нибудь пытались перенести подобные впечатления на бумагу? – спросил он.

– И если мы так говорим об Оксфорде, то какие еще определения останутся у нас для остальных безнадежно серых и призрачно мрачных городов Англии? Насколько же счастлив должен быть, сэр, – при этом Уинтер почему-то указал на Эплби, только что к ним приблизившегося, – насколько же счастлив – трижды благословен будь! – современный Нерон. Нерон, вооруженный новейшими технологиями, запасшийся горючей термитной смесью, чтобы она помогла ему создать восхитительную рапсодию на тему «Блаженство пиромании»! Чтобы заставить охваченные пламенем трущобы рухнуть на землю, чтобы угрюмые фабричные здания развалились, извергнув из недр своих восхитительно яркую вспышку огненно-красного, алого и золотистого оттенков…

– Судя по тому, как высокопарны ваши высказывания, – вставил ироничную реплику Эплби, – вас еще не кормили. Вы успели познакомиться с Кермодом? Он изъясняется примерно так же, когда голоден, хотя стилистически не столь смел и выразителен.

– И под конец, – продолжил Уинтер, явно стремившийся довести свою тираду до конца, – как венец всему – самосожжение. И вот ты уже полыхаешь, переливаясь всеми оттенками драгоценных камней… Должен заметить, мой дорогой Эплби, что вы тонко разбираетесь в мотивах человеческого поведения.

Он посмотрел на часы.

Уэдж перешел к делу быстро и решительно.

– Не желаете ли подписать со мной договор? – спросил он.

– Договор? Вы хотите сделать из меня романиста?

– О, нет! Вовсе не обязательно литератора подобного толка. – Уэджу показалось важным сразу продемонстрировать, что в его предложении не содержится никаких обидных намеков. – Возможно, автора мемуаров. Занимательные рассказы о жизни ученых вне занятий наукой. Ваше фото на обложке на фоне полок с изящно переплетенными книгами. И я бы рекомендовал надиктовать такой текст. Подобный метод позволяет передать подлинную интонацию рассказчика. Я мог бы предоставить вам…

Но Уинтер покачал головой.

– Я не писатель, – сказал он, – и мне хватает ума понимать это. Обуздайте свое рвение распространять знания подобным образом, милейший Уэдж, иначе вскоре вам придется остановить свои печатные станки.

Уэдж вздохнул.

– А ведь вам потребовался бы только хороший диктофон. Право, мне очень жаль.

Уинтер погладил быка дедушки Ричарда.

– Нашему другу, – сказал он, обращаясь к Эплби, – принадлежат безостановочно работающие машины, которые постоянно голодны и требуют все новой пищи. И он вынужден рыскать в поисках пропитания для них. Он готов скормить им даже поэзию, если вы гарантируете ему нечто в духе Вордсворта. И находится в поиске день и ночь. Зажмет вас где-нибудь в темном углу и навязывает писательское ремесло.

На эти вышучивания, казавшиеся даже несколько оскорбительными, Уэдж лишь мило улыбнулся. Издательский бизнес приучил его выслушивать куда более грубые и странные речи в свой адрес, чем высказывания Уинтера.

– Каждый должен на что-то жить, – произнес он. – И, как верно понял с некоторым опозданием Уинтер, колеса машин не могут не вращаться.

– Выберите любой час из суток, – не унимался Уинтер, – и вы наверняка застанете его в погоне за очередной рукописью. Назовите любое время дня, и готов поставить пять шиллингов, что он будет пребывать в неустанных трудах. Пусть он сам рассудит наш спор.

– Без четверти двенадцать прошлым вечером, – тут же отреагировал Эплби, заинтересованный разговором. Сам он не решился бы прямо задать Уэджу вопрос такого рода, зато дилетанту Уинтеру были позволены любые дурачества.

Но Уэдж лишь уклончиво покачал головой.

– Без четверти двенадцать прошлым вечером? Разве мог я запомнить в вихре веселья и всевозможных событий, что делал в строго определенное время?

– Я сам могу примерно рассказать вам об этом. – В голосе Уинтера появились скучающие интонации, словно до него только что дошла и начала раздражать бессмысленность предложенного им же пари. – Вы прятались в одном из стенных шкафов с неизвестной нам персоной. Отличная позиция, чтобы заставить человека написать для вас книжку. Интересно, кто это был?

– Питер Хольм. – Уэдж повернулся к Эплби. – Вы всегда пытаетесь искать обходные маневры? – И он самодовольно улыбнулся при виде смущения Уинтера. – Хольм стал моим суженым, а я – его. Мы вынуждены были практически обнимать друг друга все время. Хольм избрал меня сам. Его страшила перспектива оказаться в темноте наедине с замужней матроной или даже с одной из девиц. Актерам приходится проявлять повышенную осторожность. Бедняги, мне их так жаль… А вам, видимо, пора продолжить обход своего участка, мистер Эплби. – Он стал удаляться от них, но потом повернулся и ввернул последнюю фразу: – Но, между прочим, пять шиллингов должны достаться все-таки Уинтеру.

Только затем он скрылся в глубине дома.

– Боюсь, вы потратили столько усилий на риторику за весьма скромное вознаграждение, – заметил Эплби. – И информации добыли немного. Вы со всеми обитателями и гостями дома проделываете один и тот же номер?

Уинтер был смущен, насколько это вообще свойственно человеку, обычно уверенному в себе.

– Да, а что? По-моему, это один из потенциально полезных методов.

– Спасибо за старания, но должен объяснить, что многие методы потенциально полезны. Мастерство заключается в том, чтобы избрать самый прямой, а стало быть, и самый быстрый из них. Вы заинтригованы тем фактом, что все прятались парами. Но вдумайтесь, с какой целью? Варианты ответов. Первый. Наш злостный шутник – Арчи или некто нам неизвестный, вообще не прятавшийся. Второй. Некая пара шутников получила возможность для трюков. Или даже сразу трое объединились с такой целью – вы считаете варианты? Но, вполне вероятно, к вашему методу нам, возможно, придется вернуться, если провалятся другие. Хотя, по-моему, лучшая линия для расследования сейчас – это линия телеграфных проводов.

– Каким же это образом?

– Но пока мы не сбились с темы, скажите, с кем в паре сошлись вы сами?

– С этим маленьким переводчиком Андре. Он болтал без умолку, а я лишь вставлял иногда уместные реплики. Как любит выражаться Кермод, у вас на меня ничего нет… Между прочим, – Уинтер намеренно неожиданно сменил русло, в котором протекала беседа, – вам известно, что этот Чоун практикует медицинский гипноз?

Эплби изобразил удивление, преувеличенно округлив глаза.

– Вот и уверяйте меня после этого, что вас не одолевают зловещие мысли!

– Звучит абсурдно, согласен. Но в моем представлении Чоун действительно рисуется зловещей фигурой. Быть может, потому, что именно так его воспринимает Белинда. Вы читали «Лунный камень»?

На лице Эплби отразилась необычная смесь непонимания и лукавства.

– «Лунный камень»? Да, я помню, что там индийцы занимались чем-то вроде гипноза. Однако не вижу…

– Или альтернатива гипнозу, – сказал Уинтер. – Наркотические вещества. Суть дела в том, что под влиянием наркотика человек может совершать поступки, обычно абсолютно чуждые его характеру, а потом вообще ничего не помнить. Так вот, Арчи Элиот находился под воздействием наркотического средства, и мне пришло в голову, не был ли им отравлен сам мистер Элиот? И натворил невесть что. Как я установил, он мог прятаться в шкафу для постельного белья с мисс Кейви минуту вначале и минуту в конце. Она бы даже не заметила его отсутствия. По ее собственному признанию, она говорила безостановочно, совершенно не осознавая его присутствия.

– А что с гипнозом?

Уинтер выглядел слегка смущенным.

– О нем я подумал как об альтернативе, позднее вспомнив про Чоуна и его психотерапию. Людей определенного склада психики под влиянием гипноза можно заставить делать самые невероятные вещи.

Эплби посмотрел на своего ученика с неприкрытой насмешкой.

– Кто посмеет сказать, что мы с вами не добились определенного прогресса! – Он осмотрел оглядел пейзаж и повернулся к Уинтеру уже с вполне серьезным лицом. – Да, мы продвинулись вперед в верном направлении, – произнес он без тени иронии.

Уинтер вскинул на него заинтересованный взгляд.

– Вы хотите сказать, что пока я крутился среди этой богемной публики, вам удалось обнаружить отпечаток пальца, изобличающий злодея?

Эплби в ответ рассеянно покачал головой:

– Нет никаких отпечатков пальцев. Вы так же старомодны, как шутник, устроивший заваруху с Ренуаром. Зачастую не требуется никакой охоты на злоумышленника. Вам когда-нибудь доводилось беседовать с лучшими газетными репортерами? Они бы вам рассказали, что крупные темы находят не в охоте за ними, а благодаря особенному состоянию ума… Вам это хотя бы интересно?

– Чрезвычайно.

Эплби посмотрел на него с сомнением.

– В этом странном, на первый взгляд, занятии заключена вся моя жизнь, – сказал он. – И я постепенно учусь понимать, что прятаться, таиться по темным углам противоречит самой природе правды, характеру истины. Они всегда на виду, как любая значительная, но примелькавшаяся вещь в комнате, которая лишь ждет, чтобы на нее обратили внимание, буквально взывает к этому. «А если их здесь слишком много…»

– Чего-чего, а вещей в Расте действительно более чем достаточно.

Эплби вновь устремил на Уинтера пристальный взор и повторил:

А если их здесь слишком много,

Их голоса слышны повсюду,

Зачем тогда искать, ей-богу?

Зачем я тратить время буду?

Он опять улыбнулся, но уже по-дружески.

– Цитаты[97], – сказал он, – порой помогают уловить суть явлений.

Уинтер ощутил волну смутного возмущения подобным подходом к делу.

– Очень мудро, но не слишком ли пассивно для полицейского такое отношение к своей работе? Кто бы мог подумать, что эта цитата описывает именно суть вашей профессии!

Эплби в ответ лишь снова безмятежно улыбнулся.

– Но здесь все точно, как ни трудно вам мне поверить. И именно это делает игру интересной. Вы никогда не знаете наверняка, где искать. А правда – подлинная, а не ее мираж, – может скрываться под спудом чего-то смертельно приевшегося вам и уже успевшего наскучить… И, как я уже сказал, мы продвинулись вперед в верном направлении.

– Рад слышать. Потому что сам провел здесь уже двадцать четыре часа, но пока мне все представляется сплошным хаосом. – Уинтер заговорил с внезапной, но отчетливой тоской в голосе. – В чем именно заключается наш прогресс? Где мы продвинулись вперед?

– Это не так легко объяснить в простых терминах, – уклонился от прямого ответа Эплби и перевел беседу в другое русло. – Кто-то экспериментирует со временем. Часы в Раст-Холле вдруг начали вести себя своенравно. Каким-то неожиданно захотелось пробить двенадцать, хотя было только десять или одиннадцать. Еще один и совершенно новый звуковой эффект. Другие часы поспешили дойти до двенадцатого часа и просто остановились на этом. «Полуночное убийство», знаете ли.

– Почти сбывшаяся мечта Фауста. – Уинтер вдруг напрягся, придя в заметное волнение. – Но послушайте! Разве для этого не требуются отменные технические навыки?

– Как я полагаю, достаточно знать, какое колесико убрать, а подобные знания легко приобретаются методом проб и ошибок. То есть обычной практикой. Сегодня, например, Руперт играл у меня под носом отверткой в мастерской, на самом деле принадлежащей Арчи. Элиот периодически питает интерес к механике. Оверолл сообщил мисс Моул, что на чердаке его дома расположена превосходная действующая модель железной дороги. Вы сами во время раскопок в Аравии делали замеры с помощью секундомера.

Уинтер почувствовал нечто вроде нервной дрожи, которую некоторые авторы любят описывать как приступ возбуждения.

– А вы, – с горечью сказал он, – вполне довольны собой, сидя на этом старом сером камне, пока уходит драгоценное время.

– Обычная рутина, как вы уже должны были понять. Телеграфные провода, телефонные провода. Надо только знать, кого именно вам следует подслушивать, чьи сообщения перехватывать. – На этот раз улыбка Эплби поразила Уинтера своей выразительной решительностью, но лишь мгновенной. – «Полуночное убийство», – повторил он. – Подобно часам, его надо остановить. А потому, как только вам в голову придет мысль, схожая с вашей идеей, почерпнутой из «Лунного камня», немедленно делитесь со мной. Каждая мелочь может оказаться нам полезной.

Уинтер открыл рот, чтобы ответить, но вынужден был замолкнуть, глядя вдоль террасы.

– К нам приближаются, – сказал он, – хозяин этого дома, его bête noire[98] миссис Бердвайр, мой bête noire доктор Буссеншут, а вместе с ними сюда идет не кто иной, как Джаспер Шун – amator sacrosanctae antiquitatis[99]. Кстати, о телеграфе, я совершенно забыл воспользоваться им, чтобы ответить на полученное от него любезное приглашение. Для меня это уже слишком. Так что до встречи, офицер.

И он молниеносно исчез в доме, воспользовавшись французским окном.

Эплби повернулся.

– С миром вы явились сюда, – пробормотал он себе под нос, – или с мечом войны?

И уверенной походкой направился в сторону приближавшейся группы.

Уверенность и невежество – зачастую родные братья. Шагая вдоль террасы, Эплби вдруг заметил изумление и негодование на лицах мистера Элиота и его новых гостей. Поскольку эти чувства с каждой секундой явно усугублялись, Эппбли решил поначалу, что в его внешности невесть откуда появилось нечто, внушавшее подобное отношение, но потом услышал за спиной невозможные, но совершенно внятные звуки. Оглянувшись, он понял, что непостижимым образом ведет в сторону почтенных людей во главе с хозяином усадьбы стадо крупных черных свиней.

Подобно тому как лакей не готов к схватке с могучей дамой, в которой внезапно пробудилась вся мощь ее творческой энергии, перейдя в форму физического воздействия, так и полицейский – даже самый тренированный – может растеряться, оказавшись в неожиданной роли пастуха, выгуливающего своих свиней по террасе загородной усадьбы. Эплби замер на месте. Даже мудрость пассивного выжидания не подсказала ему, что он только что стал свидетелем пролога к самой невероятной трагедии.

Группа приблизилась, и первым заговорил мистер Элиот:

– Мы столкнулись, – сказал он, – с любопытным и отнюдь не прискорбным обстоятельством. Нас встречают одни из наиболее интересных и важных обитателей Раста. Мой дорогой Шун, – он посмотрел на великого человека веселым, но исполненным одновременно несомненного и глубочайшего уважения взглядом, – вас случайно не занимает эта порода: средние черные? Наш выводок не лишен интереса для знатока вопроса.

Мистер Шун, человек пожилой, седовласый и державшийся с несколько преувеличенным достоинством истинной знаменитости, выглядел так, словно оказаться в окружении свиней и было самым естественным, чего он мог ожидать по прибытии в Раст-Холл.

– Я их просто обожаю, – сказал он совершенно спокойно, – то есть отношусь к ним так же, как к любым другим исчезающим реликвиям благословенных времен нашего общего прошлого. Средние черные в этом смысле уподобляются родным английским белкам, которых породы, завезенные из других стран, постепенно вытесняют из наших лесов и парков. И в этом смысле они заслуживают внимания любого почитателя старины и антиквариата.

При этом мистер Шун с величайшей грацией применил свою трость из слоновой кости, чтобы вроде бы погладить, но и чуть отпихнуть в сторону слишком приблизившуюся к нему антикварную свинью.

– Вы согласны со мной, доктор Буссеншут?

Доктор Буссеншут явно пока не определил, какой степени серьезности или же, напротив, легкомыслия и небрежности требовала от него подобная неожиданная встреча.

– Боюсь, – ответил он, – что копытные нежвачные млекопитающие не являются моей специальностью. – И нервно попятился от искавшего встречи с ним пятачка, при этом движение показалось ему чрезмерно игривым, заставив испытать некоторую неловкость. – Но не могу не поздравить вас, молодой человек, – а у него не возникало никаких сомнений, в какой роли выступает Эплби, – с отлично проделанной работой. Даже для непосвященного ваши подопечные выглядят весьма… э-э… ухоженными и довольными жизнью.

И он пустил в ход собственную трость, пытаясь применить элегантную тактику, использованную Шуном. Эплби, тут же вспомнивший цитату о свиньях из Горация, произнес ее вслух на латыни с тем акцентом, который филологи определили бы как «стандартный и общепринятый». Еще больше растерявшись после этого, доктор Буссеншут нахмурил чело, откашлялся и выдал в ответ нечто подобное, но на греческом языке. Свиньи же, явно заинтригованные столь необычной для них обстановкой, захрюкали, что у Аристофана было бы хором. Ситуация выглядела до крайности абсурдной.

Но тут настал черед вмешаться миссис Бердвайр. Эта крупная рыжеволосая женщина дала ближайшей свинье могучего пинка, причем сделала это, как отметил Эплби, вполне по-свински, и подала громогласную реплику, перекрывшую все хрюканье разом. И характер миссис Бердвайр незамедлительно обозначил себя во всей красе: она принадлежала к числу людей, считавших для себя возможным быть недоброжелательными и фамильярными, грубыми и бесшабашно веселыми одновременно.

– Грязные жирные ублюдки! – воскликнула она. – Только в одомашненных условиях свиньи могут деградировать до такой степени! – Она повернулась к мистеру Элиоту, словно именно на нем лежала ответственность за осквернение непорочной чистоты свиного племени на земле. – Видели бы вы, – тут же добавила она с нежданно ласковой улыбкой, – видели бы вы потрясающих диких свинок с Танго-Танго!

– Моя дорогая леди! – льстиво поддакнул ей доктор Буссеншут. – А помните ли вы славную охоту на кабана, устроенную там в Страстную пятницу?

Эплби сами по себе свиньи занимали уже мало, как нечто случайное и несущественное, зато он с любопытством наблюдал за коллегой и начальником Джеральда Уинтера. Сцена с хрюшками получилась до крайности нелепой, но реальные странности заключались, как всегда, в не слишком бросавшихся в глаза мелочах. Он перевел взгляд с Буссеншута на Шуна. Знаменитый антиквар – или Curioso[100], как, по словам Патришии, предпочитал величать себя он сам, – был явно оскорблен жестокостью миссис Бердвайр. Он дошел до того, что склонился и почесал за ухом обиженную свинью рукой, затянутой в пропахшую лавандой перчатку.

– Милые создания! – воскликнул он, посмотрев сначала вдоль террасы, а потом на мистера Элиота с обаятельным лукавством, на фоне которого грубость миссис Бердвайр выглядела еще более бессмысленной. – Хотя они и несколько неуместно возникли перед нами в данной ситуации.

И мистер Шун обвел всех взглядом: воплощение гуманности, утонченной культуры, важности, собственного достоинства, но главное – человек, являвшийся здесь, несомненно, хозяином положения.

Наступила пауза, в продолжение которой стало очевидно, что миссис Бердвайр готовит новый громкий акт самовыражения. Только средние черные, казалось, чувствовали себя совершенно комфортно: они разбились на небольшие группы и вытянули, вдыхая воздух, плоские пятачки под самыми необычными углами, словно их назначение в том и заключалось, чтобы составлять из собственных тел как можно более выразительные и даже живописные композиции. Мистер Элиот, игравший роль здорового сельского джентльмена, все же смутился. Он представил гостям Эплби, после чего настала еще одна пауза, которую казалось почти уместным заполнить, представив визитерам каждую из свиней. Или извиниться перед ними – то есть перед гостями. Но как с интересом заметил Эплби, мистер Элиот не был склонен к каким-либо извинениям. Когда он заговорил, его голос звучал твердо:

– В эти выходные мы устроили большой и веселый праздник, – сказал он. – Причем все время происходят какие-то необычные события. Вы уверены, что не хотите отобедать с нами?.. В таком случае вы просто обязаны заглянуть в дом на бокал хереса.

И они начали прокладывать себе путь между свиньями. И уже в движении миссис Бердвайр до конца сформулировала то, что желала выразить:

– Надеюсь, в пестрой толпе бездарностей, которых нелепое творение вашего пера заставляет собираться вокруг вас, никто не имеет привычки беспокоить по ночам совершенно незнакомых людей? И вообще – что вы опять затеяли? Еще один рекламный трюк, как тогда с краской на моем доме? – Миссис Бердвайр говорила без злости, однако придерживалась собственного издевательского канона речи, который считала допустимым для оправдания любых дерзостей или грубостей.

Мистер Шун счел нужным вмешаться вежливо, но решительно и властно:

– У вас большой праздник? Тогда не позволяйте нам причинять неудобства своим гостям. К тому же в данный момент у нас в аббатстве тоже проходит крупный прием. Это подобие летнего сбора. – Он оглядел промерзшие окрестности и поправился: – Или, вернее, зимнего сбора друзей. Общества друзей достопочтенного Бе́ды[101]. Они были настолько добры, что удостоили своего президента собранием под кровом его дома. Перед нами выступит доктор Буссеншут, а завтра все вы должны непременно нас посетить.

Вещая обо всем этом, словно делая официальное заявление, мистер Шун оглядывал присутствующих с таким повелительным видом, что умолкла не только миссис Бердвайр, но даже средние черные, похоже, обратились в слух.

– Коллекция, – продолжил мистер Шун, – которую в знак величайшего доверия я покажу вам, находится в основном на попечении, – он церемонно, но сдержанно поклонился мистеру Элиоту, – очаровательной и талантливой дочери хозяина Раста. А также, – последовал наклон головы в сторону Эплби, – не менее трудолюбивой и способной сестры мистера Эплби.

Он сделал паузу, уверенный, что никто не нарушит молчания, настолько сильна была в нем привычка подавлять остальных.

– Мой Музей редкостей, – сказал он потом, – как я опасаюсь, не представит серьезного интереса для настоящих ученых. – На этот раз поклона удостоился доктор Буссеншут. – Зато он, вне всякого сомнения, на некоторое время развлечет ваших дам. Но если мои планы потерпят неудачу… – Он повернулся к мистеру Элиоту с лукавым намеком, что тот, несмотря на все свои причуды писателя и сельского джентльмена, тоже заслуженно причислялся к сонму ученых мужей. – Если ничто другое не заинтересует мистера Элиота, то его сердце обязательно покорят мои тамворсы[102].

Трость из бивня слона погладила спинку одной из средних черных.

– До чего же милы эти создания, с таким гостеприимством поспешившие первыми приветствовать нас здесь.

Лучшей финальной фразы и придумать было нельзя. Процессия, из которой выпал только Эплби, направилась в дом. Эплби задержался, наблюдая за средними черными, достал носовой платок и промокнул им лоб. Как он и ожидал, к нему вскоре вернулся мистер Элиот.

– Кто бы ни устроил этот спектакль со свиньями, – сказал он, – выпустили из загона далеко не все стадо.

Эплби еще раз осмотрел начавших разбредаться животных.

– По моим грубым прикидкам, – заметил он, – здесь насчитывается ровно двенадцать особей.

– Почему-то и мне это число представляется наиболее вероятным, – кивнул мистер Элиот.

Он взглянул на Эплби своими умными и проницательными глазами и снова удалился.

Джеральд Уинтер в поисках уголка относительной для себя безопасности вспомнил о бильярдной, куда и поспешил направиться. Там он застал только Белинду и Тимми, но комната, тем не менее, оказалась в этот момент далеко не спокойным местом. Напротив, здесь бушевали страсти. Нельзя сказать, чтобы брат и сестра громко ссорились, но между ними происходила перепалка, и каждый старался побольнее уязвить противника, по мере сил действуя ему на нервы. Уинтер сразу обратил внимание, что, сами того не замечая, они на время поменялись ролями. Теперь Белинда относилась ко всему с иронией. Можно было догадаться, какое облегчение и даже радость принесло ей утром необъяснимое изменение в настроении и мыслях отца. Зато Тимми стал капризно непредсказуемым и подспудно даже опасным: все шло к приступу безудержного гнева.

– Я больше не вижу причин для особой тревоги, – говорила Белинда. – Папа стал здраво оценивать ситуацию, и это самое главное. – Она бросила на Уинтера взгляд, определенно приглашавший его принять участие в выяснении отношений. – И если бедного мистера Топлэди больше никто не побеспокоит, то можно считать, что все прошло вполне сносно.

Тимоти, улегшийся на диван у окна и пытавшийся читать, резко захлопнул толстый том, который, как с удивлением отметил Уинтер, был учебником гуманитарных наук на латыни из списка обязательной литературы, причем помеченный штампом библиотеки Оксфорда.

– Ради всего святого! – воскликнул он. – Давай забудем этого жуткого Хьюго раз и навсегда.

Белинда удивленно вскинула ресницы и обратилась к Уинтеру:

– Вы не замечали: Тимми в последнее время не слишком увлекался спиртным?

– «Его не увлекают ни вино, ни песни», – ответил Уинтер и с благожелательной улыбкой посмотрел на своего хмурого ученика.

По его собственному любимому выражению, он видел так много разных Тимми, созерцал его и в печали, и в беспечном веселье, что теперь любое незначительное изменение в духовном состоянии подопечного могло вызвать у Уинтера лишь самый поверхностный интерес. Появлялись Патришии, а Хьюго исчезали – это был только один из аспектов мира, в котором жил столь еще юный человек.

– Но ведь план, в конце концов, был вашим с Тимми. – Уинтер говорил с Белиндой, радуясь возможности не сдерживать себя. – Похоже, в Расте кто-то постоянно что-то планирует и осуществляет свои намерения.

Тимми вскочил на ноги.

– Я готов шею свернуть этому мерзкому коротышке Андре, – заявил он. – Вот уж действительно план так план! Если он способен довести до такого состояния Кейви, то от него можно ожидать чего угодно.

Он повернулся к Уинтеру.

– Вам известно, что Андре и Арчи вытворили утром? Изобрели кучу лживых домыслов по поводу этой чудовищной книги «Полуночное убийство», а потом убедили самую трусливую из женщин во всей нашей компании, что если книга оживет, то жертвой убийства станет именно она. Это повергло ее в шок! – Тимми повысил голос, чтобы фраза прозвучала особенно сильно. – А потому я не исключаю, что она сейчас заперлась наверху и строчит свою слабенькую прозу, за которой, как ей внушили, будущее литературы.

Уинтеру пришлось упрекнуть ученика в противоречии:

– Только не говорите мне, Тимми, что вам самому это не кажется действительно смешным.

Он повернулся к Белинде и многозначительно покачал головой.

– А знаете, какие планы строит Андре сейчас? Готовит на вечер подобие спектакля. Как я подозреваю, этот замысел он вынашивает уже не первый день. И у него выйдет нечто хорошо продуманное, но все равно отвратительное.

Белинда напустила на себя скучающий вид.

– Не сомневаюсь, что у него все получится хуже некуда, – сказала она. – Вот только не вижу, почему нас это должно волновать. Как я говорила, важно лишь одно: успеет ли наш злобный шутник дойти до насилия, прежде чем его разоблачат? И надеюсь, Джон примет все необходимые меры.

– А вам известно, что Андре хочет делать? – спросил Тимми, побледневший и уже не способный изъясняться без риторических вопросов. – Известно, о чем он мне говорил?

Уинтер уселся и принял расслабленную позу.

– Прошу тишины, – сказал он. – И теперь готов выслушать связный рассказ об этом. Нас ждет что-то вроде театральной постановки, не так ли?

– Именно так. А темой послужит…

Дверь бильярдной открылась неожиданно, что происходило с ней почти всегда. И вошла пара – самая странная из всех возможных, как подумалось Уинтеру, – состоявшая из Хьюго Топлэди и Патришии. На секунду показалось, что чисто из сестринского сочувствия Белинде захочется бросить брату спасательный круг. А Уинтер, зная, что до обеда еще далеко, а развлечься хоть чем-то необходимо, поспешил сообщить:

– Тимми как раз собирался посвятить нас в план, который Андре строит на сегодняшний вечер. Будет театральный спектакль, а его темой послужит… – И он сделал жест в сторону Тимми, приглашая его продолжить.

Тимми удалось до известной степени взять себя в руки, и теперь он выглядел человеком отчаявшимся, но хотя бы спокойным.

– Андре поделился со мной мыслью, что при сложившихся обстоятельствах бурлеск, основанный на сюжете с преступлением и его раскрытием, будет отдавать дурным вкусом… Дурным вкусом! – Тимми сделал паузу, с тревогой посмотрев на Патришию и с грустью на сестру. – Боже, помоги нам! Боже, боже, боже.

– Что ж, – заметила Белинда, – он, быть может, выразился неуклюже, но, как мне кажется, по сути верно. Только не пойму, что в таком случае так выводит тебя из равновесия.

– Действительно, что? – спросила Патришия.

Уинтеру показалось: она пока сама не поняла двусмысленности ситуации и не знала, как себя вести. Инстинкт ей ничего еще не подсказал.

Тимми сразу как-то поник и стал рассеянно поглядывать то на дверь, то на окна.

– Ничего особенного. Но он все равно готовит очередную глупость, – Тимми катал в руке кусочек бильярдного мела, вглядываясь по очереди в лица, полные ожидания. – Андре хочет поставить фантазию, основанную на романтических линиях в сюжетах папиных книг.

Белинда резко поднялась.

– Тогда давайте задушим глупость в зародыше, не дожидаясь осуществления плана.

– На романтических линиях? Что значит «на романтических линиях», Тимми? – Топлэди удивленно вскинул брови, словно ответ был действительно для него важен. – Лично я все в книгах мистера Элиота воспринимал романтически. Или я не прав?

– «Лубо́в». – Тимми намеренно и грубо исказил слово, чтобы уничтожить его, вложить вульгарный смысл. – Чистая и непорочная «лубо́в». «Ах, Генри, – произнес он вдруг фальцетом, – ты знаешь, как я люблю тебя, но мы не сможем сочетаться узами брака, пока тень подозрения не исчезнет с доброго имени моего отца».

Повисло удивленное молчание. Но Патришия не выдержала и от души рассмеялась.

– Неужели в книгах твоего отца встречаются подобные пассажи? – спросила она. – А я и не подозревала об этом. Совершенно не обратила внимания.

Уинтер вздохнул. Непонятно, кого теперь называть слабым полом. Мужчины жадно поглощали любовные эпизоды, а женщины пропускали их целыми страницами, чтобы следить за ходом расследования, не отвлекаясь на лирическую чушь. Вслух он сказал:

– «Лубо́в» – действительно ужасная тема для развлечения.

Но Патришия продолжала хихикать, и он почувствовал раздражение водителя автомобиля, безуспешно подающего звуковые сигналы.

А Тимоти – до чего же все-таки всепроникающе влияние Паука – ощущал себя еще и обиженным. «Он наслаждался новым и красивым чувством, центром которого стала Патришия, – думал Уинтер, – и теперь его задевало, что над подобными эмоциями ему позволяли издеваться. И никто не протестовал, а меньше всех – сама девушка». Только Уинтер понимал различие. «Потому что мои знания, – размышлял он, – объективные, теоретические, почерпнутые из лучших литературных источников». Только он видел разницу. Он и, выходит, Андре. А значит, вечернее представление намечалось вовсе не таким, как виделось Тимми. Вероятно, Андре собирался подшутить над Тимми, как раньше они с Арчи выставили дурочкой мисс Кейви. «Это было бы умно, – думал Уинтер, – но зло и может привести к немедленным крайне нежелательным последствиям, если дать событиям развиваться бесконтрольно».

– Не думаю, – сказал он, – чтобы ваш отец разрешил сегодня вечером какие-либо заранее подготовленные увеселения. Всем участникам праздника полезнее всего было бы сесть по углам и заняться починкой часов. Как я полагаю, вы уже в курсе, что часы в доме зловещим образом переведены на разное время?

Но его попытка отвлечь внимание не увенчалась успехом.

– «Элеонора, – тут же процитировал Тимми, у которого на коленях явно лежала книга отца, открытая на самом неприятном для него сейчас месте, – ты слышишь этот счастливый перезвон колоколов? Так знай, они эхом отдаются в моем сердце».

И он улыбнулся им всем печальной улыбкой, в которой сквозила боль мазохиста.

Белинда наконец почувствовала необходимость вмешаться и все объяснить. Причем она старалась говорить так, словно не придавала теме особого значения:

– Не думаю, чтобы папу интересовали подобные вещи. Но когда тиражи заметно выросли, он посчитал правильным включить любовные сцены на потребу широкой публике, ожидавшей чего-то подобного. «Лубо́в» в его романах описана старомодно, совершенно нереалистично, но нам твердят, какой огромный успех она имеет среди читателей. Ведь всегда есть герой и героиня, а конфликт между чувством и долгом должен по всем канонам проявиться уже к тридцатой странице. По-моему, папа почерпнул эту концепцию у Корнеля.

– Сплошная духовность, – продолжил вещать Тимми. – До физической близости доходит, по всей видимости, только уже за пределами последней главы.

Теперь Топлэди смотрел на него с откровенным неодобрением; Патришии, как казалось, только сейчас открылся двойной смысл его слов, и она выглядела озадаченной.

– И вы думаете, – с сомнением спросил Уинтер, – что сегодня вечером нам покажут Генри и Элеонору? Лично я опасаюсь намного худшего. Как бы не случилось, что Генри и Элеонора тоже ожили и свалились на наши головы.

– А это уже произошло, – раздался от двери голос – Эплби.

Все дружно повернулись его сторону.

– Миссис Бердвайр только что прибыла сюда в интересной компании, чтобы пожаловаться, – сказал Эплби. – Или скорее не пожаловаться. Если верить дражайшей Люси Пайк, ее подруга не из того теста слеплена. Она здесь для того, чтобы нанести ответное оскорбление, а заодно отшлепать все задницы, подвернувшиеся ей под руку. Миссис Бердвайр как раз и приходилось выслушивать прошлой ночью отрывки из книг мистера Элиота с описанием, как верно выразилась Белинда, старомодных любовных сцен. Что, вне всякого сомнения, вызывало раздражение у женщины ее горячего темперамента. Викторианская эротика, которую бормочут тебе в ухо по телефону среди ночи! Сама по себе миссис Бердвайр не вызывает симпатий, спору нет, но даже для нее это слишком. Увидев ее на террасе, я подумал, как было бы здорово вызвать сюда Цирцею.

– Цирцею? – изумленно переспросил Уинтер.

– Да, Цирцею, или, по-гречески, Кирку с острова Ээя, всезнающую и могущественную деву. Но это уже другая история, связанная со свиньями[103].

Снова прогуливаясь с Эплби по мокрой от дождя террасе, Уинтер остановился, чтобы посмотреть на часы. Вообще-то он руководствовался при этом соображениями желудка, но жест сразу же навел его совершенно на другие мысли.

– Расчет времени, – сказал он. – Шутник взял определенный темп. Тимми в течение одного вечера вдруг влюбляется в вашу сестру; и почти тут же начинают шевелиться Генри с Элеонорой. Удивительное сочетание утонченности замысла и скорости его осуществления. Как только Тимми становится уязвим, именно с чувствительных для него позиций наносится удар. И вы были правы, провидчески правы, предсказав, что заговор начнет разветвляться.

– Заговоры не разветвляются, они разрастаются. – Эплби тоже остановился. – Этот заговор разросся. Он достиг интенсивности, навязчивости и почти той же плотности сюжетов, что и паучиная эпопея Элиота. Как я подозреваю, хотя это всего лишь подозрения, до сих пор мы становились свидетелями подготовительных этапов, а главное развлечение нас только ждет, причем не обязательно здесь.

Они помолчали. Эплби достал и набил трубку, прикурил и выпустил облачко дыма, подчеркивая размеренностью движений, что готовится задать важный для него вопрос.

– Расскажите мне, – он подбросил вверх коробок спичек, – когда сочтете нужным, – коробок стал падать, и он поймал его, – о Буссеншуте и Бердвайр.

– О ком? – вытаращился на него Уинтер.

– Прежде чем эти люди ушли в дом несколько минут назад, я составил себе примерное представление, как они сошлись вместе. Буссеншут гостит у Шуна. По всей видимости, впервые. Но вчера по пути в аббатство он заехал к миссис Бердвайр, и тоже впервые в жизни. И если верить рассказу этой леди, изобразил из себя прилежного читателя ее отчетов о путешествиях. А этим утром уговорил Шуна нанести визит даме совместно. Потом они втроем прибыли сюда. Шун – чтобы пригласить к себе на завтра, а миссис Бердвайр – чтобы под прозрачной маской любезности выразить свое возмущение. И, как я заметил, Буссеншут действительно не упускает возможности высказать подкрепленное фактами восхищение путешествиями, совершенными миссис Бердвайр. И теперь я хочу спросить у вас, что за всем этим кроется?

– Понятия не имею. Вероятно, это выходит за пределы сферы наших интересов. – И тут Уинтер вздрогнул от внезапного озарения. – Вот ведь хитрый пронырливый старый лис!

Эплби довольно улыбнулся.

– Вот видите, – сказал он. – Что-то щелкнуло внутри сознания, и до вас дошло. Расскажите теперь, что именно.

– С превеликим удовольствием. Это еще одно приложение к общему заговору. Его побочный продукт или, как я окрестил для себя вчера такие вещи, дополнительная мистерия. – Он усмехнулся. – И в этом весь Буссеншут… Его стиль. Вы когда-нибудь слышали о моем коллеге Хорасе Бентоне?

– Слышал. – Коробок Эплби снова взлетел в воздух. – Он в свое время занимался нелегальной продажей малого стрелкового оружия на Ближний Восток.

– Что?! – Уинтер подпрыгнул на месте, словно его крепко шибануло разрядом электрического тока.

– Для Шуна, разумеется. Более того, он входил в Общество друзей достопочтенного Бе́ды.

Они посмотрели друг на друга.

– «Мне бы хотелось познакомиться с Шуном», – уныло произнес Уинтер. – «Мне бы хотелось познакомиться с Шуном». Это слова Бентона. Нашего маленького Бентона.

Потом он поднял взгляд, полный откровенного сомнения.

– Мне мало что известно о биографии Бентона. Ему предоставили у нас профессорскую кафедру раньше, чем мне. Но для этого у него должен быть совершенно безукоризненный, положенный для всех послужной список. Каким образом он мог оказаться замешанным в сомнительных сделках с оружием? И, боже мой! Какое отношение это имеет к Элиоту и его нелепому Пауку?

Эплби улыбался радостной, почти детской улыбкой.

– Подающий надежды ученик, – сказал он, – никогда не теряет головы. Сохраняйте спокойствие. Очень скоро анализ ситуации станет вам ясен. Начнем с того, что вы, как я погляжу, ничего не знаете о друзьях. Джаспер Шун не просто так заделался горячим curioso. Организация, которую он возглавляет, – Общество друзей достопочтенного Бе́ды – официально занимается невесть чем. Они рыскают по европейским архивам, собирая материалы по английской истории и антиквариату. Для этого они наняли нескольких настоящих ученых (но принцип отбора был таков: чем глупее и менее сообразителен, тем лучше), а под прикрытием такого рода деятельности эта тайная организация сеет зло, крупно наживаясь. Вашему другу Бентону довелось потрудиться в обеих ее частях.

Уинтер покачал головой.

– Мне доставит огромное удовольствие, – сказал он, – послушать, как вы будете все это анализировать и раскладывать по полочкам. Сам я вижу только безнадежную путаницу. Если факты, которые вы только что вывалили передо мной, действительно составляют подлинный сюжет картины, – а вы сами признаете, что лишь инстинкт подсказывает вам такое видение, – то мы попадаем в совершенно иную реальность. Мы с вами вели поиски ловкого врага Элиота среди членов семьи или окружающих его профессионалов. И вы убедили меня, что преследования постепенно распространяются на других его близких, приведя в пример начавшуюся скрытую атаку на влюбленного Тимми. А теперь, стоило мне упомянуть никому неизвестную и жалкую фигуру по фамилии Бентон, как вы уже вовлекаете меня в поистине масштабную драму торговли пушками и прочим громко стреляющим оружием. Но в этом нет смысла. Нет единства действия. – Уинтер сделал нетерпеливый жест. – Элиоту и в голову бы не пришло описать нечто подобное для широкой публики.

Эплби лишь повторил просьбу, расширив число персонажей.

– Расскажите мне о Буссеншуте, Бентоне, Шуне и Бердвайр.

Уинтер задумался.

– Позапрошлым вечером мне понадобилось получить для Тимми разрешение на отлучку сюда. Такое разрешение уполномочен дать только Бентон. В нашей преподавательской гостиной Буссеншут упомянул, что собирается посетить Шуна и взглянуть на древний папирус. Невольно возникла тема манускрипта, найденного Бентоном в Леванте, и у меня появился шанс вставить слово о миссис Бердвайр и ограблении ее дома. Услышав имя этой дамы, Бентон пришел в необъяснимое волнение, и Буссеншут, от которого ничто не укроется, был этим весьма заинтригован. Одно из его излюбленных мелких развлечений состоит в издевательствах над Бентоном любыми доступными способами. Он, вероятно, решил, что у миссис Бердвайр имеется на Бентона какой-то компромат, и, будучи человеком предприимчивым, не откладывая, взялся за нее. А теперь, будьте любезны, найдите связь между приведенными мной фактами и, скажем, надписью Дурость-Холл.

– Мне кажется, – вне всякой связи произнес Эплби, – что нам пора готовиться к обеду.

Уинтер успел забыть, насколько голоден. По всей видимости, Эплби заслуживал доверия, но Уинтер не мог избавиться от все еще звучавшей в ушах фразы Бентона: «Мне бы хотелось познакомиться с Шуном». Он сразу ощутил себя не в своей тарелке, а с поспешным прибытием в Раст это ощущение только усугубилось. Вспомнив свои неуклюжие маневры при попытках выудить информацию из мисс Кейви и Уэджа, Уинтер мысленно обозвал себя докучливым дураком. Все его усилия не дали ничего нового для понимания тревожного и, вероятно, зловещего дела Паука. Абсолютно ничего.

Ничего. Уинтер – дилетант, взбунтовавшийся против профессионала, посмотрел на Эплби и внезапно ощутил себя неловким и усталым человеком, занимающимся пустяками. Причем пустяками уже знакомыми. Много лет назад он оказался точно в таком же положении…

– Я все понял!

Эплби бросил на него изумленный взгляд.

– Самую суть происходящего. Способность шутника проникать в мысли Элиота. Я… – Уинтер внезапно стал осторожнее в выражениях. – Я увидел вероятное решение загадки.

– Если вам это действительно удалось, что ж, можно собирать вещи и отправляться по домам. Раскройте эту тайну, и все остальное станет ясно как день.

– Именно, – кивнул Уинтер, – и смысл стихов Вордсворта тоже.

– А это здесь при чем?

– Мы сами цитировали Вордсворта. А мое объяснение проливает свет на его мысли. Как и на Платона.

Теперь профессионал Эплби выглядел совершенно сбитым с толку.

– С меня вполне хватит, – сказал он, – если вы объясните мне происшедшее с Элиотом.

– Это не столько само объяснение, сколько путь к нему. Но думаю, здесь и заключена истина. И если разобраться, то я постиг ее уже через десять минут после своего появления в Раст-Холле.

– Бог ты мой!

Уинтер взглянул на собеседника уже не столь уверенно.

– То, что доказательства существуют лишь в сознании самого Элиота, полностью соответствует природе вещей. Я имею в виду доказательства ясновидения мошенника. Случайная гибель секретаря в авиакатастрофе могла только усилить подозрения, что с рукописями кто-то манипулировал, но невероятная проницательность шутника – целиком и полностью основана на вере в это самого Элиота. А Элиот ошибается. Парамнезия!

– Что-что?

– Ощущение, что нечто уже происходило с тобой прежде. Оно лежит в основе всех доктрин реинкарнации, теории воспоминаний Платона, природного мистицизма, свойственного, в частности, Вордсворту… А меня такое чувство посетило вчера, когда я сидел здесь за обедом. Это случалось со мной раньше.

– И действительно случалось?

– Нет, разумеется. Должно существовать простейшее психологическое объяснение. И, как мне представляется, лучшее из них было предложено Хэвлоком Эллисом. В его представлении сознание выглядит подобием двухэтажного дома. Верхний уровень занимают сиюсекундные ощущения и впечатления. Нижний уровень – память. Но порой наше восприятие текущей реальности опускается вниз, а мы не замечаем этого. Оно напрямую сливается с памятью. И наоборот – на мгновение (притом что в окружающем на самом деле ничего не изменилось) память всплывает на поверхность и смешивается с тем, что на самом деле творится вокруг нас. В результате и возникает обманчивое чувство, будто происходящее сейчас уже случалось с нами прежде.

– Очень ясное объяснение широко известного феномена.

– Но для этого феномена сознание некоторых людей более открыто, чем у других. И моя идея заключается в том, что Элиот особо предрасположен к парамнезии. Перед ним возникает ситуация, а он вдруг чувствует убежденность в том…

– В чем «в том», мой дорогой Уинтер?

– Что эта ситуация уже возникала прежде, но только в его сознании.

– Именно. Только в его собственном сознании. Подобное уточнение кажется мне крайне важным. Если он страдает парамнезией, то в ее очень странной форме. Он ведь не думает: это случалось со мной прежде. Он считает: это когда-то существовало в виде плана, который я только обдумывал. Он полагает, что нечто, запомнившееся ему всего лишь как собственная фантазия, теперь актуализируется и оживает. И в том, что здесь срабатывает механизм парамнезии, я сильно сомневаюсь. Но ваше предположение, – Эплби задумчиво посмотрел на Уинтера, – так или иначе относится к числу первоклассных гипотез.

– Спасибо. Вероятно, этот вопрос мог бы рассмотреть Чоун.

– Вот это точно. Кое о чем я сам хотел бы спросить у Чоуна, – сказал Эплби.

5

Почти всем стало известно, что мисс Кейви провела эксперимент. Поставила, так сказать, практический опыт. Вскоре после разговора с Уинтером она отправилась в поселок Раст и нашла мужчину, за полкроны повесившего у нее на глазах пару щенков. Мисс Кейви совмещала объективный и полный подробностей рассказ об этом с обедом почти на трезвую голову. Она разбавила водой кларет, который разбавлять не следовало, а за омлетом, специально приготовленным для нее без жареных почек, готова была повторять свой рассказ любому, кто его еще не слышал.

Подобно всем впечатлительным людям, мисс Кейви честно выдавала желаемое за действительное и охотно подменяла понятия. Она вовсе не хотела, чтобы щенков вешали, и даже не догадывалась, как такое могло взбрести в голову тому мужчине. Это был молодой еще человек, воплощавший собой, по мнению мисс Кейви, наилучший тип сельского жителя, и она беседовала с ним о самых общих вопросах исключительно в целях более полного понимания настроений и языка народных масс. Она любила тип здорового духом, физически крепкого, немногословного провинциала, не реагировавшего на капризы природы. Мисс Кейви накапливала такого рода материал, как правило, довольная проделанной в гуще народа работой. Иногда она выбирала людей постарше, которых разделяла на части, а потом снова соединяла с помощью своей пишущей машинки, сидя рядом с камином в фойе какой-нибудь деревенской гостиницы. И дух самой Джордж Элиот, несомненно, витал где-то рядом в такие моменты. Но чаще она все же отдавала предпочтение молодым, и тогда из ее записок рождались образы, многим казавшиеся поразительно схожими с героем «Любовника леди Чаттерлей», как и сами тексты, из которых она убирала слова и выражения, способные помешать ее сочинениям занять место на полках пуританских библиотек. Именно в поисках нового материала мисс Кейви и вступила в беседу с молодым человеком в Расте. Разговор начался вполне дружески, но постепенно перерос в весьма доверительный, а по ходу откровенного рассказа о себе мисс Кейви не могла не упомянуть о проблеме, с которой столкнулась в своем творчестве. Молодой человек предложил ей подняться по лестнице в амбар. И мисс Кейви согласилась. На улице как раз пошел дождь, объясняла она причины такого поступка.

Задним числом мисс Кейви считала, что неискушенного деревенского паренька, видимо, испортили контакты с городскими жителями. Оставив ее в амбаре, он ушел, но вскоре вернулся с двумя щенками, мотком веревки и крюком, напоминавшим те, на которых мясники подвешивают разделанные туши. Одного щенка он повесил в петле, а второго проткнул крюком: к счастью, при этом был, видимо, задет какой-то важный орган, потому что маленькое создание испустило дух мгновенно. Но крови вытекло много, и мисс Кейви сделалось дурно, причем так дурно (ну, не ирония ли судьбы вновь вмешалась?), что она не запомнила звуков, издававшихся умирающими щенками, и, таким образом, пережила жуткие мгновения совершенно напрасно. Она попыталась сбежать, но спуститься по лестнице в таком состоянии ей оказалось не под силу. И полкроны в результате стали скорее платой за помощь.

Мисс Кейви даже говорила что-то о готовности обратиться по этому поводу в полицию, но ее слова звучали не слишком убедительно.

«Прискорбный инцидент, – подумал Джеральд Уинтер. – Еще одно жизненное событие, которое останется без всяких последствий. Потому что из таких разрозненных эпизодов и состоит жизнь: она не нуждается в их единстве и взаимосвязи. По деревенской улице шатается молодой увалень, не зная, чем себя занять. Он охотно идет на чудовищный поступок, а потом растворяется в небытии, и его действия пропадают втуне. Уже через неделю о нем не вспомнит никто – даже сама мисс Кейви. Еще одна жертва якобы во имя искусства, принесенная совершенно напрасно, потому что искусством там и не пахло».

Уинтер отвлекся от грустных и бесплодных размышлений, чтобы посмотреть на свою подружку миссис Моул, опять с аппетитом уплетавшую безе.

– Вот это – искусство, – неожиданно произнес он.

– Какое искусство вы имеете в виду, мистер Уинтер?

– Безе, потом двадцать четыре часа, наполненных событиями, и снова безе. Поскольку наше сознание легче воспринимает повторяющиеся процессы, в этом воплощен некоторый тип творчества.

– А из того, что мы переживаем на самом деле, творчество не рождается?

– Оно легче прорастает из наших желаний, чем из того, что мы хотели бы пережить. Безе, безе, безе. Но мы редко получаем желаемое. Мисс Кейви, например, достаются сплошные колючки и чертополох вместо искусства, и так каждый день. Если верить слухам, она получила свою порцию зла на завтрак, а чуть позже сама натворила черт знает что. Мы знаем, что этот дом буквально напичкан злом. Но оно распространяется даже на окружающую Раст-Холл местность.

– Это называется аурой, – заметила миссис Моул.

– Верно. Я как-то не подумал об этом. А ведь за последние двадцать четыре часа я стал приверженцем всех ваших взглядов.

Миссис Моул даже не потрудилась воспринять подобное заявление с долей подозрительности. Но все же сказала:

– Только не подумайте, будто я до такой степени легковерна. Даже когда меня усаживают на моего любимого конька. Например, сэру Руперту не удалось увлечь меня своей зловредно надуманной мистикой. Я не попалась на его удочку.

– На мистику сэра Руперта?

– Да, во время той утомительной… Посмотрите на Белинду! Мне кажется, она сегодня выглядит бодрее… Так вот, во время той утомительной игры в прятки мы с сэром Рупертом образовали пару. И он затащил меня в какое-то жутко темное место. В своего рода потайной ход, как я поняла. И там притворился призраком.

– Боже милостивый! Я считал сэра Руперта человеком весьма строгих правил. Подобная выходка подходит скорее Арчи. А в какого же призрака он превратился?

Миссис Моул даже слегка покраснела.

– В достаточно молодого призрака.

– О! Вот как? – Ученик детектива порой чувствовал себя загнанным в полнейший тупик.

– Но в то же время… В настоящее привидение. Я была не только смущена, но и немного напугана. Вот почему тот странный случай с Арчи совершенно вылетел у меня из головы. А теперь я думаю, что мне надо непременно поговорить на эту тему со славным мистером Эплби.

– Поговорите лучше со мной, – с жаром предложил Уинтер.

Миссис Моул на некоторое время погрузилась в размышления.

– До чего же любопытно, – наконец сказала она, – как ты порой оглядываешься на какой-то эпизод, вспоминаешь его и вдруг видишь то, чего не заметила сразу… О, боже! – Миссис Моул с досадой тряхнула головой. – Как же скверно я выражаю свои мысли!

– Напротив, ваше замечание показалось мне ясным и точным.

Миссис Моул одарила его благодарной улыбкой.

– Есть мнение, что именно так проверяется истинный стиль рассказчика, вы согласны?.. Я долго размышляла, какой странный случай произошел с сэром Арчибальдом, когда его отравили. Доктор Чоун казался совершенно уверенным в этом, и я не допускала мысли, что такой известный эксперт мог ошибаться. Но все же что-то здесь не сходилось. Кажется, тебе понятно, почему ему дали наркотик. Или ты только думаешь, что тебе это понятно. Он был водящим в той игре и мог свободно перемещаться по дому, а потому его требовалось устранить, чтобы он не помешал кому-то беспрепятственно похитить Ренуара. Хотя, – миссис Моул снова чуть заметно покраснела, – на самом деле его нельзя считать похищенным. Он же не исчез бесследно.

– Чтобы кто-то мог беспрепятственно проделывать с полотном свои дурные шутки.

– Это, – кивнула миссис Моул, – очень верное описание произошедшего… Таким образом, мы понимаем или думаем, что понимаем, зачем был отравлен наркотическим веществом сэр Арчибальд. Но каким образом он был отравлен?

– Тогда по всему дому разносили бокалы со спиртным.

– Верно, но у злоумышленника было очень мало времени, чтобы подсыпать наркотик именно ему. Ведь вывести из строя требовалось не сэра Арчибальда как такового, а главного участника игры. Между тем все разбежались прятаться в течение минуты после того, как сэру Арчибальду выпало водить… Вам что-нибудь известно о наркотиках?

Вопрос сопровождался взглядом, исполненным такой строгости, что Уинтера это несколько поразило.

– Очень мало, – честно ответил он.

– А у нас с мистером Элиотом была однажды возможность изучить вопрос совместно. И потому я поняла: если сэра Арчибальда кому-то понадобилось отравить, чтобы снять со стены картину, то наркотик необходимо было ввести путем инъекции. Метод отравленного бокала с вином здесь не годился. Если только наркотик не представлял собой смертельно сильное вещество, он начал бы по-настоящему действовать только к тому моменту, когда доктор Чоун уже заметил нечто неладное.

– Понятно.

– А потому, с какой стороны ни посмотри, сталкиваешься с трудностями в объяснении случившегося. И только задумавшись об этих трудностях всерьез, я вспомнила, что своими глазами видела происшедшее. Сэр Арчибальд принял наркотик сам.

Уинтер изумленно уставился на нее.

– Моя дорогая леди, вы так спокойно говорите об этом. Не забывайте, что делом уже заинтересовался Скотленд-Ярд.

Миссис Моул неожиданно захихикала.

– Мы с мистером Элиотом годами гоняем этот самый Скотленд-Ярд и в хвост и в гриву! По крайней мере, на бумаге. Поверьте, мы с ними хорошо знакомы. Так случилось, что мы с сэром Рупертом последними покидали комнату. Когда были уже в дверях, сэр Арчи подошел к напиткам и сказал: «Лучше принять еще стаканчик, а потом приступать к этому дурацкому делу», имея в виду, как я подумала, свою роль водящего. Пока он наливал себе что-то, я успела выйти и начала закрывать дверь. Сэр Руперт тоже находился снаружи. Он вышел первым, чтобы найти мою накидку. Но не обнаружил ее на месте и спросил: «Вы уверены, что не оставили ее там?» Я вынуждена была обернуться и поймала отражение сэра Арчибальда в зеркале. Он осматривался по сторонам. – Миссис Моул сделала мгновенную паузу, чтобы найти выражение, близкое к профессиональному жаргону. – Осматривался по сторонам украдкой с настороженным видом. А потом бросил что-то в свой бокал. Но, как я сказала, сэр Руперт оказался виноват и в том, что я совершенно забыла о столь знаменательном эпизоде. И теперь, как я опасаюсь, именно сэр Арчи представляется ответственным за все последовавшие затем неприятности.

– Бросьте! А как же в таком случае ваша пресловутая аура?

– Мне кажется, – миссис Моул вопрос нисколько не смутил, – что здесь классический случай одержимости. В конце концов, зачем еще сэру Арчи вести себя так необычно – пусть над ним и насмехаются как над незадачливым инженером? В известной степени я даже испытываю некоторое облегчение. Сэр Арчи бывает раздражителен и язвителен, но не думаю, что он способен на насилие или убийство.

Уинтер не удержался от замечания:

– Да, но если он одержим злым…

– Уже доказано, – с компетентным видом оборвала его миссис Моул, – что в случаях одержимости устанавливается равновесие темпераментов между духом одержимости и избранным им субъектом.

Оспорить такого рода постулат Уинтер оказался не готов. Между тем, «избранный субъект», круглолицый и безмятежный, нашептывал что-то на ухо своему приятелю Андре.

Эплби заканчивал пить кофе в компании Белинды Элиот, ощущая, если можно так выразиться, некоторый топографический дискомфорт. Накануне вечером он основательно изучил Раст-Холл, и теперь внутреннее устройство особняка отчетливо ему рисовалось. Но одновременно его навязчиво преследовала мысль, что этого до странности мало и полученные знания не столь уж существенны. Закрыв глаза, он видел, как вид Раст-Холла растворяется, и на его месте возникают гораздо более прочные бастионы аббатства Шун. Профессия требовала от Эплби живой работы воображения, и он к тому же питал слабость к крупным событиям, к грохоту больших пушек, а большие пушки (какой смысл ни вкладывай в это определение) находились сейчас в аббатстве. Это ясно указывало, что переполох в Расте – всего лишь мельтешение мелкой рыбешки. Тоже мне событие! Популярного писателя исподтишка травили либо завистливые конкуренты, либо недовольные члены собственной семьи. А в экстравагантных стенах аббатства, возведенных из стали и бетона, или среди бережно сохраняемых руин, историческая символика которых обходилась дорого, мистер Шун незаметно для посторонних, но весьма активно строил далекоидущие прибыльные планы, имевшие международные масштабы. И Эплби пришлось напомнить себе, что большие пушки находились пока далеко, а суета мелкой рыбешки происходила на его глазах, и, вообще говоря, он взялся решить для начала как раз эти мелкие проблемы. Но тем отраднее было сознавать, что непостижимым пока образом оба дела оказались переплетены друг с другом…

– Белинда, – спросил он, – ваш отец бывал когда-нибудь на Ближнем Востоке?

Глаза Белинды широко распахнулись.

– Его командировали туда в конце армейской карьеры – он ведь служил в военной разведке. Но заболел, его комиссовали и отправили домой. Он никогда не рассказывал подробностей, но у меня сложилось впечатление, что болезнь оказалась серьезной и повлияла в дальнейшем на его память. Все это происходило задолго до моего рождения, и мне известно очень мало. Но могу с уверенностью сказать, что больше ему там бывать не приходилось.

– А Руперт и Арчи? Им доводилось посещать Ближний Восток? И мог кто-то из них находиться там одновременно с вашим отцом?

– Об этом мне ничего не ведомо. Значительная часть их биографий покрыта туманом, хотя, быть может, так лучше для всех. Но постойте-ка! Мне кое-что все же известно о Руперте. – Белинда быстро произвела в уме какие-то подсчеты. – Как я уже дала вам понять, меня нельзя считать свидетелем каких-либо событий. Но я точно знаю, что Руперт не мог быть на Ближнем Востоке в одно время с папой. Дело в том, что он как раз сидел в тюрьме.

– Да, это решает все. Простите, если ищу скелеты в ваших шкафах, но мне нужно задать вам еще один вопрос: ваш отец знаком с Хорасом Бентоном, который сейчас выступает в роли коллеги Уинтера?

– Вы говорите о главном кураторе и моральном наставнике Тимми? Отец как-то нанес ему в Оксфорде визит вежливости. Но я уверена, что прежде они никогда не встречались. Вы задаете вопросы, от которых так и веет таинственностью.

– Таинственностью веет от происходящего, а не от моих вопросов. Как вы получили работу у Шуна? Благодаря их с вашим отцом прежним связям?

– То есть вы думаете, что Шун оказал услугу приятелю? Ничего подобного. – Белинду этот вопрос привел даже в некоторое негодование, которое, впрочем, быстро прошло. – Они встречались на различных мелких мероприятиях, проводившихся в графстве, только и всего. Папа ни разу не бывал в аббатстве. Он говорит, что оно, вероятно, напомнит ему Уэмбли или что-то вроде Луна-парка. Хотя завтра у вас, по всей видимости, появится возможность увидеть, какое впечатление произведет на него коллекция. – Она лукаво улыбнулась… – Но уж если я отвечаю на ваши вопросы, ответьте и вы на мой: Патришия является вашим шпионом в аббатстве?

– Нет, – серьезно сказал Эплби. – Никаких моих поручений она там не выполняет.

Они молча дождались, пока мимо пройдет группа гостей.

– Но вы в самом деле ведете себя загадочно, Джон. Я, например, не вижу никакой связи между Джаспером и делом Паука.

В словах Белинды содержался откровенный намек, что этот дефект зрения действительно ей досаждает.

– Вот и я тоже ее не вижу. Кроме того, что ваш Джаспер, подобно Пауку, расположился в центре обширной паутины. Но толку от этого мало. Кстати, вы уже нашли для себя Блейка или Лоуренса?

– Что?

– Нашли настоящий талант среди пустых друзей вашего отца, чтобы взять его под свою опеку?

– О, господи! – Белинду его замечание скорее расстроило, чем возмутило. – Неужели я так отозвалась о них? Вероятно, была перевозбуждена.

– Если хотите подсказки, то обратите внимание на Кермода. У него весьма оригинальный склад ума. Но сейчас основной вопрос: не предстоит ли нам всем снова прийти в перевозбужденное состояние? Разномастный бой часов явно прозвучал предупреждающим гонгом, но никто не спешит ему внимать и тревожиться. Вспомните, насколько все здесь зависит от вашего отца. Вчера он вел себя нервно, и каждый, глядя на него, морально готовился к неприятностям. И происходили странные вещи: звучал кларнет помимо многого другого. Создалось смутное, но охватившее каждого опасение, что надвигается нечто грозное. А стоило ему сегодня непринужденно разрешить ситуацию со свиньями, и все участники праздника успокоились. Ваш отец хочет удалиться от дел, но обладает тем, что на языке миссис Моул именуется аурой – причем очень мощной. Грозят ли нам новые неприятности еще до наступления вечера? Джокер явно растерял свои ресурсы и вынужден все больше рисковать. Взять хотя бы эпизод с черными свиньями, на который я только что сослался. Подобно нанесению надписи на архитрав, кто-то подвергал себя опасности разоблачения, и ради чего? Ради показного стиля. Если он продолжит в том же духе, то его однажды просто увидят за черным делом. – Эплби хмуро взглянул на дальнюю стену, где висел возвращенный на прежнее место Ренуар. – Так что же дальше?

– На подъездной дорожке к дому что-то происходит, если вам это интересно, – Белинда смотрела в окно, пытаясь проникнуть взором сквозь потоки дождя. Эплби повернулся и проследил за ее взглядом. Сквозь запотевшее оконное стекло различалось лишь невнятное движение чего-то, окрашенного в светло-кремовые тона. Белинда распахнула окно, и в лицо брызнула дождевая вода. Теперь они могли видеть, как самая большая машина из автомобильного парка мистера Элиота остановилась перед домом, и шофер бросился открывать пассажирскую дверцу. Маленькая фигурка в долгополом пальто и твидовой кепке таких размеров, что вполне заменяла зонт, сбежала по ступеням и нырнула в салон.

– Андре, – сказала Белинда. – Интересно, кому понадобилось отзывать его обратно в Лондон?

– Если он уезжает, то это очень кстати.

Они увидели, как в углу террасы, укрывшись от дождя, стоял и с мрачным удовлетворением смотрел вслед отъехавшей машине сэр Руперт Элиот.

– Небольшая чистка рядов, – интерпретировала сей факт Белинда. – Пусть этого недостаточно, но одной паршивой овцой меньше. Восемь вместо девяти. – Она закрыла окно. – Так о чем вы спрашивали? Что дальше?

Эплби повернулся от окна и посмотрел в глубь комнаты.

– Чем меньше вздорных булавочных уколов, тем лучше, – сказал он с ободряющей улыбкой.

Дождь шел весь день и не утих к моменту празднования годовщины. Двадцать один год назад – быть может, в такую же мерзкую влажную погоду – типографские рабочие воскресных изданий делали первые оттиски страниц с краткими, но столь интригующими приключениями Паука. А сейчас все, с годами вошедшие в тесный круг его друзей, готовились к празднику и прекрасно понимали, что главный повод для торжества и веселья по-прежнему дает им неистощимая творческая энергия мистера Ричарда Элиота. Они собирались праздновать, как любые обеспеченные люди, располагающие средствами, досугом и местом, отмечают разного рода домашние даты в дождливую погоду. И намечали представление. Хотя слово устарело и почти никем больше не употреблялось. Но, как ни назови, а шли оживленные приготовления к вечеру, уже практически наступившему. Представление планировалось провести в помещении, очень напоминавшем настоящий театр.

Тимми, словно оправдывая слова Уинтера о своей наклонности к экскурсиям, показал Патришии это странное помещение, отозвавшись о нем с мрачной иронией. Хотя иронично и хмуро был настроен только он сам. Патришия ко всему проявляла живой интерес. В большом, похожем на квадратную цистерну зале, где притаился театр Раста, царила почти полная темнота. Был он детищем сэра Джервейса Элиота, а поскольку сэр Джервейс не располагал достаточными финансами, то и вид театр приобрел более чем скромный, причем последующие вложения средств мистером Элиотом почему-то не развеяли этого впечатления, а лишь усугубили. Сам сэр Джервейс не страдал болезненной страстью к домашним театральным спектаклям, испытывая к ним лишь небольшой интерес. Но случилось так, что его слуги решительно отказались и дальше жить в сыром подобии погреба, отведенном им хозяином, и на сэра Джервейса снизошло счастливое озарение. Прислугу он переселил в пустовавшие за ненадобностью оружейные комнаты, а в погребе оборудовал маленький театр. Оказалось, что если снять полы, – а это получилось удивительно легко, – то тесный погреб превращался в достаточно обширный подвал, имевший форму куба.

– Воистину царство меланхолии, – сказал Тимми.

– Но ведь любой пустующий театральный зал навевает ее.

– Однако не такую глубокую, как здесь.

Какое-то время они молча осматривались.

– Что ж, – сказала Патришия, – если бы у меня был свой театр, я бы постаралась найти в этом светлые стороны. – И, чтобы сгладить невольно прозвучавший в ее словах сарказм, спросила: – Кстати, где здесь светлая сторона?

Тимми подозрительно на нее покосился.

– Если говорить с архитектурной точки зрения, то это, вероятно, высота от пола до потолка. Для домашних театров большая редкость – иметь зал в два этажа.

Они взобрались на сцену и задрали головы к темному потолку, видневшемуся сквозь пересечение балок для подвески декораций, сквозь шкивы и блоки с продетыми в них веревками. Под самой крышей располагалось несколько окошек с синими стеклами, и только через них сюда проникал хоть какой-то дневной свет.

– Здесь чувствуешь себя словно в заледенелой пещере, – продолжил Тимоти, причем невольно оживил в сознании Патришии образы пращуров Элиотов с их непреклонными характерами. – Видишь, сколько там места – в темноте под потолком. Можно спрятать что угодно. Хотя вряд ли кто-то отважится на дерзкую выходку сегодня вечером.

Но сказано это было таким неуверенным тоном, что не оставалось сомнений: сам молодой сквайр внутренне готовил себя к любым сюрпризам.

– В крайнем случае разыграют шарады или маленькую пьеску. И пусть это будет «лубо́в» – он постарался смягчить смысл, который вкладывал в это слово прежде, – или любая другая тема из папиных книг. У них все равно получится низкопробная хохма, как всегда. Нечто абсурдное.

– А я часто думаю, – сказала вдруг Патришия, – что порой даже не отдаю себе отчета, насколько абсурдно выгляжу. У тебя когда-нибудь возникает подобное ощущение?

– Патришия… – В звуках произнесенного им имени не было ничего театрально-возвышенного, но, прозвучав со сцены, они обрели интонации, безошибочно передававшие отношения Генри и Элеоноры. Что, конечно же, смутило обоих.

– Я имела в виду, – сбилась на скороговорку Патришия, – свое состояние еще минуту назад. Я неожиданно почувствовала идиотский иррациональный страх. Просто стоя здесь и глядя вверх, во мрак. Совершенно бессмысленный испуг, и мне потребовалось время, чтобы понять, как это нелепо. Ты, вероятно, прав – ваш театр действительно навевает меланхолию и тоску, если я пережила нечто, похожее на детскую боязнь темноты.

– О, поверь, мне очень жаль. Это ведь я нагнал на тебя такое уныние. Давай развеем его.

Что он тут же и сделал: сконфуженный и растерянный Тимми подался назад и свалился со сцены.

Потом они уселись рядом на ее краю, и Патришия взяла инициативу в свои руки, отпустив несколько шуток, чтобы сгладить ситуацию.

– А по поводу развлечения сегодня вечером, – сказала она, – мне кажется, ты ошибаешься. Не будет ничего, связанного с книгами. То была затея Андре, как и потеха над мисс Кейви. Но его больше здесь нет.

Тимми удивленно посмотрел на нее.

– Ничего, связанного с книгами папы? Но постановки всегда имеют отношение к его произведениям. Это устоявшаяся традиция.

– И все же в этом году, как я поняла, от нее решили отказаться. При стольких потрясениях, пережитых твоим отцом, все посчитали, что будет лучше и достойнее не затрагивать подобных тем.

Злость, долго вскипавшая в Тимми Элиоте, перехлестнула через край и прорвалась наружу, но примечательно, что даже при этом он не опустился до самых грязных ругательств, которые, похоже, так и напрашивались:

– Я ненавижу это сборище. Действительно ненавижу. Нахальный и наглый сброд. Подставляют папу на каждом шагу. Но сколько при этом мнимой заботы о нем! Да кто они такие, чтобы решать за него, испытывает он потрясения или нет? Картина, брошенная в ногах лакейской постели? Это, видимо, огромное потрясение! Безвредная шутка. О, боже, боже!

– Боже! – эхом повторила за ним Патришия. Все, что он говорил, звучало нелогично и бессмысленно, но она вдруг открыла, что такой Тимми нравится ей больше, чем когда-либо прежде. Его нрав неожиданно обнаружил себя, подобно стройной шее, показавшейся под элегантно небрежным воротничком рубашки. Она почувствовала опасность ситуации для них обоих и резко встала:

– Когда я покажу тебе аббатство, – сказала Патришия, – нам будет намного веселее.

С приближением вечера именно театр становился центром основной активности в Расте. Наблюдатель доктора Чоуна, будь он склонен к антропологическому анализу неизвестных ему прежде народов, пришел бы к заключению, что в доме идут приготовления к церемонии поклонения тотему или ритуальным танцам и песнопениям. Понимание общности между собой и внутреннее осознание особой своей важности как индивидуумов, свойственное почти всем участникам праздника, достигли сейчас неустойчивого, шаткого, но все же равновесия. Люди, чья энергия до сих пор полностью уходила в самолюбование, в исполненные важности монологи и самокопания, казавшиеся самым важным занятием на свете, теперь обнаружили, что выступают с идеями и с удовольствием подчиняются чужим намерениям. Беспорядочное движение по дому приобрело направленный характер, как в муравейнике, где каждый несет часть общего полезного груза или торопится с важным сообщением. По комнатам распространилось приятное чувство, что любой вносит в единую работу свою важную лепту. Стало совершенно невозможно оставаться в стороне от происходящего. Уинтер внезапно обнаружил, что академические познания в сфере античного театра вынуждают его взять на себя руководство изготовлением масок, которым занимались две молодые женщины из Челси, в свое время предлагавшие помещать изображение Паука на супницы и подставки для яиц. Всех поразил сэр Руперт Элиот, придумавший для перемещения тяжестей нечто вроде импровизированной тележки вокзального носильщика. Сэр Арчи, прежде только раздражавший своей демонстративной леностью и неуместным цитированием классиков, тоже преисполнился энтузиазма и применял профессиональные навыки для изготовления своего рода трапеции, на которой должно было снизойти с небес на землю некое божество. Уинтеру оставалось надеяться, что на этот раз Арчи не подведет знание такого прозаического раздела инженерного искусства, как сопротивление материалов. Всеобщее возбуждение и оживление только усилило возвращение Андре с четырьмя огромными пакетами из коричневой бумаги как раз к вечернему чаю. И в этот момент стало ясно, что участники вечеринки не составляли единого организма для приготовлений к празднику, а разбились на группы, конкурировавшие между собой. Вырисовывался турнир различных проектов, их почти гладиаторский бой.

Кто-то восторженно перешептывался по поводу пакетов, привезенных Андре; для других содержимое оставалось тайной, мистификацией в чистом виде; но находились и подозревавшие подвох. Эплби, формально занятый проверкой пульта управления в одном из подсобных помещений, невольно поражался масштабам празднества, хотя бесконтрольные перемещения людей его и раздражали. То и дело мелькали лица, которых он не помнил по прошлому вечеру, как необъяснимым образом исчезли некоторые из тех, кого память надежно зафиксировала после прибытия в Раст-Холл. Мистер Элиот явно не был склонен к сюжетам, где все персонажи оказывались в замкнутом помещении. Не имелось даже приблизительного списка действующих лиц и исполнителей. Эплби на время отвлекся, решая, кто выглядит наиболее странной фигурой, и остановил свой выбор на нервном молодом человеке, в чьи обязанности входило слоняться по дому и делать заметки для мистера Уэджа. Тот, казалось, и сам понимал нелепость порученного дела, что придавало ему вид нарушителя закона, старавшегося выглядеть как можно незаметнее: уж не он ли был неуловимым шутником, лишившим спокойствия обитателей Раста?

Но подобные размышления не имели ничего общего с методом дедукции, заключавшимся в серьезном анализе ситуации. Эплби пришла в голову (быть может, потому что он так или иначе собирался побеседовать с доктором Чоуном) уместность в данном случае психоанализа сновидений. Ибо вновь вернулось ощущение: праздник в честь Паука во многом напоминает сон – нереальный и сбивающий с толку сон незадолго до пробуждения. Именно такую пугающую и смутно драматическую обстановку создавали вокруг себя гости мистера Элиота. Высокие стены, холод и сырость, дневной свет, окрашенный в синие тона, едва проникавший сверху; серые краски с прихотливыми вкраплениями черного. Все это делало общую композицию наполненной жизнью, но и отталкивающей, как те полотна средневековой испанской школы, на которых фигуры превращенных в карликов людей суетились, словно не понимая, что окружены непреодолимыми стенами без окон, как в тюрьме. Или это был еще более кошмарный сон. Тот, где люди превращались в рыб, плававших в огромном аквариуме, где округлая фигура сэра Арчибальда Элиота служила прообразом живой батисферы, а мисс Кейви в наряде из зеленоватого шелка представала огромной треской, с холодным безразличием смотревшей сквозь заросли водорослей. В этом аквариуме отсутствовало только самое важное – тишина. Все что-то говорили, причем в резких и решительных тонах. Тимми мимоходом мрачно заметил, что это напоминает ему сборище умалишенных, какой-то корабль дураков.

Из-за кулис донеслись звуки смягченных ударов, словно ребенок, впервые взявший в руки молоток, пытался прибить на место отвалившуюся доску. Голоса от этого сделались только выше и громче, и Эплби задался вопросом, только ли у него в ушах еще стоял звон часов, по чьей-то прихоти отбивавших двенадцать в разное время. Прошлым вечером весь Раст был проникнут предвосхищением неизбежного зла, только еще грозившего нанести удар. Демонстративное пренебрежение к опасности со стороны мистера Элиота восстановило равновесие в умах, а предостерегающего сигнала, поданного часами, большинство не услышали или не поняли правильно. Эпизод со свиньями воспринимался как некий трюк, а потому к нему относились легкомысленно и даже весело. «И либо это действительно так, – думал Эплби, – и заговор воистину превращался в дурной сон, который скоро рассеется, либо заговорщик готовил какую-то нежданную и драматическую концовку. Или же, в более полном соответствии с закономерностями сновидений, зло, до сей поры являвшее собой единый неведомый концентрат, сосредоточенное на чем-то одном, постепенно множилось, охватывая всю компанию; ясно же, что собравшиеся разбились на группы, в которых легче скрыть собственное беспокойство». И таким же понятным становился источник всеобщего оживления и веселья. Мисс Кейви оправилась от своих потрясений и готовилась прочитать для всех короткий рассказ «Субботняя ночь в Хауорте». Даже Гиб Оверолл выглядел менее угрюмым, чем обычно. Ему удалось найти книжку стихов, которую Уэдж имел неосторожность выпустить в годы своей беспечной юности, и теперь он лелеял сюрприз в виде декламации образцов его ужасающе бездарных творческих потуг. Праздник постепенно приближался к своей приятной кульминации, и, казалось, только Эплби всерьез задавался вопросом: какой эта кульминация станет?

– Детишки, – раздался вдруг громкий голос прямо над ухом Эплби. – Детские шалости, вот и весь секрет. Не желаешь ли пончик? Я стащил несколько после чаепития.

Эплби повернулся и увидел, что это дружеское предложение сделал ему Кермод, протягивавший ладонь, на которой лежали три пончика в отливавшей мрамором глазури. – Как я обнаружил, они благотворно действуют на желудок после бренди. Ты выпивал, старина Томми? Лично я себе позволил. – И Кермод простодушно улыбнулся.

– Джон, – поправил его Эплби.

– Какой Джон? – Кермод тревожно оглянулся.

– Меня зовут не Томми. Я – Джон.

Кермод выглядел ошарашенным, но вскоре его лицо прояснилось.

– Понял, – сказал он. – Рад знакомству. Как поживаешь?

От него действительно сильно разило бренди, и Эплби догадался, что спиртным намеренно смочили лацканы пиджака Кермода: он был из тех полицейских, которые не попадались на подобные уловки, подмечая мелкие детали. Он сразу понял, что Кермод был, вероятно, наиболее умным из всех собравшихся в Расте и вполне способным разыграть из себя пьяного.

– Тайна, говорите? – спросил он. – А не в том ли она заключается, что все эти люди – маленькие детишки?

Кермод энергично закивал.

– Если ты когда-либо взрослеешь, – сказал он, – то обнаруживаешь, что простейшее решение предлагает алкоголь. Но если навсегда задерживаешься в возрасте потребления лишь имбирного лимонада, то тебе ничего не остается, кроме как марать бумагу.

Он оглядел зал, хотел сунуть в рот пончик, но воздержался и сделал жест в сторону Джеральда Уинтера.

– Это касается и таких, как он, тоже. С той лишь разницей, что ему все подменяет болтовня… Детишки. Моя проблема, дружище Джек, заключается в том, что я слишком стар. Я состарился в десять лет – вот что происходит с настоящими писателями. Ты читал «Пути в литературу» Уэджа? Для ему подобных единственный путь – это двери детского сада. Но не для меня. – В бессвязных речах Кермода отчетливо просматривалась скрытая логика, делавшая для Эплби его высказывания частью сна. – Я вхожу в двери, предназначенные для истинных литераторов. Мне видно все, как все видят и знают обитатели лакейской, перешептывающиеся на черных лестницах. И могу сказать тебе – здесь нет ни одного зрелого профессионала. Они никому не нужны. Никто не интересуется их мнением. Верно? Но они упрямо прут вперед. Недоросли развлекательной беллетристики. И добиваются успеха, если хороши хотя бы в таком качестве.

– Избави меня бог от подобного успеха, – сказал Эплби.

На мгновение Кермод замолк, словно силился что-то вспомнить.

– Детишки, – продолжил он, – играющие во взрослые игры. Изображающие из себя литературных пророков. Но только настоящая литература не терпит этого. Вот почему они держат искусство на уровне детского развлечения – тогда слышны даже их тоненькие голоса. Разве я не прав?

Он запихнул в рот пончик.

– Прав, – ответил Эплби, – и у тебя все топ-тип.

Кермод поперхнулся и проглотил пончик, не прожевав. Его глаза – глаза совершенно трезвого или быстро отрезвевшего человека – прищурились на Эплби, но потом распахнулись снова, полные любопытства.

– Замочная скважина – наилучший источник секретной информации, – сказал он. – Будь здоров, Джек!

Эплби наблюдал, как он пересекает зал театра. Подслушивание сквозь замочную скважину. Какой простой и очевидный упрек… Но при этом он смутно ощутил, что сквозь болтовню Раст-Холла ему впервые довелось расслышать нечто важное.

Что же до беседы с мистером Элиотом, то она у Эплби получилась тяжелой. Им пришлось разговаривать в окружении бесконечно мешавших людей, не имея возможности уединиться, перекрикивая стуки и грохот. А поскольку они вынуждены были то и дело уступать дорогу входившим в зал и выходившим из него, разговор со стороны, должно быть, напоминал примитивный танец африканских народов – два дикаря лицом к лицу изображали нечто вроде охотничьей сценки. Но место избрал сам мистер Элиот. Таков был, видимо, его стиль. Причем подобная ироничная манера часто мешала ему в работе над книгами. Мистер Элиот не был крупным мужчиной, как Шун, или властным, как Буссеншут. Наоборот, он зачастую воспринимался человеком слишком мелким. До того мелким, что могла возникнуть иллюзия, будто перед тобой лишь фрагмент его персоны. Но, разумеется, он был полон жизненной силы, как крепкий и здоровый кот, всегда приземляющийся на четыре лапы. Когда же Эплби напомнил себе о тридцати семи его книгах, об увлечении Поупом, о фермерском стиле жизни простого свиновода из Раста, то собеседник начал видеться ему существом до некоторой степени сверхъестественным и даже опасным. Но сейчас он не представлял никакой угрозы. Для него разговор выглядел случайным, не имевшим особого значения.

– Стало быть, мы все, – сказал мистер Элиот, воспользовавшись секундной остановкой, – отправляемся завтра в аббатство. Вам оно знакомо? С моей точки зрения, если не считать коллекции, как всем известно, действительно уникальной, то его следовало бы взорвать к чертям собачьим!

Эплби кивнул.

– У меня почему-то возникло то же чувство. Аббатству лучше было бы лежать в руинах. В настоящих, а не в тщательно восстановленных.

– Как быстро развиваются события, – без всякой связи с предыдущей фразой сказал Элиот. – Уэдж, мой неоценимый друг… – бросил он, поскольку издатель как раз проскользнул мимо. – Кто-то строит заговор против тебя, но не стоит особенно расстраиваться. А что, как вы считаете, – снова повернулся он к Эплби, – произойдет сегодня вечером? Настоящее, реальное убийство? Есть соображения по этому поводу?

Эплби внимательно всмотрелся в лицо хозяина дома; тот, на первый взгляд, действительно пребывал в отменном настроении.

– Не дай бог, – ответил он. – Но, вероятно, все ограничится очередной злобной выходкой.

– Полностью с вами согласен. – Мистер Элиот отступил в сторону, давая дорогу группе вспотевших мужчин, тащивших пианино. – Это действительно череда злобных и вызывающих раздражение шуток.

– Так вы все-таки отбросили идею, что имеете дело с атакой из другого мира на дело своих рук? – Эплби чувствовал, что все способы хороши, чтобы заставить мистера Элиота разговориться.

Хозяин в ответ кивнул с безыскусной убежденностью.

– Я порой слишком легко отдаюсь во власть фантазий. – Он словно бы извинялся за это перед собеседником. – Боюсь только, что причинил беспокойство детям. Какое-то время я был напуган, и подобное объяснение стало для меня подобием бегства от действительности.

«Вот это уже прозвучало вполне правдиво», – подумал Эплби. Он дождался, чтобы кто-то перестал стучать по клавишам пианино, и резко переспросил:

– Напуганы?

– Мой дорогой Джон. – Хотя и настроенный достаточно весело, мистер Элиот сохранял способность говорить серьезно. – Я был действительно напуган некими мыслями, некоторое время назад внушенными мне доктором Чоуном. Я не решался рассказать об этом детям, но уверен, что могу доверительно сообщить о подобных вещах брату Патришии. В течение определенного периода я был пациентом доктора Чоуна. К этому привела моя одержимость своими книгами, о которых я не переставал думать ни на секунду. Видимо, сказалось переутомление. Он действительно крупный эксперт и весьма компетентный специалист. Ему удалось все исправить. Вот только… – На мгновение показалось, что страх, о котором только что говорил мистер Элиот, улетучился далеко не полностью. – …Вот только у него, как у почти всех его коллег, есть любимый конек. Универсальное объяснение для всего… Мисс Кейви, мы все с нетерпением ждем рассказа о Хоуорте.

Эплби окинул проходившую мимо мисс Кейви взглядом, исполненным чистейшей злобы. После чего дал себе паузу для принятия важного решения. Здесь требовался тонкий расчет. Потому что его следующий вопрос содержал для мистера Элиота потенциальную опасность.

– Насколько я понимаю, – резко спросил он, – Чоун одержим проблемой раздвоения личности?

Мистер Элиот среагировал совершенно невозмутимо.

– Совершенно верно. Очень приятно, должен вам признаться, обсуждать эту тему с человеком острого ума. Как выяснилось, и для меня это стало чем-то вроде шока, мои книги внимательнейшим образом изучают Чоун и его коллеги. – Мистер Элиот, стоявший среди мельтешащих в театральном зале людей, напустил на себя отсутствующий вид, словно разговор у них шел о пустяках. – Причем интересую их в первую очередь я сам… Осторожно, берегите голову!

Не слишком ловко Эплби удалось уклониться от столкновения с тяжелым металлическим блоком на веревке, вылетевшим откуда-то из глубины сцены, где колдовал с декорациями прославленный инженер Арчи Элиот.

– И у вас сложилось мнение, что вы интересуете психиатров как… Как клинический случай?

– Именно так. Им интересен и я сам, и Паук. Было бы странно, если бы медики с Харли-стрит и Уимпол-стрит зачитывались детективами, которым уже много лет, правда? – Мистер Элиот улыбнулся, и неизвестно, чего в этой улыбке было больше: сарказма или же странного самодовольства. – Что может произойти с человеком, проводящим половину жизни, можно сказать, в компании созданного его воображением персонажа? Вот вопрос, привлекающий их особое внимание. И уже возникло несколько научных школ, исследующих его с разных точек зрения. Некоторые коллеги Чоуна полагают, что я и мой воображаемый Паук можем в результате интегрироваться в единую стабильную личность, а это пойдет на пользу не только мне, но и моим новым книгам. Другие заявляют, что с течением времени мне все труднее будет видеть различия между моей личностью и гораздо более мощным индивидуумом, которого я сам же и создал, а в таком случае я непременно погублю себя. И тогда, надо думать, меня не станет. Я превращусь в Паука.

– Господи! Похоже на еще одну метафизическую проблему.

– Несомненно, это так, мой дорогой Джон. Но не спешите все снова обращать в шутку над моими странными взглядами. Уверяю вас, это крайне неприятно, когда обнаруживаешь, что стал объектом подобного рода научных исследований и дискуссий. Должен отметить – сам Чоун относится ко всем высказываемым прогнозам со здоровой долей скептицизма. Он придерживается взгляда, что для серьезных научных выводов накоплено еще недостаточно материалов. Но ему принадлежит весьма образное выражение (а он – человек, отнюдь не лишенный чувства слова и мог бы писать), что я на самом деле в какой-то степени запутался в паутине собственного изготовления. А насколько прочно в ней увяз, покажет только время. – Последовала новая улыбка, на этот раз действительно сияющая. – А время, по его мнению, сейчас как раз работает на меня.

Пианино упорно не желали оставлять в покое, а на сцене кто-то принялся энергично отбивать чечетку. Дали полный свет, и театр, имевший до того вид слегка загадочного и таинственного помещения, показался во всем своем облезлом блеске. И хотя Эплби услышал пока очень мало из того, о чем хотя бы кратко не задумывался прежде, он почувствовал тревогу. Частично его беспокойство было связано с нынешним местом действия. Как он предполагал, в сознании мистера Элиота вопрос, который они обсуждали сейчас, прежде прочно ассоциировался с малоприятными часами, проведенными наедине с доктором Чоуном в тиши его кабинета, а потому он с таким удовольствием рассуждал о нем в совершенно иной обстановке и атмосфере… Большую люстру снова отключили, чтобы проверить софиты. Зеленый луч направили вниз, и на несколько мгновений мистер Элиот словно в полном одиночестве оказался среди изумрудного сияния. Тревога Эплби тут же заметно возросла.

– Как я уже упомянул, раздвоение личности – главное направление научной деятельности Чоуна. Однажды он дал мне почитать весьма любопытную книгу по этой проблеме. Только не подумайте, что он когда-либо напрямую ассоциировал меня с ее темой, но мне все же порой удавалось проникнуть в его мысли. Надеюсь, теперь вам понятнее, почему я так взволновался поначалу, когда стали происходить все эти странные вещи? Считается, что человек может приобрести второе «я», но не осознавать его существования и не видеть связи между собой и поступками, совершаемыми этой другой своей личностью. Жила когда-то девушка (причем очень аккуратная девушка) и каждое утро, просыпаясь, обнаруживала в спальне страшный беспорядок, а свое вчерашнее вязание полностью распущенным. И делала все это совершенно бессознательно она сама. Жившая в ней вторая личность, о которой она ничего не знала, могла на время взять ее поведение под контроль и от ее имени наговорить, например, жутких вещей пассажирам трамвая, в котором она ехала.

Эплби рассмеялся как можно более искренно.

– Вы говорите о всем известном случае «мисс А», описанном Мортоном Принсом?[104] Если не ошибаюсь, там одна личность морочила голову другой, ведя дневник на языке, которого «мисс А» не знала. Вы сами никогда бы не осмелились вставить нечто подобное в свой роман. Ведь, по определению Аристотеля, это «очевидное невероятное», что неприемлемо для художественного произведения.

Мистер Элиот явно оценил по достоинству литературную эрудицию сыщика.

– Да, что-то похожее. Но вы же теперь видите, насколько реальной оказалась причина для моей тревоги, когда я связал все это с рассуждениями экспертов обо мне и Пауке? А тем более с тех пор, как начались безумные трюки шутника. И мои метафизические гипотезы стали простейшей попыткой уйти от столь неприятной вероятности, найти хоть какое-то успокаивающее объяснение. И только после того, как пропавшая картина обнаружилась столь нелепым образом, я понял, что могу смело исключить обе томившие меня мысли. Ни одна из возможных моих личностей, если даже допустить случай раздвоения, не повела бы себя подобным образом… Хольм, дружище, не позволяйте им чрезмерно себя эксплуатировать.

Таким образом, новая уверенность, обретенная мистером Элиотом, выглядела не только хрупкой, но и основанной на глубоко ошибочном суждении. Та же «мисс А», просыпаясь в перевернутой вверх дном спальне, наверняка приходила к тому же вполне рациональному выводу, что ни одна ее побочная ипостась не способна на такое. Но едва ли сейчас стоило объяснять подобные вещи мистеру Элиоту – Эплби уже собрался перейти к другой теме, когда его собеседник снова перехватил инициативу:

– Не уверен, поймете ли вы меня, если скажу, что мнение Чоуна было основательно поколеблено, потому что крайне заинтересовало меня самого. Оно захватило мое воображение. А мое воображение, чтобы вы знали, легко уподобить мускулатуре профессионального спортсмена-борца – оно чрезмерно развито и натренировано до такой же опасной степени. Я предположил, что теория Чоуна верна, и стал раздумывать над различными непредсказуемыми последствиями, вытекающими из нее, как если бы работал над новой книгой. Крайне увлекательно, но в результате угнетающе, особенно после того, как Чоун выступил с еще одной гипотезой: теперь он считает, что, сам того не замечая, я играю напускную роль, то есть актерствую.

Эплби улыбнулся.

– Не знаю, нужно ли упоминать об этом, но, насколько мне известно, он даже консультировался по этому поводу с Питером Хольмом.

– Консультировался с Хольмом? – Мистер Элиот был откровенно поражен.

– Кажется, Чоун теперь склоняется к мысли, – Эплби внезапно решил подвергнуть еще одной проверке вновь обретенную мистером Элиотом уверенность в себе, – что вы не полностью осознаете наличие своей второй личности. Понимание неадекватности собственного поведения маячит лишь где-то на пороге вашего ума. Вы объединяете свое осознание происходящего в одное целое. А потому, выражая недоумение по поводу выходок шутника, до известной степени вынуждены прибегать к актерству. Вот почему Чоуну понадобилось профессиональное мнение Хольма.

– Он весьма дотошен, – бодро отозвался мистер Элиот, – и я могу быть только благодарен ему за проявленную тщательность. Вам известно, как реагировал на его расспросы Хольм?

– Мне кажется, он не видит в вашем поведении никаких признаков актерской игры.

– А что же Чоун?

– Чоуна это только убедило в сложности вашего случая.

Мистер Элиот внезапно громко и искренне рассмеялся.

– Руперт, мой милейший кузен, – тот как раз катил мимо свою тележку с грудой стульев, – ты выглядишь персонажем карикатуры из «Панча» на тему «Что будут делать представители имущих классов во время всеобщей забастовки трудящихся».

Потом он повернулся к Эплби с внезапно помрачневшим лицом.

– Видите, я снова выразился совершенно неверно. По поводу имущих классов. Потому что Руперт не владеет никаким имуществом. И боюсь, у него есть полное основание обижаться на подобные реплики. Он хороший малый, наш Руперт. Но к нему надо относиться с пониманием… Какая красивая декорация! – Молодая женщина из Челси проносила мимо гротескное изображение раковины из папье-маше, под прикрытием которой Гиб Оверолл собирался декламировать стихи Уэджа. – Хотя кому-то она может показаться грубоватым намеком. Надеюсь, номер не ранит чьих-то чувств. Все эти глупые шутки сделали наших гостей излишне нервными и уязвимыми.

Эплби с трудом сдержал желание ухватить мистера Элиота за плечи и слегка встряхнуть. Тот снова старался отстраниться от проблемы, скрыться от нее, как автор надежно прячется за крепко скроенным сюжетом своей книги. В нем просматривалось и ощущение одержанной над кем-то победы, крупного достижения, которое опять-таки может испытывать писатель, завершивший последнюю главу своего полного загадок нового произведения. И Эплби решил пустить в ход самую мощную артиллерию, какая только была в его распоряжении.

– Дурость-Холл, – сказал он. – Многие считают, а моя сестра, кажется, первой догадалась об этом, что так вы назвали усадьбу, где происходит действие «Полуночного убийства».

– И Патришия совершенно права.

– Кто еще знал об этом?

– Могли знать практически все. Мои рукописи свободно хранятся в буфете, куда каждый имеет доступ. Но я, разумеется, предпочел бы, чтобы туда никто не влезал, если уж быть до конца честным. – Честность явно далась мистеру Элиоту с изрядной долей неловкости. – И, насколько мне известно, только Арчи имеет дурную привычку заглядывать в них. Из чисто дружеского любопытства, как я полагаю. Хочет знать, как продвигается моя работа.

И мистер Элиот, явно благостно настроенный, снова просветлел лицом, высказав это предположение.

– Убийство должно быть совершено в полночь в Дурость-Холле. Каким образом?

Мистер Элиот беззаботно покачал головой.

– Об этом, мой дорогой Джон, я не имею понятия. Я порвал и выбросил рукопись, как только обнаружил происходящие с ней странности. А это случилось еще до того, как я продумал детали убийства. И вообще, не могу не отметить, что в последнее время у меня сложилась манера откладывать описания убийств, насколько это возможно. Они, видите ли, не доставляют мне прежнего заманчивого наслаждения – эти смертоносные выдумки.

– Понимаю. А теперь, если не возражаете, давайте перейдем к самому существенному вопросу во всем этом деле – к ясновидению шутника, если вы не предпочитаете другого термина. Он мог узнать название усадьбы из вашей рукописи. Но действительно ли он продемонстрировал какое-либо знакомство с вашими замыслами для «Полуночного убийства», которые вы так и не успели доверить бумаге? Я имею в виду такие же знания деталей ненаписанного до конца произведения, какие, как нам показалось, он имел о «Дне Рождения»?

– О, бог ты мой, да, конечно. – Безмятежное спокойствие мистера Элиота стало раздражающе напоминать обычное состояние сэра Арчи. – Несколько обнаруженных мной изменений, внесенных в рукопись, предполагали знакомство с определенными идеями, которые я вынашивал для более ранних книг о Пауке, но потом полностью отверг.

– Идеями, которые вы совершенно определенно не записывали, – пусть даже в виде самых примитивных черновых набросков? Идеями, которыми вы совершенно определенно ни с кем не делились в случайном разговоре и не упоминали о них?

Эплби чувствовал, что мистер Элиот готов в любой момент завершить разговор и ускользнуть, а потому проявлял поспешность, хотя и сожалел об этом.

– Именно так. Я никогда ни с кем не обсуждаю своих будущих книг, поскольку есть множество гораздо более интересных тем для разговоров. – Теперь мистер Элиот улыбнулся, как померещилось Эплби, со снисходительностью профессионала. – Я ни разу не обсуждал их даже с собственным секретарем. И у меня нет привычки делать предварительные наброски, потому что любая черновая запись, найденная через неделю, может не только расстроить меня, но и привести в самое дурное расположение духа, чуть ли не в ярость. Исключение составляют, конечно, – лицо мистера Элиота приобрело неожиданно мечтательное выражение, – мои черновые записи к труду о Поупе. Мне уже начинает казаться, что из них вырисовывается что-то настоящее и большое.

Мистер Элиот вздохнул.

– Вы говорите об идеях, – осторожно продолжил Эплби, – достаточно цельно оформленных, а не о простых проблесках мысли?

– Определенно о четко оформленных идеях. По непостижимым причинам в отношении Поупа меня посещают действительно оригинальные мысли – в противном случае сочинение выходило бы невыносимо скучным. Объясню, в чем разница. Мысли, к которым, как представляется, имеет доступ наш злоумышленник, просто приходят мне в голову и сохраняются там. Если они становятся мне нужны, я нахожу для них применение… Нам просто необходимо к будущему году сделать этот театральный зал хотя бы чуть более привлекательным. Раз в нем собирается такая аудитория, как сегодня, мы обязаны принимать этих милых людей в более комфортабельных условиях.

Эплби пустил в ход услышанное от Уинтера:

– Вам знаком, – спросил он, – такой психологический феномен, как парамнезия?

– А, вот вы о чем заговорили. Я обдумывал некоторое время назад этот вариант и счел его совершенно неприменимым к моему случаю.

Эплби становилось все труднее сдерживать импульсивное желание основательно встряхнуть Элиота.

– Стало быть, вы отбросили метафизику и отказались от не слишком приятной для вас психологической версии, – сказал он. – Но осталось ли у вас после этого хоть какое-то объяснение происходящих с вами экстраординарных вещей?

Мистер Элиот в преувеличенном удивлении распахнул глаза. «Вот у кого прошел хорошую школу Тимми, – подумал Эплби. – И как же это должно раздражать беднягу Уинтера!»

– Бог ты мой, ну, конечно же, такое объяснение у меня есть! Мне следовало сразу же им с вами поделиться. Это очень простое объяснение, основывающееся на доказанных наукой фактах. Уэдж недавно выпустил на эту тему книгу, написанную членом Королевской академии наук. Секрет шутника состоит в том, что он наделен способностью к телепатии. К чтению чужих мыслей. Это было подтверждено… Но простите, мне необходимо оставить вас и поприветствовать добрым словом некоторых из своих гостей, этих восхитительных великодушных людей.

И неторопливо, но неудержимо, как подхваченную ветром огромную льдину, мистера Элиота увлекло от Эплби. Однако, сделав несколько шагов, он обернулся, чтобы добавить:

– Мне кажется, что автор – член Академии наук. Но выводы неопровержимо доказаны экспериментальным путем.

6

На самом деле ни в какую телепатию мистер Элиот, конечно же, не верил, но показал, что может вызывать раздражение с такой же легкостью, как и его сын. И все же после этой странной беседы посреди театрального зала Эплби ощущал не столько досаду, сколько сильное впечатление от личности хозяина. Казалось, мистер Элиот, прежде безвольно плывший по течению, постепенно обрел энергию, чтобы двигаться к собственной цели. Быть может, это стало очередным подтверждением природной мощи его характера или он черпал энтузиазм в необходимости достойно завершить праздник, как раз приближавшийся к своему финальному и самому занимательному моменту. В любом случае Эплби уловил, что уверенность, так неожиданно обретенная мистером Элиотом после глупейшего эпизода с Ренуаром у кровати Джозефа, основывалась все-таки далеко не на одном только этом простейшем и нелепом случае. Здесь присутствовало и нечто другое. По неясным пока причинам создатель Паука ощутил себя важной фигурой в игре. И проблемы, возникшие в Расте, оказались отчасти и под его собственным контролем. Эплби задумался, что именно, помимо вздорной истории с картиной Белинды, могло привести к подобным переменам. Часы, визит делегации из аббатства, свиньи – таковы основные события дня, но ни одно из них не делало ответ на вопрос окончательно ясным. Мистер Элиот вполне логично и уверенно развенчал все тревожные предположения, высказанные доктором Чоуном на его счет. Не потому ли он и почувствовал легкость и уверенность, что сбросил с себя бремя тревожных мыслей об этих потенциально опасных для него психологических феноменах? Или же он попросту решил отбросить на время все заботы и не думать о том, что на самом деле являло собой печальную истину?

Так что теперь у Эплби появился дополнительный повод побеседовать по душам с доктором Чоуном. Понимание ситуации Чоуном, даже кратко обрисованное мистером Элиотом, по-прежнему представлялось наиболее правдоподобным и убедительным, нежели что-либо другое. Выглядело все еще вполне вероятным, что на самом деле никакой мнимый шутник не преследовал мистера Элиота с помощью злобных выходок. По-прежнему нельзя было исключать, что все они являлись делом его собственных рук. На первый взгляд, подобная форма умопомешательства казалась маловероятной, но Эплби знал наверняка, что для столь опытного эксперта, как доктор Чоун, самые странные проделки вышедшего из-под контроля человеческого сознания не являлись чем-то из ряда вон выходящим. Психиатрические больницы полнились пациентами, чья правая рука не знала, что делает левая. Да что там, самые здравомыслящие из нас не ловили ли порой себя на том, что их сознание затевает с ними странную игру в прятки, особенно если речь заходит о памяти. Оставалось разобраться в главном. Сам ли мистер Элиот, обреченный на палату в лечебнице, преследовал себя? Или – что вполне возможно – умственно уравновешенный мистер Элиот создавал подходящую почву, чтобы нанести удар по кому-то другому?

Задумываясь на этой дилеммой, Эплби обнаружил, до какой степени верит в благородство и честность мистера Элиота. По крайней мере, в эти качества того мистера Элиота, которого он знал, а никаких доказательств существования другой его личности не имелось. Допущение хозяином дома реальности телепатии слишком очевидно отдавало игрой фантазии, но в глазах Эплби и это ироничное утверждение лишь укрепляло его веру в порядочность мистера Элиота. Эплби мог бы усомниться во всех своих выводах, доведись ему заметить хотя бы малейшее проявление существования другой, чисто гипотетической личности мистера Элиота – мрачной и злобной. Но по ходу продолжительного разговора он видел перед собой только одного разумного и рационально мыслящего человека. Короче говоря, и здесь крылась самая суть, мистер Элиот действительно столкнулся с обескураживающими явлениями: и с произвольными переделками в собственной рукописи «Полуночного убийства», и со всеми событиями прошлой ночи, а это, как он полагал, целиком относилось к сфере его мыслей – невысказанных и не изложенных на бумаге.

Среди переполоха, вызванного происшествиями в Расте, и на фоне мрачных неприятностей, как подозревал Эплби, только надвигавшихся, по крайней мере, одну проблему можно было считать окончательно прояснившейся. Но со всей остротой вставала другая. Если мистер Элиот говорил не то, что только казалось ему правдой, а действительно правду, то кто и как творил зловещие трюки? Но над этим вопросом можно было долго и попусту ломать голову. А перед Эплби сейчас вставали задачи чисто практического свойства.

Уверенный и загадочный, мистер Элиот так или иначе пребывал в состоянии заметной экзальтации. А здесь Эплби сумел разглядеть нечто хорошо ему знакомое: ощущение опасности, вызывающее ускоренную работу мысли. Мистер Элиот собирался с духом, чтобы отразить любой возможный удар.

«Полуночное убийство». Убийство в полночь. Неужели Патришия могла оказаться права и ситуация в Расте оставалась не просто таинственной, но и чреватой опасностью? И угрозе в первую очередь подвергался мистер Элиот? Сам Эплби был пока далек от подобных прогнозов. Все могло продолжаться на том же уровне злобных, но в конечном счете безвредных шуток и розыгрышей. Но в то же время он готов был скорее признать реальность опасности, чем поверить в способность мистера Элиота противостоять ей. Автор тридцати семи остросюжетных романов легко мог впасть в заблуждение, что его выручит изобретательность литератора и теоретические познания механизмов зла.

Эплби стал полицейским задолго до того, как Догберри и Вергес[105] дождались наступления в Англии эпохи торжества правопорядка. Но даже став экспертом в куда более серьезных расследованиях, он все еще с удовольствием думал, что владеет и самыми элементарными азами профессии. Он верил, например, что если его переоденут в штатское, вынудят нацепить галстук цвета лаванды и поставят охранником при чьих-то свадебных подарках, все вещи будут в полной безопасности, как запертые в сейф. Что если его приставят телохранителем к нечистому на руку политику, тому придется отказаться от своих сомнительных делишек. А сейчас он тешил себя мыслью: в моем присутствии мистеру Элиоту никакая опасность не страшна. Вот только опасность представлялась пока совершенно абстрактной, и было непонятно, откуда ее ждать.

И еще. Эплби никак не мог решить, стоило ли удивляться, что, столкнувшись с новой для себя проблемой, он так часто вспоминал чуть более ранние высказывания Уинтера об искусстве.

– Мы с мисс Кейви, – говорил Уинтер, – решили совместными усилиями дать определение природе плохого искусства. И нам показалось естественным начать с формулировки, что есть искусство вообще. Прусту принадлежит мысль, что художник дарит нам подлинное наслаждение, позволяя познать иную вселенную. Искусство и представляет собой акт создания новой вселенной. И, как я догадываюсь, вам всем покажется крайне примечательным тот факт, что мисс Кейви полностью согласна с Прустом.

Уинтер явно находил приближавшиеся торжества куда более скучными и занудными, чем выходки ожившего Паука. Он собрал вокруг себя небольшую группу слушателей и говорил с той смесью личной скромности и профессиональной смелости, которая побуждала его добродушно настроенную партнершу мисс Кейви одобрительно и энергично кивать в знак полной его поддержки. Она уже совершенно оправилась от утренних потрясений и теперь, оказавшись в центре внимания, как актриса у театральной рампы, была весьма довольна таким оборотом событий.

– Безусловно, – произнесла она свой вердикт, – Пруст был прав.

– Мисс Кейви, – продолжил Уинтер с самым невинным видом, – может считаться признанным авторитетом в данной области, и нам стоило бы ее послушать. Но мы рассматриваем проблему под несколько другим углом зрения, и потому позволю себе заметить: получив первое определение, нам не составит труда сделать вывод о том, что искусством не является. Художник, если следовать такой логике, не дает нам возможность познать нашу собственную вселенную. Вот почему исторические документы не могут считаться искусством; мы не причисляем к нему газетные репортажи, какими бы точными и мастерски написанными они ни оказались. И даже если сама мисс Кейви возвращается из экспедиции по изучению сельских характеров и нравов, а потом просто переносит увиденное и услышанное на бумагу, то этому тоже еще очень далеко до искусства. Чтобы создать истинное произведение, требуется воздействие каких-то иных сил.

– Потому что существует такое понятие, – мисс Кейви с удовольствием похлопала себя по животу, – как духовная составляющая.

– Совершенно верно, – сказал Уинтер и ненавязчиво, без намека на пародию тоже сложил руки пониже груди. – Необходима также способность придавать словам форму. Пластика слов, как не совсем точно определил это Кольридж.

Стоило ему пуститься в глубины теории, как аудитория заметно поредела. Однако Эплби, которого привлекали и забавляли вольные импровизации Уинтера, задержался, чтобы послушать дальше.

– Наш обыденный житейский опыт не относится к сфере искусства. Но приведем еще один афоризм Пруста – «Музы – дочери памяти» и поймем, что искусство невозможно без воспоминаний. Но (и в этом заключается важнейший парадокс) воспоминаний непременно неточных! Мисс Кейви вспоминает об опыте, приобретенном при посещении деревни, но ее воспоминания – и как же благодарны мы должны быть за это! – представляют собой божественно искаженные реминисценции художника. Именно этот фактор делает ее книги столь причудливыми, не похожими ни на что, реально существующее в нашей обыденной вселенной. Вот печать истинного искусства, которое мы определим теперь с помощью приблизительной цитаты из Вордсворта как «умиротворенное восприятие ложных воспоминаний». А дальше, если говорить о плохом искусстве…

Но Эплби пришлось пожертвовать возможностью почерпнуть сведения о плохом искусстве ради возможности перехватить доктора Чоуна, замеченного им в одиночестве по другую сторону зала. Хотя ему все же удалось извлечь полезные наблюдения из лекции Уинтера. Над мисс Кейви сегодня всласть поиздевались все кому не лень, и эти новые насмешки казались уже перегибом. Сказывалось нервное напряжение, и даже Уинтеру начало изменять чувство меры, но лишь потому, что куда важнее становилось ощущение собственной безопасности. Таким образом, сделал вывод Эплби, по крайней мере еще один человек – и человек далеко не глупый, не склонный пугаться собственной тени, – так же как и он сам, напряженно ожидал наступления вечера. Эплби мог безошибочно предсказать, что в девять часов рассуждения Уинтера станут оживленнее, чем в восемь, а в одиннадцать его будет слышно громче, чем в десять.

Неспешным шагом он приблизился к Чоуну.

– Как вы считаете, – спросил он, а поскольку Уинтер по-прежнему доминировал в зале со своими речами, то пояснений не требовалось, – ум ученого действительно начинает работать активнее под влиянием страха или волнения?

– Человеческий мозг, мой дорогой Эплби, обычно трудится с более полной отдачей и как никогда плодотворно в условиях эмоционального стресса. Однако различные эмоции стимулируют и различные реакции интеллекта. Взять, к примеру, острое ощущение опасности, – Чоун уже слегка размяк после первого бокала амонтильядо[106] и был готов к дружеским, поучающим и не менее громким, чем у Уинтера, тирадам. – Наш любезный друг несет полную чепуху о божественной неточности памяти как источнике подлинного искусства. Хотя мог бы гораздо осмысленнее порассуждать о необычайной череде быстрых воспоминаний, вызываемой в нас страхом смерти.

– Вы имеете в виду пример с тонущим человеком?

– Вполне подходящий случай. Представление, что в памяти тонущего человека проходит вся его жизнь, в целом совершенно справедливо. Известны многочисленные рассказы выживших, как люди в условиях угрозы для жизни вспоминали прошлое с поразительной интенсивностью и в мельчайших подробностях. Это случай более быстрой работы мозга – пусть и в пассивной форме – под давлением страха. Но гораздо более мощная мозговая деятельность вызывается не испугом, а гневом. Считается, что в сложных, запутанных ситуациях человеку следует прежде всего не поддаваться эмоциям и сохранять хладнокровие. Но так мыслят только невежественные учительницы начальных классов, и это одно из наиболее распространенных обывательских убеждений. – Чоун смотрел на Эплби с суровой, но не враждебной серьезностью знатока вопроса. – Вы гораздо быстрее решите любую вставшую перед вами интеллектуальную проблему, если она вас по-настоящему разозлит. Эту гипотезу мы проверяли путем лабораторных тестов. Ее правильность можно считать доказанной.

«Как и существование телепатии», – подумал Эплби, прислушиваясь к стоявшему неподалеку мистеру Элиоту. Тот как раз объяснял своему менее удачливому коллеге Гибу Овероллу, что хорошая беконная свинья должна быть крупной и с волосатой спиной, покрытой толстым слоем жира. Оверолл же, не изменяя своей обычной меланхолии, явно готовился последовать рецепту доктора Чоуна для решения вставшей перед ним умственной задачи. Чуть поодаль мисс Кейви снова проходила путь от блаженного неведения к подозрительности, а потом и к полному недоверию к собеседнику. Сознательно или подсознательно, но все участники праздника вырабатывали сейчас способность к мощному выплеску раздражения. Чувствуя, что общее настроение дает ему на это право, Эплби перешел в наступление и неожиданно резко спросил:

– А что касается различных гипнотических внушений – какое влияние они могут оказывать на память?

Слегка нахмурившись, доктор Чоун показал, что собеседник перевел разговор в не слишком приятную для него плоскость, граничившую с издевкой.

– Под гипнотическим контролем мы способны узнать очень многое. Возьмем, к примеру, дни рождения. Скажем, вы. Что вам запомнилось о своем десятом дне рождения?

– Не думаю, что запомнил особые детали хотя бы одного своего дня рождения до двадцать первого.

– Так и должно быть. Потому что вы находитесь в обычном для себя состоянии бодрствования. Под гипнозом вас можно заставить вспомнить нечто о своем двадцатом. А затем – хотя этот процесс не отработан до конца и требует больших усилий – мы могли бы двигаться в прошлое год за годом. Достаточно часто подобным методом удавалось восстанавливать воспоминания даже о втором дне рождения человека, а в редких случаях – и о первом. Некоторые практикующие гипноз медики утверждают, что сумели проникнуть чуть ли не во внутриутробные воспоминания. Но это вопрос спорный и до конца не изученный.

И доктор Чоун покачал головой с видом консервативного и ответственного ученого.

– Объект исследований помнит подробности воспоминаний о днях рождения, когда выходит из состояния гипноза? И помнит ли он вообще хоть что-то о происходившем с его памятью под гипнозом?

Доктор Чоун поставил бокал на стол.

– Мой уважаемый сэр, – сказал он, мягко намекая, что не склонен к продолжению беседы. – Вы затронули крайне сложную проблему. Если ваш интерес подлинный, то однажды я с удовольствием порекомендую вам несколько весьма полезных книг.

– Всего лишь книг, доктор Чоун?

Вопрос, содержавший почти открытый вызов, на какое-то время повис в воздухе, пока Чоун раздумывал, стоит ли его принимать.

– Да, как я и сказал, есть несколько очень полезных. – И, пробормотав невнятные извинения, отошел в сторону.

Несколько секунд Эплби задумчиво созерцал дно собственного опустевшего бокала. Это было интересно. Все – даже рассуждения Джеральда Уинтера о «Лунном камне» и об искусстве – интересно при условии правильного восприятия информации. Он огляделся. Мисс Кейви, удалившись в один из углов, выплескивала возмущение на небольшую группу своих поклонников. Уинтер переключил внимание на Питера Хольма. Кермод в центре помещения, по всей видимости, перемывал косточки хозяина дома перед миссис Моул, причем в таких выражениях, от которых она в злости то бледнела, то покрывалась багровыми пятнами. Тимми Элиот сторонился Топлэди. По слухам, между молодыми людьми произошла крупная ссора, пока они сидели в одном из буфетов, играя в прятки накануне вечером. Над всем этим, как и над многим другим, все ощутимее сгущалась атмосфера ожидания и охватившего участников праздника дискомфорта. Только мистер Элиот излучал полнейшее спокойствие. Для него это был всего лишь очередной праздник в честь Паука; многих из гостей он воспринимал не иначе как близких родственников своего героя, почти его детей, а сам он в таком случае брал на себя роль их добродушного и милостивого дедушки. Наблюдая все это, Эплби с трудом удалось избавиться от жутковатого ощущения, что Паук – тот самый Паук, которому удалось выбраться из рукописей книг о себе, – полностью контролировал ситуацию. Хотя не было слышно ни звуков кларнета, ни стука трости и пока не произошло никаких новых инцидентов, празднество продолжало развиваться по задуманному им плану. Он посмотрел на часы. Прошли ровно сутки с того момента, когда он распахнул окно и предстал в темноте перед теми же людьми, которые окружали его сейчас. Что ему удалось узнать за прошедшее время? И что сумел выяснить Уинтер?

Перейдя в другой конец комнаты, он выяснил, что Уинтеру стало известно о физических упражнениях Хольма, который, трудясь над формой своего живота, осуществлял нечто вроде антропологической фантазии. Его стремление к подобным упражнениям проистекало из распространенной философской ошибки – причем ошибки романтической в своей основе. Плоскость собственного живота занимала Хольма в силу иррациональной веры в превосходство первобытного и примитивного человека над современными людьми. Он внутренне пытался поменять в себе цивилизованную натуру на грубую дикарскую. В самом лучшем случае здесь хромала логика. Не существовало никаких доказательств, что человек древности был сильнее и здоровее своего нынешнего потомка. Но если взять человекообразных обезьян, то все обстояло сложнее. Были накоплены значительные научные подтверждения в пользу точки зрения, что, впервые поднявшись на ноги, человек нанес своей физиологии такой урон, от которого не оправился до сих пор. А потому, совершенствуя мускулатуру живота, за образец следовало брать не древнего человека, а уходить гораздо дальше, в глубь истории к лемурам, обезьянам и опоссумам. Как прекрасно это выглядело бы на сцене? Если уж осовременивать Гамлета, то почему не изобразить его в виде человекообразной обезьяны? Почему бабуин не может сыграть Отелло? А паукообразная обезьяна[107] – Паука?

Как и предсказывал Эплби, Уинтер говорил теперь громче и оживленнее. Но при этом даже лучше и интереснее. Его речь приобрела больше драматических эффектов, а простоватый с виду Хольм представлялся более благоприятным объектом для насмешек. Но Эплби, тем не менее, взял Уинтера под руку и отвел в сторону.

– Дорогой мой, – сказал он, – так дело не пойдет. Из вас получается прекрасный оратор, но никудышный детектив. Давайте выйдем на улицу.

Они прошли в гостиную, открыли одно из французских окон и выбрались на холод темной террасы. Несколько мгновений им ничего не было видно, а затем оба издали дружное восклицание. Природа, столь безликая и невыразительная на протяжении последних тридцати шести часов, разыграла потрясающее шоу. С внезапностью, которую, вероятно, не смогли бы объяснить и метеорологи, дождь сменился снегопадом, и снег уже плотным покровом устилал землю. Скудно освещенная терраса предстала в виде незавершенной рождественской открытки.

– Кажется, – заметил Уинтер, – все идет по плану. Разве Дурость-Холл не был окружен заснеженными лужайками в «Полуночном убийстве»? Держу пари, что был.

– По плану?

Им показалось, что эти слова эхом разнеслись по округе.

Уинтер принялся беспокойно вышагивать в тени дома.

– А разве события не продолжают развиваться? Неужели вы думаете, что часы били невпопад или останавливались безо всякой на то причины? Я теперь горько сожалею, что меня занесло в эту часть Англии. Мне страшно, а страх, как известно, представляет собой совершенно пустую растрату нервной энергии. – Чиркнула спичка, и он прикурил сигарету. – Мы с вами то и дело совещаемся. Но зачем проводить очередное совещание под снегопадом? Или вы снова добились заметного прогресса?

– Я подумал, что нам пора обменяться идеями. Но вы действительно испуганы. Страх всегда делает вас таким говорливым? И почему в таком состоянии пребываете только вы? Остальные гости выглядят нормально. Они скучают, но не слишком нервничают. Я не наблюдаю и сотой доли вчерашнего беспокойства. Так почему же вы один испытываете такой ужас?

– Возможно, потому, что я стал видеть происходящее делом рук самого Элиота. На него что-то накатило, и он совсем рехнулся. Меня навязчиво преследует эта жуткая мысль. А вам такая вероятность не приходила в голову?

Уинтер вернулся к окну, и его силуэт вырисовывался теперь на фоне неяркого света из-за портьеры.

– Да, я думал об этом. Как и сам Элиот. Он предложил мне современную теорию, объясняющую суть его сумасшествия, которую, кстати, разделяет Чоун. С Чоуном я побеседовал детально, получив в итоге щелчок по носу за свои старания. Но зато могу рапортовать: Чоун не держит Элиота в перманентно полугипнотическом состоянии. Чоун вообще не годится на роль злодея. Он человек науки со всеми достоинствами и недостатками.

Уинтер виновато рассмеялся.

– Признаюсь, это была не самая умная версия, и я подумаю дважды, прежде чем впредь заводить речь о чем-то подобном. Но я тоже должен поделиться с вами интереснейшим фактом, который, чтобы быть точным, мне сообщила миссис Моул. – В его голосе даже послышались триумфальные нотки. – Вы согласны, что человек, отравивший прошлым вечером Арчи Элиота, и есть тот, кого мы ищем?

Эплби усмехнулся.

– На этой стадии расследования нет ничего, с чем я был бы готов безоговорочно согласиться. Но звучит весьма интригующе.

– Так вот, – начал терять терпение Уинтер, – Арчи отравил себя сам. Миссис Моул видела, как он это сделал.

– Прекрасно, что наконец хоть кто-то и хоть что-то увидел. Непроницаемая завеса, которую набросил на себя шутник, начала не на шутку меня тревожить. Ах, эта славная миссис Моул!

– Похоже, новость не произвела на вас особого впечатления.

– Не произвела.

Между мужчинами падали снежинки.

– Но разве же… – решительно прервал затянувшееся молчание Уинтер.

– Эта информация нам мало чем помогает. – Эплби говорил спокойно, но уверенно, хотя при желании собеседник мог подумать, что его слегка поддразнивают. – Миссис Моул следует и впредь оставаться наблюдательной, чтобы заметить что-нибудь еще. А пока, повторюсь, мы все видели слишком мало.

– А если задержимся здесь, то и ужина не увидим. – Уинтер отшвырнул в темноту окурок. – Я думал, вас действительно интересует разгадка тайны. Между тем, когда мне удается добыть решающую информацию, вы по неясным причинам отметаете ее как незначительную. Что очень печально, и во мне не вызывает должного к вам уважения.

– Мой любезный друг! Вам нет нужды уважать меня. Уважайте интеллект, стоящий за всей этой историей.

– А заслуживают ли уважения дурацкие шутки? – Желание продолжить разговор пересилило в Уинтере чувство голода.

– Я только хотел сказать, что какие бы цели ни преследовал шутник, он – человек необычайно острого ума. Любой ум, способный столь чисто выполнить набор не самых простых маневров и не попасться, заслуживает высокой оценки – пусть даже смысл этих маневров представляется тривиальным или извращенным. И вы сами подозреваете существование у злоумышленника плана. – В голосе Эплби снова могла померещиться чуть насмешливая интонация. – Хочу подчеркнуть, что это пока самое важное подозрение из всех, высказанных вами.

– Здесь я всего лишь следовал за ходом ваших собственных рассуждений.

Эплби кивнул совершенно серьезно.

– Да, план определенно есть… Вам часто приходилось читать литературу по научному направлению, которым занимается Чоун?

– Крайне редко. – Уинтер откровенно вслушивался в доносившиеся из дома звуки, чтобы не пропустить сигнала к ужину. Он был одновременно зол, сбит с толку и нетерпелив.

– В вашем колледже есть штатный преподаватель психологии? Тот же Бентон, к примеру. Это не его специальность?

– Ваши мысли скачут с непредсказуемостью антилопы. С чего вам в голову взбрела подобная идея? У нас нет никого, имевшего бы самое отдаленное отношение к сфере медицинской психологии, если именно о ней вы говорите. И уж, конечно, не Бентон. Между прочим, вы не впервые упоминаете о Бентоне. Уж не превратился ли он для вас в обманчиво манящую, но ложную цель?

– Похоже на то. Но ведь это Бентон так взволновался при случайном упоминании об ограблении дома Бердвайр, Бентон был близок к Шуну, а теперь на сцене появляется еще один ваш весьма сообразительный коллега – доктор Буссеншут – и начинает совать нос в это дело. Любопытно получается.

– Согласен. Но какое отношение имеет психологическая наука Чоуна…

Эплби не дослушал вопроса и поспешно шагнул в сторону дома.

– Когда у меня появляется невероятная версия, я предпочитаю не выкладывать ее сразу, а для начала основательно обдумать, – холодно произнес он. – Да, взвесить со всех сторон… Между прочим, что дало ваше расследование возможных алиби?

– Вынужден был остановить его. Мне это плохо удается. Но я сумел получить, на мой взгляд, важные данные, касающиеся главных действующих лиц. Ваша сестра, как вам наверняка уже известно, пряталась вместе с Чоуном. Кермод был в паре с Овероллом, а Тимми – с Топлэди. И, кстати, они крупно повздорили. Тимми потребовал, чтобы Топлэди вернул ему какие-то стихи. Но оказалось, что Топлэди, совершенно не разбирающийся в поэзии, передал их на критический анализ своей бабушке. Старая леди, как считается, обладает тонким литературным вкусом. Тимми это привело в бешенство.

Эплби только вздохнул.

– В конце концов, – рассеянно сказал он, – это место не зря перекрестили в Дурость-Холл.

Но, не успев подойти к окну, замер, словно пораженный внезапной мыслью.

– «Полуночное убийство» уничтожено, порвано в клочья. Злые козни шутника довели Элиота до такого состояния, что он собственноручно растерзал почти готовое произведение. Вчера вечером все строили предположения, что книги номер тридцать восемь уже не будет. События так глубоко повлияли на писателя, что заставили отступиться и обречь Паука на ликвидацию. Но что теперь? Возникает ощущение, что уже весной в списке бестселлеров появится новый роман о Пауке.

– Причем автором романа станет все тот же Элиот, – продолжил его мысль Уинтер. – Уж не проделки ли призрака загадочные происшествия в Расте?

– А если Элиот продолжит творить, не будет ли это означать полного провала плана?

– Именно так. Если Кермод…

– Не забывайте, что случай с Ренуаром дает ему алиби.

– Но если Кермод совместно с Овероллом… – Уинтер сделал паузу, и его глаза загорелись от возбуждения. – Два литератора из породы неудачников. Как раз подходящего нам пошиба. Уж не стоит ли отработать подобную версию? Элиот встревожен. Он не может понять, каким образом его глубоко личные идеи начали вдруг воплощаться в реальность. Но разве набор приемов, присущих всем писателям такого рода, не строго ограничен? И вот эти двое, которым тоже не откажешь в изобретательности, досконально изучив тридцать семь уже вышедших книг, затевают собственную совместную интригу…

Он осекся, заметив, что Эплби иронично улыбается.

– Меня удивляет только одно, Уинтер. Почему вы сами не создали до сих пор тридцати семи книг? У вас чрезвычайно плодотворная творческая фантазия. А если говорить об уме, то вам не кажется, что ваша последняя теория весьма и весьма нелестна для ума мистера Элиота? Он ведь человек большого дарования. – Эплби покачал головой. – Талантливый, наделенный богатым воображением, хотя и до некоторой степени безответственный человек. Впрочем, здесь они очень похожи с сыном, – рассмеялся он. – Вот только из них двоих Тимми, безусловно, более взрослый.

Оба готовы были повернуться, чтобы войти в дом. Но в этот момент пейзаж внезапно изменился. Подобно бледному лицу ныряльщика, показавшегося у поверхности воды, среди облаков на востоке смутно высветилась луна. Падавший по спирали снег мягко опускался на землю, но создавал плотную завесу, за которой окружающая местность просматривалась с большим трудом. В целом картина предстала несколько ненатуральной, похожей на изображение снега в театре, а освещение могло быть результатом игры сэра Арчи с пультом управления софитами. Эплби же занимала практическая сторона вопроса.

– Не слишком хорошая ночь для разведки, – заметил он.

– А вы собираетесь на разведку?

– Нет, но буду периодически обходить дом и округу, чтобы помешать, если кому-то захочется ударить другого человека по голове.

Они вернулись в гостиную, где собрались уже почти все участники праздника: активные, подвижные, непредсказуемые в своих перемещениях.

– Мой дорогой Эплби, – сказал Уинтер. – Кажется, за это время я успел крепко к вам привязаться. Вы уж постарайтесь не получить удар по голове сами, ладно?

В иллюстрированной театральной истории немного найдется более удручающих картин, чем частные спектакли, которые устраивались при дворах европейских монархов. Эксклюзивные представления для избранных. На таких рисунках обычно показана королевская семья, восседающая в креслах, расставленных в виде напоминающей пирамиду формации, а вокруг нее образовывается уважительная и обширная пустота никем не занятого в зрительном зале пространства. Августейшие персоны смотрят на сцену, словно перед ними располагается огромных размеров камин, и под их взглядами любая пьеса кажется обреченной на провал. Подобно тому как монолог Марка Антония не воспринимается, если организаторы поскупились нанять достаточно актеров для окружающей его на сцене толпы римлян, театральный спектакль терпит неудачу, если публика не покупает на него достаточного количества билетов. Вот и при проведении современных театральных постановок основной трудностью становится сбор для них необходимой аудитории. И сегодня зрительный зал наводит депрессию, если он вообще пуст или один лишь первый ряд занят группой зевающих стариков, которые плохо понимают, что происходит. А потому, если в спектакле заняты твои домочадцы, то лучший выход из положения – своевременно пригласить соседей со всей округи. Как обычно и поступал мистер Элиот. Вот почему Гиб Оверолл и мисс Кейви, Андре и девушки из Челси (как и профессиональный актер, не особенно желавший афишировать свое участие) выступали перед залом, заполненным половиной самых известных и знатных людей в графстве.

Но при этом их, конечно же, приходилось приглашать и к ужину. А эта необходимость заставляла до предела исчерпывать ресурсы Раст-Холла. Для Боулза наступали часы истинного кризиса. И хотя он ухитрялся все держать под контролем, его ужасали такие, например, чудовищные вещи, как заказ дополнительной посуды и столовых приборов, а иногда даже готовых блюд из ближайшего ресторана. По глубочайшему убеждению Боулза, только в исключительных случаях (как, например, свадебное торжество) допускалось одалживать ножи и вилки для настоящей сельской усадьбы. И, конечно же, подготовка к ужину становилась истинным кошмаром для Белинды.

Полковник Детлепс с супругой из Уортера, семейства Ситтов и Ситт-Плапсов, престарелая леди Бутомли из поместья Уинг-мэйнор, соседи из Финдон-Холла, две вдовые миссис Анклз и их племянница Анджела, леди Лэйди – все эти имена не играют ни малейшей роли в истории о мистере Элиоте, но показывают, какое нашествие каждый раз переживал Раст-Холл в такое время. Новым гостям, за редкими исключениями, нравились вечера в доме мистера Элиота. Сам хозяин обладал репутацией безупречного джентльмена, а за его порой странноватыми друзьями было вполне терпимо понаблюдать в течение каких-то четырех часов в год, и их шутки редко выходили за рамки общепринятых приличий, не становясь при этом непонятными для простодушной сельской аристократии. Люди провинциальные, никому не известные, гости втайне лелеяли надежду, что их фотографии в окружении экзотической компании на следующей неделе появятся в репортажах иллюстрированных еженедельников. Они не забывали демонстративно включить несколько книг Уэджа в список для своих домашних библиотек на будущий год и даже покупали одно-два дешевых издания в антрактах, чтобы скоротать скуку вторых действий «Летучего голландца» или «Синего поезда». И обычно почти все оставались довольны театральными приемами в Раст-Холле, кроме, разумеется, его хозяина.

Но ужины действительно становились самой трудной частью вечеров. Провинциалы любят вкусно поесть – привычка, выработанная здоровым питанием на свежем воздухе с самого детства. На фотографиях видно изобилие огромного стола, накрывавшегося к вечеру. Гости воспринимали его как должное, поражая своей способностью поглощать неимоверное количество еды, что нисколько потом не сказывалось на их аппетитах за завтраком на следующее утро. От ужинов в Раст-Холле неизменно ожидали чего-то необычного. Причем это касалось и вин. Известная всем покупательная способность автора Паука позволяла рассчитывать на более изысканные напитки, чем обычно потреблялись дома. И к застольной атмосфере тоже предъявлялись повышенные требования. Но сегодня вечером проблем с ней оказалось значительно меньше, чем в былые годы. Разговоры с большим искусством и совершенно не осознавая этого поддерживал и поощрял как-то по-особенному словоохотливый мистер Уинтер. Он словно взял на себя обязанности организатора бесед почти по всей необъятной длине стола мистера Элиота, причем исполнял их с небывалым успехом. По обе стороны от того места, где он сидел, царило необычайно веселое оживление, передававшееся дальше.

В результате (крайне прискорбном в свете произошедшего потом) светские манеры Уинтера, уже знакомые основным гостям праздника, произвели большое впечатление и на временных визитеров.

7

Оглядываясь затем на ужасающую кульминацию вечера, Патришия Эплби не могла не отметить неотвратимую постепенность ее приближения и наступления. Компания в театре прошла путь от обычных неудобств к нараставшему напряжению, вылившемуся в подлинный кризис. Все происходило по причудливому стечению обстоятельств, вот только никому не становилось легче при мысли, что происшедшее невозможно было предвидеть заранее, и оно явилось откровенной случайностью, а не результатом заранее продуманного плана. Хуже всего, разумеется, пришлось приглашенным гостям, которые ни о чем не подозревали. Их умы, склонные давать всему собственные оценки, оказались совершенно неподготовленными к примитивному страху. Более всего поражало трагикомическое несоответствие их ожиданий тому, что стало центральным и пугающим событием вечера.

Если бы Уинтер не пользовался за ужином таким успехом; если бы мисс Кейви не поспешила дать престарелой леди Бутомли подробный отчет о своих утренних приключениях в амбаре, а леди Бутомли не высказала искреннего восхищения свежестью и силой слова в «Яростным мае»; а главное – если бы отопление в зрительном зале включили хотя бы немного раньше – словом, какие-то вещи случились, а какие-то нет, то хотя бы обстановка, не говоря о самом по себе грубом факте, выглядела совершенно иначе. А при возникших обстоятельствах финал разразился в уже наэлектризованной и насыщенной раздражением среде.

В помещении театра было попросту холодно. И хотя термометр давал утешительные показания, всепроникающая влажность делала свое дело. Миссис Детлепс первой решила сходить наверх за своим плащом; леди Бутомли, породив гораздо более ощутимую неловкость, громко распорядилась принести из машины муфту для ног. И в относительно небольшой аудитории, когда все расселись по местам около десяти часов вечера, Патришия сразу же уловила нечто, предрекавшее неудачу импровизированному и достаточно сложному по содержанию сборному представлению, состоявшему из нескольких отдельных номеров. Бросалось в глаза, что многие еще до начала зрелища подсчитывали, сколько им придется терпеть до следующего приглашения к позднему ужину – часа два или побольше. Поводов для беспокойства только прибавилось, когда публике объяснили, что сегодняшнее представление будет носить не совсем обычный характер. Недавно прибывшие гости в различной степени имели понятие о долгой и бурной жизни Паука, и прежде им неизменно нравились фрагменты фантазий на темы его необычных приключений. Перемены не всем казались уместными, а кое-кто из присутствовавших в силу закоренелого консерватизма всегда выступал против любых нововведений, чего бы они ни касались. Тем паче что перемены могли быть правильно восприняты только узким кругом избранных. И это представлялось заведомой ошибкой. Причем ошибкой тем более очевидной, что новизна зрелища лишь напоминала о непредсказуемости происходившего в Расте уже некоторое время. Патришия, само собой, не имела возможности на глаз оценить, насколько велико среди собравшихся ожидание или даже предвкушение новых выходок шутника. Вероятно, немногие обратили внимание, насколько близко к отцу старается держаться Тимми. Зато все заметили, что шофер мистера Элиота помещен охранником в тесное подсобное помещение, где располагался электрический щит, а это уже откровенно намекало на возможные неприятности. А потому в зрительном зале как бы столкнулись два потока взволнованных ожиданий: первый заключался в предвидении неизбежного провала представления, а второй в том, что некая внешняя сила грозит вмешаться и нарушить нормальное положение вещей. Между тем тревогу принято считать одной из самых текучих эмоций. Она легко перемещается от одного предмета к другому, и как раз эти ее трансформации заставляют нас порой волноваться по пустякам. Патришия поймала себя на том, как сильна в ней сейчас надежда, отчаянная надежда, что программа вечера пройдет гладко и будет благоприятно принята зрителями. Ее чаяния нисколько не укреплял ни Тимми, который все еще втайне побаивался появления на сцене Генри и Элеоноры, ни Белинда, озабоченная, главным образом, готовностью кухни Раст-Холла к новому застолью после спектакля. Только мистер Элиот оставался крепок духом. Быстро убедив себя, что гостям удобно в зале, и бросив по этому поводу несколько шутливых замечаний, он отправился за кулисы проверить, все ли там в порядке перед скорым поднятием занавеса. За ним следовал сэр Руперт Элиот, успевший прилично освежиться в компании Ситтов и Ситт-Плапсов.

Первая и наиболее продолжительная часть представления состояла из пьесы, разыгранной мало кому известными и оттого лишь более старательными работниками издательства Уэджа. Патришия смотрела на них с изрядной долей уважения, но и со все возраставшим беспокойством. Явный образец новаторского экспериментального сценического искусства, эта комедия в неоакадемическом стиле могла дать Уинтеру повод для еще одной лекции о свойствах человеческой памяти. Всего в пьесе были три действующих лица: муж, жена и любовник. Смысл текста состоял в их попытках выяснить отношения и решить проблемы. Причем первую часть следовало рассматривать как потугу каждого из них вообразить, каким станет подобный разговор, когда он состоится в действительности. Во второй сцене актеры странным образом выполняли совершенно одинаковые движения, но произносили при этом разные слова: здесь изображались воспоминания об уже состоявшемся разговоре. А в третьем эпизоде снова повторялись позы, но шел иной текст, и это и был тот самый разговор, каким он вышел на деле. Имелась и четвертая сцена, написанная автором в качестве альтернативы для второй, и актеры разыграли и ее тоже просто в виде театрального экзерсиса. И хотя пьеса заняла не так уж много времени, она оказала на аудиторию до странности парализующий эффект. Аплодисментов не последовало. Полковник Детлепс заявил, что все это очень умно. «Да-да, очень умно и даже мудрено», – хором повторили за ним Ситты, не зная, как еще выразить свое неудовлетворение. Леди Бутомли глубже погрузила ноги в муфту, а миссис Детлепс застегнула пуговицы на плаще до самого горла. В физическом смысле температура в зале, вероятно, заметно поднялась, но в психологическом упала градусов на десять. И Патришии приходилось взглянуть фактам в лицо – наиболее респектабельная часть программы на этом закончилась.

Теперь все могло стать только хуже. Питер Хольм, доведенный до тошноты игрой актеров-любителей, считал себя единственным человеком на сцене, способным по-настоящему воспламенить зрительный зал и спасти представление от окончательного падения в пропасть. Он обладал способностями, редкими для актера, – фантазией и талантом меткой импровизации. А кроме того, вынашивал план мести, тем более опасный, что ему самому он виделся лишь игрой. После непродолжительной паузы, когда зал наполнился шумом разговоров, занавес снова открылся, и перед аудиторией предстал Хольм. Совершенно один посреди сцены. Его монолог длился всего четыре с четвертью минуты, но Уэдж утверждал потом, что не видел в исполнении Хольма ничего более потрясающего… Это была издевательская пародия на манеры и речи археолога из Оксфорда.

А ведь новые гости из числа местной знати хорошо запомнили Уинтера – за ужином он приложил немалые усилия, чтобы обратить на себя внимание. Более того, он произвел на них самое положительное впечатление: в нем они обнаружили верную направленность взглядов вместе со способностью истинного ученого общаться с провинциальной интеллигенцией на понятном для нее языке. В их глазах он представлял тот тип преподавателя из Оксфорда, который наряду с высшим духовенством полностью оправдывает деньги, выделяемые для них государством. Они посчитали шутку Хольма возмутительной, и классовый антагонизм в своем чистейшем виде заполнил подвальное помещение, оборудованное под театр сэром Джервейсом Элиотом.

Патришия сидела как раз рядом с жертвой насмешек Хольма. Она украдкой посмотрела на него и сразу поняла, что опасаться нечего. Можно прямо выразить свое мнение. Нельзя сказать, чтобы Уинтера интермедия позабавила, но он не выглядел ни раздраженным, ни злым, ни смущенным. Жизнь в гостиной для профессуры приучает, видимо, держать удар, закаляет и делает неуязвимым для нежданных атак на самолюбие.

– Глупейшая ошибка, – решилась негромко проговорить Патришия. – Это же ясно как божий день. Эскапада не для подобной аудитории, и она ее отнюдь не одобрила.

Уинтер повернулся к ней с улыбкой.

– Много ли найдется молодых женщин, которые перешептываются с таким сочувствием к другим?

В том что касалось искусства комплиментов, отметила про себя Патришия, он явно прогрессировал. Но в то же время говорил так рассеянно, словно его мысли блуждали где-то далеко. И верно. Уинтер неохотно отвел взгляд от мистера Элиота и ее брата. Его интересовала суть ситуации, а не сопутствовавшие ей мелкие инциденты, даже если один из них касался непосредственно его самого.

– Вы едва ли нуждаетесь в моем сочувствии, – сказала она.

– Нам необходимо сохранить запас сочувствия и симпатий для нашего хозяина. А то, о чем вы упомянули, действительно оказалось выстрелом мимо цели. – Он кивнул в сторону Детлепса. – В Уинге и Колд-Финдоне куда как с большим удовольствием выслушали бы пасквиль на мистера Элиота. И полковник не исключение. То есть не генеральное исключение, – попытался сострить он и оглядел зал театра. – Меня волнует, как все это воспринимает Тимми. Со стороны кажется, что он держится молодцом. В характере Тимми все-таки тоже есть стальной стержень.

И хотя в голосе Уинтера звучала нотка снисходительности, его слова доставили Патришии удовольствие.

Но она лишь отпустила прозаически практичную реплику:

– Ужин сегодня удался на славу, не правда ли?

– Да, но положения он уже не спасет. – Исчерпав запас добродушия, Уинтер готов был злословить: – Si monumentum requiris circumspice[108].

– Верно, публика теперь выглядит совсем угрюмо.

– А за кулисами, как нетрудно предположить, полное смятение. Насколько я знаю, Оверолл собирается читать ранние стихи Уэджа, скрывшись за одной из безвкусных масок. Он отчаянно трусит и выглядит даже печальнее обычного. И не зря. Ему предстоит снова выступить в роли законченного неудачника. Если бы Хольм не вылез с глупой пародией на отменно воспитанного гостя из Оксфорда, зрители бы еще кое-как проглотили декламацию Оверолла. Но теперь они благожелательно примут лишь нечто действительно стоящее. По крайней мере, по их мнению. Сегодня вечером ожидалась веселая пирушка, однако сливки общества из Пигга и Лимбера теперь сочтут ее низкопробной. Ниже, чем даже Нижний Суаффэм[109].

И довольный этим детским каламбуром, Уинтер рассмеялся. Его хорошо поставленный оксфордский смех разнесся по залу.

Следующим номером все же пошла мисс Кейви. «Субботний вечер в Хоуорте»[110] не удовлетворил бы особо взыскательного зрителя, но и никого не оскорблял. Мисс Кейви, взяв на себя роль Эмили Бронте, с помощью изобретательно построенного монолога создала вокруг себя небольшой мирок, состоявший из отца, брата, сестер и их не слишком умных подруг. В истории сценического искусства зафиксирована только одна успешная постановка этой вещи, и всеми овладело чувство, что мисс Кейви достойна похвалы за одну только смелую попытку решить столь сложную театральную задачу. Причем ей пришлось изначально столкнуться с непреодолимой, казалось бы, физиологической проблемой: Эмили Бронте никак не могла так растолстеть при скудном пропитании, которое обеспечивал отец семейства, преподобный мистер Бронте, как не повезло ей и дожить до зрелого возраста мисс Кейви. Но все это только подчеркнуло триумф духа над плотью. Если у кого-то подобное несоответствие и вызвало протест, то покинуть театр осмелился один лишь Питер Хольм, удалившийся в библиотеку, чтобы накачаться спиртным и никому не попадаться на глаза. Местные же аристократы, которых в школе заставили прочитать «Джейн Эйр», снова смотрели на сцену с удовольствием и интересом. В итоге в самый последний момент, когда уже миновало одиннадцать часов вечера, шоу все же обещало закончиться успешно. Тем большим шоком оказался для всех инцидент с Кипером.

Как известно, Кипер был любимой собакой Эмили Бронте. И кульминацией постановки мисс Кейви стало смелое приближение ее героини к своему всегда такому верному псу, когда тот заразился бешенством. Все остальное, даже прекрасно сыгранная сцена, в которой пьяный Брануэлл был усмирен декламацией фрагментов «Незнакомки из Уайлдфелл-Холла», бледнело на фоне столь эффектного финала.

И вот Эмили двинулась в сторону воображаемого Кипера, который, как предполагалось, лежал за правой кулисой. Мисс Кейви действительно обладала задатками незаурядной актрисы, заставив аудиторию буквально затаить дух; даже на лице Уинтера Патришия увидела напряженное внимание и чуть ли ни страх. Но именно в этот момент откуда-то снизу из левого угла сцены показалась чудовищная и всем знакомая фигура. Черный шар вместо носа, пятнистая морда, вечно слезящиеся глаза, огромные и тоже пятнистые отвислые уши. Это существо, известное в любом детском саду по всей стране, звали Угрюмым Десмондом. Только этот Угрюмый Десмонд был игрушечным псом невероятных размеров. Искусно управляемый кем-то сзади, он приблизился из-за спины к ничего не подозревавшей мисс Кейви и принялся обнюхивать ее в непристойных местах, пока Эмили еще только подходила к больному, хотя и невидимому, Киперу.

В столь неприятное мгновение нашелся человек (позже прошел слух, что это был всегда такой чуткий Топлэди), сумевший опустить занавес. Наступившее в зале жуткое молчание – тишина тем более ужасная, что в ней трепетал ощутимый страх, – прервала леди Бутомли, подытожившая чувства себе подобных:

– Вот это уже совсем нас не веселит, – сказала она.

Уинтер склонился к Патришии.

– Все. Это конец, – прошептал он. – Ничего более чудовищного случиться уже не может.

Но он жестоко ошибся. Каким образом шутнику удавались его трюки, оставалось неясным, но Уинтер даже не закончил фразы, когда занавес снова пополз вверх. Мисс Кейви все еще стояла на сцене, не понимая пока, что произошло. Но там же находился и Угрюмый Десмонд, а к нему присоединились еще три плюшевые и крайне уродливые собаки, казавшиеся даже крупнее его. И как только занавес открылся полностью, звери взмыли в воздух. К их шеям были привязаны веревки, а Угрюмого Десмонда еще и проткнули кривым мясницким крюком. Все четыре игрушки зависли примерно на уровне головы мисс Кейви.

Но снова нашелся некто, стремившийся восстановить порядок, взяв ситуацию под контроль. Занавес быстро упал теперь уже окончательно. Только на просцениуме осталась горка опилок, высыпавшаяся из-под взрезанного крюком плюша Угрюмого Десмонда.

Когда все события подверглись позднее тщательному обсуждению в гостиных Уинга, Уортера и Кингс-Клива, леди Бутомли, и в прежние времена не пользовавшаяся особой любовью соседей, была безоговорочно осуждена за свое крайне бестактное поведение. Поскольку в тот вечер она сразу же направилась к выходу, остановилась по пути, чтобы выразить сочувствие мисс Кейви по поводу того, каким грубым способом оборвали ее прекрасное представление, а потом, сунув муфту для ног под мышку, объяснила Белинде, почему не может остаться ко второму ужину. Начался большой снегопад, и ей, дескать, необходимо позаботиться о своих лошадях. После чего села в машину и укатила домой.

Большинство же гостей из числа местных жителей реагировали на все иначе. Наделенные чувствительными натурами, они считали мистера Элиота прирожденной жертвой, а потому решили окружить его максимальной заботой в минуту испытаний. И остались к поздней трапезе, выдав свое беспокойство лишь тем, что уселись плотной группой с серьезными лицами по один конец стола. Среди них нашел себе укрытие и Руперт Элиот – откровенный дезертир с побледневшим от наплыва эмоций лицом. Зато Арчи Элиот, сразу заподозренный, что именно он помог осуществить скандальную выходку чисто технически, свободно разгуливал по дому и, казалось, не чувствовал ни малейшего дискомфорта. Маленький Андре, секрет содержимого пакетов которого теперь перестал быть секретом, незаметно исчез. Тимми, чьи страхи по поводу Генри и Элеоноры рассеялись, оказавшись безосновательными, овладел воинственный дух, который он использовал в своей необъявленной войне против соседей. Избранным им оружием стало спиртное. Хорошо зная отцовский винный погреб, заявил он Патришии, он, если повезет, получит к нему доступ и основательно накачает временных гостей – для начала старух. Это преподаст им хороший урок, считал он, как интеллигентные люди должны правильно воспринимать метко направленную сатиру.

Причем этот, казалось бы, не слишком гостеприимный трюк, как выяснилось, не вызвал особых возражений у самого мистер Элиота. По крайней мере, он тоже считал, что алкоголь в виде наиболее редких напитков может стать крайне необходимым сейчас смягчающим фактором. И принес сразу несколько бутылок, в чем ему помог Эплби, не отходивший от него ни на шаг. Постепенно к участникам праздника вернулось хорошее настроение. Во всяком случае, все осталось позади. Поздний ужин станет венцом всему, а потом гости разъедутся по домам.

Последовала, однако, еще одна интермедия в исполнении на этот раз Гиба Оверолла. И здесь технический замысел, можно сказать, принадлежал Арчи, знавшему о смешивании спиртных напитков значительно больше, чем Тимми. Оверолла он обнаружил в самом подавленном состоянии, горюющим об упущенной возможности в кои-то веки блеснуть остроумием. Для начала влив в Оверолла смесь, которую знатоки окрестили «боевым коктейлем», тщательно избегая любых намеков на желание еще раз повеселиться за чужой счет, Арчи убедил его, что еще отнюдь не поздно выступить. И компания, едва успев вернуться в нормальное расположение духа, чему способствовали действовавшие успокаивающе вина мистера Элиота и столь же умиротворенная обстановка его столовой, снова вынуждена была вспомнить о происшествии в театре, когда над столом вдруг возвысилась громогласная фигура в маске, представлявшая собой откровенный шарж на мистера Уэджа. Последовала невразумительная декламация каких-то рифмованных строк, перемежаемая, впрочем, вполне вразумительными и четко произнесенными саксонскими угрозами и ругательствами, после чего фигура повалилась на пол, как механическая кукла, у которой кончился завод. Кермод и один из наиболее трезвых гостей унесли Оверолла из комнаты. Когда его подняли на руки, маска свалилась с лица и покатилась по паркету. Эффект обезглавливания лишь подчеркнул нелепость устроенного представления. Это стало действительно последним ударом. Теперь даже на злую шутку с мисс Кейви можно было оглянуться в ретроспективе как на нечто, содержавшее хотя бы злой юмор. Выходка Оверолла выглядела лишенной всякого смысла.

Под конец этого очередного потрясшего всех эпизода Патришия вновь столкнулась лицом к лицу с Уинтером. Причем впервые за вечер тот выглядел неподдельно встревоженным. Несколько мгновений он всматривался в нее испытующе. Потом резко спросил:

– Мисс Эплби, зачем понадобилась эта финальная завитушка в узоре?

Патришия отставила в сторону бокал с коктейлем, принесенным ей Тимми. Если его первый глоток разлился по телу приятной волной тепла, то теперь по необъяснимым причинам вызвал внезапный озноб.

– Что вы имеете в виду?

– Только что происшедшее представляется мне частью общей, причем важной, схемы. – Состояние самого Уинтера прекрасно характеризовали смешавшиеся в его манерах обеспокоенность и педантизм. – Полковник Детлепс назвал бы это отвлекающим маневром. Мы засмотрелись на дурака Оверолла, а между тем наш хозяин исчез.

Патришия быстро оглядела многолюдное помещение.

– И Джона тоже нет.

Уинтер кивнул.

– Тогда, вероятно, все в порядке. Жаль только, что они не взяли меня с собой.

– Мой брат отлично владеет приемами рукопашного боя, если нечто подобное потребуется. Так что нет причин для волнений. – Патришия отпила еще глоток коктейля. Вкус теперь вызывал тошноту. И она поняла, что, как и у Уинтера, ее тревога гораздо ощутимее, чем требовала, на первый взгляд, ситуация. – Который час?

Уинтер бегло взглянул на часы.

– Без пяти двенадцать.

Они молча посмотрели друг на друга. Мысль, что у мистера Элиота могли быть десятки причин покинуть комнату, нисколько не утешала. Руперта и Арчи тоже нигде не было видно. Тимми и Белинда исполняли роль хозяев. Причем именно этот момент многие гости избрали, чтобы засобираться в дорогу, и некоторые уже готовились покинуть дом. Прощаясь с Белиндой, они искали глазами мистера Элиота. Не самое лучшее время для главы семейства стать невидимкой. Уинтер еще раз оглядел помещение.

– Мне лучше пойти и выяснить ситуацию, – сказал он и не слишком твердой походкой направился к двери.

Патришия, которой тоже не сиделось на месте, подошла к окну и посмотрела в щель между плотными портьерами. Через несколько секунд ее глаза привыкли к темноте, и она сумела разглядеть происходившее снаружи. Гостей ожидало приятное путешествие домой. Снегопад прекратился, небо прояснялось, и на нем высоко стояла полная луна. Позади балюстрады террасы виднелись смутные очертания зубчатого фронтона «Кэролайн-сайда». Давно запущенная аллея, усаженная вязами, комичная пародия на голландский канал, часть парка позади него – все выглядело до странности по-новому: привычный ландшафт, однако покрытый снегом и подсвеченный яркой луной. Но лишь луна казалась сейчас Патришии чем-то естественным – не вызывавшим тревожных предчувствий фрагментом общей картины. Она воспринималась чуть ли не принадлежностью усадьбы. Стояла полная тишина. Да и в доме, вопреки гулу прощальных разговоров, завершавших катастрофически неудачную вечеринку, Патришия слышала биение собственного пульса, отсчитывавшего секунды, и звуки представлялись ей мягкими ударами в барабан, доносившимися издалека через покрытое снегом пространство.

Вот и полночь.

Она повернулась от окна и чуть не столкнулась с доктором Чоуном, тоже, видимо, захотевшим подойти к окну и изучить обстановку. На Патришию он бросил строгий взгляд, словно она была нашалившим ребенком, и сказал:

– Это нечто совершенно из ряда вон выходящее.

И Патришия скорее ощутила, чем увидела, о чем он говорил. Группа гостей с откровенной неловкостью из-за отсутствия хозяина дома прощалась с Белиндой. Но суть дела состояла даже не в этом. Гости явно чувствовали волнение, понимая, что, помимо привычных ощущений наступившей ночи, им противостояло нечто грозное и неясное. И невозможно было определить, откуда бралось это чувство, где находился его источник. Его излучали уж точно не дети мистера Элиота – Патришия это видела. Не Тимми и не Белинда. Более того, такое же ощущение охвтаило вдруг и их самих. Белинда, пожимая чьи-то руки, дважды повторила:

– Не понимаю, куда делся папа. Возможно, вы еще увидите его в вестибюле.

А прощаясь с Детлепсами, она произнесла эту фразу снова, но изменившимся до неузнаваемости голосом. На мгновение воцарилось молчание. И словно тишина обладала некой физической мощью, Раст-Холл в третий раз погрузился в полную темноту.

В военных действиях и в торговле люди одинаково склонны недооценивать силу привычки. Когда участок фронта, на который вас перебрасывает командование, оказывается таким же опасным, как и предыдущий, вы сразу же успокаиваетесь. Приглядевшись в сотый раз к рекламному плакату в магазине, вы неожиданно для себя покупаете именно этот товар. Вот почему третье затемнение не застало никого врасплох, как первые два.

Какие бы меры ни принимались, они не могли быть до конца эффективными. Кабели, снабжавшие Раст-Холл электричеством, пролегали через парк, и защитить их от действий ловкого и хорошо информированного злоумышленника не было никакой возможности. Шофер, дежуривший у щита, мог служить лишь полумерой, но, как выяснилось, были приняты и другие меры предосторожности. Свет отсутствовал всего несколько секунд, после чего в комнату вошли слуги мистера Элиота с масляными лампами и свечами. Боулз с присущим ему достоинством внес в помещение огромный серебряный поднос с неисчерпаемым запасом электрических фонариков, неизменно хранившихся в Расте.

Даже глубочайшая тревога не помешала Патришии усмехнуться при виде этого зрелища. Для нее оно стало первым явным проявлением работы Джона в Раст-Холле. Работы, безусловно, полезной, но имевшей и негативный аспект. С одной стороны, была предотвращена новая волна паники, а с другой – временные гости дома получили представление о происходящем. Свет, конечно, может отключаться и совершенно случайно. Но к случайностям не готовятся загодя и с такой эффективностью, какой позавидовал бы и кабинет министров. Только самые тупые из гостей мистера Элиота, когда Боулз обходил их, вручая фонарики, не сообразили, что идет раздача оружия для предстоящего сражения с неизвестным противником. Полковник Детлепс, великий стратег и тактик, знаток сельскохозяйственной фортификации сооружений в современной Англии, тут же предложил отвести женщин в подвал. Но в этот момент отчаянно завопила мисс Кейви.

Для знавших ее крики не стали сюрпризом – так она реагировала на любую кризисную ситуацию, к тому же у мисс Кейви выдался ужасный день. А потому лишь незнакомые с ней гости захотели выяснить причину столь бурных эмоций. И они же увидели то, что первой увидела она. В дверном проеме возникла полная фигура, которую заметно шатало. Две лампы для наружного пользования стояли на полу, и в их свете, подкрепленном лучами фонариков, поначалу можно было разглядеть лишь силуэт человека. Он шагнул вперед, и оказалось, что это Арчи Элиот. Мисс Кейви издала новый крик. Чоун сразу же начал прокладывать себе путь от окна сквозь толпу гостей. Арчи снова пошатнулся, упал, прокатился по полу, как актер в театре, приподнялся на локте, дрожащей рукой указал на дверь и хрипло воскликнул:

– Ричард!

Потом перевернулся в последний раз подобно потерявшему инерцию бильярдному шару, закатился под стол и затих. Чоун склонился над ним, а поскольку аналогичная сцена уже случалась за последние сутки, она вызвала ощущение призрачной нереальности.

– У сэра Арчибальда, – произнес Чоун, – черепная травма. Принесите холодной воды, полотенец, сохраняйте спокойствие и уведите отсюда мисс Кейви.

Все мгновенно затихли, что создало выгодный фон для появления в дверях шофера мистера Элиота. Он поспешил к Тимми и заговорил с ним таким выразительно громким шепотом, что было слышно каждое слово.

– Мистер Тимоти… У входной двери… Я не знаю, что… Не могли бы вы и кто-то еще из джентльменов выйти туда?

Просьба требовала незамедлительных действий. Тимми и Белинда протиснулись к выходу. Полковник Детлепс взял на себя командование над местным контингентом, в считаные секунды сформировав из него и гарнизон, и разведывательный отряд. Последний он лично повел за собой в вестибюль. У Патришии мелькнула мысль, что представители местной знати с их особыми понятиями о чувстве долга стали сейчас пешками в какой-то игре, но в этот момент времени на более углубленные размышления не оставалось, и она поспешила вслед за Белиндой. И успела вовремя, чтобы увидеть происходившее под портиком крыльца.

Пронизывающе-холодный ветер гулял между ионическими колоннами, обрамлявшими ночную картину: снежное поле под звездным небом. Луна уже стояла в зените; деревья парка чернели зловещими тенями, а более отдаленная перспектива вырисовывалась неясно, как на плохой фотографии. Снег плотно налип на ступени террасы и более тонким слоем окружал основания колонн. Сама же терраса скрылась под сплошным белым покрывалом с отчетливыми признаками насилия.

Вдоль наиболее глубокого снежного наноса у самой стены виднелись две пары следов, уходивших прочь от дома. Два человека прошли рядом, потом повернули вправо мимо зарослей кустов, за которыми отпечатки подошв терялись в сплошном хаосе – на площадке размером приблизительно с боксерский ринг снег был истоптан, исполосован, утрамбован, покрыт вмятинами от каблуков и носков ботинок. Здесь явно произошел поединок, хотя теперь поле боя пустовало. Но от дальней кромки вели странные и многочисленные следы, словно оставленные отступавшей армией пигмеев, направлявшейся к подъездной дорожке. Вот на какую картину молча взирали сейчас луна, звезды и перепуганные гости праздника, устроенного мистером Элиотом.

Разведывательный отряд – темная масса, посреди которой цветовыми пятнами выделялись Белинда, Патришия и невесть как затесавшаяся туда миссис Моул, – побежал вдоль террасы. Следы в сторону дорожки не помогали установить ничего конкретного. Отчетливые отпечатки ступни чередовались с размазанными, словно ногу приволакивали, причем указывали следы в разных направлениях. В темноте послышался голос:

– Там у дорожки что-то есть.

Напряженные взгляды устремились вперед. Между тенями огромных старых вязов снег покрывало черное пятно неизвестного происхождения. Словно спортсмены, понявшие, что далеко отстали от лидеров, все бросились бежать. Державшиеся сзади с удивлением спрашивали:

– Что это такое?

А бежавшие впереди уже знали, насколько реален обман зрения на подсвеченном луной снегу. Пятном оказалась шляпа. Обыкновенная фетровая черная шляпа, какую джентльмен мог бы надеть к смокингу. Полковник Детлепс поднял ее и подал Белинде. Во внезапно наступившей тишине послышался ее голос:

– Отцовская шляпа.

И в ту же секунду откуда-то слева донесся одиночный, но полный ужаса крик.

– Река, – вымолвила единственное слово миссис Моул.

Затем полковник Детлепс скомандовал:

– Всем держаться вдоль следов!

Но он опоздал. Большая группа как главных гостей дома, так и местных жителей уже рванулась туда, откуда донесся крик. Впрочем, главные силы подчинились команде и двинулись дальше по следам. Они обогнули угол и в растерянности остановились. Здесь следы расходились в разные стороны. Возникло легкое замешательство. К тому же в этот момент, будто пущенное в ход ловким тактиком, желавшим выиграть время, обширное облако плотно перекрыло лунный свет.

Казалось, начатая вчера в доме игра попросту перенесена сегодня под открытое небо. Огни десятков фонариков моментально вспыхнули и принялись, скрещивая лучи, обследовать парк, окружавший Раст-Холл. Фонарик Патришии, описав лучом круг, высветил лицо Уэджа. Для человека, чье главное сокровище подвергалось сейчас, возможно, смертельной опасности, Уэдж выглядел на удивление спокойным. Видимо, под влиянием явно военного аспекта поисковой операции он спросил:

– Вы проводили здесь рекогносцировку на местности?

А встретив ее недоуменный взгляд, повторил:

– Вам знакомы эти треклятые окрестности?

– Не слишком хорошо. Но могу вас заверить, что мы по-прежнему находимся на подъездной дорожке, поскольку она огибает весь дом.

– А река? – Уэдж привык к сидячему образу жизни и, неоднократно бывая в Расте, за много лет никогда не выходил за пределы сада.

– Река отсюда достаточно далеко. Ее вы не увидели бы даже днем.

– От постоянного чтения приключенческих историй дуреешь, – признался Уэдж. – Голова забивается всяческим вздором. Пора вернуться к нормальному мышлению. Не отставайте от меня.

Он рванулся вперед, и Патришия двинулась следом. Уэдж был все-таки незаурядной личностью, а тревога обострила его воображение, вызвав к жизни поистине наполеоновский план собственной разработки. Но Патришию сейчас больше волновала полная утрата контакта с Белиндой. Она остановилась и вслушалась. Ночной воздух за спиной полнился возбужденным бормотанием, прерываемым внезапными восклицаниями, выражавшими то испуг, то удивление. Одна из поисковых групп попалась на уловку с ложной аллеей, угодила в остатки старого пруда и теперь топталась в жидкой грязи. Посреди сумятицы вновь выглянула луна, как старый фермер выглядывает из-за своей живой изгороди, чтобы посмотреть, какие странности происходят по другую сторону. Разведгруппа окончательно распалась на части: лунный свет выявил множество отдельных силуэтов, одиноко бродивших по парку. Впрочем, композиция выглядела даже живописно: ночные прогулки зимой при луне – вполне во вкусе Тенирса или Бота. Хотя на самом деле все это больше напоминало трагикомедию, которую с удовольствием могла воспринимать только луна из своей высокой ложи.

Детлепс пытался собрать в одном месте свою рассеявшуюся армию: взмахивая рукой в воздухе, он хлопал потом себя ладонью по макушке. Для Патришии, не знакомой с обычаями и приемами военных, этот жест представлялся полным идиотизмом. Другие местные из числа тех, кто постарше, решили, что настала пора кричать. Воздев лица к небесам, они принялись выкликивать фамилию Элиота – один командирским, другие встревоженным, третьи умоляющим тоном. Происходившее вокруг едва не вызвало у Патришии приступ истерического смеха, но ее очень вовремя и неожиданно ухватили за рукав. Это была миссис Моул, а в Патришию она вцепилась, чтобы не потерять равновесие на высоких каблуках. Но потом решительно скинула туфли.

– Не думаю, что меня кто-то упрекнет за это, – сказала она. – А вот и Белинда. В такую ночь нам следует держаться вместе, как вы полагаете?

Поисковики во главе с Детлепсом продолжали держаться подъездной дорожки, которая сначала ввела их в заблуждение, заставив отойти в сторону от дома, хотя тот все еще невидимо оставался где-то рядом. Они описали полукруг и снова оказались посреди парка, похожие на незадачливых охотников на зайца. Справа опять возник силуэт особняка. Патришия, шедшая за Белиндой и Тимми, оглянулась, чтобы сориентироваться. А поскольку все остальные смотрели вперед, она стала единственным свидетелем дезертирства Кермода.

Кермод в тот вечер сильно перебрал, а потому каждое движение давалось ему с двойным трудом. Патришия заметила сначала, как он перешел на легкий прогулочный шаг. Поскольку он то и дело поглядывал на луну, то и выражение его лица читалось отчетливо. Он был, безусловно, взволнован, как и все остальные, но в то же время явно утомился от бесцельной беготни по запутанным следам, а его ум занимало уж точно не решение таинственных загадок. Он смотрел то на луну, то в землю, то оглядывал парк, но основным центром притяжения для его взгляда служил одинокий огонек, горевший примерно в полумиле отсюда. И внезапно мрачное выражение на физиономии Кермода сменилось чуть ли ни радостным. Мгновением позже он свернул с подъездной дорожки, перебрался через какую-то ограду и стал удаляться по нетронутому еще другими следами снегу. Патришия собралась было проследить за ним, но ее заставил остановиться самый громкий из до сих пор звучавших в этой тревожной ночи звуков.

Рядом с домом грянул пистолетный выстрел, эхом разнесшийся по парку. За ним последовала череда кратких, испуганных, взволнованных визгов, и все это пугало тем больше, что не походило на крики, которые мог бы издавать даже испытывавший невероятную боль раненый человек. И уж точно не напоминало тот единственный вопль, который все слышали чуть раньше.

Местные разом повернулись в сторону дома и побежали. Наиболее удачливые из них сумели найти прямой путь, который вел через огород, мимо конюшен и поперек лужайки. Но к Раст-Холлу они приблизились с незнакомой им прежде стороны – к высокой стене, лишенной окон. Густо покрытая плющом, она напоминала при лунном свете замерзшее, но при этом грозное море. А над самой его поверхностью метались десятки вспугнутых летучих мышей, оглашавших окрестности писком, который не воспринимали их собственные глухие ко всему уши.

В центре стены располагалась единственная дверь, стоявшая сейчас распахнутой и зиявшая чернотой проема.

Тимми и Белинда лучше всех знали устройство дома и к тому же, в отличие от остальных, не колебались ни секунды, а потому вошли внутрь первыми. Добрый десяток мужчин последовали за ними; лучи фонариков забегали повсюду, и оказалось, что компания снова попала в театр, построенный сэром Джервейсом Элиотом. Неожиданно знакомое помещение привело гостей в некоторое замешательство, и в наступившей тишине театр явил все свои обычные приметы. Под высоким потолком тускло светились сине-зеленые стекла узких окон, и прозрачные щупальца сине-зеленого света ползли по стенам, но меркли и гасли на всё еще очень большой высоте. Мертвый, холодный и пустой театр производил нереальное и пугающее впечатление, словно лунный кратер. Едкий запах порохового дыма усиливал впечатление, что какое-то химическое вещество выделялось из подземного источника, а с потолка, подобно жидкости, просачивающейся сквозь расслоившийся камень пещеры, что-то капало.

Лучи фонариков обшарили разбросанные по залу стулья, валявшуюся на полу одинокую перчатку и россыпь программок, в которых объяснялся сюжет и смысл столь сложной для понимания современной театральной постановки, – остатки неудачно закончившегося вечера. Лучи переместились в поисках занавеса, столь резко опущенного во время конфуза с мисс Кейви. Но он исчез. Как вытянутые в темноте руки, не встречающие ожидаемого сопротивления, фонарики высветили полукруг просцениума, отбросив резкие тени в глубину подмостков. И теперь действительно наступил конец: финальный эпизод представления, подготовленный к глубокой ночи. Любительский театр в Расте закончился и перерос в шоу, задуманное куда как более профессионально. Казалось, посреди опустевших подмостков на невидимом троне восседает сама Драма.

Какое-то время люди колебались, но потом бросились к рампе в последней попытке что-то понять. Тимми и Белинда снова оказались первыми, причем Белинда раньше всех взобралась на сцену, но споткнулась и упала на четвереньки прямо на горку опилок, высыпавшихся из Угрюмого Десмонда. Тимми направил луч фонарика вниз. Рядом с опилками на досках образовалась лужа, а длинное платье Белинды испачкала кровь.

Вновь донесся звук сорвавшейся сверху капли, пустившей круги по луже у их ног. Лучи фонариков устремились к потолку, заметались в темном пространстве среди нагромождения балок, переходных мостков и креплений для декораций. Показалась плюшевая собака, затем две другие, но Угрюмого Десмонда там уже не было. Кто-то из-за кулис крикнул остальным, что нашел его на полу. Жестоко выпотрошенный плюшевый покров мгновенно озарился светом десятка фонариков, но так же быстро пропал в темноте, когда лучи опять направили вверх. Осознание жуткой реальности одновременно пронзило всех. Десмонда не случайно сдернули с мясницкого крюка. Рядом с тремя висевшими в петлях плюшевыми игрушками теперь располагалось что-то более громоздкое, тяжелое и темное. После очередных нерешительных метаний света один из лучей уперся в нечто, обряженное в одежды из черной ткани.

Всеобщее смятение нарушил голос Уинтера, просившего помочь ему развязать и придержать веревку. К нему устремился Детлепс; рядом сразу оказался Уэдж. Темная масса наверху дрогнула и стала постепенно опускаться. Колесо блока отчаянно скрипело, словно катафалк в кошмарном сне.

Тело легло на доски сцены. Тимми бросился к нему, но тут же отпрянул, словно отброшенный сильным ударом.

Перед ними, проколотая крюком мясника и обряженная в мужской костюм, валялась на полу мертвая свинья средней черной породы.

Часть III

Аббатство Шун

1

– Крупная и с толстым слоем жира.

Англия, как неутомимая и неистощимая на сюрпризы хозяйка, снова задвинула сумрак в дальний угол и осветила все вокруг солнечным светом. Словно зевая и потягиваясь в своих прозрачных одеждах, она мелькала перед лицом самого Времени. Сменялись пейзажи, показалось здание Общества трезвости в Пигге, скрещение автомобильных магистралей, узкие тропинки, шедшие через неогороженные пастбища, на которых пасся скорее тощий, нежели жирный, домашний скот. И Время, эта казалось бы вечная и все повидавшая сущность, никогда прежде не лицезрело именно такого сочетания света и теней, таких очертаний стелющегося над землей тумана, какие Англия показала этим ноябрьским утром.

– Крупная, с толстым слоем жира и волосатой спиной, – повторил мистер Элиот.

Огромная машина между тем пожирала милю за милей.

– Климат, – сказал сидевший на заднем сиденье Уинтер, и его слова воспринимались как апология профессии археолога, – все дело в климате. Уэдж предложил мне написать книгу. Я ответил, что если захочу самовыразиться в творчестве, то скорее выберу живопись. К сожалению, климат мешает развитию пластических форм искусства в нашей стране. – Он критическим взглядом окинул проносившийся мимо пейзаж. – Нужно быть эскимосом, чтобы заниматься той же скульптурой.

– Право жаль, что курчавошерстный керли[111] так тяжел в кости.

– Эскимосом? – переспросил Эплби, но не потому, что хотел и дальше выслушивать рассуждения Уинтера. Просто надо было хоть как-то реагировать, чтобы поддержать разговор. Мысли же его сосредоточились совсем на другом.

– Да, эскимосом, – повторил Уинтер. – Чтобы жить посреди этой нескончаемой белизны, которая может служить символом вечности. На том же Лабрадоре ты способен создать великое произведение в камне. Да что там – они незримо существуют там сами по себе. В виде творений природы. Разве это возможно здесь?

Он презрительным жестом указал на невзрачные поля, покрытые еще не растаявшим вчерашним снегом.

– Мне не терпится поскорее увидеть Тамуорт, – сказал мистер Элиот. – И, естественно, взглянуть на великую коллекцию.

– Превосходное искусство способно существовать за полярным кругом, как расцвело оно в своих потрясающих образцах по всему Средиземноморью. Художник может быть эскимосом, может быть Тицианом или… – Он на мгновение задумался – …тем же Ренуаром. Но здесь ничто подобное невозможно. В этой стране туманов с ее приглушенными и совершенно неуловимыми красками. – Он снова указал рукой за окно машины.

Мистер Элиот развернулся на своем сиденье, расположенном рядом с Патришией, которая вела автомобиль. Казалось, упоминание о Ренуаре заставило его ненадолго сменить тему своих размышлений.

– Очень надеюсь, – сказал он, – что Руперт приедет вместе с остальными. Мне бы особенно хотелось, чтобы на аббатство взглянул именно он.

После чего сделал паузу и оседлал любимого конька.

– Искусство искусством, но, думаю, вы согласитесь, что мало найдется более интересных тем для обсуждения, чем свиньи. Вот где заключена плоть Рубенса, если иметь в виду ее примитивное восприятие, живое движение, без которого любое искусство пусто и лишено смысла.

Эплби молчал, вспоминая и реконструируя события ночи. Авантюра была спланирована и осуществлена достаточно простыми методами. В Раст-Холл проведены две независимые телефонные линии. И шутник позвонил с одного телефона на другой. Трубку снял слуга. Злоумышленник попросил разрешения переговорить с сэром Арчибальдом Элиотом, а когда Арчи ответил, заявил, что мистер Элиот должен немедленно прибыть в дом мистера Ласлета, расположенный по другую сторону парка. Якобы случилось серьезное происшествие, Ласлет находился при смерти и желал, чтобы мировой судья, а эту выборную должность занимал в округе Элиот, заверил спешно составленное им завещание. Арчи разыскал кузена, который сразу же отправился в путь в сопровождении Эплби, что казалось далеко не лишней мерой безопасности. Арчи должен был передать гостям извинения хозяина, но сразу после расставания с кузеном получил тяжелый удар по голове. Затем шутник последовал за мистером Элиотом и Эплби, быстро изобразив на снегу рядом с домом следы жестокой схватки. Затем он дошел до того места, где они свернули с подъездной дорожки. Именно там Кермод, единственный, правильно прочитал следы и отправился навстречу мистеру Элиоту и Эплби, которые уже возвращались, выяснив, что их ввели в заблуждение (Патришия совершенно неверно истолковала в тот момент действия Кермода). Шутник перерезал электрический кабель там, где он пересекал дорожку, и принялся активно запутывать следы. Затем пересек парк, подал единственный, но очень громкий отвлекающий крик тревоги, а сам поспешил к театру, зарезал заранее спрятанную там свинью, причем заставил животное отчаянно визжать, натянул на труп костюм и подвесил вместо Угрюмого Десмонда.

Все выглядело так просто, что укладывалось всего в несколько предложений, но за этой простотой крылся точнейший расчет времени, настолько виртуозный, что не мог не вызывать у Эплби профессионального восхищения. И с практической, и особенно с психологической точки зрения операция была проведена безукоризненно. Только самый изощренный ум мог безошибочно распознать состояние Тимми, повергнутого в ступор опасениями по поводу возможного злого скетча с участием Генри и Элеоноры в театре, и сделать еще несколько полностью оправдавшихся прогнозов. Например, предвидеть, что полученная слугой информация не сможет быть оперативно перепроверена, и местные аристократы поведут себя именно так, как они себя и повели, повлияв на всех участников праздника. Знал он и о том, что любые попытки выяснить, кто с кем накануне вечером находился в паре, приведут лишь к полной путанице и не дадут никакой полезной информации.

Шутка со свиньей отличалась необычайной грубостью и жестокостью, как и расчетливой продуманностью, но, тем не менее, помогла решить некоторые из проблем.

Прежде всего это касалось самого мистера Элиота. Стало ясно, что все теории Уинтера и доктора Чоуна, будто он сам мог быть ответственным за направленные против него же действия, оказались несостоятельными. Кстати, даже Эплби не без сожаления расстался с подобной версией. Мистер Элиот, сейчас так мирно беседовавший с Патришией на свои излюбленные буколические темы, не разыгрывал злых шуток над собственной персоной. Грусть Эплби объяснялась просто: хозяин Раст-Холла перестал быть для него загадочной фигурой. А ведь в определенный момент шутник почти сумел психологически раздавить мистера Элиота, поставить его на грань чуть ли не умопомешательства. У мерзавца получилось несколько впечатляющих трюков, но анализ показывал, что его наиболее эффективным оружием, его главным инструментом влияния на сознание мистера Элиота оставалось непостижимое знание мыслей, которыми, как считал сам мистер Элиот, он ни с кем не делился и не успел даже записать. Именно так удалось прижать мистера Элиота к стенке и разочаровать в карьере литератора; только в этом заключался секрет странностей в его поведении. Вот именно секрет! И здесь все еще многое оставалось неясным. По истечении двадцати четырех часов Эплби обнаружил, что события вчерашнего утра следует рассматривать под несколько иным углом. Неожиданно восстановившееся тогда душевное равновесие хозяина не получило окончательного объяснения; его мотивировка выглядела неадекватной. Странные происшествия в Расте не были результатом действий придуманного мистером Элиотом персонажа, как автор Паука не стал клиническим случаем раздвоения личности, совершая поступки под маской своего героя. С необычайной легкостью мистер Элиот освободился от этих навязчивых идей, а помогла ему в этом всего лишь картина Ренуара, найденная у постели Джозефа. И собственное объяснение, данное мистером Элиотом своему возвращению к рациональному мышлению, выглядело неубедительным. Он считал, что его Паук никогда не повел бы себя столь вульгарным образом, как и сам он не способен на такое в случае психологического раздвоения.

Поскольку предположение доктора Чоуна звучало чересчур экстравагантно, то не сразу бросилось в глаза, что и способ, с помощью которого мистер Элиот отмел теорию Чоуна, выглядел, мягко говоря, облегченным и неубедительным. А ведь мистер Элиот при всем своем легкомыслии был человеком необычайного ума и интеллигентности: неужели он мог удовлетвориться настолько простым объяснением? В это было трудно поверить. И все же духовное выздоровление, означавшее крах атаки на его сознание, началось, безусловно, с того момента, когда нашлась похищенная картина. И с того же времени, как заметил Эплби, в этом человеке появилась некая целеустремленность, постепенно нараставшая. Все его разглагольствования о хороших беконных свиньях не могли ввести в заблуждение пристального наблюдателя: ум мистера Элиота активно трудился над чем-то иным.

Но сейчас мистер Элиот уже и не находился в эпицентре ситуации, какой она представлялась в свете последних событий. Он исключался из числа подозреваемых, как и его дети. Кого еще можно было считать заведомо непричастным к происшедшему?

Но чем дольше Эплби размышлял над этим, чем подробнее вспоминал детали проведенного им расследования, тем меньше испытывал уверенности в чем-либо. Можно ли исключить, например, Кермода? Патришия видела, как он сошел с дорожки и направился им навстречу за несколько секунд до прозвучавшего выстрела. В отношении Кермода смущал только подслушанный раньше не самый доброжелательный разговор об Элиоте, но Кермод не мог бы действовать в одиночку. Если за всеми шутками стоял он, то ему активно помогал Оверолл. Тот вроде бы напился, но насколько пьян он был после того, как удрал из театра и накачался спиртным в библиотеке? Не мог ли он позже вернуться в театр никем не замеченный, чтобы произвести выстрел, а потом заставить свинью умереть в страшных муках? Быть может, в пьяном виде было даже легче осуществить подобное варварство? В итоге это тоже оказалось всего лишь злой шуткой, но направленной против Тимми и Белинды: злоумышленник не пожалел усилий, чтобы заставить их поверить, будто перед ними окровавленное тело их отца. Здесь важно отметить, во‑первых, что шутка стала импровизацией, подсказанной издевательствами Андре (в свою очередь, импровизированными) над мисс Кейви и злосчастными щенками в ее книге, как и над пережитыми ею приключениями в деревне. А во‑вторых, шутка все же оказалась шуткой. Настоящего полуночного убийства не состоялось. Но стало ли это результатом того, что намеченную жертву как раз в это время убивать уже не стоило? Или шутник изначально собирался продолжить серию своих мерзопакостных трюков? Если разобраться, то смысл шутки все-таки выглядел убийственным. Несчастную свинью нетрудно было представить тотемом для этой семьи, жертвенным животным, которыми даже современные дикие племена давно подменяют прежние человеческие жертвоприношения. Заменой для самого мистера Элиота, которого злодей, видимо, и желал, и боялся убить… Конечно, едва ли стоило привносить примитивные основы антропологии в расследование. И убийство свиньи не носило чисто ритуального характера. У него имелась практическая цель: внести смятение в семью мистера Элиота с помощью приема, позаимствованного из фигурировавших в придуманных им литературных сюжетах.

Размышления приняли отрывочный характер, и Эплби вернулся к кандидатурам, которые можно было вывести из-под подозрений. Арчи Элиот? Особый склад ума сыщика, при мысли о нем нарисовал Эплби, как Арчи спешит от одного телефона к другому, чтобы перехватить слугу, ответившего на звонок. Простейшая уловка. Но насколько серьезна рана, полученная Арчи? Мог ли он нанести ее себе сам? Что произошло, когда его оставили наедине с доктором Чоуном? Мог он вовремя избавиться от его общества, чтобы издать отвлекающий крик, а потом завершить дело убийством свиньи? Это следовало выяснить, а значит, Эппбли предстояла еще одна, теперь уже незапланированная встреча с доктором Чоуном.

И больше никого заранее оправдать невозможно. В течение тех решающих ночных тридцати минут удивительно большое число людей находились вне наблюдения. Слишком много сумятицы внесли в происходившее многочисленные временные гости дома, создавая своего рода дымовую завесу. «Тот самый случай, – думал Эплби, – требовавший особо тщательного изучения места происшествия, но в то же время оставлявший мало шансов основательно провести подобную работу». В предутренние часы случайные гости Раста начали постепенно разъезжаться по домам, а остальные пунктуально готовились к заранее намеченному визиту в аббатство Шуни. Эплби лишался возможности детально допросить свидетелей, внимательно изучить улики.

И тем не менее даже к аббатству Шун тянулись некоторые ниточки этого дела. Первой проделкой шутника стало ограбление дома миссис Бердвайр, а новость об этом сильно расстроила некоего Хораса Бентона, вписавшего в свою биографию не слишком славную страницу, когда в прошлом он работал на Джаспера Шуна. В аббатстве сейчас находился коллега Бентона доктор Буссеншут, настолько заинтригованный этим событием, что нашел способ втереться в доверие к ограбленной леди. А в одной с Эплби машине сидел Джеральд Уинтер, собственно, и сообщивший историю об ограблении своим товарищам по колледжу, преисполнившись затем горячего желания лично расследовать инциденты в доме своего подопечного Тимми Элиота. Связь между этими фактами представлялась пока не ясной, но едва ли была иллюзорной и надуманной.

Сейчас они направлялись в аббатство с визитом, мысль о котором носилась в воздухе не первый день. Эплби хотелось бы, помимо всего прочего, установить, кому принадлежала изначальная идея. Да, Белинда работала в аббатстве, но до вчерашнего дня его владелец и мистер Элиот едва ли вообще были знакомы. Вчера Шун появился в Расте в сопровождении Буссеншута и миссис Бердвайр, чтобы лично пригласить на прием мистера Элиота, распространив потом приглашение и на остальных гостей праздника в Раст-Холле. Почему он решился пойти на это? Все говорило, что в аббатстве уже собралось значительное число приглашенных: по меньшей мере присутствовали члены странной, чтобы не сказать – подозрительной, организации, которую Шун назвал с не слишком изящной, но недвусмысленной иронией Обществом друзей достопочтенного Бе́ды. Теперь к ним прибавлялись верные слуги Паука. Кто организовал столь необычную компанию? И с какой целью? Не праздные вопросы. Потому что Эплби по-прежнему держался твердого убеждения, что заговор продолжал развиваться, и эта поездка не имела целью отдых или развлечение. Тайны, оставленные им на время, вполне могли обернуться новыми, поджидавшими в самом близком будущем.

Зато миссис Моул пришла к совершенно иному мнению.

– Я, конечно же, тоже с нетерпением ожидаю возможности осмотреть аббатство, – заявила она. – Но у меня на душе было бы сейчас намного легче, если бы нам сначала удалось разобраться с ужасающими трюками шутника в Расте. А так складывается впечатление, что мы просто сбежали от проблем. Причем от проблем настолько сложных и жутких, что мысли о них постоянно кружатся у меня в голове.

– Да, неразбериха полнейшая, – согласился мистер Элиот, – но хорошо кем-то спланированная… У кого-нибудь можно одолжить спички?

Поставщиком спичек, как всегда, оказался Эплби. «Интересно, что должно случиться, чтобы Элиот прекратил разговор о свиньях и обратился к куда более интересной теме Поупа?» – подумал он при этом.

– Но ведь в аббатство отправились почти все, – заметил Уинтер. – И я не удивлюсь, если нам что-то удастся прояснить именно там.

– Верно, – не оборачиваясь, кивнул Элиот, говоривший теперь спокойно, хотя и несколько отрывисто. – Примечательная вещь. Как вам известно, Руперт многое повидал на своем веку. Так вот. Перед отъездом он высказал абсолютно такое же предположение. А что думаете об этом вы, Джон?

– Мне представляется вполне вероятным, что домашний злой дух Раста путешествует сейчас вместе с нами.

На миссис Моул явно произвело впечатление столь необычное единодушие, и она стала еще внимательнее всматриваться в расстилавшуюся перед ними дорогу.

– Вы действительно так считаете? А вот мне почему-то кажется, что дом мистера Шуна для вздорных шутников – опасное место. Там столько оружия, взрывчатки и прочего. Белинда, – обратилась она к девушке, вместе с Тимми разместившейся на маленьких откидных сиденьях напротив нее, – он ведь держит дома часть своего опасного товара?

Белинда в ответ рассмеялась.

– Лично я ничего подобного не видела. Но ведь аббатство занимает большую территорию, а среди руин порой происходят весьма необычные вещи. По-моему, там все-таки проводятся какие-то скрытые эксперименты с оружием.

– По-моему, это проявление дурного вкуса, – сказала миссис Моул. – Использовать сооружение религиозного назначения в подобных целях. Более того, добавить к нему дополнительные пристройки… Я, конечно, не намекаю, что делал там сэр Арчибальд.

– Сэр Арчибальд? – напрягся Эплби.

– Это единственная работа, – пояснил Тимми, прежде хранивший молчание, – которую Арчи выполнил после того злополучного моста. Шун был с ним знаком задолго до того, как взял на работу Белинду. И пригласил его заняться западной башней аббатства. Говорят, с инженерной точки зрения руины башен представляют собой особенно сложные конструкции. Но не только с инженерной. Необходимо получить специальное разрешение от властей, прежде чем браться за реставрацию таких сооружений. Арчи проделал для Шуна впечатляющий объем работы. И, как я понимаю, на какое-то время они весьма сблизились.

Белинда кивнула.

– А башня стала для Арчи подлинным триумфом. Единственная стена, служащая опорой для огромного каменного массива. Мало кто знает, что на самом деле все держится на врытых в землю стальных балках.

– Но ведь коллекция не включает в себя никаких секретов, – вмешался мистер Элиот, словно желая отвлечь внимание от поднятой дочерью темы. – Каталоги собрания Шуна вызывают неподдельный интерес самых серьезных ученых по всему миру.

«Таким образом выявилась еще одна связующая нить, – подумал Эплби. – Арчи и Шун, и не Арчи ли стал организатором сегодняшней экспедиции?»

– А что сэр Арчибальд? – поинтересовался он. – Здоровье позволило ему присоединиться к нам?

Мистер Элиот покачал головой.

– Боюсь, что нет. Чоун нашел его рану не слишком серьезной, но все равно рекомендовал покой. Но я действительно предвкушаю…

Звук клаксона – громкий и командирский – заглушил окончание его реплики. Патришия взяла чуть ближе к обочине, и светло-кремовая машина еще более крупная, чем их собственная, сначала поравнялась с ними, а потом обогнала. Человек, сидевший за рулем, приветствовал их, приподняв шляпу и обнажив густо обмотанную бинтами голову. Рядом с ним сияла малообаятельная улыбка сэра Руперта Элиота. На заднем сиденье расположились две массивные фигуры Уэджа и мисс Кейви. Стараясь перекрыть рев мотора их автомобиля, Тимми сказал:

– И кто теперь посмеет заявить, что мы, Элиоты, не держимся вместе при любых обстоятельствах! Семья наступает друг другу на пятки.

– Между прочим, – произнесла Белинда, – на тему пушек и бомб наложено табу. Джаспер не любит разговоры об этом. Коммерсанты, говорит он, полезная и уважаемая часть нашего общества, но не хочет, чтобы его причисляли к торговцам. Он просто curioso. Ну, и virtuoso тоже, разумеется.

Элиот понимающе кивнул.

– Уверен, – сказал он, – что даже Джон знает, как полезно и приятно при любой возможности вырваться за пределы своей профессии. – Он улыбнулся, считая, видимо, свое наблюдение весьма точным. – А люди, занимающиеся оружием, как мне кажется, подвергаются даже большему стрессу. Им ведь приходится сталкиваться с мощным осуждением общественности. Их, представьте, часто не одобряют даже те, кто придерживается традиционного взгляда на военную службу как на одно из самых достойных занятий для мужчины. Мне всегда казалось это большой несправедливостью. Мы же не считаем достойной профессию хирурга, чтобы одновременно осуждать изготовителей и продавцов хирургических инструментов. – И мистер Элиот, ставший сейчас мистером Элиотом самых либеральных взглядов, который даже Руперта и Арчи считал надежными и основательными людьми, оглядел сидевших в машине, ища поддержки, но не получил ее. – Конечно, – продолжил он, – мне тоже известны факты, когда эти люди подливают масла в огонь международных конфликтов ради извлечения прибыли. Но я не допускаю даже мысли, что личность с таким искренним и глубоким интересом к науке, какой является Шун, может заниматься чем-то подобным. – Он вздохнул, словно невольно и нехотя вспомнил о природе человеческой, какой ее знал, и добавил: – То есть почти не допускаю… Патришия, дорогая, там кто-то старается привлечь наше внимание, или я ошибаюсь?

Это был доктор Буссеншут. Странно одетый в бриджи и старую, отделанную кожей охотничью куртку, он стоял на обочине дороги и дружески их приветствовал, одновременно призывая остановиться. Когда машина затормозила, он приблизился, сдернув с головы твидовую кепку, к которой были прицеплены две яркие мушки для рыбной ловли, популярные, как определил бы эксперт, в девяностых годах девятнадцатого века. Его расплывшееся в радостной улыбке лицо появилось в окне кабины.

– Есть люди, – начал Буссеншут свое обращение, явно заготовленное загодя, – которым нравится шуршание шин, мощные моторы и пыль дорог. Но я в душе романтик. – Он неопределенно махнул рукой в ту сторону, откуда пришел. – И потому предпочитаю пешие прогулки среди полей и нив, покрытых дивными коврами из сочных трав.

Мистер Элиот просиял в ответ.

– Я и сам большой поклонник Купера, «который петь мечтал бы с Горацием великим».

Мистер Элиот ухитрился не только определить источник цитаты Буссеншута, но и нашел единственную строчку Поупа, содержавшую ссылку на него. Эплби почувствовал, что один способен по достоинству оценить этот обмен литературными любезностями, и пожалел, что в машине нет Арчи, который бы его дополнил. Но наверняка поэзия так и витала вокруг virtuoso и curioso из аббатства Шун. Тимми, Белинда и Патришия остались совершенно равнодушными – прекрасное для одного поколения неизменно представляется поверхностным и глуповатым для другого. Но поэтические аллюзии Буссеншута, как сразу выяснилось, имели и чисто практический смысл. Он отпустил еще несколько шуток по поводу любителей езды на автомобилях, а затем предложил желающим подышать ноябрьским воздухом и проделать оставшуюся часть пути до аббатства пешком, почему-то пребывая в твердой уверенности, что эта идея особенно придется по душе Уинтеру.

Но Уинтер явно испытывал сомнения. Как показалось Эплби, он посмотрел на Буссеншута с легкой тревогой человека, знавшего про возможные скрытые мотивы приглашения и быстро прикидывавшего, не чревата ли прогулка не слишком привлекавшим его разговором.

– Более того, – продолжил соблазнение Буссеншут, – я располагаю новой информацией, обсуждение которой станет увлекательным дополнением к наслаждению красотами природы. Речь идет о нашем коллеге Бентоне. – И хотя эта ремарка адресовалась Уинтеру, Буссеншут бросил исполненный дружеского участия взгляд на Тимми, словно сожалея, что тому не представится редкий шанс послушать разговор о происходящем в стенах закрытой для студентов профессорской гостиной. – Мне кажется, моя идея едва ли привлечет кого-то еще. – Он бросил беглый взгляд на Эплби и решил распространить приглашение и на него. – Хотя я с удовольствием взял бы в нашу компанию третьего любителя сельских тропинок.

Он сделал паузу, дожидаясь реакции остальных пассажиров. Потом открыл заднюю дверцу, замаскировав откровенное нарушение приличий мнимым желанием ближе пообщаться с миссис Моул.

– Надеюсь, милая леди, вы получаете только хорошие новости от своего брата, посвятившего себя служению Богу. Не могу выразить, как скучаем мы в Оксфорде по уважаемому епископу Удонги!

Продемонстрировав светскость и осведомленность одновременно, Буссеншут пронаблюдал, как Уинтер и Эплби выбрались наружу, и, отбросив всякую учтивость, захлопнул дверцу и с радостной улыбкой выдал, возможно, весь свой словарный запас из иностранного прощального лексикона:

– Au revoir, a rivederci, auf wiedersehen!

И стоял, воздев над головой невесть откуда взявшуюся рыбацкую кепку, пока машина не скрылась за ближайшим поворотом. «Подобным жестом, – подумал Эплби, – полковник Детлепс мог бы прощаться с кортежем королевской семьи».

С видом человека, желавшего поскорее получить хоть что-то от не слишком приятного мероприятия, Уинтер пересек дорогу и вступил на тропу, шедшую через поле.

– Как я понимаю, идти остается мили три, не больше, – сказал он. – Так что самое время даже для вас, ректор, поделиться обещанной информацией.

– Я пережил самое настоящее приключение, – сразу отозвался Буссеншут.

Жертвы определенного насилия с его стороны невольно взглянули на Буссеншута, ожидая продолжения.

– Но прежде, – пустился в теоретизирование Буссеншут, осторожно обходя свежую коровью лепешку, – давайте разберемся, что мы подразумеваем под термином «приключение»? И не стоит ли нам задуматься над идеей приключения как таковой. Не является ли она в своих нынешних проявлениях чем-то совершенно новым – еще одним из симптомов зла, повсеместно проникающего в нашу жизнь?

Теперь Эплби понял значение последней фразы, произнесенной Уинтером. Очевидно, молодой ученый хорошо знал способность своего босса к продолжительным беседам ни о чем и не желал выслушивать его монологи только для того, чтобы изобразить из себя внимательного и послушного ученика, умудренного опытом старейшины колледжа.

– И на эту мысль, – продолжил Буссеншут, – навело меня дело Бентона. Приключения ума, интеллектуальное любопытство, которым мы так гордимся. Не является ли оно производным от нашей неспособности полнокровно существовать в его обыденном контексте? Уловить и пережить момент, когда мы естественным образом сталкиваемся с каким-то явлением? Удовлетворение от таких моментов обходит нас стороной, скрыто от нас, и в этом смысле мы обделены, здесь кроется причина нашего частого несоответствия требованиям реальности. – Он обвел окружающий пейзаж жестом слепца, попавшего в картинную галерею. – Перед лицом текущей действительности… Бог мой! Простите, но я совершенно забыл, что послужило первоначальным толчком к этим моим столь интересным размышлениям.

– Бентон, – мрачно напомнил Уинтерс.

– Точно, Бентон. Я лишь хотел сказать, что загадка нас интригует, пока видится с некоторой дистанции. Найдите разгадку – что удалось сделать мне – и у вас сразу же возникнет вопрос: а стоила ли она затраченных усилий? И ты понимаешь то, что, несомненно, отлично осознает наш друг Элиот в процессе создания своих остросюжетных книжек. Само путешествие гораздо интереснее конечного пункта, к которому приводит.

Эплби оценил изощренное красноречие Буссеншута. Оно заслуживало наивысшего балла, по крайней мере за умение держать слушателя в напряжении до самого конца.

– Значит, вы действительно сумели решить задачу, заданную нам Бентоном? – осторожно спросил Уинтер. – И уверены, что не придумали мнимую разгадку?

Но Буссеншут пропустил его вопрос мимо ушей.

– Насколько я понимаю, мистер Эплби, вы еще не знакомы с Хорасом Бентоном?

– Знаю только, что это ученый, – сдержанно ответил Эплби, – чье имя не раз произносилось в моем присутствии.

– Как, разумеется, и его так называемый «Кодекс». Крайне прискорбный случай. Но небольшая проблема, с которой мне пришлось столкнуться, прояснится в ходе моего рассказа о поиске решения. Надеюсь, Уинтер, она и вас чрезвычайно интересует, не так ли?.. Но, впрочем, вот и Аббатство.

Они оказались на краю небольшой возвышенности, с которой открывался вид на аббатство Шун. Мистер Джаспер Шун, что уже неоднократно подчеркивалось, являл собой просвещенного любителя священной старины, но особое предпочтение отдавал всему, связанному с восемнадцатым столетием – эпохой, особенно благоприятной для таких же, как он сам, virtuoso и curioso. Этим и диктовались формы импозантной усадьбы, ради созерцания которой Буссеншут оборвал свой рассказ в самый напряженный момент.

Аббатство Шун явно относилось к восемнадцатому столетию, но в нем не было ничего от стиля, навязанного набобами и нуворишами того периода, с палладинскими фасадами и широкими террасами, усеянными классическими скульптурами в духе Винкельманна[112]. В аббатстве восемнадцатый век нашел свое деликатное выражение как время подлинного романтического возрождения. Посреди огромного и баснословно дорогого пространства, занятого древними руинами, стоял величественный особняк, возведенный в сознательном смешении архитектурных направлений, господствующим из которых представлялась словно порожденная сном зодчего не существовавшая в реальности готика. Окружал дом так называемый Сад идей. Здесь имелись тенистые гроты, мелодично журчали искусственные ручьи, старинные камни надгробий виднелись на полянах среди рощиц, а местами территорию разрезали спланированные мастерами ландшафта неглубокие лощины. С верхней точки все это выглядело необъятным, обошедшимся в немыслимые деньги, но и чересчур крикливым изъявлением тоски по ушедшей эпохе, в свою очередь, сожалевший о еще более отдаленном прошлом. Спутники Буссеншута смотрели на открывшееся великолепие, явно пораженные, но одновременно и повергнутые в депрессию.

Уинтер нарушил молчание, и Эплби понял, что впервые слышит от него простую фразу без всяких прикрас:

– Насколько же предпочтительнее в сравнении с этим выглядит Раст.

Его взгляд остановился на громаде западной башни – творении сэра Арчибальда Элиота.

– Боже, боже, боже, – произнес он слышанное от Тимми в Расте слово. – Боже!

Он повернулся к Буссеншуту с таким мрачным видом, словно готов был стереть его в порошок, и нанес уничтожающий удар:

– Когда нам пришлось прерваться, чтобы насладиться видом Дурость-Шуна, вы как раз собирались поделиться с нами поразительным открытием, что Бентон принимал в свое время активное участие в торговле оружием?

Однако удар прошел мимо цели.

– Оружием? – пробормотал Буссеншут. – Господь с вами, нет, конечно. Мое открытие не имеет к этому никакого отношения.

– В таком случае, – сказал Уинтер, неожиданно быстро капитулировав, – к чему оно имеет отношение?

– На самом деле это достаточно деликатная материя, – Буссеншут сделал очередную паузу, продолжая держать собеседников в напряженном ожидании. Потом поднял руку и указал, как сразу стало понятно, на архитектурного монстра, раскинувшегося перед ними. – Антиквариат внутри антиквариата. Как китайские коробочки – такое трудно изготовить. Шун рассказывал мне о своих проблемах с архитектором. Тот знал все о готике и не желал отказываться от классических форм в пользу видевшегося ему бессмысленным новаторства. Но Шун настоял на своем. И в результате получилась смесь раннего английского стиля с перпендикулярной готикой, монастырского и церковного направлений со строго домашним, усадебным… Но постойте, разве я не намеревался рассказать вам, что узнал о Бентоне?

На этот раз Уинтер просто молча пошел вперед. Эплби шагал рядом, заинтересованный, но уже не рассчитывавший узнать ничего существенного.

– Решение, – объявил отставший от них Буссеншут, – это Уортер, Уинг, Литтл-Лимбер, Снаг.

Уинтер обернулся и уставился на него.

– Прошу прощения?

– Все сводится к квадрату, образованному этими населенными пунктами. Именно здесь и таится ответ. К сожалению, указать место точнее не представляется возможным. Для этого потребовалось бы детальное фонологическое исследование. Но и этого вполне достаточно. Как вы знаете, Уинтер, поиски истины отняли у меня годы. – Буссеншут повернулся к Эплби, понимая, что обязан посвятить в суть дела и его. – Меня мучительно интересовало место, где родился и вырос Бентон. У него такой необычный провинциальный акцент! И вот в минувшую пятницу мне удалось зафиксировать (не прибегая пока ни к каким научным методам, разумеется) точно такой же выговор у местного шофера такси. Последующие исследования полностью подтвердили мою правоту. В данный момент мы с вами топчем родную землю Бентона. Но, как я уже признал ранее, решение загадки опустошает человека, лишает его цели… Остановитесь ненадолго, джентльмены. Я, кажется, пошел не по той тропинке.

Но не было нужды просить об этом Уинтера. Он сам встал как вкопанный, пытаясь оправиться от изумления.

– И именно в этом, – наконец спросил он, – заключалось ваше великое открытие по поводу Бентона, заявив о котором вы заставили нас отправиться на эту идиотскую прогулку?

Настала очередь Буссеншута округлить глаза от удивления.

– Мой дорогой друг! А какое еще открытие я мог, по-вашему, сделать?

Эплби недолго занимала эта странная академическая забава и ее последствия. Он снова принялся осматриваться по сторонам. Они уже спустились до уровня парка, и аббатство предстало перед ними словно на обрамленных в рамочки картинках или на лучших открытках. Вот слева показался затейливой формы пруд, наполовину обнесенный мраморной балюстрадой с портиком небольшого дорического храма, прятавшегося в зелени чуть позади. Справа с миниатюрного подобия скал низвергался в темную гладь пруда водопад, но оттуда предательски доносились звуки бензинового мотора, качавшего воду снизу вверх. Натуральным посреди всего этого представал только чудом сохранившийся старый дуб с шишковатым стволом, но под ним располагалось нечто вроде алтаря друидов с глубоко вырезанной надписью. Просто сколоченные скамейки стояли полукругом для желавших сделать здесь остановку и ознакомиться с текстом. Буссеншут присел на одну из них.

– Вот это, – указал он на алтарь, – мне встречается впервые. Вероятно, мы все же сбились с верного пути.

И они прочитали:

ЭТО МЕСТО НЕОДНОКРАТНО

ПОЧТИЛ СВОИМ ПРИСУТСТВИЕМ

СЭМЮЭЛ ДЖОНСОН,

ДОКТОР ПРАВОВЕДЕНИЯ,

ЧЬИ СОЧИНЕНИЯ

В ПОЛНОМ СООТВЕТСТВИИ С ХРИСТИАНСКОЙ ДОКТРИНОЙ

ПРИДАЛИ СМЕЛОСТИ ДОБРОДЕТЕЛИ

И УВЕРЕННОСТИ – ИСТИНЕ

«И вечности хранитель обрел здесь многие таланты,

Поставив их на верную стезю…»

– Последние строчки, – прокомментировал энциклопедист Буссеншут, – явно чья-то неуклюжая импровизация. Но подлинные сомнения вызывает уместность самой идеи реконструкции столь древнего алтаря и совмещения его с гораздо более поздним текстом. Совершенно очевидно, что алтарю не больше десяти лет. Шун никогда бы не купил столь очевидный новодел, но в концепции аббатства местами просматриваются подобные исторические ляпсусы. Шуну все же следовало бы больше прислушиваться к рекомендациям профессиональных ученых.

Он встал, прошелся и облокотился на балюстраду пруда, закончив мысль:

– А вы едва ли станете со мной спорить, что подлинная наука никогда не допустила бы столь нелепых и экстравагантных совмещений, как это.

Эплби так и не понял, к кому обращался Буссеншут: то ли к Уинтеру, то ли к собственному отражению в пруде.

2

Мастерство ландшафтного дизайнера состоит в том, чтобы, используя элементы, созданные природой, скомпоновать из них красивую и уравновешенную композицию, уподобляясь художникам, проделывающим практически то же самое на холстах. А потому в своей наиболее сложной разновидности ландшафтное садоводство способно создать целую картинную галерею, где потрясающие пейзажи плавно сменяют друг друга. И зритель переходит от одной точки обозрения к другой, имея возможность насладиться естественными картинами, созданными по всем законам и в соответствии с лучшими канонами изобразительного искусства. Но не менее важно, насколько умело проложена тропа для подобных прогулок, как замысловато она то взбирается на пригорок, то опускается в лощину, проходя сквозь рощу, мимо поросшей мхом груды камней, через свет и густую тень, добавляя ко всему прочему эффекты неожиданности и контраста. Именно на основе работы таких мастеров в современном мире создали необыкновенно живописные железнодорожные маршруты и водные пути, пролегающие захватывающими дух ущельями, пронизывая встающие на пути непроходимые горы туннелями – истинными чудесами инженерного таланта. Вот и в воображаемом восемнадцатом столетии мистера Джаспера Шуна подобные чудеса плотно размещались на сравнительно ограниченной территории, а по хитроумно проложенным тропинкам можно было бы скитаться часами, даже не догадываясь, что проделываешь многомильный путь по кругу, а не удаляешься от аббатства все дальше и дальше.

Эплби, шагая вместе Уинтером по спиралевидным тропам аббатства Шун, внезапно обнаружил символическую связь их прогулки под руководством Буссеншута с расследованием, которым сейчас занимался. В деле Паука тоже порой возникало ощущение, что ходишь по плохо различимой тропе, вьющейся по кругу и позволяющей с разных точек видеть отдельные аспекты чего-то смутного, расположенного в центре композиции. Посетило Эплби и чувство, что поле его деятельности на самом деле намного уже, чем казалось, а пути следствия лишь представлялись разделенными огромными расстояниями, и существовал способ перейти с одного на другой, всего лишь прорубив дверь через призрачные заросли и помехи с помощью топора, которым призван служить опыт хорошего детектива. В процессе прогулки с Буссеншутом и Уинтером таким видным почти отовсюду центром становилось само аббатство, внезапно возникавшее то слева, то справа, то прямо перед ними в виде нелепой фантазии из камня. И Эплби, не склонный сразу отвергать не совсем логичные умозаключения, доверявший порой не только интуиции, но и неожиданной фантазии, лишь укрепился в подозрении, что ключ к странным происшествиям в Расте мог самым загадочным образом обнаружиться в монструозном сооружении, куда он сейчас и стремился попасть.

– Теперь я окончательно понял, – заявил Буссеншут, – что мы подходим не с той стороны. Этот вид на здание – если только можно охарактеризовать таким простым словом как «здание» потрясающий архитектурный монумент, ставший истинным достижением нашего друга Шуна, – мне совершенно не знаком. Это бы не имело особого значения, если бы Шуна до такой степени не выводили из себя непредсказуемые перемещения гостей по территории усадьбы. Сам он объясняет это тем, что среди охранников попадаются весьма суровые люди, и его беспокоит наша собственная безопасность в случае столкновения с ними при неблагоприятных обстоятельствах. Но поскольку прямо перед нами одно из крыльев особняка, думаю, мы можем ничего не опасаться.

И, чтобы укрепиться в своей уверенности, Буссеншут – погрозил кулаком ни в чем не повинному павлину, распустившему хвост на соседней лужайке, и повел своих – спутников по покрытой гравием дорожке, которая упиралась в ступени, поднимавшиеся к поросшему плющом портику крыльца, имевшего не слишком гостеприимный вид.

– Готика, – прокомментировал Буссеншут, – всегда выглядит торжественно и величаво. Подобное наблюдение уже давно сделал Китс. Но, однако же, трудно удержаться от замечания, что псевдоготика смотрится зловеще. Взгляните, к примеру, на эти узкие окна слева от портика. Витражи в них неизбежно казались бы ужасными, а резьба по камню грубой. Но в целом у меня вызывает отторжение даже не эстетическая сторона вопроса. Не будучи реально средневековым, все здесь выглядит чрезвычайно moyenâgeuse[113]. Или, прибегая к популярному обывательскому выражению, мне это действует на нервы.

– Отчасти в этом виноват плющ, – вставил замечание Уинтер. – Он чересчур разросся и навевает воспоминания о ведьмах, грабителях и других наших детских страхах. Но такой эффект создает и полная запущенность этой части дома, ее странная уединенность.

– Вероятно, – вмешался Эплби, разделявший впечатление, что место и впрямь немного пугающее, но уставший от идей, которые спешили выдвинуть его друзья-академики по любому поводу, – нам следует обойти дом и добраться до его центральной части и главного входа.

Но Буссеншут снова командирским жестом поднял вверх руку.

– Ведьмы, грабители, а еще вы забыли о страшных и кровожадных животных. Но мы ведь больше не дети. Прежде чем отступить, нам следует, по крайней мере, посмотреть, что это за дверь. Проход через нее может вести к более знакомым мне помещениям.

Они поднялись по ступеням и оказались в сырой тени портика. Массивная, обитая гвоздями дверь поддалась, когда Буссеншут толкнул ее. Они ступили в тесную прихожую с еще более крепкой, так же обитой гвоздями дверью, напоминавшей иллюстрации к романам Вальтера Скотта. Она тоже легко открылась, и они вошли в удлиненной формы вестибюль с открытыми деревянными балками потолка. Здесь в некоторых прорезях окон-бойниц действительно виднелись нелепые витражи, но в концах вестибюля располагалось по нормальному большому окну, наполнявшему комнату холодным, ярким светом. Сразу прояснилось и назначение помещения. Это был капитул средневекового собора, превращенный в современный зал заседаний.

На выложенном камнем полу, действительно казавшемся истоптанным ногами многих поколений обутых в сандалии людей, стоял длинный полированный стол с тридцатью обитыми кожей креслами, тридцатью бюварами в кожаных переплетах, тридцатью сверкающими бронзовыми письменными приборами и с тридцатью же пепельницами матового металла, изготовленными из аккуратных срезов ручных гранат-лимонок. В целом же зал, хотя и представлялся всего лишь частью храма торговли, навевал атмосферу тревожного ожидания, как занавес над невидимой сценой или интерьер зачарованного замка из старой сказки.

Их взгляды устремились на стену. Прямо перед ними, ярко выделяясь на тусклом фоне камня, висело блестяще выполненное и очень реалистичное изображение ангелов Монса, заряжавших пушки[114]. По обеим сторонам от этой картины располагались серии сделанных с воздуха фотографий разрушенных городов, причем каждую сопровождала табличка с описанием технических подробностей. А крайними с обеих сторон были таких же размеров снимки все еще существующих зданий: Британского музея и Библиотеки конгресса США.

Эплби созерцал эту выставку с изрядным интересом, когда Уинтер позвал его в другой конец зала. Своего компаньона он застал перед выполненным маслом полотном известного члена Королевской академии художеств. Называлось оно «Достопочтенный Бе́да надзирает над строительством аббатства Шун». Одна из частей аббатства представала полностью завершенной – романтический, умиротворяющий вид, где трава уже успела пробиться сквозь трещины в восстановленных каменных кельях. Другая часть была показана в процессе работы – скелетообразные стальные балки возвышались, закрепленные в простые фундаменты из железобетона. В верхнем левом углу был изображен сам достопочтенный Бе́да с нимбом над головой, сжимавший в одной руке свою величайшую книгу De Natura Rerum[115], а вторую простерший вперед жестом, сочетавшим благословение и восхищенное удивление. В правом нижнем углу виднелась фигура Шуна, преклонившего колена и предающегося размышлениям, достойным, видимо, его добродетели.

– Как нетрудно предположить, – сказал Уинтер, – если человек способен вообразить доктора Джонсона, гуляющим по своему парку, то логично представить себе и доброжелательный интерес историка седьмого века к дому, возведенному якобы в тринадцатом столетии, хотя это и явная фальшивка. Но, как точно подметил по другому поводу Буссеншут, возникает ощущение контакта с опасным и непредсказуемым разумом. Следующая картина представляет особый интерес. Она похожа на германский эквивалент ангелов Монса. В своем мифотворчестве друзья достопочтенного Бе́ды предстают несомненными католиками. Вам не кажется, ректор, что это интересный пример религиозного синкретизма в действии?

Именно на этой возвышенно научной ноте разговор оборвался, потому что дверь открылась, и вошел мистер Шун. Гости ощутили явную неловкость. Хотя сам Шун ничем не выдал своего смущения. С величавым, но дружелюбным достоинством хозяина великого поместья он приблизился к Уинтеру и Эплби, воскликнув:

– Добро пожаловать в аббатство Шун!

– Боюсь, – сказал Уинтер, – что мы совершенно заблудились.

– А войдя через эту дверь, – добавил Эплби, – не смогли сдержать интереса к висящим здесь полотнам.

Кивнув в знак доброжелательного одобрения, Шун обошел вокруг стола и направился к фотографии Британского музея.

– Нельзя не признать, какие превосходные снимки можно получить с помощью современного фотоаппарата. Вид наводит на размышления, умиротворяет и вдохновляет одновременно. – Он сделал жест над колоннадой Смирка, словно стремился одним движением зажать здание музея в кулаке. – Здесь помещен мозг Англии, дорогой Эплби, интеллектуальная составляющая нашей культуры. Нанесите удар по этому зданию, и нас тут же постигнет умственный паралич! – Его глаза, всматривавшиеся в миниатюрные фигурки на переднем плане, бывшие, скорее всего, дамами, привыкшими кормить голубей на ступенях, приобрели отрешенное выражение. Он повернулся к гостям. – А вы задумывались когда-нибудь, насколько действие невероятно сложного механизма нашей цивилизации зависит от всего лишь нескольких таких же нервных центров, в какой степени контролируется сравнительно немногочисленной элитой, состоящей из экспертов? Возьмите, к примеру, Королевский институт энтомологии.

Гости мистера Шуна, приехавшие в аббатство вовсе не с этой целью, изо всех сил постарались изобразить живой интерес к упомянутому институту.

– Небольшой коллектив ученых занимается тщательным изучением как вредителей полей и лесов, так и насекомых – переносчиков инфекций. Повторюсь: небольшой коллектив никем не защищенных ученых, собранных под одной крышей! Нет ничего проще, чем их уничтожить. – Пальцы Шуна играли теперь с одной из изящных чернильниц из стоявшего на столе прибора для письма. – В мире нет более простой задачи. А каковы будут последствия? В той же Индии, расположенной от нас в шести тысячах миль, смертность возрастет на полмиллиона человек в год, а урон, нанесенный экономике, будет исчисляться сотнями миллионов фунтов. – Он описал в воздухе широкий круг, как бы подчеркивая огромность названных цифр. – Или давайте переместимся к нашим домам. Задумайтесь о системе водоснабжения Лондона.

Буссеншут, Уинтер и Эплби понимающе закивали и задумались о системе водоснабжения.

– Для большинства из нас она сводится к простому вращению крана. Но ведь вода, которой мы столь произвольно пользуемся в городе, проходит более тридцати пяти тысяч лабораторных проверок в год. Тест Эйкмана, проверка на индол, на кишечную палочку и другие бактерии этого вида, реакция Фогеса-Проскауэра… Все это необходимо проделывать постоянно. И снова этим занимается лишь кучка экспертов! Ликвидируйте их, и Лондон окажется во власти кишечных бактерий, подземных амфиподов или Niphargus equilex, в просторечии именуемых безглазыми креветками.

Доктор Буссеншут смотрел на хозяина аббатства с величайшим почтением. Человек, скромно величавший себя сurioso и virtuoso, но легко оперировавший в беседе такими понятиями, как подземные амфиподы и безглазые креветки, представлялся персоной поистине выдающихся познаний.

– Ваши наблюдения, – сказал он, – просто поразительны. И удивительно точны.

Президент Общества друзей достопочтенного Бе́ды улыбнулся мягкой, но сияющей улыбкой.

– А теперь позвольте мне, – сказал он, – прийти на выручку скитальцам, заблудившимся в этой части особняка, и отвести их туда, куда они изначально направлялись.

Когда же они приблизились к двери, Эплби неожиданно задержался перед сделанными с самолета фотографиями.

– Должен признаться, – сказал он, – что меня особенно заинтересовали вот эти изображения.

Шун надел очки, свисавшие с его шеи на черном шнурке, и бегло взглянул на снимки.

– Это, – ответил он, – наша совместная работа с Императорским институтом ассириологии в Токио. Вы должны понимать, что друзья достопочтенного Бе́ды обладают обширными связями в научном мире! Мой дорогой Эплби, мы ведем раскопки в Ассирии. – Он снял очки и указал ими на одну из фотографий. – Как и по всей Центральной Азии. Открываем порой целые цивилизации. – Он сделал паузу, вздохнул и добавил, вновь чрезвычайно оживившись: – Развалины городов, уважаемый сэр, развалины городов. Древних городов. Это же чрезвычайно любопытно.

Эплби изобразил изумление.

– Но, мистер Шун, – сказал он. – Всмотритесь в этот снимок. На нем видно небольшое строение, похожее на киоск, а фото такое четкое, что можно даже прочитать объявление: Aquí se venden cigarros.

– Aquí se venden… – в замешательстве пробормотал Шун.

– Насколько я знаю, по-испански это означает «Здесь продаются сигары». Не могли же ассирийцы…

Но лицо Шуна вдруг прояснилось, словно он внезапно все понял.

– Конечно! – воскликнул он. – Теперь я вспомнил. Для проведения работ в одном из мест мы наняли большую группу испанских землекопов. И они соорудили для себя подобие собственного поселка. Но, к сожалению, позже все было сметено сильным землетрясением. Нам еще пришлось выделить крупную сумму для материальной помощи пострадавшим. А теперь прошу прощения, но я должен вывести вас отсюда.

Они оказались в длинном коридоре.

– Как все это любопытно, – прошептал Уинтер на ухо Эплби, – и весьма поучительно. Я бы жалел до конца жизни, если бы упустил хоть слово! Но все же хотел бы привлечь ваше внимание к связи между злодеем, затаившимся в своей норе, и тем фактом, что Раст окрестили Дурость-Холлом.

– Связь просматривается наглядно. Если бы только… – Он остановился, заметив, что Шун тоже встал и повернулся в его сторону.

– Должен ли я напоминать присутствующим, – заговорил он, и построение фраз вызвало в памяти его излюбленное столетие, – что не мог оставаться в блаженном неведении относительно профессии, которую с такой смелостью избрал для себя брат мисс Эплби с честью исполняющий свои обязанности? – Он сделал паузу и улыбнулся, показывая, насколько забавной видится ему ситуация. – И мне доставляет чрезвычайное удовлетворение его сегодняшний приезд сюда. Более того, он может оказаться невероятно полезен. Дело в том, что произошел весьма прискорбный инцидент.

– Какой инцидент? – воскликнул Буссеншут.

В его голосе звучала тревога человека, привыкшего надзирать за порядком и дисциплиной среди трехсот молодых людей.

– И к моему большому сожалению, его жертвой стал другой сегодняшний гость моего дома. Сэр Руперт Элиот. Ему угрожали физической расправой.

Но Эплби по-прежнему лишь усмехался, глядя на Уинтера.

– Только этого не хватало, – пробормотал он.

Владельцу аббатства Шун пришлось говорить, уже снова двинувшись по коридору.

– Я ненавижу насилие в любой форме, – были первые его слова. – А потому, надеюсь, вы извините меня за то расстройство, в котором я пребываю.

Для атаки на Руперта Паук воспользовался приемом, к которому не прибегал уже достаточно продолжительное время. Он напомнил девиз «Пауку известно все!». А поскольку все знали о прошлом Руперта (если разобраться, прошлое оставалось его единственной и неотъемлемой собственностью), то и способ нападения был избран соответствующий. Но в то же время атака содержала в себе элементы, смысл которых не сразу открывался, а, наоборот, представлялся странным и смутным.

Два автомобиля, за рулем которых сидели Арчи и Патришия соответственно, прибыли в аббатство с интервалом в пять минут. Гостей встречал хозяин, и происходило это в обширном вестибюле, по какой-то загадочной, но, видимо, научной причине получившем название «Трибуна». В церемонии Шуну активно помогали еще несколько друзей достопочтенного Бе́ды, среди которых странным образом оказались Хорас Бентон и его коллега Маммери. После формальных представлений женщин проводил наверх лично Шун, где передал заботам своей экономки. Мужчины оказались в распоряжении Бентона, который отвел их в гардеробную. Стандарты гостеприимства в аббатстве представлялись высочайшими. Гостям предлагалось и отобедать, и отужинать, а потому приготовления заняли достаточно много времени. Мужчины избавлялись от пальто и плащей, шляп, шарфов, перчаток, тростей и зонтов. Тщательно умывались с дороги. Наиболее аккуратные причесывались, поправляли узлы галстуков. А затем все возвращались в «Трибуну». В этот момент кто-то заметил, что к костюму сэра Руперта Элиота добавилась деталь, словно приглашавшая к участию в очередной салонной игре. К его пиджаку на спине булавкой был приколот лист бумаги округлой, но неправильной формы.

Мистер Элиот, в сложившихся обстоятельствах по понятным причинам предельно обостривший внимание, первым понял, что из листа вырезан силуэт паука. Арчи Элиот догадался перевернуть листок, на котором обнаружилось послание. Причем весьма загадочного содержания при всей внешней простоте. С помощью пишущей машинки напечатали всего одну фразу:

«Любовный ростовщик», строки 10–11.

По этому поводу даже возник мимолетный литературный спор. Мистер Элиот считал, что «Любовный ростовщик» – это пьеса Фаркухара[116], на что сэр Арчибальд авторитетно возражал, полагая сие произведение стихотворением Джона Донна. Хозяин, к своему смущению, не будучи специалистом по литературе семнадцатого века, не счел возможным участвовать в установлении истины. Не оставалось ничего другого, как раздобыть нужные книги.

К сожалению, в аббатстве Шун это создавало немалую проблему. Буссеншуту, Уинтеру и Эплби было невдомек, что почти все то время, пока они блуждали по парку, остальные гости провели в ожидании момента, когда суть дела прояснится и станет понятен смысл очередной выходки шутника. Издания Донна и Фаркухара в аббатстве имелись, но, чтобы добраться до них, требовалась целая церемония. Шун удалился в свой кабинет, открыл сейф, достал связку ключей, затем отправился в противоположную часть дома, чтобы отключить сигнализацию, вернулся в «Трибуну», вошел в лифт и исчез. Только спустя десять минут он снова поднялся на поверхность с библиотечной тележкой, на которой лежали изящно обтянутые кожей коробки. Каждая из коробок содержала искусно переплетенный фолиант. Компания занялась изучением сочинений Фаркухара и Донна в их ценнейших первоизданиях. Причем именно эти манипуляции породили в уме мистера Элиота первые странные предчувствия относительно прославленной коллекции Шуна. Когда ученому требуется подобного рода ссылка, он обычно имеет под рукой самые обыкновенные, без претензий на особую ценность издания. А мистер Элиот – пусть и не ученый в полном смысле слова – обладал, тем не менее, обостренной чувствительностью к подобным мелочам. И, несомненно, именно эта пышная демонстрация, устроенная хозяином, стала началом революции в сознании мистера Элиота, в дальнейшем имевшей самые далекоидущие последствия.

А тем временем Арчи без труда обнаружил «Любовного ростовщика» среди сочинений Донна. Указанные строки выглядели так:

И в следующие девять

Исполнится полночный наш завет.

Эти слова породили лишь еще большее недоумение. «Полночный завет» не мог означать ничего, кроме убийства. А из того, что назначенное на полночь событие не состоялось в девять часов утра, невольно вытекал вывод: оно может произойти в девять вечера. Но все это не было понятно Шуну, Бентону и прочим, кто не прибыл из Раста. Поэтому, едва успев приехать в аббатство, гости вынуждены были поделиться подробностями неприятностей, приключившихся с ними за последние сутки. И вот в самый разгар разъяснений Паук, явно ускорявший темп своих действий, снова дал о себе знать. Если его первая проказа в аббатстве все еще оставалась в пределах привычных литературных проделок последнего времени, то следующая атака напомнила о ранних годах преступной карьеры. Причем она как нельзя лучше вписывалась в новую для него окружающую среду. Потому что на этот раз Паук взорвал настоящую бомбу.

Взрыв, хотя и не обладавший большой мощью, изрядно всех напугал. Многие из собравшихся поспешили покинуть помещение, где, как им представлялось, все еще было опасно. Только Тимми Элиот, единственный, кинулся в противоположном направлении. Он бегом спустился в гардеробную, застекленную дверь которой разнесло взрывной волной, и скрылся внутри. Вскоре его крик заставил других к нему присоединиться. Если говорить о шокирующем эффекте, то он был достигнут шутником почти теми же средствами, что и в случае с убитой свиньей. Руперт Элиот приехал в аббатство в просторном плаще бледно-желтого цвета и котелке. Свою одежду он повесил в общий ряд с вещами остальных гостей, но именно детали его гардероба подверглись почти полному уничтожению. Бомба, явно представлявшая собой небольшое по размерам взрывное устройство, была подложена в карман его плаща. В результате символическая внешняя оболочка сэра Руперта оказалась разодранной в мелкие клочья, а поля и тулья шляпы валялись по разным углам комнаты. В целом же взрыв стал отменно рассчитанной акцией. Выглядевший со стороны обыкновенной мальчишеской шалостью, он содержал в себе недвусмысленную угрозу смертельного насилия, и угрозу вполне серьезную. Но словно этого было мало, предостережение с полной ясностью воспроизвели на еще одном вырезанном из бумаги пауке, найденном среди лохмотьев, оставшихся от плаща. На этот раз надпись гласила:

Я иду к тебе, Руперт. Трепещи.

ПАУКУ ИЗВЕСТНО ВСЕ!

Эплби, мгновенно вспомнивший о гораздо более существенных разрушениях, изображения которых в своем конференц-зале с такой легкостью объяснил Шун, взирал на последствия взрыва обыкновенной петарды в гардеробе с легким недоумением, как и остальные. Вот только он неустанно напоминал себе, что все это однажды непременно свяжется в единый узел. Вероятно, на каком-то уровне сознания, куда его мысль еще до конца не проникла, события уже обрели устойчивую связь. Или же он основывался на простой вере в интуицию. Но убежденность его шла дальше предвидения взаимосвязи происшествий. Он знал, что в итоге все сведется к одному, но самому важному факту. У всех внешне разрозненных событий имелся единый центр: мистер Элиот действительно обнаружил, что шутник имеет непостижимый доступ к его сокровенным мыслям. И на фоне мелких мистификаций и дешевых розыгрышей именно это оставалось истинной тайной, подлинной мистерией. Мотив и механизм, почему и как – все сходилось в этой единственной точке. Только такая загадка и придавала еще интерес беспорядочным, хотя и любопытным, происшествиям выдавшегося для Эплби незаурядного уикенда. На ней он и сосредоточил основное внимание во время примечательного разговора с Рупертом Элиотом, который последовал сразу за взрывом в гардеробной.

Инициатором беседы стал сам Руперт. Он отвел Эплби в сторону и поинтересовался:

– Ну, что, вам удалось наконец сложить два и два? Вы получили правильный ответ – четыре? Хотя мне почему-то кажется, что вы все еще не исключаете возможности, будто это три или пять. Я прав?

– Хотелось бы мне уверовать в простоту арифметического действия, которую подразумеваете вы. Мое видение несколько сложнее. Вероятно, вам известно нечто такое, чего не знаю я.

Они шли рядом по длинному коридору в псевдоготическом стиле, напоминавшему коридоры некоторых привокзальных гостиниц. Освещение здесь было скудным. Но даже в полумраке Эплби разглядел на лице Руперта его обычную отталкивающую ухмылку.

– Что мне известно? Ничего особенного. Мне лишь надо положить всему этому конец, вот и все.

– До девяти часов сегодняшнего вечера?

Руперт хмыкнул.

– Я ничего не боюсь. В жизни мне приходилось выслушивать угрозы от людей пострашнее, чем Арчи. Но всю эту глупость нужно остановить. Она перекинулась в дома других людей. Такое положение недопустимо.

– Так вы считаете, что дважды два равняется сэру Арчибальду?

– Я знаю наверняка, – с очередной злобной ухмылкой он указал за спину, указывавшим в сторону гардеробной, – что взрыв устроил Арчи. Кто еще мог бы совместить маленькую самодельную адскую машину с пустословием из Донна, если это действительно его стихи? Но Арчи на самом деле никого не способен убить. За исключением, быть может, Шуна. Так что мне нет нужды трястись от страха. Это всего лишь очередная мерзкая шутка. Но и шутки пора прекращать. Эту треклятую нестерпимую тупость!

– Сэр Арчибальд мог бы убить Шуна?

– Нет, конечно! Просто когда вокруг такое творится, сам начинаешь говорить, как персонаж какого-то идиотского романа. Но Арчи крупно поссорился с Шуном в конце работы над западной башней. Наверняка из-за оплаты.

– Понятно. – Примерно посередине коридора они оказались в тепле располагавшегося там огромного камина, в котором пылали дрова, и задержались рядом с ним. – Между прочим, сэр Руперт, ваша собственная арифметика тоже страдает большими погрешностями. Мне, например, представляется, что два плюс два дает в итоге сэра Арчибальда лишь в одном, последнем случае. Только эта злобная шутка стала делом его рук, вам не кажется?

– Все возможно. Мы имеем неоспоримый факт: остальные выходки были направлены против Ричарда. И только последняя против меня. Попытки травить Ричарда оказались бесплодными, не достигли цели, и я не удивлюсь, если они вообще прекратятся. Эта пакость, устроенная Арчи, имела другой смысл. А если точнее, вообще не имела смысла.

Эплби протянул руки ближе к огню.

– Любопытно, – вкрадчиво сказал он, – что вы считаете, будто шутки имели определенную цель, добиться которой не удалось. Не поделитесь своими взглядами по этому поводу?

– Уважаемый сэр, – раздражился Руперт. – Вам это представляется столь же очевидным, как и мне. Ричард должен был от всего этого свихнуться. Или, по крайней мере, его вынуждали прекратить писать свои бульварные романчики, чего от души желали бы даже его доброжелатели. А провал затея потерпела потому, что он сильнее и упрямее, чем кажется кому-то со стороны.

– Признаюсь, я тоже размышлял об этом. Согласен, такова могла быть цель. Но в чем заключался мотив? – Эплби отвел взгляд от пламени камина и сам ответил на свой вопрос: – Причиной мог быть бизнес или же чистой воды удовольствие.

– Разделяю эту точку зрения. Шутника либо радовала перспектива, что Пауку придет конец, либо он рассчитывал извлечь из этого материальные выгоды. Приятно, – сказал Руперт со своей волчьей улыбкой, – что твои выводы совпадают с заключением полицейского детектива. Но только не уверен, что они продуктивны. Потому что мы все с удовольствием стали бы свидетелями кончины Паука. Хотя не знаю, кому это может принести выгоду. Что касается меня, то я понесу лишь потери.

– Какие именно? – Эплби перешел к откровенному допросу.

– Крайне деликатный вопрос, дорогой Эплби. Не сомневаюсь, что и Арчи, и многие другие живописали вам отчаянную нужду, которую я испытываю. Правда заключается в моей полнейшей зависимости от щедрот кузена Ричарда. А он выделяет мне два процента от своих гонораров. Он дал мне слово, что я всегда смогу рассчитывать на эти деньги, а Ричард до тошноты человек чести. Не скрою, у меня подобное положение не раз вызывало раскаяние. Но, тем не менее, прекращение выхода в свет книг о Пауке перекроет мне надежный источник не слишком большого, но дохода. Я, разумеется, сообщаю все это вам, – усмехнулся Руперт, – чтобы защититься от подозрений, которые вы явно вынашивали по отношению ко мне.

– Я рад получить любую информацию. Могу я спросить: сэр Арчибальд находится в таком же положении, что и вы?

– Нет, у него другая ситуация. Он лишь время от времени вытягивает из Ричарда определенные суммы. Но, разумеется, ненавидит Паука всем сердцем – его друг инженер выводит Арчи из себя. И если честно, то на вашем месте я сделал бы его главным подозреваемым во всех злобных проделках – от первой до последней. К примеру, не будь Арчи самым странным образом отравлен, то только он и мог бы разыграть комедию с Ренуаром. Но вдумайтесь: требовалась ли ему посторонняя помощь, чтобы принять сильный наркотик?

– Так и случилось. Его видели как раз в тот момент, когда он его принимал.

– Ах, вот даже как! – Руперт чуть не подпрыгнул на месте от возбуждения.

Но Эплби покачал головой.

– Этот факт ничего не решает. Но вопрос о наркотике наводит меня на другую мысль. Вам знаком кто-либо, помимо доктора Чоуна, прошедший медицинскую подготовку?

– Медицинскую подготовку в смысле знакомства с химикатами? Для изготовления бомбы?

– Вовсе нет. Я имею в виду человека, способного стать практикующим медиком.

– Вот теперь полиция показала себя во всем блеске. Вы вырвались вперед. Ваш вопрос совершенно сбил меня с толку. Но зато я знаю ответ: это наш маленький проходимец Андре. Он работал врачом, пока не обнаружил, что может иметь гораздо больше денег с Паука.

– А сколько еще людей поступили подобным же образом! Инженеры, доктора, авантюристы и искатели приключений.

Руперт нахмурился.

– Молодой человек! Я взялся помочь вам, а потому мне странно в ответ выслушивать от вас оскорбления.

Эплби охотно принес ему свои извинения.

– Есть еще информация, которая могла бы оказаться полезной. Как я понял, у вашего кузена выработалась привычка работать над двумя романами одновременно. Существовала ли другая рукопись в пару к «Полуночному убийству»? Вам что-нибудь известно об этом?

– Существовала и существует. Только теперь ее заперли в сейф. «Полуночное убийство» уничтожено, но вторая книга, насколько я понимаю, выйдет в свет, как только уляжется кутерьма.

– Вы имеете представление о ее теме, о названии?

– О теме не́ знаю ничего, а называется роман «Смерть в пустыне».

Эплби вновь покачал головой.

– Красиво, но не содержит нужных данных. Вот если бы название было «Убийство в девять часов». Или даже «Труп в гардеробной»…

– Говорю же вам, взрыв в гардеробной не представляет для меня никакой тайны. Я знаю на сто процентов, что это проказы Арчи.

– Я вам верю, – сказал Эплби.

3

Большинство членов Общества друзей достопочтенного Бе́ды разъехались, прослушав, по всей видимости, накануне лекцию и обращение доктора Буссеншута. Те же немногие, кто задержался, старались уйти в тень. За обедом гости из Раста численно преобладали, и именно с ними по большей части поддерживал беседу Шун.

– Должен предупредить вас относительно отшельника, – сказал он, оглядев присутствующих и особо задержав взгляд на мисс Кейви, словно тема анахоретов представляла повышенный интерес именно для нее. – Бедняга пребывает в расстроенных чувствах многие годы. Уже поселив его у себя, я испытывал сомнения, что созерцательная жизнь пустынника – это его призвание. А ведь об отшельниках я обладаю весьма обширными познаниями, что уж тут скромничать.

Наступило напряженное молчание. Эплби смотрел то на хозяина, то на Руперта Элиота. Но не видел ни того ни другого. Перед мысленным взором возник его собственный образ двадцатилетней давности – ученик, сидевший в школьной библиотеке, грызущий кончик ручки и переворачивавший страницы огромной книги… Шерлок Холмс, как известно, не желал обременять свою память элементарными знаниями астрономии. И сейчас Эплби, думая о первом луче света, блеснувшем перед ним в деле Паука, мог лишь благословлять судьбу за свой отказ перегружать голову сокровищами так называемого либерального образования.

– Повторюсь: я с самого начала сомневался, что этот человек подходит для избранной роли. Но он был слишком уверен в себе. Он потерпел в жизни множество неудач и полагал, что лишь в медитации его ждет долгожданный успех. И я разрешил ему обосноваться у себя. Но с тех пор все мои сомнения полностью оправдались. У него ничего не вышло. Боюсь, он изначально был лишен необходимых духовных качеств. – На лице Шуна появилась озабоченная задумчивость, уже хорошо знакомая Эплби. – Праздность – первейший враг человека в подобном положении, собственная леность души. – Он сделал выразительный жест рукой. – Я же употребил все силы, чтобы помочь ему. Как только он жаловался, что ему доставляют не те травы, а солома плохого качества, я всегда лично наводил порядок. Ответственность за поселившегося на территории усадьбы отшельника неизбежно ложится на владельца.

Гости Шуна одобрительным бормотанием подтвердили свое согласие с подобным постулатом.

– Но он дошел до того, что стал жаловаться на сырость в своей келье. Если честно, там действительно сыровато. Однако никто и не предполагает, что келья отшельника должна быть обставлена со всеми удобствами. Но если этот несчастный настолько лишен истинной веры и силы духа, чтобы подняться над… Нет, скорее даже купаться в мученической славе, страдая от кашля и насморка… Что тут поделаешь? Не прогонять же его? – Шун между делом показал слугам, что пора разливать кларет. – Вообразите оставшегося без дела неудачливого отшельника. Вакансий, прямо скажем, немного. А потому ответственность за него продолжает лежать на мне.

Гости снова обменялись одобрительными репликами, а Бентон выразил пожелание, чтобы все работодатели оказались настроены подобным образом.

– И я позволил ему поступить по-своему. Он покинул келью, устроенную для него рядом с рекой, и поселился среди руин. Вот почему я вынужден предупредить вас, что руины, так сказать, не предназначены для посещения. Он стал таким нервным, что с ним лучше не сталкиваться. А право, очень жаль. Там много интересного. В частности, бывшая кладовая для припасов достойна вашего внимания. Мне самому эта ситуация чрезвычайно неприятна. – Шун одарил мягкой, но ослепительной улыбкой Эплби. – Ведь руины – мое хобби. Но ничего не попишешь. А отшельник стал им теперь чисто номинально. Порой его еще можно видеть в отдалении в состоянии медитации…

Он прервался, и за столом воцарилось недолгое молчание. Казалось, собравшиеся за обедом искренне опечалены подобным крахом человеческой личности.

– Увы, – закончил свою мысль Шун, – боюсь, он лишь играет роль, да и то не слишком убедительно.

– Келья отшельника, – сказал Буссеншут, обращаясь к соседу, делившему с ним угол стола. – У меня поистине велик соблазн заказать ее для Бентона. Вот уж на редкость асоциальная персона.

Эплби, слышавший это замечание, с интересом вгляделся в хмурого ученого, когда-то торговавшего оружием для Шуна. Бентон действительно казался чем-то удрученным, похожим на владельца обанкротившейся компании или же на юношу, только что расставшегося с первой в жизни возлюбленной. Но напрашивалась догадка (хотя строить подобные предположения по поводу совершенно незнакомых людей занятие неблагодарное), что его мрачность замешана на равных долях страха и озлобленности.

– Более того, – продолжил Буссеншут, – он совершенно не хотел приезжать в аббатство. Насколько я понимаю, Шун вынужден был послать ему – как и Маммери, – глубоко прочувствованные приглашения взглянуть на древний папирус уже после того, как приглашение получил я сам. Но мне пришлось вчера лично связаться с ним по телефону, чтобы убедить все-таки к нам присоединиться. – Буссеншут бросил на Бентона дружелюбный, но несколько угрожающий взгляд. – Скажите, разве такое поведение не странно?

– Здесь есть некоторая странность, – сдержанно согласился Уинтер, – но не будем забывать, что Бентон когда-то занимался не совсем обычной работой на службе у нашего хозяина. Не отсюда ли проистекает его нежелание возобновлять сомнительные связи?

– Вздор! – воскликнул Буссеншут, всем своим тоном показывая, что не желает никого обидеть. – Я имел в виду его довольно-таки интересные отношения с миссис Бердвайр. Мы все видели, насколько взволновало его одно только упоминание ее имени. А потому он мог скорее опасаться, что столкнется здесь с ней.

– Как и Уинтер.

Эти слова произнес Эплби. С этого момента, решил он для себя, настала его очередь взрывать небольшие бомбочки.

– Мой милейший Эплби, – Буссеншут повернулся к нему с выражением откровенного удивления, – либо я ослышался, либо вы действительно сказали…

– Когда вчера вы появились на террасе, Уинтер мгновенно распознал всех троих. Шуна он вычислил гипотетически, а вас и миссис Бердвайр просто узнал в лицо. После чего поспешил скрыться в доме. Мне его бегство показалось странным – до той встречи Уинтер проявлял живейшее любопытство ко всему и всем. Разве не так, Уинтер?

– Несомненно, так.

– А потому я навел справки там, где это возможно. И выяснил, например, что когда Тимми Элиот впервые упомянул при Уинтере о миссис Бердвайр, Уинтер реагировал на ее имя так, словно никогда прежде не встречался с этой женщиной.

– Любопытно, – сказал Буссеншут. – Весьма любопытно. Уинтер, если не ошибаюсь, слева от вас стоит вазочка с миндалем?

Уинтер передал ему орешки, окинув Эплби взглядом, в котором восхищение смешалось со здоровой иронией.

– И что же дальше? – спросил он.

– Стало очевидно, – продолжил Эплби, обращаясь к Буссеншуту, – что миссис Бердвайр представляет собой какую-то темную страницу в прошлом Уинтера. Он не хотел сходиться с ней лицом к лицу. А с тех пор как мы оказались в аббатстве, он с достаточно жалким видом постоянно озирается по сторонам, готовый в любой момент снова сорваться с места, если упомянутая леди вздумает нанести Шуну визит. Чувствуется, что интриган из него никудышный.

Эплби с серьезным видом покачал головой.

Однако сам Уинтер слушал все это, не выказывая никаких признаков беспокойства. Он опустошил свой бокал, рассеянно кивнул, бросил беглый взгляд вдоль стола и совершенно просто признался:

– Я ограбил ее.

– Так это вы ее ограбили! – Буссеншут откинулся на спинку стула как громом пораженный. – Вы хотите сказать, что ограбление, о котором с таким возмущением рассказывали нам в преподавательской, совершили…

– Милейший ректор! – Теперь уже Уинтер выглядел несказанно изумленным. – Вы, вероятно, с кем-то меня спутали. При ограблении, о котором я рассказывал, на самом деле ничего похищено не было. Все вещи презабавным образом к ней вернулись. Я же признаюсь в подлинном ограблении. Украденное мною лежит сейчас в моей комнате в колледже. И это было ограбление с применением насилия.

Буссеншут посмотрел в дальний конец стола.

– Как мне жаль, что нас не слышат сейчас Маммери. Он бы просто купался в подобных новостях.

Но Уинтер упрямо покачал головой.

– Я во всем признаюсь. Эплби взял мой след, и для меня это единственный шанс оправдаться. Но я не сделаю этого, пока мой рот набит потрясающей камбалой из Дувра. Вам придется набраться немного терпения.

И Уинтер невозмутимо продолжил поглощать аппетитную рыбу.

Они втроем уединились в спальне Буссеншута, даже не извинившись перед хозяином и остальными гостями. Это могло бы сойти за невежливость, если бы было хоть кем-то замечено. Но все сошло гладко, хотя Буссеншут откровенно демонстрировал склонность рассматривать Уинтера чуть ли не как арестанта и обставил их отход с соответствующей церемонностью. И все равно только очень внимательный наблюдатель смог бы увидеть в их бегстве некоторую странность. Однако большинство гостей сразу же направились осматривать собрание картин Шуна, и вряд ли их кто-то хватился бы до торжественного сбора перед демонстрацией коллекции, намеченной значительно позже.

– Однажды в Алеппо… – начал свой рассказ Уинтер, но тут же сделал паузу, чтобы раскурить трубку.

Эплби, который за сорок восемь часов в Раст-Холле приобрел повышенную чувствительность к вероятным литературным аллюзиям, покосился на него с подозрением.

– Вы уверены, – спросил он, – что не путаете себя с Отелло? У того есть реплика с поразительно похожим началом.

– Однажды в Алеппо, – повторил Уинтер не моргнув и глазом, – мне довелось встретиться с этой жуткой женщиной. Как я попал туда, уже не помню. А что делала в тех краях она, так и осталось мне неизвестным.

– Обитатели этого в прошлом процветавшего города, – не удержался Буссеншут, – славятся по всему Востоку необычайным изяществом своих манер. Это могло привлечь туда либо вас, либо ее, но кого именно, не отважусь даже предположить.

– Мы познакомились, осматривая акведук – главную местную древнюю достопримечательность. Миссис Бердвайр…

– Стоп! – воскликнул Буссеншут. – Алеппо посвящены несколько весьма живописных глав из ее книги «Обрезанные собаки». Но не припоминаю, чтобы там упоминалось знакомство с мистером Уинтером.

– А у мистера Уинтера не было даже случая назвать ей свою фамилию. Экспансивная леди сразу дала понять, что ее не интересуют излишние подробности. Но вот наша с ней дружба крепла с поразительной скоростью. В конце осмотра акведука я удостоился чести быть посвященным в самые детальные воспоминания о ее замечательной жизни, изучению которых по книгам вы, милейший ректор, уделили несколько последних дней. Затем мы уселись в экипаж – старую развалину, но на резиновом ходу, – который она закрепила за собой, и отправились к ней домой. Она уже провела тогда в Алеппо несколько месяцев, а прибыла туда (что крайне важно в этой истории) непосредственно из Греции. Кажется, именно в Алеппо она намеревалась написать книгу о Греции, чтобы накропать воспоминания об Алеппо, перебравшись в какое-то другое место. А между тем в Алеппо ей удалось устроиться с максимальным комфортом. В этом городе имеется немало вместительных особняков, и она сумела подобрать один из них, причем только что отремонтированный. Помнится, я бродил в фисташковой роще, окружавшей дом, отмечая, насколько это уединенное и тихое место. Сам того не сознавая, я уже готовился к своему преступлению.

– Создались благоприятные обстоятельства, – ехидно заметил Буссеншут, – и ваша подлинная натура немедленно проявилась во всем великолепии.

– Несомненно. Но то же самое произошло с натурой миссис Бердвайр. Для меня до сих пор непостижима ее склонность откровенничать с совершенно случайными знакомыми. Она вновь попотчевала меня воспоминаниями, но теперь уже из малопригодной для публикации серии. А затем мы, видимо, достигли той степени близости, когда разговор зашел на самую интимную тему. О канализации.

– Ну, разумеется, о канализации. – Буссеншут вздохнул, словно имел подобный опыт с женщинами в молодости и сожалел о быстротечном времени.

– Интересы миссис Бердвайр многогранны, но ее настоящая страсть – водопроводы и системы канализации. Многочисленные путешествия позволили ей собрать огромное количество самой интригующей информации на эту тему, как и примечательных личных наблюдений. Беда заключалась в том, что меня все это не интересовало и не интересует ни в малейшей степени. Несомненно, в результате какого-то прискорбного инцидента еще в детстве, которому только доктор Чоун способен дать научное объяснение, мое отношение к канализации и всему, с ней связанному, сделалось сугубо негативным. Едва миссис Бердвайр оседлала любимого конька, мне стало до такой степени скучно, что я, продолжая изображать внимательного слушателя, мыслями уже отправился в завтрашний день, когда собирался пешком пуститься вдоль песчаных дюн в сторону Искендеруна… Но как вы сами столь метко отметили недавно, уважаемый ректор, просто поразительна способность одного явления вытекать из другого. Каким невероятным образом взаимосвязаны многие вещи!

Буссеншут наморщил лоб, словно ему задали сложную задачу.

– Самое существенное в системе канализации состоит в том, что для нее требуется большой объем земляных работ, как и при археологических раскопках. Не в этом ли взаимосвязь, на которую вы намекаете?

И его лоб разгладился, а на губах заиграла улыбка довольства собственной догадливостью.

– Вы совершенно правы. Хотя миссис Бердвайр была осведомлена о системах канализаций с древнейших времен и до наших дней, она придерживалась удивительно консервативных взглядов в том, что касалось ее самой. Короче говоря, она повсюду устраивала для себя обычную выгребную яму с добавлением антисептика. Таким сооружением был снабжен особняк в Алеппо, и мне пришлось пару раз лично проинспектировать его (по понятным причинам). И такими же «удобствами» миссис Бердвайр обставила свою жизнь в Греции. И когда там рыли выгребную яму, как совершенно мимолетно упомянула она в разговоре со мной, то обнаружили нечто другое. По моей просьбе она показала мне находку. И это оказался… Вы не поверите… – Эплби с интересом отметил полудетскую серьезность и драматизм, с которым Уинтер произносил сакраментальную фразу. – Это оказался античный мрамор.

Буссеншут не слишком заинтересовался.

– Что-нибудь греко-римское, как я предполагаю.

– Вовсе нет.

– Эллинистическое?

– Маленькая древняя мраморная скульптура. А патина! Бог знает, в чем она лежала, но патина такая, какой вы еще не видели. Миссис Бердвайр вещица понравилась. У нее приятная улыбка, так она сказала.

– О, боже, – выдавил из себя Буссеншут. – О, боже милостивый!

– Поскольку фигурку обнаружили совершенно неожиданно при рытье обычной ямы для дерьма, миссис Бердвайр отнеслась к ней как к «счастливой» монете, найденной случайно. Обычно, чтобы носить потом как талисман «на счастье», люди просверливают в таких монетах отверстия. Миссис Бердвайр предложила просверлить дырочку и в мраморной фигурке.

– Это плохо, – сказал Буссеншут. – Так не годится. Я однажды видел Венеру Милосскую с часами в животе. Но то была все-таки копия. А для каких же целей…

– Для пруда с рыбками. Она мечтала устроить здесь, у себя дома, такой пруд и посчитала, что если фигурку как следует отскоблить…

Буссеншут в голос застонал.

– …ее можно использовать как насадку разбрызгивателя для фонтана.

– Довольно, Уинтер! Мы с мистером Эплби вникли в суть дела. Словом, вы завладели этим мраморным изделием.

– Вы выразились слишком мягко, ректор. Я украл его. Я грубо поступил с этой женщиной и ограбил ее. Причем все обстоятельства складывались в мою пользу. Она предложила выпить чая и вызвала слуг. Но никто не явился на ее зов. Не сомневаюсь, она наняла в услужение половину населения Алеппо, стоило ей приехать туда, но как раз в нужный момент – и я воспринял это как прямое поощрение свыше, – в доме не оказалось ни души, чтобы помочь ей. Мы заварили чай сами, а хозяйка объяснила отсутствие прислуги. Как раз в это время пять разных правительств, претендовавших на власть в стране, запустили по радио самые интересные программы, какие только можно было создать за деньги, и обыватели Алеппо оказались слишком слабы, чтобы отвергнуть удовольствие бесплатно развлечься. Мы выпили чай, а затем (как я и говорил, мною руководила сама судьба) миссис Бердвайр настояла, чтобы я непременно осмотрел подвал ее дома. Между тем, чтобы завладеть мрамором, я уже и так готов был заточить ее в самое мрачное подземелье. Но в этом не возникло необходимости. На следующий день прибывала ее подруга леди Пайк, не выносившая жары. А потому миссис Бердвайр оборудовала комфортабельную гостиную в прохладе подвала. Я задержался при входе, убедился, что дверь толстая, а засов крепкий, и втолкнул хозяйку внутрь.

– Втолкнули? – удивился Эплби.

– Да, мне пришлось толкнуть ее в спину и сильно. Удивительно, насколько живучи в нас джентльменские предрассудки. Честное слово, к каким маневрам я только не прибегал, чтобы незаметно ускользнуть от нее и бежать, но в итоге без необходимости втолкнуть в комнату и запереть обойтись не удалось. На этом, собственно, мой рассказ кончается. Я спрятал мрамор в карман, добрался до своей гостиницы, упаковал багаж и уже через час находился на пути в Александретту. Там я сел на пакетбот, который через три дня доставил меня в Сплит. А еще ночь спустя я оказался в Загребе. Мраморная вещица и ее оставшийся неизвестным похититель растворились на просторах Европы.

– И только теперь, – сказал Буссеншут, – маска с преступника сорвана. В отличие от мистера Эплби мне никогда прежде не доводилось контактировать с преступными элементами – если только не считать нашего нынешнего хозяина опасно близким к этой категории, – но должен признать, что подобное общение представилось мне весьма интересным. Скажите, Уинтер, как вы чувствовали себя потом? Вы не шарахались от каждого встреченного на улице полицейского? Вас не снедали угрызения совести? Инцидент не помешал вам в дальнейшем эстетически наслаждаться видом объекта, заставившего вас совершить подобный поступок? И если бы ситуация повторилась, пошли бы вы на такое снова?

Уинтер рассмеялся, но коротко и не слишком весело.

– Я свалял большого дурака, – сказал он. – И понимаю это. – Он повернулся к окну, где стоял Эплби. – Но и вы должны войти в мое…

Но Эплби у окна уже не было. Он быстро и бесшумно приблизился к двери. Уинтер лишь начинал свою реплику, когда сыщик повернул ручку, дверь резко распахнулась, и в комнату ввалился сэр Арчибальд Элиот.

– Всегда крепко опирайтесь на каблуки, – порекомендовал Эплби, – и следите за ручкой двери, чтобы вовремя заметить, если она начнет поворачиваться. А в этом случае не пытайтесь пятиться назад – только потеряете равновесие. Наоборот, выпрямитесь, постучите в дверь, хотя она уже все равно открывается, и будьте готовы блефовать.

– Но я ведь не подслушиваю под дверью. – Казалось, из всех присутствовавших в спальне Буссеншута Арчи Элиот смущен меньше остальных. – Я подглядываю в замочную скважину. Такое мелкое нервное расстройство. У него даже есть мудреное медицинское название. Страдаю им с самого детства. Разумеется, приношу свои глубочайшие извинения.

– Вы хотите сказать, – спросил Уинтер, – что об этом вашем… э-э… нервном заболевании известно всем?

– Именно так. Подобный недуг, знаете ли, невозможно скрыть. Слишком часто ловят за этим занятием. Ужасно неудобно! – Арчи весьма легкомысленно улыбнулся. – Даже унизительно! Да, самое подходящее слово – унизительно! Но в наши дни люди более терпимы к такого рода болезням. Что-то случается с тобой в детстве, и вот вам последствия. А теперь давайте найдем чего-нибудь выпить.

– Нет, – возразил Эплби, – нам сейчас лучше поговорить по душам.

Арчи уселся на кровать и вздохнул.

– Опять о Пауке? Тут уже никаких концов не найдешь. Сплошной лабиринт.

– Как раз наоборот. – Эплби стал крайне серьезен. – Выход из лабиринта уже виден. В общих чертах мне известно, зачем устраивались все эти злые шутки.

– Уважаемый сэр, но нам всем это давно известно. – Арчи не смог скрыть издевки. – Ричарда пытались свести с ума. Но только шутник избрал мишенью не того человека.

– Ричард Элиот, – вставил замечание Буссеншут, – действительно показал себя крепким как скала. Вот если бы объектом преследования стало мягкотелое существо вроде Хораса Бентона…

– И я знаю, хотя опять-таки лишь в общих чертах, зачем мы нанесли визит в эту фальшивку, именуемую аббатством. Меня интересует Джаспер Шун. Причем интересует гораздо сильнее, чем кто-либо из Раст-Холла, включая даже вас, сэр Арчибальд. Мне сообщили о вашем с ним давнем знакомстве. Не хотите поделиться с нами своей оценкой этого персонажа?

Глазки Арчи, так недавно, по его собственному признанию, подглядывавшие в замочную скважину, теперь сузились в щелки, словно он приготовился защищаться.

– Вы называете это знакомством? Да, я построил для него совершенно безумную башню!

– А потом поссорились с ним?

– Верно. Но только я сделал все, чтобы ссора поскорее закончилась, когда кое-что узнал о нем. Проще говоря, я струсил и сдался. У меня есть приятели в самых разных сферах бизнеса. И мне прозрачно намекнули, что с Шуном лучше не сталкиваться на узкой тропе. Он опасный человек.

– О, да бросьте! – Уинтер стоял у окна и смотрел на дорогостоящие руины внизу. – Порой выглядит зловеще, но чтобы быть опасным… – Он обвел рукой нелепые сооружения, как бы подчеркивая свою точку зрения.

Арчи повернулся к Эплби и Буссеншуту.

– Уинтер полагает, – сказал он, – что человек не может быть опасен, если окружил себя кучей литературных раритетов и дорогих антикварных вещей. А вот мне так не кажется. – Его лицо вдруг зажглось неприкрытой злобой. – Возьмите, к примеру, инженера из книжек моего кузена. Трудно вообразить более образованного и культурного человека. Но именно он в критических ситуациях наиболее ловко обращается с пистолетом. Хотя это я к слову. На самом же деле Шун действительно опасен. За всеми его утонченными манерами скрывается мощный, не знающий преград и изощренный ум. Впрочем, об этом можно догадаться. Но вот о чем никто не подозревает, так это о злопамятстве и методичной мстительности Шуна… Короче, мы снова стали друзьями, но целиком на его условиях.

– И это вы, – как бы между прочим заметил Эплби, – организовали наш приезд сюда?

Арчи ухмыльнулся.

– Мне, видимо, показалось, или вы сами заявили, что вам понятен смысл визита. – Он посмотрел на часы. – А сейчас пришло время осмотреть коллекцию. Боюсь, мне придется прервать нашу милую беседу. Понимаете, – он двинулся в сторону двери, – нужно успеть перед этим взглянуть на пару вещей.

Арчи указал на замочную скважину и удалился.

– Наглец! – воскликнул Буссеншут, не сразу найдя подходящее определение. – Редкостный наглец! – повторил он.

В спальне стало тихо.

– Уинтер, вас, как я понимаю, занимает привычка сэра Арчибальда подглядывать в замочные скважины.

Уинтер улыбнулся.

– Да, это занятно, – кивнул он и медленно подошел к окну. – А теперь скажите, Эплби. Арчи – тот, кто вам нужен?

– Арчи? В этом меня пытался убедить сэр Руперт. Но только для чего он мне нужен? В чем смысл?

– В злобе. В озлобленности иждивенца, вылившейся в патологическую ненависть. Арчи склонен к враждебным проделкам. Вспомните, как он издевался за завтраком над мисс Кейви. А собаки Андре? Уверен, за этой грязной шуткой тоже стоял Арчи. И он единственный не имел алиби, когда похитили Ренуара. Есть свидетельница, что и отравил он себя сам. Вы почему-то не придаете этому значения. Примем во внимание и литературный привкус шуток – того же «Любовного ростовщика». Разве все не сходится? Более того, нам известно, что Арчи уже заимствовал идеи из книг кузена. Именно у него он нашел описание отмычки и вскрыл винный погреб Ричарда. Все говорят, что Арчи, единственный, часто рылся в рукописях…

Эплби слушал с нескрываемым скептицизмом.

– Да, и ко всем этим неубедительным и слишком поверхностным наблюдениям мы можем добавить еще пару гораздо более весомых аргументов. Но все равно…

– Каких аргументов?

– Я говорю о двух обстоятельствах, делающих Арчи более подозрительной персоной, нежели не менее озлобленный Руперт. Если бы Ричард Элиот сломался, и книги перестали издаваться, Руперт потерял бы деньги, а Арчи – нет. По крайней мере, так мне говорил Руперт, а он едва ли стал бы лгать. И второе: у Руперта есть алиби на время первого происшествия – ограбления дома миссис Бердвайр. Он был в Шотландии, но опять-таки, если верить ему самому. По моей просьбе сейчас это проверяют, но, скорее всего, он и на сей раз не вводит нас в заблуждение. Однако, даже подкрепив ваши суждения новыми пунктами, выдвинутые вами подозрения остаются шаткими.

– Могу предположить, – сказал Буссеншут, – что для Уинтера последней каплей стали замочные скважины.

– Вот именно! Когда я сталкиваюсь с трудной задачей в собственной работе, то по опыту знаю, что самое простое решение наверняка и есть верное. Теперь повторим, что является наиболее таинственным в нашем деле. Это так называемое «ясновидение» шутника. А знаете, Эплби, каким я впервые увидел Элиота в поезде по пути в Раст? Он шел по вагону и разговаривал сам с собой. У него привычка думать вслух, о которой он, как мне кажется, даже не догадывается.

Можно отсюда сделать вывод, что секреты узнаются через замочную скважину? Действительно крайне простое решение. Между прочим, первым об этом подумал Кермод. У меня с ним состоялся разговор не до конца ясный по содержанию, но, как мне показалось сразу, существенный. И он почти открытым текстом сказал, что дает мне важнейшую наводку, если у меня есть желание прислушаться к его словам. Его выражение: «Замочная скважина – наилучший источник секретной информации». Обстоятельства, сопутствовавшие и нашему разговору, сделали его ремарку немного двусмысленной, но мне нет нужды вдаваться в детали. Вы, значит, считаете, что Элиот сам выбалтывал свои мысли по поводу будущих сюжетов, когда Арчи подслушивал под дверью?

– Верно. И только испуг Арчи, больная совесть и опасения, что происшествие, случившееся несколько минут – назад, наведет нас на его след, повлекли за собой всю эту чепуху о привычке подглядывать в замочные скважины, но не подслушивать… Кстати, если вернуться к эпизоду с отравлением после кражи Ренуара. Миссис Моул – видела, как он принял наркотик. Однако вы упорно настаиваете, что ее показания не имеют особого значения. Почему?

– Почему? – Эплби повернулся к Буссеншуту с видом человека, который задает задачу и ждет немедленного ответа от способного ребенка.

Буссеншут и в самом деле просиял, словно получив конфету за сообразительность.

– Я не особенно вник в предмет вашей дискуссии, – сказал он. – Но, как мне стало понятно, обстоятельства здесь таковы. Мужчину обнаруживают в состоянии наркотического опьянения. Позже выясняется, что он принял наркотик самостоятельно, но этот факт Эплби не считает таким уж важным. Ответ я вижу только один: мужчина, о котором идет речь, регулярно принимал наркотики.

– В самую точку! – Эплби даже развеселило разочарование на лице Уинтера. – Миссис Моул не хватило элементарной наблюдательности. Арчи постоянно принимал небольшие дозы бог знает какого вещества – быть может, новейшего патентованного эликсира вечной молодости. И именно это обстоятельство позволило кому-то другому отравить его в ту злосчастную ночь. Арчи не стал бы исполнять главную роль в игре, не подкрепившись спиртным. А в напиток непременно добавил бы свое лекарство для продления жизни, или что там еще он мог принимать. Отличный шанс для мало-мальски ловкого человека подменить пузырьки с таблетками.

Уинтер покачал головой.

– Нет никаких доказательств его отравления кем-то другим. Привычка Арчи постоянно принимать некое средство не опровергает возможности, что в том случае он не выпил вполне сознательно совсем другое. А теперь вернемся к всезнайству шутника. Теория замочной скважины вас не убеждает. Не потому ли, что вы имеете собственную, более убедительную версию?

Эплби, на какое-то время взявший инициативу в свои руки, вдруг попытался отойти в тень.

– Да, у меня есть версия, – сказал он, – но настолько невероятная, что я сам пока не доверяю ей. Будь я способен принять вашу, для меня она стала бы гораздо предпочтительнее, как и рассуждения на ту же тему Белинды. Она считает, что ее отец работает в состоянии некоего транса, при котором вполне может бормотать свои идеи, а злоумышленнику остается только подслушивать. Но это было бы слишком просто. Обычно Элиот следит за собой и к тому же достаточно сообразителен. Я хочу лишь сказать, что если бы ваши теории оказались справедливыми, он давно бы сам обо всем догадался. Как, к примеру, он тщательно рассмотрел и отверг ваше предположение о парамнезии. И если он разговаривает сам с собой, то наверняка знает об этом. И, столкнувшись с загадкой, сразу же задумался бы о возможности быть кем-то подслушанным. Нет, я предпочитаю свою гипотезу, какой бы странной и даже в известной степени мучительной она ни была.

– Ну, и в чем же она состоит?

Эплби усмехнулся.

– Я бы только разочаровал вас, – сдержанно сказал он, – если бы все выложил в подобный момент. Моя версия еще слишком сырая. Картина всего этого дела (если его можно назвать делом) далеко не завершена для меня. – Он выдержал паузу, словно поразившись заключенной в собственных словах иронией. – И она рисуется передо мной чрезвычайно фрагментарно и необычно. В основном на основе моих впечатлений от того, что и как говорят люди. – Он начал беспокойно расхаживать по комнате. – Но в то же время для подобного подхода к проблеме нет недостатка в материале. Разглагольствования Шуна о безглазых креветках – в них, знаете ли, заключен важный смысл. Сразу становится очевиден мир разрушительных фантазий, на основе которых он построил свою карьеру. И это же касается других. Люди таковы, каковы они есть. Но стоит им разговориться, и ты начинаешь понимать, какими они себя воображают.

– Все это, – заметил Буссеншут, – чрезвычайно поучительные психологические наблюдения. Но они никак не объясняют, почему вы предпочитаете затаиться со своей версией. Как сторонний наблюдатель крайне странных событий я бы с большим интересом выслушал ваши соображения, что происходит на самом деле и кто за этим стоит.

– Возможно, это некто, с кем вы до сих пор не встречались: мужчина, которого зовут Андре Неизвестный.

– Андре? – резко переспросил Уинтер. – Что ж, это уж точно личность зловредная.

Эплби замер и решительно покачал головой.

– Вот в чем заключалась ваша ошибка с самого начала. Зло, злонамеренность, озлобленность не составляют существа вопроса. Мы имеем дело с мастером розыгрышей.

– Ну, разумеется. Но вы же…

– А что такое розыгрыш? Это шутка, подразумевающая действие.

4

Хорас Бентон расхаживал по спальне.

Как все спальни в аббатстве, эта комната имела определенный исторический декор, и, куда бы Бентон ни повернулся, его взгляд упирался в потускневшие золотые нити старинных гобеленов на покрытых дубовыми панелями стенах. Он смотрел на восток и перед ним вставала история Прокны[117]; разворачивался на каблуках и видел, как бог приходит к Данае в виде золотого дождя. Слева была изображена Европа верхом на быке, а справа представала бурная сцена похищения сабинянок. Но ни одно из этих замечательных произведений искусства не доставляло Бентону радости в его нынешнем настроении. Он ненадолго задержал взгляд на поддерживаемых металлической треногой огромных поленьях, пылавших внутри широкого камина. И завалился на постель – роскошное ложе с резными крылатыми конями и покрывалом из плотной тафты, но снова поднялся и стал ходить из угла в угол. В серебряном подсвечнике горели желтые и белые парафиновые свечи трех разных размеров; серебряный кувшин с водой стоял в серебряной раковине, позолоченной изнутри; рядом с кроватью лежало целое собрание вручную разрисованных молитвенников рядом с серебряными сосудами с пивом и вином, свежайшими лепешками и буханкой ароматного хлеба. Но Бентон не обращал внимания на все эти элементы тщательной реконструкции прошлого облика комнаты. Он подошел к окну и некоторое время оглядывал нелепые сооружения и развалины каменных владений Джаспера Шуна. Судя по выражению лица, он был бы счастлив знать, что эти горделиво взметнувшиеся вверх башни обречены на скорое разрушение.

– Очень жаль… – произнес Бентон, но вынужден был оборвать фразу, услышав стук в дверь.

Это был хозяин аббатства. Седой и благообразный, умиротворенный, но с морщинами от угрюмых мыслей, прочертившими лоб и залегшими в уголках рта, Шун вошел в комнату. И замер в удивлении. Бентон уже облачился в свободного покроя плащ.

– Собрались на прогулку, дорогой друг?

Бентон тревожно покосился на бывшего работодателя.

– Нет, отправлюсь в город. За мной заедет машина.

– Уезжаете? Но это будет для нас большая потеря. Надеюсь, не вздорный взрыв шутихи испугал вас? Весьма странные события произошли в Расте, а теперь нас, кажется, удостоили чести, перенеся действие сюда. Уверяю вас, нет никаких причин опасаться. Но, вероятно, все это слишком живо напомнило о прежних временах?

– Я непременно вернусь, – произнес Бентон без особого энтузиазма. – У меня срочное дело в городе, но я возвращусь к ужину. Очень жаль… – Он сделал паузу, словно сам еще не понимал, о чем сожалеет. – Мне очень жаль, что приходится на время вас покинуть.

– Рад слышать эти добрые слова. И, конечно же, я не должен мешать вам завершить срочные дела в этот серый воскресный день. Хотя, не скрою, надеялся, что вы поможете мне развлечь наших новых гостей. Я уже начал посвящать их в труды и цели Общества друзей.

Бентон издал в ответ нечленораздельный звук.

– Я пытался донести до них свою скромную надежду, что результаты нашей работы увенчаются однажды крупным успехом и получат большой резонанс. По-настоящему громкий резонанс.

Эти двусмысленные фразы, почему-то напомнившие падших ангелов Мильтона, доставили Бентону краткое, но утонченное удовольствие.

– Понимаю, – сказал он, – но я теперь настолько далек от всего. Мне бы хотелось…

– Но все же, – прервал Шун, задумчиво глядя на собеседника, – для человека часто бывает полезным пожать руку своей умершей сущности.

Бентон заметно вздрогнул.

– Помилуйте, Шун. Я вас не понимаю.

– Я всей душой предан прошлому. – Шун жестом обвел комнату. – Но только не недавнему прошлому. Не тому, которое, как иногда бывает, способно восстать против нас самих. А с людьми, подобными нам с вами, такой поворот событий весьма вероятен. – Он небрежным толчком ботинка вернул на место одно из поленьев в камине. – Кажется, все у тебя под контролем, но никто не гарантирован от неприятных сюрпризов. Вы согласны?

– Да, конечно, согласен. Однако…

– Однако вам хотелось бы того, сего, пятого, десятого. – Теперь Шун улыбался далеко недружелюбно. – А мне хотелось бы чуть более полного понимания происходящего. Я терпеть не могу взрывов, даже если они шутливо устраиваются милейшими Элиотами. И мне не нравится, что вы в страхе бежите из аббатства. Хотя, разумеется, мне не известны причины.

– Спешу вас заверить, – сказал Бентон, – что мой отъезд не связан с какими-то тревожными для вас обстоятельствами.

– То есть прошлое, восставшее против вас, не является нашим общим прошлым?

– Нет. Вернее, я хотел сказать, что никакое прошлое не восставало даже против меня одного. Сама подобная мысль абсурдна.

– И брат мисс Эплби, полицейский, здесь ни при чем?

Бентон изумленно на него уставился.

– Я что-то совсем перестал вас понимать. Мне ничего не известно ни о каком полицейском.

– Хорошо. Прошу меня простить. Я уже не так молод, как прежде, и мне порой начинают мерещиться заговоры. У вас никогда не возникает ощущения, что кто-то строит против вас козни? Впрочем, вам лучше отправиться выполнять свое неотложное задание.

– Задание? Какое задание?

– Доверьтесь мне, Бентон. Кто так срочно посылает вас в город и зачем?

Попытки Бентона опровергнуть слова Шуна прервал громкий стук в дверь. Она открылась, и на пороге возник Буссеншут.

– Бентон! Я слышал, за вами прислали машину. Надеюсь, вы не покидаете нашего благородного хозяина?

С восклицанием, в котором при желании можно было расслышать раздражение, Бентон схватил шляпу.

– Как я только что сообщил мистеру Шуну, мне нужно наведаться в город.

– В город? Поистине, вы меня удивляете. Но вы ведь вернетесь?

– Да, вернусь.

Буссеншут удовлетворенно кивнул.

– Это самое главное, – сказал он. – Но только, пожалуйста, не передумайте.

Осмотр коллекции Шуна, носил отчасти характер интерлюдии – эпизода, поучительного в своей сущности, но не имевшего вроде бы прямого отношения к смутной драме, назревавшей в аббатстве. Именно так отнесся к экскурсии Эплби и лишь позже отчетливо понял, что это была логическая часть подготовки к двум отдельным катастрофическим событиям. В отличие от Тимми Элиота Эплби никогда не коллекционировал ни бабочек, ни чего-либо другого и даже несколько презирал собирательство любых материальных объектов, витая мыслями далеко от демонстрируемых им экспонатов.

Коллекция размещалась в так называемой Длинной галерее, приятном образце домашней архитектуры эпохи Тюдоров, которую Шун умудрился устроить в своем эклектичном особняке. Расположенная там, где при необходимости можно было более экономично распорядиться площадями, создав множество других полезных помещений, галерея протянулась практически через весь дом, и суровость ее архитектурного облика заметно смягчалась кое-где встречавшимися нишами и коридорами, уходившими в боковые пристройки. Арочный потолок держали устремленные вверх каменные перекрытия и балки с грубоватой резьбой, аскетизмом напоминавшие о Средневековье, зато нижняя часть (как и полагалось для обширной библиотеки) целиком относилась к эпохе Высокого Возрождения. Укороченные коринфские пилястры из монолитного белого мрамора были наполовину погружены в стену, отделанную мрамором зеленоватого оттенка, а вверху опять переходили в чисто готические капители. Шесть каминов с системой электрического обогрева, надежно замаскированной за коваными решетками работы самого Никколо Гроссо, являли собой лучшие образцы резьбы по камню пятнадцатого столетия, причем, как и изобилие религиозных деталей, ясно указывало, что не так давно они являлись принадлежностью храмовых сооружений. Канделябры, как поспешил объявить Шун, были созданы по эскизам самого Челлини. Практически всем экспонатам из серебра приписывалось авторство Франческо ди Сер Джорджио да Граведона. Распятие над главным камином изготовил Калуцио да Тоди. Книжные стеллажи закупили у фирмы «Бэггинс энд Рэгг», но их стальная несгораемая основа была отделана сверху под мягкую древесину итальянского грецкого ореха с резными и позолоченными опорами между полками. И даже на крупные стальные решетки, прикрывавшие полки снаружи, нанесли состаренную тусклую позолоту. В ковер тоже вплетались большие золоченые шнуры, а редкие предметы прочей мебели покрывал лак бледного кремового оттенка. Книги имели одинаковые переплеты из дорогой кожи, известной как пергамент. Все сошлись во мнении, что коллекция Шуна размещена со вкусом и изяществом.

Затем в тесном лифте гостей мелкими группами подняли на верхний этаж, где им пришлось ждать на продуваемой сквозняком лестничной площадке, пока с последней кучкой не прибудет сам Шун, чтобы открыть бронированные двери своей главной сокровищницы, формально считавшейся частью библиотеки. Причем, как заметил – Эплби, мистер Элиот держался во время этой церемонии с почтительностью и трепетом придворного, ожидавшего аудиенции самого великого из всех земных монархов прошлого.

– Знаете, Джон, – прошептал он, – поистине удивительно и восхитительно, что такой человек, как Шун, сколотивший состояние путем не всегда достойных интриг и до сих пор, по слухам, участвующий в сделках с оружием, которые многие назвали бы бесчестными и непатриотичными, умеет все же ценить величайшие достижения цивилизации.

– Что касается меня, то я больше уважаю в людях последовательность во взглядах и поступках.

Чело мистера Элиота несколько омрачилось.

– Несомненно, фигура он загадочная и противоречивая. Признаюсь, порой мне тревожно за Белинду. В устройстве жизни этого дома присутствуют некоторые аспекты, которые далеко не всем пришлись бы по душе… О, мой бог!

Двери распахнулись, и внутреннее помещение предстало во всем своем великолепии.

– Боюсь, обстановка скорее предполагает деньги, чем книжные познания.

Обстановка предполагала огромные деньги. Что только подчеркнуло поведение мисс Кейви, первой проникшей в святая святых собрания культурных ценностей Шуна.

– Какой богатый ковер! – воскликнула она и хлопнула в ладоши. Звук эхом отразился от мраморных стен и пошел гулять среди потолочных балок.

Вслед за ней вошли остальные гости, которые небрежно ступали по драгоценному ковру, бросая осторожные взгляды на раритеты, размещенные вдоль стен. Музеи чем-то напоминают железнодорожные вокзалы: только обилие публики придает им подлинную жизнь. А вот в помещениях частных собраний зачастую царит атмосфера, совершенно враждебная всему, что еще не окончательно мертво. Гости Шуна вскоре почувствовали свою неуместную живость, сбились в кучку и примолкли.

– А теперь, – сказал Шун, шагнув в центр зала и принимая вид гида и ученого-лектора одновременно, – я покажу вам то, что представляет для всех нас сегодня главный интерес.

Он действительно провел гостей в одну из глубоких ниш и распахнул книжный шкаф. Причем с первого взгляда никто ни на секунду не усомнился, что там хранилось. На тридцати семи безупречно гладких пергаментных корешках сверкали тридцать семь позолоченных пауков, чьи лапки прихотливо изгибались поверх тридцати семи ярких, напечатанных затейливым шрифтом названий. Здесь, освещенные Челлини, согретые Никколо Гроссо, отраженные в чистейших поверхностях серебра Франческо ди Сер Джорджио да Граведона выстроились в ряд популярные, но недолговечные сочинения, которые мистер Элиот написал для столь же непритязательных людей, каким был он сам.

– Мне с большим трудом, – сказал Шун, бережно снимая с полки одну из книг, – удалось достать сигнальный экземпляр «Первого поклона Паука»[118]. Никак не мог найти суперобложки. А когда наконец разыскал ее, для меня наступил поистине великий день.

«Первый поклон Паука» пошел по рукам посреди общего смущения. Все заметили, что мистер Элиот не знал, как реагировать на неожиданное появление своего детища в столь, казалось бы, неуместной обстановке. Впрочем, инциденты такого рода быстро исчерпываются при наличии хотя бы у кого-то из присутствующих самого обычного такта. Но лишь сэр Руперт, да и то после продолжительной паузы, решился вмешаться:

– Как сейчас помню, – и его грубоватый с хрипотцой голос тут же привлек всеобщее внимание, – Белинда рассказывала, что вы иногда даже читаете это.

Он пренебрежительно ткнул длинным и тощим пальцем в сторону полки с книгами кузена.

– Я их читаю постоянно и с жадным нетерпением дожидаюсь появления каждой последующей. – Шун, так ценивший утонченность манер, посмотрел на Руперта с удивлением и даже с упреком. – Мой любимый роман, – ему явно представлялось необходимым доказать, что его заявление не было всего лишь данью вежливости, – бесспорно, «Наемный убийца»: не знаю ни одного другого произведения в этом жанре, где тема мести раскрывалась бы так полно и детально.

И он коротко передал содержание упомянутого им сочинения.

– А теперь, леди и джентльмены, – продолжил Шун, закончив пересказ сюжета и следуя своим представлениям о светскости, – поскольку осмотреть всю коллекцию за несколько часов и даже за целый день совершенно невозможно, предлагаю сосредоточить наше внимание на том, что можно назвать краеугольными камнями английской литературы.

Раздался общий возглас одобрения, кто-то даже зааплодировал. Миссис Моул достала записную книжку; мисс Кейви тут же завела речь о сестрах Бронте; Гиб Оверолл, выпытывавший у Уэджа стоимость пергаментного переплета, пристыженно замолчал.

– С этого начинал я свое собрание. Преисполнился решимости приобрести краеугольные камни английской литературы! В тысяча девятьсот двадцать восьмом году продал восемнадцать тысяч лент из серии «Лучшие фильмы студии “Дримуорлд”» за сто шесть и девять десятых и принялся охотиться на Шекспира. Благодаря распродаже коллекции Ливицки в тысяча девятьсот двадцать девятом году и частному распределению вещей из собрания Смита вслед за скандалом тысяча девятьсот тридцать первого года, я заимел его. А полностью он стал моим к тысяча девятьсот тридцать второму году.

Шун пересек зал и остановился перед гладкой мраморной стеной. Привел в действие потайную пружину, и стена отъехала в сторону, обнажив огромную стальную дверь.

– Вот где теперь можно найти всего великого Шекспира, – заявил он.

Когда дверь сейфа тихо открылась, потянуло тленом – запахом разложения в смеси с ароматами предохраняющих и консервирующих химикатов; Эплби при этом вспомнился воздух в образцовых моргах. Гости осмотрели фолианты собраний сочинений – 1623, 1632, 1663, 1664, 1685 – все они были здесь наряду с полным набором изданий ин-кварто[119]. Не подлежало сомнению, что, вооружившись выручкой от продажи фильмов «Дримуорлд», Шун отправился на охоту за Шекспиром и «добыл его». Эплби передали сборник «Сонеты Шекспира. Из неопубликованного». В 1609 году кто-то купил эту книжку у Джона Райта у моста Крайст-Черч, заплатив пять пенсов и начав читать, вероятно, на пароме, направляясь в театр «Глобус», чтобы посмотреть постановку «Кориолона» или «Перикла». И теперь он держал это издание в дорогом переплете с гербом Шекспира на лицевой стороне и гербом Шуна (гиена на задних лапах) – на задней, навсегда избежавшее опасности потрепаться и вообще быть хоть кем-то прочитанным. С величайшим почтением Эпплбли открыл книгу: на титульном листе один из предыдущих владельцев еще в восемнадцатом веке оставил свой автограф – Джоханнес Мильтон. Перевернув несколько страниц, Эплби прочитал:

Ни мрамору, ни злату саркофага

Могущих сих не пережить стихов.

Не в грозном камне, выщербленном влагой.

Блистать ты будешь, но в рассказе строф.

Война низвергнет статуи, и зданий

Твердыни рухнут меж народных смут,

Но об тебе живых воспоминаний

Смерть презирая и вражду забвенья,

Ты будешь жить, прославленный всегда…[120]

Шун вежливо, но нетерпеливо протянул руку. И Шекспир перекочевал обратно в сейф. А минуту спустя гости, словно зрители представления фокусника, уже снова смотрели на ровную мраморную стену.

– В тысяча девятьсот тридцать третьем году, – сказал Шун, – я получил конфиденциальную информацию о приближающемся крахе Седьюнери и в течение двух месяцев без шума избавился от двух очень выгодных консессий, связанных с ним, одна из которых состояла в поставках африканской рабочей силы крупным предпринимателям в Аравии. И в важнейший с психологической точки зрения момент, я возник на пороге дома лорда Седьюнери. – Шун улыбнулся с видом ученого, сделавшего крупное открытие. – Скупив на корню его Мильтона, Купера, Байрона и Шелли, я сумел заложить основу особо ценной части коллекции: «Английская литература. Свободный голос!».

Гости выразили подобающее случаю восхищение, и хозяин провел их в другой конец зала, где свободный голос английской литературы был подвергнут осмотру. Здесь возникли некоторые сложности с ключами, поскольку этот наиболее дорогостоящий раздел укрылся за несколькими решетками. К обложке каждой книги прикрепили табличку с изображением процедуры подписания Великой хартии вольностей[121], причем, как было указано мистеру Элиоту, один из баронов, сыгравший в этом историческом событии важную роль, носил фамилию Шуне.

Затем Шун продемонстрировал собрание первоизданий Кольриджа, приобретенное после удачной сделки с акциями компании, торговавшей китайским медицинским опиумом, и коллекцию Вордсворта – плод удачных вложений в трастовый фонд компании в Уэльсе, планировавшей построить в районе между Хелвеллином и Скиддоу нечто вроде города-сада. Этот полезный для природы аспект деятельности особенно волновал Шуна, и он с грустью рассказал о работе фонда, увы, обанкротившегося в результате неразумных и безответственных финансовых операций некоторых своих чересчур корыстолюбивых руководителей и акционеров. Гости, поначалу чувствовавшие себя неуютно, теперь откровенно скучали. Только у некоторых из них оставались собственные цели, которые они продолжали преследовать.

Эплби, например, скорее по привычке, нежели в стремлении извлечь практическую пользу, внимательно наблюдал за поведением участников осмотра коллекции. Руперт Элиот уединился в одной из глубоких ниш в дальнем конце зала, где мог без помех пролистать некоторые образцы из той части собрания, именовавшейся Curiousa, которая содержала несметное количество самых непристойных книг, изданных по всему миру. Арчи Элиот тоже обогащался, но не духовно, а материально. Путем едва заметных манипуляций, вызвавших у Эплби в некотором роде восхищение, он успел украдкой сунуть в карман ценный экземпляр стихов Китса 1817 года и первоиздание в супер-обложке «Рубайята» Омара Хайяма. Для полицейского на каникулах это представляло всего лишь любопытную этическую проблему, и Эплби как раз предавался раздумьям над ней, когда его внимание привлекло нечто иное. А именно – манера держать себя Гиба Оверолла, пытавшегося – пока безуспешно – спровоцировать скандал. Эплби и раньше доводилось наблюдать у некоторых людей подобные симптомы готовности к политическому или идеологическому демаршу. Становилось очевидным, что компания мистера Ричарда Элиота не имеет шансов покинуть аббатство без новых неловких ситуаций. К тому имелись все предпосылки. Вероятно, мистер Элиот и сам предчувствовал это. Осматривая великую коллекцию Шуна, он на глазах впадал во все более глубокую депрессию.

Шун между тем перевел гостей от печатных книжных раритетов к рукописным. Некоторое время они рассматривали их, трепетно ощущая, что перед ними лежат очередные краеугольные камни чего-то другого. Затем они осмотрели то, что Шун описал им как «рукописную всякую всячину»: черновики, приписываемые известным авторам, начатые и брошенные произведения, описания неприличных сцен, проходившие под французским названием jeux d’esprit[122], неопознанные фрагменты и отрывки. Все это Уэдж, быстро уставший от созерцания такого количества «краеугольных камней», не способных принести никакой пользы современному издательскому бизнесу, весьма неуважительно окрестил мусорной корзиной английской литературы. Затем настала очередь писем.

Именно письма, как отмечал потом Эплби, оказались, с его точки зрения, самым интересным и ценным из всей громадной коллекции.

Как выяснилось, Шун разделил их на три собрания, и почти все мало-мальски выдающиеся деятели английской литературы были представлены в каждом из разделов: «Любовные письма», «Последние письма» и «Письма по денежным вопросам».

Оставалось только поражаться, сколь многим из самых знаменитых английских поэтов, философов, драматургов и прозаиков приходилось хронически искать друзей или любых других людей, способных одолжить им денег. Причем Шун с такой тщательной аккуратностью упаковал каждое письмо в целлофан, что они становились удобным объектом для изучения и сравнительного анализа приемов, к которым прибегали отдельные личности. «На этих материалах, – подумал Эплби, можно было написать отличную диссертацию («Тема нужды в английском эпистолярном жанре: 1579–1834 гг.»), или сатирическую повесть («Ненасытная муза»), или труд в стиле Герберта Чоуна с тонким интеллектуальным анализом психологии при выборе выражений с просьбой о ссуде («Нищета и стиль жизни литератора»)». Гости Шуна некоторое время внимательно изучали эти письма: отчаянные просьбы о помощи погасить долг за квартиру, полные боли послания о голодных детях и нехватке средств на чьи-то похороны, горькие жалобы на бесчестных родственников и плутоватых издателей. Здесь были письма, небрежно набросанные на оборотной стороне страниц отвергнутых рукописей, выведенные печатными буквами дрожавшей от гнева и перевозбуждения рукой, письма, где отчетливо просматривалось вплотную подступившее к авторам безумие, письма, несколько подпорченные с точки зрения коммерческой ценности, поскольку то там, то здесь слова смазали упавшие на лист бумаги слезы. Эплби обнаружил записку, в которой один из великих поэтов, получив вспомоществование от аристократа и в надежде на новые щедроты, писал, что в совершенном потрясении от моральной красоты поступка его светлости даже не сразу вспомнил, кому предназначалась присланная сумма – то есть ему самому.

А потом гости перешли к витринам с «Последними письмами».

И снова Эплби оставалось только изумляться, насколько по-разному встречали люди свой смертный час. Кто-то, еще недавно полный сил, энергии и жажды жизни, опускался до жалкого нытья. А кто-то, занесенный в разряд литературных рутенеров, занудных бытописателей вдруг поднимался до впечатляющего по своему мужеству прощания с читателями. Все это зависело, безусловно, от характера болезни и предсмертных мыслей. Поэт, воспевший моральную красоту поступка лорда-аристократа, посвятил последние минуты жизни написанию письма с трогательной просьбой позаботиться о судьбе своего престарелого слуги. Другой гений литературы умер, не доведя до конца длинного и путаного послания к любовнице, которую бросил тридцать лет назад: перед Эплби лежала в том числе и последняя из недописанных страниц с небольшой чернильной кляксой, оставшейся там, где перо выпало из мертвой уже руки автора.

«Последние письма», как обнаружил Эплби, вызывали у него повышенное любопытство, имели особую, невыразимую притягательность, какую, по всей вероятности, вызывали у сэра Арчибальда Элиота замочные скважины. Казалось странным, что если привычку Арчи любой осудил бы как занятие постыдное, то подобное подглядывание в письма умиравших людей к своим бывшим возлюбленным или близким друзьям считалось вполне достойным интересом культурного человека к деталям биографий знаменитых людей… Эплби прервал свои раздумья над этим парадоксом, заметив, что остальные гости переместились к разделу «Любовных писем».

– Мое собрание «Любовных писем», – заявил Шун, – столь полно представляет тему английской эротической корреспонденции, что я бы отважился предсказать: если однажды они будут опубликованы, то внесут огромный вклад…

Но внимание Эплби уже снова блуждало в стороне. На этот раз его привлек Джеральд Уинтер. Не отводя взгляда от писем, рекламируемых Шуном, он незаметно переместился к Тимми и Патришии.

– Вот они – подлинные Генри и Элеоноры, – заговорил он с ними вполголоса. – И заметьте, Тимми, они мало чем отличаются от своих призрачных братьев и сестер, созданных фантазией вашего отца в его книгах.

– Вне всякого сомнения, – ответил Тимми. Он говорил нарочито громко в явной попытке заставить своего куратора замолчать, привлекая к разговору повышенное внимание посторонних.

Но Уинтера не так просто было смутить и остановить начатую им беседу.

– Сексуальное вожделение. До чего же это знакомо и понятно каждому. Мимолетное и спорадическое, как почти все, чем мы окружены в своей жизни! Но вот то, что вы так нервно переименовали в «лубо́в», – иное, гораздо более сложное чувство, способное порой удивлять нас своей продолжительностью и постоянством. Фактор избирательности… – Он жестом привлек к разговору сначала Патришию, а затем и Эплби. – Фактор избирательности на глубоко подсознательном уровне дает о себе знать с необычайной силой, заставляя нас вроде бы вполне осознанно делать самый невероятный выбор, отвергая очевидные кандидатуры, толкает на непростительные измены, равно как и на необъяснимую верность избраннику. Вы согласны со мной, Оверолл?

Как и в случае с насмешками над мисс Кейви за завтраком, Уинтер намеренно переводил невинный разговор в целенаправленно лукавое русло. Он хотел завладеть вниманием Оверолла и пустил в ход все свое красноречие.

– И странности, сопровождающие подобные процессы, формируют основу для двух третей мировой беллетристики. Потому что странно ведущая себя женщина задевает тайные струны в умах читателей, заставляет обратиться к собственному опыту чуть ли не со времен школы, жадно следить за превратностями и похождениями ее смятенной души. А все потому, – он кивнул в сторону Шуна, поглощенного комментариями к своим письмам, – что мы и в реальной жизни знаем примеры прекрасной любви или унижений, осад непреступных крепостей и их сдачи, смертельной скуки, до крайности запутанных отношений, даже истинных трагедий. Причем наш хозяин стал обладателем самых ярких тому документальных свидетельств, какие только можно было купить за деньги от торговли фильмами «Дримуорлд» и медицинским опиумом.

Затем он по-дружески взял Оверолла за руку.

– Кстати, не хотите потихоньку сбежать от этого драгоценного любовного мусора и что-нибудь выпить?

Его попытка легкомысленной болтовни имела эффект, противоположный ожидавшемуся. Возможно потому, что пустопорожний вздор, который нес Уинтер, лишь усилил одолевавший Оверолла ужас, или не эти речи привлекли благодарных слушателей и он вознамерился тоже найти свою аудиторию, только Гиб Оверолл начал действовать. Он взял с витрины ближайшее к нему письмо и стал им размахивать. Он закричал. Оверолл кричал на втором этаже Длинной галереи Шуна. А Длинная галерея Шуна оказалась на редкость удачным местом для громких звуков.

Он кричал, потому что был неудачником, автором дешевых романов, упорно не желавших продаваться. Он кричал, потому что завидовал и негодовал, потому что боялся будущего, поскольку завтра ему могло стать страшнее, чем сегодня. Он кричал, ибо обозначенный Уинтером фактор подсознательного диктовал ему сейчас именно такую форму протеста, столь экстравагантную попытку напомнить о своем существовании. Это было слишком очевидно, чтобы не вызывать неловкости. Но демарш Оверолла имел и скрытый подтекст, производивший угнетающее, однако сильное впечатление. Сквозь его бессвязные возмущенные крики словно прорывались голоса Чаттертона и Бернса, агония нищих литераторов, которую Шун так славно систематизировал и запер в тюрьмах из целлофана, пергамента и марокканской кожи переплетов. И на какое-то мгновение этот угрюмый нездоровый человек с несостоявшейся судьбой стал на свободный голос английской литературы, который за огромные деньги купил и попытался спрятать за стальными дверями сейфов Шун.

Все быстро закончилось. Уинтер поспешно, но с совершенно неожиданным для него тактом отвел Оверолла в сторону и успокоил. Гости, воспринявшие случившееся как мимолетную странность, горячо обсуждая удовольствие и новые познания, полученные во время осмотра коллекции, мелкими группами загружались в лифт и спускались на лестничную площадку этажом ниже. Шун повернул в замочной скважине последний ключ, выключил свет и убедился, что внешняя дверь тоже надежно заперта и поставлена на сигнализацию. Лучшее из написанного в Англии, самые глубокие мысли ее наиболее блестящих умов – все это снова спряталось за броней из крепкой стали под охраной гиен Шуна, которые теперь, наверное, расслабились и заняли более привычное положение, нежели стойка на задних лапах. Внизу был подан чай, который пили в атмосфере трепетной тишины и одновременно облегчения, обычно следовавшей за успешно и красиво проведенной церемонией похорон.

5

– Готовится убийство, – произнес Эплби.

Доктор Чоун аккуратно поставил чашку на поднос, который слуга как раз проносил мимо, и изобразил на лице терпение, но лишь в той степени, в какой оно являлось непременным атрибутом его профессии.

– Но мой дорогой… э-э… инспектор, разве не то же самое вы предсказывали прошлой ночью и ваши опасения оказались безосновательными? Если что-то и готовится, почему вы уверены, что это не всего лишь очередная грубая шутка?

– Для моей уверенности имеются все основания. Шутки больше не достигают цели. А значит, нас ждет реальное убийство.

– Но это же ужасная новость. – Голос Чоуна не выдавал ни малейшего волнения. – Выходит, наш бедный друг мистер Элиот будет все-таки повешен или лишен жизни иным способом?

Эплби посмотрел на Чоуна с откровенным изумлением.

– Элиот? Бог ты мой, нет, конечно. Элиоту ничто не угрожает. И, как я сейчас понимаю, он был в полнейшей безопасности с самого начала. Его смерть совершенно не нужна нашему злодею-шутнику. Этим вечером умрет кто-то другой.

– Могу я поинтересоваться, кто именно?

– К сожалению, этого я не знаю. Вероятно, сэр Руперт. Ведь это ему угрожали расправой ровно в девять часов. Или жертвой может стать один из друзей достопочтенного Бе́ды.

Чоун насупился.

– Мне кажется, вам нравится выдвигать странные гипотезы. Не хотите же вы всерьез убедить меня, что логическим продолжением серии прискорбных событий, свидетелями которых мы стали в Раст-Холле, явится убийство одного из соратников нашего хозяина в аббатстве? Человека, с кем мы, возможно, даже не знакомы?

– Убийство готовится. Кто окажется жертвой, я не знаю. Зато мне известна причина.

– Тогда, быть может, вам ведомо имя убийцы?

– Ответ, увы, снова отрицательный. У меня есть подозрения, но они не до конца меня удовлетворяют.

Вот теперь натянутое терпение Чоуна трансформировалось в пристальное внимание к словам собеседника.

– Сомневаюсь, чтобы когда-либо прежде мне доводилось слышать более экстравагантное заявление. Вы знаете, что должно произойти, но понятия не имеете о личностях главных действующих лиц?

– Именно так.

– И вы полагаете, что требуется моя помощь?

– Да. В основе таинственных событий лежит загадочное ясновидение шутника. Вы нашли объяснение этому, предполагая, что Элиот сам устраивает трюки, направленные против себя. Однако дело с убийством свиньи…

Чоун резко кивнул.

– Не стану спорить. Это событие напрочь опровергло справедливость моей теории. Могу лишь сказать, что вам и карты в руки, если можете предложить нечто более правдоподобное.

– Я уже отчасти раскрыл суть своей гипотезы. Если помните, когда речь у нас зашла о гипнозе, вы весьма любезно порекомендовали мне несколько книг на данную тему?

– Конечно же, я помню об этом. Только не пойму, что навело вас на мысль о гипнозе…

Эплби улыбнулся.

– Джеральд Уинтер подал мне такую идею. У него возникла версия, что вы могли бы держать Элиота в состоянии перманентного гипнотического транса. Как гипнотизеры, выступающие в цирке, заставляют людей залезать в бочки с водой. – Эплби пришлось сделать паузу, чтобы возмущение Чоуна, вызванное подобным предположением, несколько улеглось. – Но версия Уинтера навела меня и на другую мысль. Вот почему, когда вы упомянули о книгах, я подумал, что ученые, работающие в вашей области, имеют другие каналы передачи информации друг другу помимо публикации книг. – Эплби выдержал небольшую паузу и резко спросил: – Элиот был вашим пациентом?

– Как вам должно быть известно, многоуважаемый сэр, психиатры обычно не раскрывают такого рода информацию.

– И не обсуждают проблемы своих пациентов?

– Нет, не обсуждают.

– Никогда? – Эплби поднял руку, заранее прерывая негодующие возгласы Чоуна. – Пожалуйста, поймите меня правильно и выслушайте, что у меня на уме. Особенность вашей отрасли медицины состоит в том, что вы получаете доступ ко всем аспектам интеллектуальной и профессиональной деятельности своих пациентов. Книги, которые вы пишете, изобилуют описанием поступков и симптомов ваших подопечных – иногда лишь в схематичном виде, но порой вы делитесь историей болезни и анализируете ее весьма детально. В подобных научных трудах вы, разумеется, строго придерживаетесь правила, что личность описываемого пациента ни в коем случае не должна быть раскрыта. Но ведь это возможно далеко не всегда.

Чоун присел на софу.

– Вот это уже действительно интересная точка зрения. И хотя я догадываюсь о ходе ваших рассуждений, прошу, продолжайте.

– Предположим, Байрон, Вальтер Скотт или Диккенс еще живы и пришли к вам на прием. Ведь было бы совершенно невозможно описать историю одного из них, предназначенную для публикации. Без искажения фактов и сокрытия деталей, что скажется на научной ценности публикации, вам не удастся утаить от читателя, кто такой ваш пациент на самом деле. И так произойдет с любым популярным писателем. А особенно это справедливо, когда речь заходит об известном литераторе, чьи сочинения вращаются вокруг одной и той же темы или единственного главного героя. Вы не сможете опубликовать подробный психологический анализ личности такого индивидуума, не раскрыв его имени заинтересованному читателю вашего труда, обладающему элементарной сообразительностью. И подобная проблема должна вставать перед вами достаточно часто.

– Так и есть.

– Люди из артистического и литературного мира с различного рода неврозами или легкими психологическими расстройствами должны составлять наиболее интересный контингент среди ваших клиентов. Они дают необъятный материал для изучения. К вам приходит писатель, и вы многое черпаете для себя из его книг. Записывается на прием художник, и вы посещаете его мастерскую, чтобы применить методы своего анализа к созданным им полотнам. В процессе работы с ними вы приобретаете знания, и ваш долг ученого состоит в том, чтобы поделиться ими с коллегами из одной с вами научной сферы. Понятно, что отчасти вы достигаете этой цели, публикуя статьи в специализированных журналах – то есть в изданиях, которые обычно не читает массовая аудитория. Но при этом большинство таких журналов доступно для любого, желающего ознакомиться с их содержанием. Соответственно, как профессионалам вам приходится изыскивать и другие, более закрытые каналы обмена информацией. Можно только вообразить…

– Любой психолог вам скажет, что многих вещей вы не сможете даже вообразить, – перебил его Чоун.

– Не сомневаюсь. Но взглянем на тот же вопрос с несколько иной точки зрения. Давайте допустим, что Элиот все-таки был вашим пациентом. А потом сделаем еще более вольное допущение: вы действительно практикуете сравнительно редкую терапию под названием «медицинский гипноз». Вас бы заинтересовало творчество Элиота, поскольку в нем в значительной степени проявляется его внутренняя, духовная сущность. И вы пустили бы в ход свои гипнотические приемы, чтобы выяснить как можно больше аспектов его личности, которые порой не осознает даже он сам. Планы и проекты, детали сюжетов и эпизоды, которые он обдумывал, но отверг – все это стало бы вам известно. А поскольку в ходе практически всего исследования пациент находился бы под вашим гипнотическим контролем, вполне вероятно, как я предполагаю, что он позднее даже не осознавал бы, к какой информации предоставил вам доступ. Одним словом, если говорить о ясновидении шутника с таких позиций, то вы становитесь главным подозреваемым. Мне кажется, вам трудно будет оспорить мою точку зрения.

Чоун перевел взгляд с Эплби на расположившихся в некотором отдалении гостей Шуна.

– Вы пьете? – спросил он.

– Весьма умеренно.

– Я, признаться, подумал, что склонность к спиртному привела столь умного человека к выбору не самой популярной профессии. С вашим интеллектом, как мне кажется, вы смогли бы добиться более заметных успехов в одной из научных дисциплин.

– Для меня сейчас вопрос заключается в том, – сказал Эплби, пропустив мимо ушей сомнительный комплимент собеседника, – не могли ли вы непреднамеренно предать огласке какую-либо важную информацию об Элиоте? Статья в журнале, где его личность не была надежно замаскирована от целеустремленного читателя. Какой-то бюллетень, отпечатанный частным образом и имеющий хождение только среди специалистов. Частный разговор или консультация с коллегой, как вы думали, соблюдающим профессиональную этику, но ее нарушившим. Если бы имелись основания подозревать нечто подобное, то мы совместными усилиями смогли бы, вероятно, найти источник утечки конфиденциальных сведений об Элиоте. Мне, видимо, стоит сообщить вам, что мужчина по имени Андре обладает медицинскими познаниями и мог легко получить доступ к нужным специализированным изданиям… Надеюсь, теперь вам понятно, на какую помощь с вашей стороны я рассчитываю?

Несколько секунд Чоун пребывал в нерешительности. Потом заявил:

– Я принципиальный противник допросов подобного рода даже в интересах закона и справедливости. Но если речь идет о спасении чьей-то жизни, то это в корне меняет дело. Вот почему, прежде чем я расскажу об обследовании того или иного пациента, мне нужно получить убедительные доказательства, что все обстоит именно так.

И Чоун, исполненный достоинства, осознания важности своей персоны и правоты занятой позиции, окинул Эплби суровым взором.

– Вполне вас понимаю. Именно потому я и начал разговор с предупреждения, что готовится убийство.

– Убийство неизвестно кем и неясно кого. Право же, мистер Эплби, ваши слова звучат до крайности неубедительно. Вы можете хотя бы предположить, кто станет жертвой?

– У меня есть догадка. Но это может оказаться ошибкой, результатом сбоя в работе мысли. Доказательства, которыми я пока располагаю, можно назвать чисто этимологическими.

Чоун посмотрел на него так, словно хотел повторить вопрос, не злоупотребляет ли он алкоголем. Но спросил лишь:

– Мистер Эплби, надеюсь, вы понимаете смысл термина, который употребили?

– Да. В достаточной для моих целей степени. Ну, так как же? Вы расскажете мне хоть что-то?

– Нет.

– И никто не убедит вас изменить решение?

– Я ничего вам не расскажу по той простой причине, что мне нечего рассказать. Умственная конструкция, возведенная вами, – это даже не куча чепухи, нагроможденная Уинтером. В ней нет ничего конкретного. Она совершенно пуста.

– Значит, вы никогда не обсуждали Элиота ни с одним из своих самых надежных коллег? – упорствовал Эплби.

– Не собираюсь вообще распространяться на эту тему. Примите как неопровержимый факт, что ваша теория неверна. – У Чоуна на глазах улучшилось настроение. – И вообще, считайте, что мы с вами квиты, мистер Эплби. Я же буду с любопытством наблюдать за вашими дальнейшими действиями.

– Нам придется ждать развития событий еще несколько часов, – серьезно ответил Эплби.

Они разговаривали, уединившись в глубокой нише гостиной, куда гостям Шуна подали чай. И оба посмотрели в окно. На беспорядочные архитектурные фантазии аббатства Шун опускались сумерки.

Тимми и Патришия бродили по Китайскому саду. Их окружала панорама, достойная, как любил говаривать Шун, кисти самого Сальватора Розы[123]. По дну расщелины, лишенной всякой растительности, кроме редких кактусов и нескольких чахлых кривых деревьев, бежал быстрый и бурный поток – искусственная река, пороги на которой создавали, заставляя воду пениться, то ржавый и варварски изломанный щит, то шлем, то череп или берцовая кость лошади. Грубо сложенный каменный мост был наполовину разрушен зарядом пороха – китайского изобретения, к которому Шун питал особый интерес, – а ниже речка впадала в тихий водоем, на дне которого отчетливо виднелись скелеты женщины и ребенка. Дыба, плаха, инструмент для колесования и другие пыточные атрибуты стояли на гребне расщелины, а на веревках равномерно расставленных виселиц болтались муляжи разных частей человеческого тела. На скамье, откуда открывался вид на эту фантасмагорию, крепилась табличка с типичной для Шуна попыткой объяснить смысл зрелища. Сцена, говорилось на ней, является аллегорией одиночества и ужаса, призванной вызывать мрачные, но необычные мысли и ассоциации.

– Вполне заурядная импровизация на китайские мотивы восемнадцатого века, – сказала Патришия. Она словно оправдывалась, и к этому тону ей часто приходилось прибегать в аббатстве.

– Я действительно считаю Шуна ужасным человеком, – Тимми всмотрелся в прозрачную гладь водоема. – А кто-то (я подозреваю в этом мерзавца Хьюго) нашептал ему, что я пишу стихи. После чего он попросил меня написать несколько шутливых четверостиший, представляешь?

– В самом деле отвратительно.

Тимми недоверчиво посмотрел на Патришию.

– По всей видимости, в аббатстве есть свой печатный станок…

– «Издательство аббатства Шун». Располагается в подвале дома. Но работает от случая к случаю.

– Да уж, нам сказали. Предстоит осмотр этого культурного учреждения перед ужином. И хозяину нравится печатать шутливые мадригалы для каждой своей гостьи. Там все готово к набору, сообщил мне он. Леди сами попросят привести станок в действие. Нажатие на рычаг и – будьте любезны! – свежий оттиск стихотворной мелочи лежит перед ними. Запланированы даже восхищенные восклицания дам, – Тимми спародировал один из элегантных жестов Шуна. – Словом, глупость несусветная.

– Что ты ему на это сказал?

– Выразил восхищение столь очаровательной и своевременной идеей. Вот тебе оборотная сторона хорошего воспитания! И тогда он предложил мне накропать эти маленькие элегии. Даже представил в качестве образца пример собственного сочинения. «Красавица младая…» – и все в таком роде.

– «Красавица младая»?

– Да, звучало это так:

Красавица младая, презревши светский шум,

Взирает благосклонно на мир, что создал Шун.

Ей по сердцу руины, наследье древних лет,

Где музы поселились, где властвует Поэт.

Незабываемые стихи, не правда ли?

Патришия рассмеялась.

– Я их уж точно не забуду. Это из Хораса Уолпола с необходимыми поправками в тексте, само собой. Джаспер любит переписывать классику под свои нужды.

Тимми обвел взглядом Китайский сад в том мрачном настроении, которое тот и должен вызывать.

– Ты так широко образованна, Патришия. Уинтер непременно сказал бы, что твое место где-нибудь в поэзии лорда Теннисона. Знаешь, я все чаще начинаю воспринимать Уинтера как несколько сволочную натуру. По-твоему, мне следует написать дурацкие мадригалы? С угрозой убийства или чьей-то внезапной смерти это представляется глупейшей тратой времени.

– Думаю, следует. Хотя бы из вежливости… Но пойдем, осмотрим руины. Через полчаса совсем стемнеет.

Они выбрались из узкой расщелины, где располагался Китайский сад. И вскоре показались развалины.

– Постой-ка, – сказала Патришия. – Отшельник здесь.

И действительно отшельник в балахоне из грубой ткани и с небольшим томиком в руке задумчиво расхаживал туда-обратно вдоль длинного ряда арок в норманском стиле, протянувшегося по краю руин – там, где явно располагался вход в подвалы для хранения припасов или так называемый селлариум. Дойдя до конца аркады, он ненадолго останавливался и медитировал, как казалось, о высших материях. Но в целом его маневры до смешного напоминали действия часового на посту.

– Он действительно выглядит немного потасканным, верно? – заметил Тимми, поскольку отшельник, хотя и вел себя вполне пристойно, производил впечатление опустившегося старого пьянчуги, что не вполне соответствовало образу анахорета.

– Попробуем заговорить с ним?

– Именно это и запретил делать Шун, – ответила Патришия.

– Да пошел он к черту! – О том, что Патришии не следовало нарушать запретов, наложенных работодателем, он даже не задумался. – Уверен, нам нечего опасаться.

Патришия, вновь невольно отметив дикарские, варварские черты, отличавшие всех Элиотов, вздернула подбородок и двинулась вперед. Когда они подошли ближе, отшельник заметил их и моментально преклонил колена для молитвы.

– Что за полная че… – Тимми оборвал восклицание, неожиданно увидев своего отца.

Мистер Элиот или, точнее, голова мистер Элиота с предельной осторожностью показалась из-за полуобрушившейся стены за спиной у отшельника. Он быстро оценил обстановку, поспешно перебежал в другое укрытие и растворился в тени наступавшего вечера.

Тимми и Партишия, непроизвольно послужившие для отшельника отвлекающим фактором, недоуменно переглянулись.

– Как странно, – сказал Тимми. – Хотя папа порой любит поразвлечься игрой в бойскаута. По мнению Чоуна, в глубине души он так и остался мальчишкой. Но расскажи мне, что там вообще интересного, в этих руинах?

– В селлариуме? Мы с Белиндой всегда полагали, что его превратили в своего рода секретную лабораторию. Они там испытывают новые взрывчатые вещества, формулы которых украли у других компаний или добыли, подкупив их сотрудников. Что-то типа того.

– Не устаю поражаться, как легко ты относишься к своей причастности к скандальному и потенциально опасному бизнесу.

– Я как раз стараюсь держаться от него подальше и занимаюсь только своими делами. А вот ты сейчас хочешь сунуть нос в этот скандальный бизнес.

– Что правда, то правда. И давай пойдем дальше. – Тимми взял Патришию за руку и двинулся вперед. Отшельник оставил свою молитву и принялся бить себя обломком камня и стучать лбом в землю. Тимми в недоумении замер.

– Ты не думаешь, Патришия, что это один из так называемых способов умерщвления плоти? В слишком буквальном смысле. Было бы ужасно, если бы он раскроил себе череп у нас на глазах.

– Абсолютно убеждена, что ничего такого не произойдет. Он для Джаспера что-то вроде шута. Так что не переживай за него.

Они тронулись дальше. Когда до отшельника оставалось ярдов пятнадцать, он внезапно прекратил самоистязания и повернулся к ним и выкрикнул:

– Валите отсюда!

Они остановились.

– Не поняли? Проваливайте! Козлы вонючие! Если не хотите получить по башке. – И шагнул в их сторону, угрожающе сжимая в руке камень.

– Какой жуткий тип, – сказал Тимми.

Патришии показалось, что настроен он не менее воинственно, чем полубезумный отшельник. Назревала ситуация, когда мир и покой аббатства Шун снова могли быть нарушены самым шокирующим образом.

Но в критический момент наступила неожиданная развязка. Из селлариума поднялся на поверхность лично Джаспер Шун.

– Мои дорогие юные друзья, – сказал он, подходя и беря их за руки, – сегодня вечером воздух сыроват, и его нельзя назвать полезным для здоровья.

Он отвел их назад к дому. Уже на террасе они задержались и теперь уже со значительной дистанции снова с интересом посмотрели в сторону руин: сгустившийся сумрак добавил атмосфере подлинности.

– Не могу выразить словами, – произнес Шун, – что значит для меня прошлое. – Он ненадолго задумался. – Знаете, ничто не обрадовало бы меня больше, чем превращение настоящего в прошлое быстрее, чем это происходит на самом деле.

Эплби, бродивший по аббатству в поисках примечательных произведений живописи (ему сказали, что где-то можно увидеть подлинник Иоганна Цоффани), остановился, услышав громкий мелодичный голос Питера Хольма.

– На вашем месте я не стал бы этого делать, – говорил Хольм. – Ей-богу, лучше не надо. Такие вещи считаются нормой в художественной литературе и нравятся зрителям театральных мелодрам. Но в реальной жизни это никуда не годится. Гораздо больше неприятностей, чем удовлетворения. В этом я разбираюсь. Или, по крайней мере, дождитесь возвращения в Раст-Холл. Порка лошадиным кнутом – это все-таки сугубо внутрисемейный вопрос.

В ответ послышалось невнятное бормотание. Эплби зашел в «Трибуну» и обнаружил, что увещевания Хольма обращены к сэру Руперту Элиоту. А Руперт щелкает хлыстом для лошадей с самым зверским лицом.

– Эплби, – обратился к нему Хольм, удобно вытянувшийся на одном из диванов, – прошу вас, поддержите меня и образумьте сэра Руперта. Он получил еще одну «черную метку» – а я так хотел когда-то участвовать в постановке «Острова сокровищ»! – и жаждет теперь нещадно выпороть своего кузена. Я же делаю все от меня зависящее, – Хольм сменил позу на более изящную, – чтобы предотвратить экзекуцию. Хотя бы потому, что нервы у нас и без того уже на пределе. И лично мне меньше всего нужны сейчас вопли Арчи Элиота. В другое время, при иных обстоятельствах, – пожалуйста. Но после осмотра этой тоскливой коллекции и перед ужином – ни в коем случае. Умоляю, вмешайтесь!

– «Черная метка»? – Эплби повернулся к Руперту. – Еще одно предупреждение?

– Очередная несусветная дурость. – Рукояткой хлыста Руперт указал на скомканный обрывок газеты, лежавший на столе. – Им бросили в меня, когда я шел по коридору. Теперь эта маленькая жирная свинья должна спрятаться подальше. Согласен, что лучше всего было бы выпороть его в общественной уборной. Но аббатство Шун представляется мне вполне полноценной заменой.

Хольм разгладил метательный снаряд. Им оказалась часть газетной полосы из воскресного издания – квадрат размером примерно в шесть дюймов.

– После взрыва настоящей, хотя и маленькой, бомбы мне такой поступок решительно кажется самой невинной шалостью, – сказал он. – Даже если предположить, что это действительно работа сэра Арчибальда, неужели вы считаете необходимым прибегнуть к столь суровому наказанию? Не лучше ли подложить ему за ужином канцелярскую кнопку на сиденье стула? Или скормить соблазнительное на вид пирожное с начинкой из чернил?

Руперт хмыкнул.

– Покажите газету Эплби, – сказал он. – Пусть он окинет ее своим проницательным взором.

Эплби не отреагировал на откровенную иронию и осмотрел обрывок газетного листа. Это оказалась часть раздела рекламных объявлений.

– Скидки в магазинах на Риджент-стрит, – прочитал он. – Здесь не видно ничего оскорбительного или угрожающего. Расписание отплытия пароходов в Новую Зеландию. Тоже едва ли имеет какое-то значение… Хотя постойте. Кажется, понял. – Он вернул обрывок Хольму. – Шутнику требовалась всего-навсего цифра. «Бегония» отплывает девятого декабря. И рядом с девяткой легкими штрихами нарисован паучок. Очень сдержанно, я бы сказал. – Он бодро улыбнулся, глядя на Руперта. – Как я и говорил прежде: «Убийство в девять». Или «Когда часы бьют» с особым ударением на последнем слове. – Он посмотрел на часы. – Вы написали завещание, сэр Руперт? Поскольку жить вам осталось менее трех часов.

Хольм уставился на Эплби в откровенном изумлении. Возмущение же Руперта оказалось столь велико, что он не сразу обрел дар речи.

– Будь от вас хоть какая-то польза, – наконец процедил он, – ваше присутствие стало бы терпимым на день или два. А вы только отпускаете глупые шутки. – Он снова ухмыльнулся. – Неужели вы думаете, что я действительно напуган?

– Мне кажется, страх постепенно подкрадывается к вам.

– Ха! Я же говорил, что сталкивался в жизни с самыми опасными людьми, но Арчи никак не принадлежит к их числу.

– Ваша уверенность, что вам угрожает именно сэр Арчибальд, представляется мне крайне странной. Ведь она абсолютно ни на чем не основана. Вам не приходило в голову, насколько это похоже на недавнюю убежденность вашего другого кузена Ричарда, будто он стал жертвой чуть ли не всемирного заговора? Но он-то так считал, поскольку был всерьез испуган. А теперь вы внушили себе, что вас преследует Арчи. – Эплби говорил резко и напористо. – Хотя гораздо более вероятная кандидатура – Шун.

Питер Хольм присвистнул, и звук слился со стуком рукоятки хлыста, выпавшего из рук сэра Руперта. Он наклонился, чтобы поднять его, а когда выпрямился вновь, в его лице не было ни кровинки.

– Какого дьявола вы имеете в виду?

– Готовится убийство. – В этот раз Эплби сделал свое заявление менее суровым тоном, чем в разговоре с Чоуном. – Это станет моим рефреном до конца сегодняшнего вечера. И спешу заверить, что все с большей ясностью вижу вас в роли жертвы.

Самоуверенности у Руперта заметно поубавилось.

– Вы совсем из ума выжили, – отрывисто произнес он.

– А в качестве предполагаемого убийцы у меня на первом месте стоит наш нынешний хозяин. Вы же догадываетесь, какую жизнь ему приходилось вести, прежде чем он взобрался на верхушку своего сомнительного бизнеса. А теперь он строит свою профессиональную деятельность по безжалостным законам восемнадцатого столетия. Знаете ли вы, что он возомнил себя пророком философии разрушения? Он очень опасный человек, сэр Руперт. Бойтесь его!

Питер Хольм, все еще не вставая с дивана, никак не мог решить, что его поражало больше: невероятные заявления Эплби или эффект, который его слова произвели на сэра Руперта.

– Вот так дела! – воскликнул он. – Кто после этого скажет, что интрига не закручивается все туже?

– И вы еще говорите об интригах? – С этими словами в комнату вошла Белинда, переводя пристальный взгляд с Руперта на Эплби. – Джон, мне кажется, папа совсем лишился рассудка. Попробуйте догадаться, чем он сейчас занимается.

Эплби покачал головой.

– Мне и так приходится слишком о многом только догадываться, как и сэру Руперту. Так что сдаюсь и жду разгадки.

– Он обсуждает сюжет одной из своих книг с Джаспером.

– Что он делает? – Сэр Руперт, только что мрачно наблюдавший за огнем в камине, резко развернулся.

– Спорит, что произошло в романе «Тарантул-птицеед». Они даже пари заключили. С ним никогда не случалось прежде ничего подобного. Никогда не видела, чтобы папа с его обычной застенчивостью не отказался обсуждать свой старый роман. Это тем более странно, что Джаспер ему совсем не нравится. Он даже раскритиковал в пух и прах его свиней.

– Бог ты мой! Я не могу даже представить себе вашего отца вообще критикующим что-либо. Он для этого слишком мягок и добр. – И Эплби снова покачал головой, но на этот раз недоверчиво.

Белинда рассмеялась.

– Но так и есть. Он рассказал мне, что по секрету осмотрел его стадо породы темворс, и свиньи никуда не годятся. Им не хватает породистости. Как Питеру, когда он играет аристократов в салонных комедиях.

Хольм только тихо вздохнул.

– Для меня это слишком. Тайны. Непонятные речи. А теперь мне еще и начинают грубить. – Он поднялся на ноги. – К хамству мне не привыкать. Но с тайнами пора заканчивать. Они слишком затянулись, как показ пьес, произведенных тандемом Элиот-Моул.

– Вам не слишком долго осталось ждать. – Эплбли тоже встал и снова посмотрел на часы. – Путаница достигла своей кульминации. Последние песчинки ссыпаются вниз, – обратился он к Руперту, и его взгляд скользнул дальше. – И начало развязки кризиса объявили вы, Белинда!

Часть IV

«Смерть в пустыне»

1

Вечер, словно галантный кавалер, накидывающий на плечи своей дамы изящную кашемировую шаль, укрыл Англию плотным пологом своих туманов. В одиноком жилище миссис Тимоти Элиот в Расте, где время будто не движется, солнце все же скрылось, исполнив дневные обязанности, и миссис Дженкинс принялась зажигать масляные лампы, готовясь тихо, в викторианском стиле провести с хозяйкой время до отхода ко сну. Жалюзи начали закрывать в Снаге и Уортере, а в Лоу-Суаффэме, наоборот, пришло время открытия паба «Пять ячменных снопов». Зулуски в услужении миссис Бердвайр развели небольшой костер, что дозволялось им раз в неделю по воскресеньям, и их тихое пение сопровождалось злобным рычанием собак, охранявших «Испанскую миссию». Хорас Бентон, которого темнота застигла в пути до Лондона, откинулся на сиденье заказанного лимузина и упоенно строил планы жестокой мести Буссеншуту, предаваясь самым садистским фантазиям. На все это, как и на здание Общества трезвости в Пигге, на коровники а Литтл-Лимбере и фабрику одеял в Кингс-Кливе пали глубокие сумерки. Пройдет совсем немного времени, и сельская Англии уляжется по постелям под мягкое сияние звезд.

Вечер пришел и в аббатство Шун. Солнце, в последний раз сверкнув в верхушке западной башни, как отражается оно от флюгера на здании адмиралтейства в столице, постепенно растеряло свои лучи в сгустившемся мраке. Под полуразрушенными стенами и фальшивыми камнями якобы древних надгробий тени сделались совсем черными. Еще недавно переливавшаяся в солнечном свете вода в каналах, проложенных по всей территории аббатства, стала почти невидимой. Ужас ночи сковал рощи, гроты и Китайский сад. Именно в такое время владения Джаспера Шуна производили на наблюдателя самое сильное впечатление.

Наступление вечера ожидали здесь сегодня с опаской: одни поглядывали на часы, другие вслушивались в их бой. Семь пробило с подозрительной быстротой вслед за шестью; но самый важный момент ожидался в девять. Именно тогда могло случиться нечто вроде инцидента с убитой свиньей в Расте или же что-то менее страшное – какая-нибудь безвредная вариация на тему Паука. Если верить Эплби, готовилось убийство человека – ни много ни мало. Джеральд Уинтер отслеживал передвижение гостей, как делал это прежде в Расте, и ловил себя на том, что тоже ждет чего-то – со смесью тревоги и любопытства. Поначалу вся эта свистопляска с Пауком представлялась ему всего лишь шуткой, и по мере развития событий он упрямо отказывался менять прежнее мнение, что в основе своей все остается лишь розыгрышем. Даже эпизод с черной свиньей выглядел жестокой, кровавой, но издевательской шуткой, как и недавние угрозы по адресу Руперта Элиота воспринимались чем-то из той же серии. Уинтер пытался увидеть здесь нечто более зловещее, чем чьи-то проделки, предельно наглые в своей сущности и направленные против, казалось бы, случайно избранных жертв, однако его взгляды на происшедшее не менялись. Реальное убийство не вписывалось в общий ряд. Но в то же время Эплби готовил себя именно к такому повороту с нервирующей всех уверенностью и профессиональным равнодушием. Эплби, напоминавший сейчас опытного гинеколога, которому предстояло принять обычные роды.

Совершенно не осознавая этого, Уинтер в данный момент хмурился, как Кермод, злившийся на эксперименты мисс Кейви… Нет, Эплби вел себя не с профессиональным равнодушием. В его манерах можно было заметить нечто, очень похожее на удовлетворение. Уинтер не сомневался, Эплби действительно верит в возможное убийство, но подозревал, что сыщик понимает свою неспособность предотвратить его. И тем не менее Эплби напоминал сейчас человека, собирающегося участвовать в игре, когда подбрасывается монетка и условия таковы: выпадет решка, и я побеждаю, а если орел – ты проигрываешь. Вот почему Уинтер, давно понявший, что Эплби нельзя отнести к безответственным личностям, находился в перманентном состоянии недоумения и напряженного ожидания.

Отовсюду доносился гул разговоров. Скоро должен был начаться еще один скучнейший осмотр достопримечательностей аббатства, потом планировался ужин, после которого намечался отъезд гостей из Раста домой. Но в этот момент всех, казалось, увлекли исключительно разговоры. Оставшиеся в аббатстве друзья достопочтенного Бе́ды, поначалу не слишком рвавшиеся общаться с армией Паука, теперь вели себя дружелюбно и даже делились знаниями. Крупный мужчина, оказавшийся микрохимиком, порадовал миссис Моул, отведя ее в сторону и продемонстрировав химический эксперимент такого мелкого масштаба, что его едва можно было вообще разглядеть. Его коллега, по словам Шуна, занимавшийся гораздо более экстенсивными опытами, развлекал Хьюго Топлэди рассказом о каком-то глобальном катаклизме – по крайней мере, так казалось издали видевшим его активную жестикуляцию. Все чувствовали себя вполне раскованно, если не считать Руперта Элиота, постоянно поглядывавшего на часы, и Уинтер в какой-то момент поразился, заметив, как Эплби покачал головой с откровенно недобрым предупреждением. Тот самый Эплби, еще недавно отрицавший важность фактора зла как такового во всех происходивших событиях, теперь сам мимолетно подчеркивал его неизбежность.

Разговоры. Они продолжались и продолжались уже несколько дней. Он сам внес в них немалый вклад. Но теперь они казались Уинтеру подобием бессмысленной музыки из радиоприемника, которую люди слушают только потому, что ее в любой момент могут прервать для какого-то важного объявления о разразившемся кризисе или неминуемой катастрофе. Вот почему его так раздражало, что и Эплби влился в ряды пустопорожних болтунов. В отдаленном углу «Трибуны» он что-то долго обсуждал с Буссеншутом. Через какое-то время к ним присоединился мистер Элиот – разговор оживился, но едва ли приобрел больше смысла.

– Еще Аристотель подметил, – сказал Буссеншут, – что ясность мышления во многом зависит от того, с верной ли стороны вы ухватились за решение проблемы. Иными словами, за нужный ли конец держите в руке палку. А потому, рассматривая любое действие или серию действий, нам следует всегда задаваться вопросом: «К чему это нас приведет?» – Буссеншут ослепительно улыбнулся сначала Эплби, а потом и Элиоту. – Идея до крайности банальна, но меня навели на нее размышления, насколько подобный подход принципиально важен в работе каждого из вас.

Мистер Элиот, явно несколько рассеянный, кивнул тем не менее в знак согласия. Ему нравилась манера общения Буссеншута, который вел беседу с той же логической последовательностью, что и Уинтер, но был лишен в своих речах несвойственной ученому легковесности.

– Верно, – сказал он, – видя конечную цель происходящих событий, человеку легче понять свою роль в них, избрать образ действий.

И он снова с отсутствующим видом стал смотреть на пламя в одном из великолепных каминов Шуна.

Эплби тоже кивнул.

– Знание субъекта действия и его механизмы, но без понимания мотива поступков может сбивать с толку и дезориентировать. Но с другой стороны, умение ухватить ту часть упомянутой вами палки, на которой четко выведено слово «мотив», в не меньшей степени мешает разглядеть суть вопроса. В любом случае очень трудно поступить правильно.

– В вашей реакции на мою мысль, – сказал Буссеншут, и Эплби отметил неприятное высокомерие во взгляде его умных, но холодных голубых глаз, – я улавливаю скрытый подтекст. Некую загадочность, в смысл которой очень хочется проникнуть.

В ответ мистер Элиот нервно рассмеялся.

– Если наш разговор кажется загадочным, то самое лучшее – вовремя прервать его. Тем более что нам предстоит осмотр печатной машины Шуна. Вы упомянули о моей профессии. В книгах, которые пишу я, нет ничего более нудного, чем продолжительный разговор героев, сопровождаемый скрытым подтекстом. Я считаю это вопросом чистой вежливости в отношении читателя. По-моему, откровенное издевательство со стороны автора заставлять своих персонажей вести беседу или даже пикировку, смысл которой полностью ясен только им самим, принуждая читателя в недоумении следить за диалогом. – Он вздохнул. – Я подчас сам не замечаю подобных допущенных мной ошибок, пока не получу гранки для вычитки. И почти невозможно убедить Уэджа внести необходимые изменения в набор. Уэдж, разумеется, весьма обходительный человек и достаточно гибкий, когда речь заходит о накладных расходах. Но, как только книга пошла в производство, вступает в силу жесткий график выхода. Для Уэджа – график свят, и я верю, что в этом он прав. – Мистер Элиот удобно устроился в глубоком кресле, вопреки своим утверждениям явно расположенный к легкой беседе. – Я никогда не оспариваю решений Уэджа. Вот почему я непременно выполню все условия нашего нынешнего с ним договора. Еще три романа, и Паук, как любит говорить Тимми, отправится на покой.

– К величайшему сожалению! – воскликнул Буссеншут. – Подобное решение будет с грустью встречено нашей читательской аудиторией.

– Но моим детям это принесет огромное облегчение. И, как кажется, мне самому тоже. Шутки, в орбиту которых поневоле всех нас втянули, какое-то время оказывали на меня сильное негативное воздействие. Уверен, этого бы не случилось, если бы мне нравились собственные произведения, и я бы чувствовал, что двигаюсь в нужном направлении. Но должен признаться, доктор Буссеншут, у меня есть большие сомнения относительно морального воздействия на публику моих сочинений. Они полны сцен насилия, описаний хитроумно задуманных и тайно осуществленных преступлений. И я вынужден задать себе вопрос, который вы упомянули: «К чему это нас приведет?» И ответ прост: ни к чему хорошему.

– Мой дорогой друг, – попытался возразить Буссеншут, – вы слишком сгущаете краски.

– Я понимаю, мои книги можно рассматривать всего лишь как невинное развлечение. Но разве есть уверенность, что их роль этим ограничивается? Не могут ли они способствовать росту насилия и беззакония, которые и так превратились в кошмар для современного общества?

– А вот Чоун… – вмешался Эплби.

– Да, Джон, мне прекрасно известно об этом, – перебил его Элиот с нетерпеливым жестом. – Мои книжки помогают многим людям удовлетворять свою инстинктивную потребность в насилии и жестокости через сублимацию их посредством безвредного для окружающих чтения. Но у меня есть причина – причем весьма веская – предполагать, что мои романы оказывают и несомненно вредное воздействие на людей. – Он задумчиво посмотрел на своих собеседников и поспешно добавил: – Пример Арчи послужил мне горьким уроком.

Буссеншут неохотно, но оттого с не менее важным видом поднялся.

– Посмотрю, не вернулся ли мой коллега Бентон из своей загадочной поездки в Лондон.

– Милейший доктор Буссеншут, прошу вас, не уходите. Как человек, профессионально изучающий мораль, вы обязаны иногда обременять себя этическими проблемами, встающими перед другими людьми. Я только хотел упомянуть, как кузена Арчи (на самом деле – милейшего и добрейшего человека) моя книга сподвигла на недостойный поступок, пусть и весьма тривиальный. И выяснилось, что характер Арчи не столь силен, как его тяга к кларету.

Буссеншут снова опустился в кресло.

– В подобных случаях, – изрек он, – применимо выражение «Не судите – да не судимы будете».

– Именно из моей книги он почерпнул знания о технике изготовления отмычки, чтобы вскрывать замок винного погреба. Я целиком и полностью согласен с теми, – добавил он, заметив, что Буссеншута лишь позабавил его рассказ, – кто склонен рассматривать подобный эпизод с юмористической точки зрения. Но взгляните на вопрос в более широком аспекте. Мои романы содержат схемы тщательно продуманных преступлений. Могу ли я быть уверен – как, увы, не может быть уверен в этом наш хозяин Джаспер Шун, – что не вкладываю оружие не в те руки? Вы согласны со мной, Джон?

Эплби взял некоторое время на размышление.

– Мне припоминаются, – сказал он затем, – только два случая в моей практике, когда преступники пытались использовать методы, почерпнутые из книг, подобных вашим. И оба недотепы потерпели неудачу. Стоило им пойти своим путем, и они сумели бы осуществить задуманное. Но, копируя литературные образцы, попались. Вот почему ваши опасения представляются мне несколько преувеличенными.

– Однако они все же не полностью лишены оснований. И поскольку я обдумываю этот аспект своего творчества не первый год, то уже сравнительно давно придаю преступлениям все менее и менее правдоподобный характер. Кстати, Уэдж начал жаловаться мне по этому поводу. Возьмите, к примеру, роман «Таинственный люк». В нем происходит убийство, которое возможно осуществить только где-нибудь за полярным кругом или в Антарктиде. И если кому-то вздумается почерпнуть идею убийства моих последних сочинений, ему потребуется создать для него соответствующие обстоятельства, а это крайне затруднительно. Однако правда и истинные мотивы таких сюжетных изломов заключаются в том, что, если верить Чоуну, мне просто предельно наскучило мое занятие. И я действительно намерен завершить свою работу раз и навсегда. Тогда у меня появится возможность посвятить себя другим делам, которым двадцать лет писательства не позволяли мне предаться целиком. – С этими словами мистер Элиот потянулся всем телом, как это часто делал Тимми, и с блаженным видом стал смотреть на огонь в камине.

– Возможно, – предположил Буссеншут, – вы станете истинным библиофилом, как наш друг Шун?

Мистера Элиота подобная мысль неожиданно и несказанно удивила.

– Не приведи господь! Я не планирую ничего подобного. – Он поднялся на ноги. – Я задумал нечто диаметрально противоположное, как выразился бы Твиддлдум[124].

Инцидент с печатным станком издательства «Аббатство Шун», скандальный сам по себе, только усугубила обстановка места, где все произошло. Было что-то от похоронной процессии в группе гостей, спустившихся в подземные недра особняка, но еще больше кладбищенской атмосферой веяло от анфилады подвальных залов и коридоров, которыми им пришлось следовать. Потому что именно здесь готические фантазии Джаспера Шуна разыгрались во всю свою мощь, и многочисленные атрибуты, внушавшие ужас и трепет в романах авторов мистических произведений восемнадцатого столетия, описывавших мрачные катакомбы, подземелья и подвалы древних замков, были выставлены для обозрения и, видимо, развлечения посетителей аббатства. Проходя под сумрачными сводами, гость мог случайно наступить на камень, скрывавший потайную пружину, приводившую в действие пугающий механизм. Вдруг раздавался звон цепей, тощие руки тянулись из темных ниш по обеим сторонам коридора, появлялись скелеты, угрожающе щелкавшие челюстями, обернутые в черные одежды призраки проплывали под потолком, открывались крошечные дверцы, из которых на визитера устремлялся горящий взгляд невесть чьих зловещих глаз. Причем все это сопровождалось жалобными стонами, доносившимися сквозь решетки в полу и жуткими криками откуда-то из непроглядной темноты боковых проходов, какие могли бы издавать обреченные на неминуемую смерть люди, навсегда заплутавшие в сыром и мрачном лабиринте.

Но судя по тому, с каким откровенным удовольствием Шун посреди всего этого вел своих в разной степени шокированных гостей, можно было догадаться, что сама по себе затея с осмотром печатного станка отчасти и преследовала цель показать им искусно изготовленные подобия экспонатов «комнат ужасов» в увеселительных парках. Посетители не разочаровали его, выражая свой испуг и любопытство. Мисс Кейви, все еще вроде бы не оправившаяся от прежних нервных потрясений, чувствовала себя здесь превосходно, реагируя на происходившее с ребяческим восторгом. Герберт Чоун, в свою очередь, словно бы делал определенные выводы по поводу психологического состояния человека, устроившего столь откровенно патологический аттракцион. Замыкавший шествие Питер Хольм отрабатывал выражение ужаса на лице в полном соответствии с требованиями кинематографической индустрии. Только мистер Элиот оставался внешне совершенно равнодушным к разворачивавшемуся вокруг представлению; с таким же успехом он мог сейчас направляться по хорошо знакомой улице на не имеющее особого значения деловое свидание.

Когда они добрались до печатного станка, оказалось, что рядом с ним никого нет. Шун рассчитывал показать рабочий процесс и дать необходимые пояснения. Кругом стояло множество различных механизмов и было выложено большое число разного рода более мелких материалов, явно предназначенных для осмотра. Гости, замерзшие, проголодавшиеся и понимавшие, что их хозяин склонен к неторопливому стилю демонстрации и подробной длительной лекции, с тоской оглядывались по сторонам. А потом, воспользовавшись возникшей паузой, поспешили заранее выразить восхищение увиденным в преждевременных и не слишком разборчивых возгласах и перешептываниях.

Патришия, всматриваясь в их интеллигентные, но озабоченные лица, вдруг заметила несколько странное поведение Тимми и тихо к нему приблизилась.

– В чем дело? У тебя более испуганный вид, чем у Питера Хольма, которого словно скрутило от ужаса.

– Питер? – Тимми вздрогнул от неожиданности и попытался уйти от прямого ответа. – Он просто репетирует роль для Голливуда. Ему сообщили, что в мае там начнутся съемки нового фильма о Пауке, а это выводит его из себя и может стать последней каплей, переполняющей чашу терпения. Ему смертельно надоело играть Паука. Он мечтает о более великих ролях.

Тимми в нерешительности задумался.

– Должен тебе признаться, Патришия, что свалял большого дурака. Под влиянием какого-то почти детского импульса… Совершил поступок в стиле шутника, если вдуматься… Это касается тех стишков.

– Мадригалов, заказанных тебе Джаспером? Так ты написал их или нет?

– Да, написал. Как только мы вернулись в дом. Именно этого он и хотел. А потом я спустился сюда вместе с одним стариком, который работает у них наборщиком, и наблюдал, как он набирает тексты стихов. А позже… Короче, старик ушел, а я задержался и все переделал.

– То есть как это?

– Я совершил нечто ужасное. Тогда это казалось мне очень забавным, но сейчас я в диком замешательстве. Я рассыпал набор и составил совершенно иные тексты. Довольно-таки оскорбительные. Боюсь, теперь мы не дождемся восторгов от Шуна.

– Тимми, ты не мог пойти на такое!

– И тем не менее пошел. У нас дома тоже есть небольшой печатный станок, а потому техническая сторона не составила для меня проблемы. Со мной случаются порой такие необдуманные порывы. – На лице Тимми был написан неприкрытый страх, но Патришия вдруг поняла, что он такой же наигранный, как и отрепетированный актерский ужас Питера Хольма, и совсем не отражает истинных чувств молодого человека. Тимми неожиданно лукаво улыбнулся во весь рот. – От души надеюсь, – продолжил он, – что Шун по-настоящему взбесится и сразу же выставит нас всех из аббатства, а вы с Белиндой потеряете у него работу. Я даже не представлял себе, какое омерзительное место это ваше аббатство. По-хорошему, его надо просто ликвидировать. А что до коллекции, то бедняга Гиб был совершенно прав. Она смердит. Если бы ты хотя бы раз подняла свой носик от древних манускриптов, которыми занимаешься, то сразу почувствовала бы ужасную вонь.

– Ты… У меня нет слов, чтобы…

– Но я виню Белинду больше, чем тебя. – Тимми говорил складно, спокойно и с мягкой решимостью, так характерной для его отца. – Она дочь писателя и должна разбираться в подобных вещах гораздо лучше. Английская эротическая корреспонденция… Боже, боже, боже! Это как фантазии человека, страдающего сексуальной анестезией. Вы обе достойны гораздо лучшей участи.

– А тебе не приходило в голову, что мне надо как-то зарабатывать себе на жизнь?

– Эту проблему можно решить иначе.

Они посмотрели друг на друга пристально и немного взволнованно.

– Должна я воспринимать это, – спросила Патришия, повышая голос, чтобы перекричать грохот машины, включенной в этот момент Шуном, – как предложение выйти за тебя замуж?

– Ну, разумеется, да, Патришия. Ты же очень сообразительная девушка.

– Значит, дети, кухня, церковь?

– Церковь на твое усмотрение. Детей я определенно хотел бы завести. И, в конце-то концов, должен же мужчина нормально питаться в семье?

Патришия быстрым взглядом окинула помещение, которое Тимми избрал, чтобы сделать ей предложение. Мисс Кейви показывали, как правильно смазывать чернилами матрицу; она вся перепачкалась и уже готовилась завопить от ужаса. Хьюго Топлэди исподтишка следил за ходом времени по брегету. Адриан Кермод подкреплялся миндальным печеньем, припасенным за чаепитием. В дверях, через которые они вошли, что-то разладилось в приводе готического скелета, и он, звеня цепями, то появлялся, то исчезал, как кукушка из настенных часов. В центре подвального помещения Шун, бросая иногда странные взгляды на Руперта Элиота, продолжал лекцию о старинном искусстве книгопечатания. Рядом возвышался современный блестящий хромом печатный станок, который вот-вот должен был выдать продукцию и вызвать восхищенные возгласы собравшихся. Все это мгновенно запечатлелось в сознании Патришии, но виделось ей так, словно она наблюдала за происходившим в перевернутую подзорную трубу.

– Тимми! Если ты набрал глупый текст…

С несвойственной ему прежде самоуверенностью, словно ниспосланной свыше, Тимми сказал:

– Последний экзамен я сдаю пятнадцатого июня. Выбирай любой день в последующие две недели.

Патришия искала слова, чтобы проткнуть этот пузырь самонадеянности. Белинда стояла слишком далеко, чтобы принять участие в разговоре и помочь ей. Потом, словно со стороны, она увидела свою руку, указывавшую на печатный станок.

– На самом деле твой решающий экзамен находится сейчас в этом станке, – услышала она свой голос. – Если сдашь его, пусть будет хоть шестнадцатое июня. А сдать его будет трудно. Джон поставил передо мной только одно, но важное условие: не выходить замуж за дурака.

Тимми вздохнул с радостным облегчением.

– Ну, препятствие в виде брата и его условия мы быстро и легко преодолеем, моя дорогая, дорогая, дорогая Патришия…

Ему пришлось прерваться. Шун жестом потребовал тишины, и она бы воцарилась, если бы не звон цепи злосчастного скелета, по-прежнему исполнявшего свой гротескный танец при входе в типографию. А потом серебристо-звонким и величавым, как и вся его фигура, голосом хозяин обратился к гостям:

– А теперь, – сказал он, – позвольте мне воспроизвести великолепный обычай, заведенный еще Хорасом Уолполом, который как ничто другое заслуживает подражания. Приглашаю мисс Элиот… – Он сделал паузу с чуть заметным извиняющимся поклоном в сторону мисс Кейви, чтобы подчеркнуть правильность выбора достойной кандидатуры. – Приглашаю вашу дочь, – теперь наклона головы удостоился мистер Элиот, – запустить станок в работу.

Шун снова выдержал продолжительную паузу, чтобы позволить гостям кратко обменяться впечатлениями о происходящем.

– Больше я пока ничего вам не скажу. Обычно тексты набираю я сам на латыни. И листы выходят с пометкой e typographeo Shooniano. Но сегодня в присутствии столь крупных знатоков латинского языка, – очередной грациозный поклон последовал в сторону Буссеншута и Уинтера, – прагматические слова Меркурия обязаны уступить место песням Аполлона. В завершение попрошу лишь миссис Моул и мисс Кейви занять место у приемного лотка, чтобы первыми взять в руки то, что появится из недр машины.

Патришия с несчастным видом взирала на все это. Ее окружали исполненные ожидания лица. Любая шутка Тимми в таких условиях не могла выглядеть ничем, кроме как очевидной глупостью. Ведь никакое чувство юмора, никакая самая дерзкая веселость сейчас не сработали бы – так складывались обстоятельства. Любая выходка должна содержать в себе элемент неожиданности, спонтанности, какой обладал даже не слишком удачный демарш Гиба Оверолла. Злая шутка обязана быть спонтанной, чтобы иметь успех. О, если бы только…

Белинда потянула за рычаг. Раздался механический гул. Гости затаили дыхание. Только мистер Элиот не сводил глаз с рехнувшегося скелета. Тимми с невиннейшим видом устремил взгляд в потолок. Остальные ждали результата работы станка. Патришия даже подумала, не прервать ли ей торжественную процедуру, упав на пол и имитировав обморок. Но она еще не успела сообразить, как это лучше сделать, когда агрегат издал последний треск, вал приподнялся, и в лоток скользнул лист бумаги с темневшими на нем буквами. Шун собственноручно взял его и подал дамам, которых обязал стать принимающей стороной. Теперь оставалось только услышать возгласы восторга, чтобы достойно завершить церемонию.

«Миссис Моул покраснеет до корней волос, – подумала Патришия, – мисс Кейви даст волю языку, а потом грянет подлинная буря». Однако миссис Моул и не думала покрываться краской стыда – она нахмурилась и придержала руку стоявшей рядом мисс Кейви.

– Какое великолепное качество печати, – сказала миссис Моул неожиданно резко и энергично. – Действительно потрясающее качество!

А затем неспешными движениями принялась складывать лист с явным намерением убрать его в сумочку.

И это проявление присутствия духа почти достигло цели. Гости, охваченные неожиданным смущением, поняли: что-то пошло не так, как было запланировано. Мисс Кейви, просто сохранив молчание, проявила сверхчеловеческий такт, никогда прежде ей не свойственный. Только Шун выказал чудовищное непонимание ситуации.

– Не попросить ли нам миссис Моул, – сказал он посреди неловкого молчания, – сделать одолжение и прочитать мадригал вслух?

Миссис Моул метнула в него выразительный взгляд, увы, не достигший цели в полумраке подвала.

– Позже, – ответила она. – Я бы предпочла отложить прочтение на некоторое время, если вы не возражаете.

Шун, у которого сложилось ложное впечатление, что только застенчивость не позволяет миссис Моул процитировать комплиментарные стихи, проявил неуместную сейчас настойчивость:

– Милая леди, право же, не стоит скрывать от нас красивые поэтические строки, – он сделал элегантный жест в сторону Тимми, – созданные нашим молодым талантливым другом.

«Все хуже и хуже», – подумала Патришия. Миссис Моул посмотрела на Тимми сначала с удивлением, а потом окинула суровым взглядом, должно быть, много лет назад заставлявшим трепетать не одно поколение школьниц.

– Что ж, хорошо, – сказала она, – я прочитаю вам, что здесь напечатано.

Миссис Моул снова развернула лист, настолько плотный, что он даже издал в ее руках подобие сухого треска, и звук слился с клацаньем костей скелета и звоном цепи в коридоре.

Как заметила Патришия, Тимми теперь выглядел не столько смущенным, сколько сбитым с толку. Но Тимми, казалось ей, находился где-то далеко от нее. И голос миссис Моул, ровный и жесткий, тоже доносился как будто издали:

– «Посвящается вечной памяти Руперта Мервина Бевиса Элиота из Кроссгарта в графстве Кумберленд, баронета, родившегося в Раст-Холле, Гэмпшир, третьего апреля тысяча восемьсот восьмидесятого года, а умершего…» – Миссис Моул сделала паузу. – Какое у нас сегодня число? Тринадцатое ноября?

Ответом ей стало молчание. Цепь звенела, скелет гремел костями, а из другого конца коридора донесся стон еще одного из экспонатов «комнаты ужасов» Шуна.

– …Умершего, – продолжила читать миссис Моул, – тринадцатого ноября тысяча девятьсот тридцать восьмого года в аббатстве Шун, графство Суссекс».

Раздались возмущенные крики, гости начали нервно переговариваться. Незаметно для других Патришия с силой сжала руку Тимми.

– Не мог же ты…

– Но я этого не делал. – На лице Тимми отобразилось совершеннейшее непонимание. – Это совсем не тот текст, который набрал я. – Он горько усмехнулся. – То, что сочинил я, ты теперь никогда не увидишь. Боже, боже, боже! Боюсь, Руперт этого не выдержит. Убийство свиньи, взрыв бомбы, а теперь еще такое! Он сломается под психологическим гнетом.

Патришия взглянула на сэра Руперта, когда он спросил хриплым, срывающимся голосом, без злости, но до крайности нервно:

– Это все?

Теперь к нему повернулись и остальные. Бледный, как одно из готических привидений Шуна, тяжело упершись руками в стол, он крикнул:

– Это все, что есть в записке?!

Миссис Моул не сразу решилась ответить.

– Там есть еще одна строчка. Своеобразная эпитафия.

– Прочитайте ее.

– «Он был надоедлив и зануден».

При этом наступила наконец полная драматизма тишина. У скелета кончился завод, и он повалился куда-то в угол, цепь перестала звенеть, только стоны еще едва доносились издали, став лишь более продолжительными. Никто не произносил ни слова, ощущая страх и подавленность.

– Не могу выразить словами, – нарушил молчание Шун после долгой паузы, – как я сожалею, что нечто подобное…

Его оборвал мистер Элиот. Он сделал два шага вперед и так же спокойно, но решительно, как после кражи Ренуара, взял инициативу в свои руки.

– Но ведь это, – сказал он тоном, в котором серьезность сочеталась с легким оттенком любопытства, – целиком и полностью моя идея.

– Разумеется, – продолжил мистер Элиот, – нечто подобное можно найти, как мне кажется, у Эдгара По. Человек обнаруживает свою фамилию с датой смерти, таинственным образом вырезанными на готовом надгробии во дворе похоронной конторы. И, конечно, в назначенный день умирает, причем достаточно героической смертью. Но напечатать аналогичное на бумаге – это, как я думал, было исключительно моей задумкой, которую я, впрочем, так никогда и не осуществил. Подобные сведения можно добыть только путем телепатии. – Элиот улыбнулся Патришии. – Я объяснял свою теорию вашему брату, которого… Которого, кстати, здесь почему-то нет.

Он еще раз внимательно осмотрел комнату. Эплби в ней действительно не было.

– Мой дорогой Руперт, ты знаешь, что я всем сердцем тебе сочувствую. И для этого у меня есть дополнительные причины. Потому что, боюсь, мы столкнулись с очередным злостным трюком. Как писал Поуп о другом пауке – «отвратное создание вновь взялось за черную свою работу».

– «Воссев на троне, – донесся из угла глухой голос, – в самом центре паутины».

– Именно так, милый Арчи. «И горд собой, хоть нити тонки, но в коварную ловушку превратились». – И мистер Элиот указал на листок в руке миссис Моул.

Потом, все еще пораженный тем, что виделось ему всего лишь странным совпадением, снова повернулся к Руперту.

– Мне не хотелось бы никого лишний раз пугать, Руперт, но не будет ли сейчас для тебя самым разумным срочно уехать отсюда?

– Уехать?

– Я имел в виду, что нам всем пора досрочно завершить свой визит, пусть и очень приятный благодаря заботам мистера Шуна. Но все эти предупреждения, полученные тобой…

Мистера Элиота заставили замолчать вновь ожившие чудовища в готическом коридоре подземелья. Кто-то стремительным шагом приближался к подвальному помещению типографии. Это был Эплби, остановившийся на пороге.

– У меня есть новости, – сказал он, – которые едва ли вас обрадуют. Кто-то совершил дерзкое нападение на гараж, и в результате в аббатстве не осталось не только ни одной машины, но даже велосипеда, на котором можно было бы уехать. Более того, телефонная линия перерезана. Я уже отправил одного из слуг в Пигг – ближайшее место, откуда можно позвонить. Ваш секретарь, – обратился он к Шуну, – приказал ему вызвать транспорт для всех, кому надлежит покинуть аббатство сегодня же. – Он посмотрел на часы. – Но сейчас уже четверть восьмого, и маловероятно, чтобы нас вызволили отсюда до девяти.

2

– Мой дражайший Бентон, – сказал Буссеншут, – у меня почему-то нет уверенности, что вы не являетесь соучастником творимого беззакония.

Буссеншут, казалось, даже радовался происходившему. Посреди воцарившейся в аббатстве депрессивной атмосферы, его оживление и бодрый вид представлялись почти неприличными. Он то и дело потирал руки и мягко перекатывался из одного угла просторного кресла в другой.

А вот Бентон выглядел полной ему противоположностью. Поездка в Лондон явно его вымотала, сделав угрюмым и несдержанным.

– Простите, ректор, – сказал он, – но, думаю, нам всем бы хотелось, чтобы вы выражались более определенно. В последнее время у вас выработалась привычка говорить загадками. Уже несколько моих коллег отметили такую особенность в ваших речах.

– Убийство, – сказал Буссеншут. – Я имею в виду убийство. Или, если точнее, то намечающееся преступление.

Бентон содрогнулся.

– Убийство? Я ничего не знаю ни о каком убийстве. Разве возможно здесь нечто подобное?

– «Полуночное убийство», – небрежно вставил Уинтер. – Или «Смерть в пустыне».

Бентон почувствовал стеснение в груди.

– Но право же…

– Если бы вы, – сказал Буссеншут, – не отпустили с таким легкомыслием своего шофера, Элиоты с убитым членом их семьи смогли бы благополучно покинуть аббатство. Когда с сэром Рупертом расправятся – а все указывает на такое развитие событий – вам не избежать чувства вины и ответственности. Уверен, вам не слишком понравится новизна ощущений – быть замешанным в убийстве.

На лице Бентона лишь сильнее отразились испуг и полнейшее замешательство.

– Мне показалось, вы сказали, «с убитым членом семьи», не так ли?

– Обычное предвидение, дорогой Бентон. Человек еще жив, но обречен на смерть. В девять часов. Да, мне тоже невыносима эта мысль. Но, по здравом размышлении, начинаешь находить в положении сэра Руперта и несомненные духовные преимущества.

– Ого!

Междометие вырвалось у Маммери. А поскольку Маммери в течение дня почти не подавал голоса, его присутствие в аббатстве в столь напряженный момент оставалось почти незаметным. Но сейчас подобное краткое восклицание оказалось как нельзя более уместным – к общей группе присоединился сам Руперт Элиот. Но это никоим образом не повлияло на загадочную веселость Буссеншута.

– Мой славный сэр Руперт, – продолжил он как ни чем не бывало. – Я позволил себе высказать мысль, что в вашей нынешней ситуации есть определенные завидные аспекты. Как приговоренному преступнику, вам точно известен час неизбежной казни. Это должно придавать вам сил, даря возможность для медитации и духовных приготовлений. Вам, вероятно, полезно будет знать, что Шун обустроил часовню в западном крыле особняка, в которой все располагает к общению с Создателем.

Удивительно, но сэр Руперт воспринял эти неслыханные по наглости «любезности» совершенно равнодушно, не выказав признаков озлобленности. «Вероятно, – подумал Эплби, – он вообще не слышал, о чем ему говорили». Он находился в состоянии, близком к прострации, до странности напоминая Хораса Бентона, с которым, кстати, исподволь обменялся тревожными взглядами. Для «гражданина мира», побывавшего во многих опасных для жизни переделках, он имел сейчас воистину бледный вид.

– Было бы гораздо разумнее и полезнее, – вмешался Уинтер, – если бы сэр Руперт нашел для себя безопасное укрытие. Я по-прежнему не верю в серьезность угрозы; все началось с глупых шуток и, по всей вероятности, какой-нибудь очередной глупостью и закончится. Но меры предосторожности не будут излишними. – Уинтер с мрачным видом перевел взгляд с сэра Руперта на Буссеншута. – С самого начала все выглядело абсурдно. Бесконечные трюки с угрозой убийства под конец. – Настроение Уинтера заметно переменилось: угрюмость сочеталась теперь с откровенной скукой. – Самое время опустить занавес и завершить эту странную трагикомедию.

– Дать занавес? – переспросил Арчи Элиот. – Во время какой же сцены? Когда дворецкий Шуна входит в библиотеку и спотыкается о труп Руперта?

– Бог ты мой! – воскликнул мистер Элиот, как и Эплби, молча следивший за их разговором. – Боже! Однажды я действительно хотел написать роман именно с таким неожиданным поворотом сюжета. Дворецкий должен был войти в библиотеку и сделать в последней главе то, что обычно дворецкие делают в начале книги. Но, обдумав эту идею, я от нее отказался. Уж слишком притянуто за уши, чтобы быть чем-то реально новым в детективной литературе. Однако я нахожу предложение Уинтера, чтобы Руперт нашел для себя надежное укрытие, просто превосходным. Вы согласны со мной, Джон?

– Думаю, – отозвался Эплби, – такое место можно найти, и оно будет найдено.

– В западной башне, – предложил Арчи. – Там есть лестница для осмотра, ведущая на самый верх. Если он заберется туда, то будет укрыт надежно, как в крепости.

– Крепости, – заметил Уинтер, – уже давно не отличаются надежностью. Это понятие устарело и только вводит людей в заблуждение. Лично мне представляется, что нет ничего более прочного и безопасного, чем обычный сейф. Я бы предложил запереть сэра Руперта за стальными дверями шекспировского хранилища, которое мы видели во время осмотра коллекции.

Буссеншут закивал.

– Превосходная идея! И у нее множество преимуществ. Сидя там, сэр Руперт сможет ознакомиться, например, с таким сочинением, как «Мера за меру». В пьесе содержатся размышления о смерти и смертельном страхе, не имеющие аналогов в англоязычной литературе.

Руперт вдруг истерично взвился, что тоже было вполне в духе Бентона.

– Послушайте! – взвизгнул он. – Неужели вы в самом деле думаете, что я полезу на треклятую башню Арчи или…

– Кстати, о башне, – перебил его Уинтер. – Между прочим, осмотр аббатства еще не закончен. Наш хозяин продолжает вести себя по принципу «ничего не случилось, пока ничего не случилось». Дело прежде всего. Он придерживается первоначального плана. Через несколько минут нас пригласят к ужину, а потом предполагается экскурсия на башню, чтобы полюбоваться видом при лунном свете. Мероприятие намечено на половину девятого. Но я бы не стал рисковать, полагая, что убийца сэра Руперта станет придерживаться своего графика с точностью до минуты…

– Мне уже сейчас страшно смотреть на затененные углы. – Буссеншут забросил ногу на ногу, поудобнее устраиваясь в кресле, и указал в дальний конец напоминавшего галерею помещения, где происходил разговор.

– Но сэру Руперту, – упорствовал Уинтер, – уж точно не следует отправляться на прогулку при луне вместе со всеми.

– Это будет крайне неразумно, – поддержал его мистер Элиот. – А ваше предложение, хоть я и не рассматриваю его всерьез, подало мне в голову другую хорошую мысль. Руперт, я считаю, что нам необходимо проконсультироваться с Шуном. Он сейчас в «Трибуне» с остальными гостями. Ты пойдешь со мной?

Несколько мгновений Руперт смотрел на кузена с изрядной долей подозрительности, но потом перевел столь же настороженный взгляд на Арчи.

– Да, – ответил он. – Пойду.

– Повторяю свое мнение, – сказал Уинтер, когда они с Эплби нашли возможность уединиться, – что самое время закрыть занавес. И вам пора действовать. Фрагменты тайны лежат прямо перед нами, словно трупы финальной сцене трагедии елизаветинских времен. И никто не поймет, что с ними делать, пока не явится властная и наделенная определенными полномочиями личность, чтобы дать им краткие, но четкие инструкции. Ваша роль в том и заключается, чтобы навести порядок. Но вы упрямо не желаете начинать. И у меня поневоле зарождается подозрение, что вы утратили хватку. Ваше поведение несколько минут назад свелось к совершеннейшей пассивности. Так статист на задворках сцены переминается с ноги на ногу, дожидаясь момента, когда можно будет покинуть подмостки и отправиться в паб за кружкой пива.

– Сейчас каждый играет свою роль, – отозвался Эплби, – и даже те, кого вы назвали бы статистами, могут оказаться полезны. Тот же Маммери.

– Маммери?

– И вы совершенно правы, предполагая, что занавес вот-вот закроется. Но, как я предвижу, на сцене останется только один труп.

– Труп Руперта?

– Господи, нет, конечно. Вы абсолютно дезориентированы и ничего не понимаете. Впрочем, трудно вас винить. Должен признать, что все достаточно сложно. Какую паутину мы плетем, впервые начиная…[125]

Уинтер даже вздрогнул.

– Помню, что цитировал именно эту строку в недавнем разговоре с Тимми.

– Несомненно. Но жаль, что вы не напомнили ее себе чуть раньше.

Уинтер посмотрел на Эплби долгим, удивленным, оценивающим взглядом.

Эплби усмехнулся.

– Я, знаете ли, не настолько туп.

Наступила пауза.

– В такой момент, – медленно произнес Уинтер, – хочется закурить сигарету и пробормотать что-то вроде: не понимаю, о чем это вы?

– Нет ничего легче, и я дам вам простой ответ. Игра окончена. Ваши карты биты.

Наступила еще одна пауза, и теперь Уинтер действительно стал искать по карманам пачку с сигаретами.

– Для сложившейся ситуации, – сказал он, – все это уже не имеет значения. Дело полностью вышло из-под моего контроля. Я играл Гамлета лишь вначале, а теперь меня понизили до роли солдата-статиста на заднем плане.

– Я бы не был в этом настолько уверен, Джеральд Уинтер. Откуда вообще взялась такая убежденность? Дело вышло из-под контроля, с чем вы сами согласны. Но еще до конца вечера на ковре будет лежать труп. Причем не Руперта. Что если им окажется ваше собственное мертвое тело?

– Это всего лишь обманный след и дымовая завеса. Я вообще никак не вписываюсь в общую картину.

– Да, но знает ли об этом Шун?

– Шун? – Унтер посмотрел на Эплби в полнейшем недоумении. – А каким образом Шун, черт возьми…

Эплби удовлетворенно вздохнул.

– Это очень сложно, – сказал он, – предельно сложно и тщательно проработано. Давно же я не получал такого огромного удовольствия. Но не хочу заходить в своих утверждениях слишком далеко. Как труп вы гораздо более вероятная кандидатура, нежели Руперт Элиот. Но при этом не возьмусь утверждать, что на самом финише горе-победителем не окажется…

– Кто же? Во имя всего святого! Кто?

Эплби снова вздохнул.

– Игра – то есть ваша игра – закончилась поражением, не так ли?

– Да.

– И Буссеншут завладел «Кодексом»?

– Верно.

– Что ж, – сказал Эплби, – вот вам и ответ.

– Как я уже упомянул в своем прежнем признании, – начал Уинтер, – кража древней мраморной статуэтки и заточение Бердвайр в подвале ее же дома оказались ошибкой с моей стороны. Она не представляла для меня угрозы, поскольку даже не знала моего имени. А у меня не было оснований предполагать, что я когда-либо столкнусь с ней снова. Совершив кражу, я был так возбужден, что далеко не сразу понял: мне надо не радоваться этому, а горько сожалеть.

Во время нашего краткого знакомства, как я тоже уже рассказывал, она поделилась со мной деталями многих скандалов. Уже состоявшихся и только назревавших событий. Я был на целое поколение моложе, и, как она подчеркнула, к середине жизни мне предстояло получить огромное удовольствие, прочитав ее посмертные мемуары. Она показала мне две подборки тетрадок – в красных обложках и в черных. В черных она собирала скандальные материалы и компромат, фрагменты которых могла без опаски публиковать в своих текущих сочинениях. В красных же содержалась информация на будущее. С этим надо было подождать, пока фигуранты умрут и уже не смогут подать в суд за клевету. Я продемонстрировал достаточный интерес к подобным историям, что вполне объяснимо – моя жизнь в оксфордском колледже слишком скучна, – и миссис Бердвайр позволила мне ознакомиться с парой анекдотов из своего архива. Всплыло даже несколько имен, и среди них, к моему величайшему изумлению, был назван Хорас Бентон. Как я понял, она догадалась о моей принадлежности к академическим кругам и подумала, что меня заинтригуют факты, собранные ею на вполне респектабельного ученого. Узнал я тогда немного, но сообразил, что информация сенсационная. Теперь, узнав детали, я не сомневаюсь, что ей уже тогда стало известно об участии Бентона в незаконных сделках с оружием и о других поручениях Шуна, которые он выполнял.

– Вполне допустимая гипотеза, – прокомментировал Эплби.

– Долгая жизнь в научной келье делает человека слишком инертным и простодушным. Серьезный скандал, связанный с Бентоном, представлял для меня невероятный интерес. Но только уже в Сплите, когда я распаковал багаж в затрапезной гостинице с величавым названием «Гранд-отель «Вселенная» и любовался похищенным куском мрамора, до меня дошло, как много я на самом деле упустил.

Насколько я догадываюсь, Маммери посвятил вас в историю с «Кодексом» Бентона, верно? Это была потрясающая находка для науки, но Бентон повел себя с ней самым варварским образом. Он никогда не выпускал раритет их рук. Лишь устроил масштабную научную конференцию в Париже, где подлинность «Кодекса» была подтверждена ведущими мировыми экспертами в данной области, но даже там Хорас не терял документа из поля зрения, как ребенок, опасающийся кражи любимой игрушки. Он стал в какой-то степени легендарной фигурой; ничего подобного в анналах науки прежде зафиксировано не было. Свою находку он надежно спрятал под замок. Время от времени лишь публиковал отдельные куски, дополняя их факсимиле в виде иллюстраций. Но до сегодняшнего дня – то есть, если быть точным, до сегодняшнего вечера – он прятал текст «Кодекса», сунув его себе, фигурально выражаясь, под задницу. Можете себе представить, какое негодование это вызывало среди других ученых, включая и вашего покорного слугу. С таким же успехом можно утаить важнейшее открытие в области клинической медицины – как возмутились бы люди, страдающие соответствующим заболеванием, узнав о вашем поступке! Здесь получилась очень похожая ситуация. И вот так, сидя в Сплите и любуясь из окна на руины дворца Диоклетиана, я понял, каким же был ослом. Ради какой-то жалкой мраморной фигурки упустил выпадающий раз в жизни шанс сделать карьеру.

Эплби кивнул.

– Возможности для по-настоящему крупного шантажа действительно выпадают крайне редко. Можно только посочувствовать, представив пережитый вами стресс.

– Я годами размышлял, как и с какой стороны подойти к этому делу. А потом совершенно случайно стал читателем романов Элиота.

– Вот это плохо. Как раз то, чего сам Элиот так опасается. А я-то старался убедить его, что преступники не могут почерпнуть полезной для себя информации из его сочинений. Но я не принял во внимание существование людей, наделенных таким упорством и фантазией, как вы. – Эплби покачал головой. – Я делился с вами соображением, что разговоры зачастую могут послужить ключом к разгадкам любых тайн? Достаточно послушать, как говорите вы, чтобы понять – такой человек способен на самые экстравагантные выходки. И когда вы при мне пустились в рассуждения об искусстве на Лабрадоре, я сказал себе: «Это тот, кто тебе нужен».

– Но я вовсе не тот, кто вам нужен! Мой проступок, которому вы придаете сейчас столь большое значение, не имеет отношения к делу в целом. Если вы сравните загадку, которую пытаетесь решить, с жемчужиной, то я стал лишь самой первой песчинкой, попавшей в створки раковины, чтобы возбудить процесс роста. Но продолжу. Итак, я начал читать романы Элиота, и мне полюбился Паук. Меня особенно обрадовал поворот событий, когда он оставил преступную стезю и стал опорой закона и порядка.

– О! – воскликнул Эплби. – Вот это уже совсем интересно. Ваши поступки после такого заявления начинают, конечно же, представать совсем в ином свете. Хорошая мысль – упомянуть о симпатиях к закону.

Уинтера не насмешила шутка собеседника. Он посмотрел на него еще более серьезно, чем прежде.

– У вас мозги работают, как у Буссеншута, – сказал он. – А Буссеншут, должен признать, один из величайших умов Англии. Остается только пожалеть тех воришек и грабителей-взломщиков, с которыми вы сталкиваетесь по роду службы.

– Кстати, о взломщиках, – поймал его на слове Эплби. – Не пора ли перейти к сути?

– Да, вы правы. Передо мной встала не самая простая задача. Бердвайр располагала компроматом на Бентона. Несколько лет назад она записала все известные ей факты в одну из тетрадочек под красной обложкой. И мне необходимо было эти факты узнать. А потом пустить в ход. И тут меня подвела излишняя щепетильность. Как воспользоваться фактами? Буссеншут не колебался ни секунды. Заручившись нужной информацией, он попросту отправился к Бентону и заключил с ним сделку. Мне это представлялось невозможным. Я рассуждал так. Если я лично попытаюсь шантажировать Бентона, он разоблачит мой блеф. Заявит, что ему на все плевать, и я могу предать известные мне факты огласке, а у меня, скорее всего, не хватило бы на это смелости. Ее, вероятно, не хватило бы и Буссеншуту, вот только он оказался гораздо более тонким психологом. Он знал, что Бентон сразу сломается, а потому действовал бесхитростно и прямолинейно. Моя же слабость заключалась в склонности все усложнять.

– Да, с этим не поспоришь.

– Но вернемся к способу добычи информации. Мне претила идея найти сообщника, который втерся бы в доверие к Бердвайр, обхаживая ее. Но и сам я не мог к ней приблизиться на пушечный выстрел. Оставалось только ограбление. Причем ограбление, мотив которого не мог быть с легкостью установлен. Если бы стало известно, что женщину ограбили с целью завладеть скандальными мемуарами, моя затея кончилась бы провалом. И тогда я подумал о крупном взломе, в котором изначально были бы видны элементы розыгрыша и бурлеска. Я раскопал кое-что о личной жизни Бердвайр, легенду о муже в Лондоне, слухи о напряженных отношениях с Элиотами. Потом подготовил почву. Задал тон довольно-таки примитивной шуткой, позвонив Элиоту и вульгарно намекнув на его интимную связь с соседкой. А только затем пошел на ограбление. Мне было заранее понятно, что придется унести достаточно много материалов для изучения. Поэтому я приехал на машине, провел часть дня, усыпляя многочисленных собак, а ночью влез в дом, собрал нужные мне тетрадки и еще кучу всего для отвода глаз, нарисовал свою похабную карикатуру…

– А потом, как я заметил, – перебил его Эплби, – вы постоянно отмечали остроумие шутника, подчеркивали, что в результате никто не пострадал.

– Но так и получилось. Моей следующей задачей стало превратить ограбление в идиотский розыгрыш, вернув похищенное. Вам известно, как я проделал это. Паук в роли преступника совершил преступление, а Паук в роли сыщика помог найти вещи. Это был первый случай, когда двойственность натуры персонажа Элиота пошла мне на пользу.

Мне крайне жаль, но больше мне нечего вам рассказать. Я не сумел получить желаемого. Находясь в Англии, Бердвайр, несомненно, хранила самые скандальные материалы в банковской ячейке. Все пошло прахом, и можно было ставить точку. Но вы, думаю, уже догадались, как я намеревался использовать материалы, если бы сумел их добыть. Вооружившись компрометирующими фактами, я собирался не лично обрушиться с ними на Бентона, а пустить в атаку на него Паука. У меня возникло предчувствие, что Бентон окажется уязвим для столь необычного нападения, спасует перед чем-то вроде того, что потом на самом деле случилось в Раст-Холле.

– Буссеншут ранее днем изрек почти такую же сентенцию.

– Раздвоенность личности Паука снова можно было использовать для дела: мошенник, который шантажирует, и детектив, разоблачающий шантажиста. Я не успел спланировать всего в деталях, но если бы добыл необходимые факты, получилось бы как нужно, в этом нет сомнений.

На этом мое участие в дальнейшей истории заканчивается. О «Кодексе» теперь больше знает Буссеншут. А меня, разумеется, вывело из равновесия рассказанное мне затем Тимми, его просьба о помощи. И я поступил крайне опрометчиво, поспешив тем же вечером упомянуть имя Бердвайр при Бентоне, когда рядом был Буссеншут. И, естественно, он молниеносно все понял. Буссеншут в буквальном смысле взял «Испанскую миссию» штурмом, легко уболтал не слишком умную леди, узнал страшные для Бентона подробности его прошлого, предъявил ему факты и заставил отправиться в Лондон за «Кодексом». Для Буссеншута все и всегда просто, что дает ему огромные преимущества. Однако после ограбления Бердвайр остальные проделки Паука уже не имели к нам отношения. Тайна остается тайной, но наша «научная» трагикомедии здесь ни при чем.

– Напротив, она может оказаться жизненно важной.

Уинтер покачал головой.

– Не вижу, каким образом. И, кстати, мне до сих пор не понятно, как вы сумели разоблачить меня?

– Дорогой мой, в преступлениях вы – полнейший дилетант. Ваша неуместность в Раст-Холле бросилась мне в глаза с самого начала. Зачем вы туда приехали? Этот вопрос я задал себе в первый же день. Вы же совершенно не годились для расследования причин того рода домашних проблем, какими поделился с вами Тимми. И, без личного интереса к этому делу, обыкновенный здравый смысл заставил бы вас отказаться. Я ведь практически открытым текстом сказал вам об этом, когда вы явились разнюхивать обстановку после кражи Ренуара. Потом я поделился с вами опасением, что в Расте может произойти нечто действительно серьезное, и вы собрались сказать мне что-то важное, но в последний момент передумали. А позже проанализировали ситуацию с весьма подозрительной для дилетанта ясностью: шутка, проделанная А, предположили вы, могла навести Б на идею преступления или жестокого розыгрыша. Но, с другой стороны, ваш рассказ о случившемся в преподавательской гостиной колледжа, когда Бентона испугало упоминание имени Бердвайр, отличалось столь же подозрительной запутанностью. «Манускрипт, найденный Бентоном в Леванте». Я не мог понять, зачем вы вообще о нем упомянули. Но, как уже объяснил, решающим стало появление здесь Бердвайр, когда вы узнали ее и тут же сбежали. Это помогло мне получить от вас первоначальное признание. Затем я имел краткую беседу с Маммери, объяснившим мне огромное научное значение «Кодекса». А все дальнейшее, – усмехнулся Эплби, – как это часто бывает в моей профессии, плод умозаключений.

– Шутка, проделанная А и наведшая Б на идею преступления или жестокого розыгрыша, – если вы считаете это четким анализом ситуации, то разве не признаете тем самым, что мои похождения больше не имели отношения к происшедшему в Расте потом?

– Как бы мне хотелось быть в этом уверенным! Знать, что вы, ваши коллеги и пресловутый «Кодекс» можно больше не принимать во внимание и отмести в сторону. Если бы я мог сбросить вас со счетов, моя задача наведения здесь порядка, как вы сами ее сформулировали, значительно бы облегчилась. Устраните одного подозреваемого, и проблема упрощается, устраните нескольких, и дело сразу представляется еще более ясным. Вполне в манере сочинений Элиота, – покачал головой Эплби. – Но, как я уже сказал, все может быть связано в гораздо более тугой узел, чем видится на первый взгляд. Ваше ограбление могло втянуть вас в дело так, что вы еще не до конца осознали это. А потому, стоя в массовке у задника, пока на авансцене развивается основное действие, будьте настороже, чтобы не попасть под нож, пистолетный выстрел или что-нибудь тяжелое, рухнувшее вам на голову.

– Но я действительно не понимаю, каким образом…

– Буссеншут, ловко обработав свои дела, наверняка теперь знает, что это вы ограбили миссис Бердвайр, не так ли?

– Вероятно, так.

– А он любит распускать сплетни?

– Весьма и весьма. Но даже при этом…

Эплби поднялся.

– Я совершенно серьезно опасаюсь, – сказал он, – что кто-то может вас убить. Хотя вынужден признать: такой оборот событий представляется мне маловероятным. – Он посмотрел на часы. – О, мы уже опаздываем к ужину… Время ползет ужасно медленно, вы согласны? Но ведь и дело теперь заставляет следить за истечением буквально каждой минуты. Надеюсь, мне сегодня удастся отправиться в постель достаточно рано.

Не раз за этот кризисный период Хьюго Топлэди показывал себя весьма достойным молодым человеком. В разговоре он неизменно придерживался успокаивающего тона, а воспитание и такт позволяли ему успешно справляться с соблазном демонстрировать излишнее волнение или испуг в самых сложных ситуациях. Именно поэтому, наверное, Белинда и решила посадить его за ужином рядом с встревоженным кузеном Рупертом.

– Я крайне сожалею о случае с моей бабушкой, – сказал Топлэди, обращаясь к Белинде и Руперту одновременно, – особенно принимая во внимание, что хотя бы этот вопрос, кажется, благополучно разрешится.

– С вашей бабушкой? – переспросила Белинда без особого любопытства.

– Да. Я ведь передал ей стихи Тимми. Хотя должен сразу оговориться, что имел для этого вескую причину, поскольку бабуля всегда питала интерес к подобного рода вещам. Ее младшему брату довелось служить в Министерстве внутренних дел, а в тот период именно там поэзия приобрела у сотрудников особую популярность. Вот и бабушка увлеклась ею. И я подумал, что среди ее тамошних знакомых найдется кто-нибудь, способный сделать серьезный критический разбор творчества Тимми. Но стоило мне позже задуматься об этом – а Топлэди и сейчас выглядел крайне задумчивым, – и я пришел к выводу, что Тимми вовсе не нуждался в критической оценке. Однажды он, например, презентовал подборку своих стихов иммигранту из Нубии, от которого едва ли можно ожидать сколь-нибудь внятного понимания английского стихосложения. И тогда я понял: Тимми любит дарить свои произведения людям, которые ему просто нравятся. А я вспоминаю, как он говорил, что ему симпатичен тот темнокожий парень. Но вот что я хочу сказать. Очень жаль, что у Тимми нет под рукой этих стихов, чтобы, к нашему всеобщему удовольствию, вручить их мисс Эплби.

Подобного рода беседа действовала успокаивающе, и Топлэди решил продолжить ее, обратившись к сэру Руперту, который сидел, мрачно уставившись перед собой.

– Сэр Руперт, – спросил он со всей необходимой серьезностью, – а вас интересует поэзия?

Руперт вздрогнул, словно его вывели из глубочайших размышлений.

– Поэзия? Нет, это не для меня. Я – человек практического действия и не интересуюсь сентиментальной чепухой. – Он тяжелым взглядом обвел стол и особенно пристально посмотрел на Эплби. – Как и любыми далекими от реальности фантазиями.

После чего снова замкнулся в молчании. Тогда Топлэди показалось уместным затронуть столь же нейтральную, но более практическую тему.

– Сэр Руперт, – спросил он, – а вы знаете что-нибудь об анатомии верблюдов?

Руперт бросил на стол нож и вилку с таким встревоженным видом, словно заподозрил, что его сосед за столом лишился рассудка.

– Белинда, – резко сказал он, – ты хорошо разбираешься в верблюдах… То есть, черт побери, я имел в виду – в машинах. – Топлэди он окинул при этом раздраженным взором. – Ты должна знать, что произошло в гараже. Неужели ни один автомобиль нельзя починить, чтобы уехать отсюда?

– Я задал такой вопрос, – в голосе Топлэди звучала откровенная обида, – потому что эта тема, несомненно, представляет интерес для вашего кузена. Вероятно, это как-то связано с романом «Смерть в пустыне». То, что писатели называют местным колоритом. Например, как животное поднимается с земли: встает сначала на передние ноги или на задние? И все такое. Мне показалось, что ваше хорошее знакомство с Ближним Востоком…

– Но я совершенно не знаком с Ближним Востоком, молодой человек.

Топлэди искренне изумился.

– Но мой дядя Рудольф, до недавнего времени служивший в нашей дипломатической миссии в Тегеране, упоминает о вас в своих воспоминаниях «Откровенные записки». Я как раз перечитывал их позавчера. Он познакомился с сэром Рупертом Элиотом, когда получил назначение военным советником в…

– Какая разница? Я все равно не могу помочь Ричарду с описанием этих проклятых верблюдов. И разве он с кем-нибудь советуется? Если он пишет свои ерундовые выдумки для продавщиц и приказчиков в магазинах, то едва ли нуждается в советах знающих людей. Вот вам мое мнение. – И он окинул Топлэди презрительным взглядом.

– Право же, сэр Руперт, мне кажется, отзываться подобным неподобающим образом о книгах мистера Элиота едва ли лучше любых воображаемых ошибок, которые он может допускать в своих сочинениях.

«Хьюго, – отметила про себя Белинда, – порой воплощает в себе сокрушительно здравомыслящего человека, подобного некоторым персонажам Джейн Остен.

– Папа, – вмешалась она в разговор, – особенно трепетно относится к «Смерти в пустыне». Не думаю, чтобы он решился уничтожить рукопись, как поступил с «Полуночным убийством». Ни за что в жизни! Он редко рассказывает о сюжетах будущих произведений, но изменил правилу, сообщив, что в этом заложена фундаментальная идея, какой и должен обладать такого рода роман – нечто достаточно убедительное, но едва ли возможное в реальности.

– Вероятно, ваш дядя познакомился с Арчи, – обратился Руперт к Топлэди. – Арчи частенько бывал на Востоке. Там он впервые встретился, например, с Шуном. И, как я подозреваю, обделывая не совсем достойные делишки, частенько назывался моим именем. Такое у него чувство юмора.

– Но мой дядя, сэр Руперт, едва ли мог познакомиться с Арчи, когда тот обделывал «недостойные делишки».

Это была уже почти ссора.

– Что-то с элементом фантазии, – продолжила Белинда, отводя угрозу. – Возьмите тот же «Таинственный люк». Убийца теоретически мог совершить свое преступление таким образом, но реальному злодею едва ли когда-либо предоставилась бы подобная возможность.

– А лично я считаю, – горячо сказал сэр Руперт, и Белинда с удовлетворением отметила, что сумела отвлечь огонь на себя, – что нас сейчас окружает достаточно треклятых фантазий, чтобы говорить еще и о придуманных моим кузеном. Лично мне в жизни воображение не особенно требуется, и потому плевать я на него хотел.

– Но, Руперт, мы же сами по себе фантастические люди. Я имею в виду, все Элиоты. Благодаря двоюродной бабушке Рэйчел.

– Двоюродной бабушке? – из вежливости поинтересовался Топлэди.

– Вы с ней незнакомы, но она когда-то жила с нами. Руперт – ее любимый племянник, – Белинда намеренно сделала паузу, не без злого умысла подчеркнув, что этот факт уже сам по себе делал вдову Тимоти Элиота фантастической натурой. – Ей уже перевалило за девяносто, но она даст любому сто очков вперед, настолько ясный у нее ум. А папа? Даже перестав писать, с годами он станет фантазером, все более и более наделенным богатым воображением. И еще Тимми, мечтающий о дипломатической карьере. Мы все со странностями.

Топлэди затруднился с ответом.

– В моей семье по маминой линии, – признался он наконец, – тоже хватало эксцентричных людей. Только проявлялось это редко.

– Дух созидания! – восклицала между тем мисс Кейви. – Творческое воображение! – Она посмотрела на Шуна, но только лишь для того, чтобы оценить, сумеет ли тот дотянуться до блюда с устрицами. – Порой я чувствую, – ее голос приобрел торжественную интонацию, – что в творческом воображении и заключена великая тайна писательского труда!

Задумчиво смотревший перед собой Шун пробормотал какие-то дежурные учтивости.

– Но вот мистер Уинтер утверждает, – не унималась мисс Кейви, – что существует еще и глубокий колодец.

– Глубокий колодец?

– Так назвала это я. Мистер Уинтер имеет в виду память. Он подчеркивает, – мисс Кейви на мгновение прервалась, силясь вспомнить имя, – какое большое значение придавал памяти… кажется, Пруст.

– Не могу не согласиться, – сказал Шун. – Да вот и наш Бентон тоже не будет оспаривать важность памяти. Я оглядываю этот стол и вижу лица как знакомые, так и незнакомые. А есть, вероятно, и такие, которые не отнесешь ни к первой, ни ко второй категории. Я прав, Бентон?

Сидевший по другую сторону от мисс Кейви Бентон бросил на хозяина нервный взгляд.

– Я как-то не задумывался об этом, – ответил он.

– Лица, – продолжил Шун, описав рукой в воздухе элегантный овал. – Лица, на которые падает полусвет от факела Мнемозины[126]. Хочу отметить, мисс Кейви, что коллеги Бентона – крайне интересные существа. Вы упомянули Уинтера. Он, как выяснилось, весьма предприимчивая личность. И Буссеншут показал мне некоторые свои весьма примечательные стороны, – я бы назвал их жизненными привычками или приемами. И я спрашиваю себя: не его ли лицо озаряет сейчас полусвет мимолетной памяти? И знаете, в данный момент не могу дать на это определенно отрицательный ответ.

Мисс Кейви, как делала всегда, не улавливая смысла слов собеседника, напустила на себя умный и всепонимающий вид. А вот Белинда с трудом скрывала охватившее ее тяжелое предчувствие.

– Моя дорогая мисс Кейви, – спросил Шун, – вы знакомы с миссис Бердвайр? Мне очень жаль, что она не смогла присоединиться к нам нынешним вечером. Ей было бы приятно пообщаться с коллегой из писательского цеха. Мы с ней не слишком близко дружим, но я знаю, что человек она благоразумный. А этого достаточно для добрых отношений между соседями. Вы согласны, Бентон, что она – незаурядная женщина?

– Бросьте, Шун, прошло уже столько лет…

– Ага! Вот вам еще одно напоминание о памяти и ее фокусах! Есть вещи – и пусть кто-нибудь заявит, что их не существует! – о которых мы стремимся как можно скорее забыть. Старые унижения и обиды, неудавшиеся начинания, риск, на который мы шли совершенно неоправданно. Да много чего еще.

Бентон, отчаянно жевавший что-то пересохшим ртом, беспокойно переводил взгляд с Шуна на массивную фигуру мисс Кейви.

– Очень хотелось бы, – выдавил он, – чтобы луна сегодня светила поярче и сделала осмотр башни действительно впечатляющим.

– А ведь существует и богиня сдержанности, – продолжил Шун, проигнорировав его слова. – Вы не можете не согласиться, Бентон, что в жизни самых безупречных людей найдутся моменты, которые они предпочли бы держать при себе и не рассказывать даже самым близким. – Он снова задумчиво посмотрел вдаль. – Я, например, удивлен, что лицо Уинтера прежде не было мне знакомо. Бентон, вы осведомлены об этапах его карьеры?

– Мне бы очень хотелось удовлетворить ваше любопытство, Шун, но я никогда этим не интересовался и не наводил справок.

– Он, часом, не служил прежде в одном из… э-э… государственных учреждений? Ученые порой проделывают именно такой путь. У меня был когда-то близкий друг, ставший затем крупным светилом науки, но прежде успевший послужить в военной разведке. Представляете? Весьма интересная перемена профессии, не правда ли, мисс Кейви?

Бентон не пытался больше положить что-нибудь в рот.

– Здесь вы загнали меня в область, совершенно мне незнакомую. Едва ли такое возможно, как мне кажется.

– Но есть вещи, – сказал Шун, – судить о которых лучше, сначала убедившись в своей правоте. – Он стал вертеть в руках нож для мяса. – Да, воистину так… – и снова в глубокой задумчивости посмотрел в дальний конец стола. – К примеру, насколько интересной представляется мне семья Элиотов.

– Мне вдруг пришло в голову… – начала мисс Кейви.

Ей пришло в голову, что хозяин Раст-Холла мог стать отличным прототипом для героя ее нового романа «Сезон туманов». Но шанса поделиться этой мыслью не предоставилось.

– Взгляните на них, Бентон, – продолжил Шун. – Посмотрите на каждого по очереди. Вам ничего не приходит на память? Всмотритесь пристальнее, прошу вас.

И Бентон всмотрелся, ясно осознавая, что и сам подвергается столь же внимательному наблюдению.

– Жаль, моя память не отличается особой остротой, – сказал он, – но, если не ошибаюсь… То есть я почти уверен, что, не считая моего студента, ни с кем из них прежде не встречался до сегодняшнего приезда сюда. Еще одно исключение – сам мистер Элиот. Он однажды посещал наш колледж.

Шун с улыбкой покачал головой.

– Занятно, – пробормотал он. – Занятно, как и многое из того, что происходило с нами и еще только произойдет. Мне почему-то приходит на ум слово Маскат – или это был Дункот? Бентон, неужели ничего не вспоминается? Всмотритесь еще раз, мой дорогой.

И Бентон посмотрел. На этот раз прямо на Белинду.

– Нет, – сказал он в явной попытке прекратить разговор. – Ничего не вспоминается. Никаких ассоциаций или связей.

Шун озадаченно покачал головой.

– Мисс Кейви, – спросил он, словно действительно решил оставить неприятную тему, – меня очень интересуют всевозможные тайные заговоры. Давайте побеседуем о них.

3

Малыш Андре поднял руку с вытянутым указательным пальцем и, выдержав драматическую паузу, медленно повел ею по горизонтали, выписывая в воздухе замысловатую вязь.

– «Это Дурость-Холл», – пояснил смысл своих действий Андре и театрально поклонился.

Отвергнутый своей компанией из Раста Андре утешался, пересказывая все случившиеся там неприятности друзьям достопочтенного Бе́ды.

– А мы находимся, – услышал Тимми горячий шепот Патришии, – в аббатстве Кошмаров. Милости просим осмотреть его. – Она говорила возбужденно, словно повторение Андре надписи на архитраве навело ее внезапно на какую-то важную мысль. – И не волнуйся, западной башни тебе никак не миновать.

Они выскользнули из-за стола и, взявшись за руки, отправились блуждать по просторным и сумрачным комнатам дома. Они проходили через сводчатые галереи, отделанные дубовыми панелями холлы, украшенные старинным оружием залы, где лунный свет, просачиваясь сквозь витражи, отбрасывал прихотливые цветные узоры на подол вечернего платья Патришии. Они поднялись по широким ступеням с резными перилами мимо коридоров, где располагались спальни, мимо помещений для слуг, ужинавших булочками, запивая их кипяченой водой. Затем последовали еще выше по скромной и даже не застеленной ковровой дорожкой лестнице, приведшей их на совершенно пустой этаж, а потом по узкой винтовой лестничке в крошечную комнатушку без мебели. Проделав такой путь наверх, оба слегка запыхались, но и сквозь собственное шумное дыхание Тимми услышал странный звук, словно кто-то громко стонал.

– Ветер усиливается, – рассеянно заметила Патришия, взбираясь по стремянке, установленной в центре комнаты. – Помоги мне.

Тимми крепко вцепился ей в лодыжки, чтобы девушке легче было сохранять равновесие, и с двойственным чувством смотрел, как она, отклонившись назад, не без труда открыла люк над своей головой. Стоны ветра превратились в громкий тревожащий душу вой. Они оказались на крыше.

Обширное покрытое железом пространство простерлось перед ними под лунным светом, как море в штиль, вздымавшееся, однако, замороженной волной там, где проходил гребень крыши, края которой защищала стена высотой по пояс Тимми с бойницами и зубцами. Он шагнул вперед, положил руки на холодный камень, чтобы иметь твердую опору, и посмотрел вниз. Далеко под ним виднелись плавно раскачивавшиеся на ветру ветви огромного старого дуба. И только потом Тимми разобрался, что они не зря совершили столь долгое восхождение, оказавшись на вершине самой внушительной башни главного здания аббатства. На остальной территории имелась всего одна более высокая точка для обзора – громадная западная башня, выраставшая из руин.

Он повернулся. Патришия вжалась спиной в угол башни, став ногами в металлический сливной желоб. Ее тело полностью скрыла тень, лицо в свете луны казалось особенно бледным, глаза она устремила на редкие звезды, просвечивавшие в разрывах мелких, но обильных облаков.

– Надеюсь, – сказала она, перекрикивая шум ветра, – ты не страдаешь головокружениями?

– Разумеется, нет. У меня… – Он осекся, пораженный внезапным подозрением. – А как насчет тебя? Помнится, Белинда говорила…

– Тогда подходи с этой стороны… – И, не закончив фразы, Патришия исчезла из вида.

Тимми последовал за ней вдоль внешней стены башни. Девушка взяла его за руку.

– Я же обещала тебе занятное зрелище… Теперь понимаешь, что я имела в виду?

И Тимми понял. В этой точке руины якобы соприкасались с домом. От того места, где они стояли, огромная, умышленно разрушенная стена спускалась вниз, пропадая в темноте. Поверх нее не проложили ни поручней, ни парапета, но она была широкой и покрытой слоем цемента, правда, лежавшего неровно. Стена шла уступами, однако спуск неизменно оказывался дольше подъема, и постепенно она приближалась к земле, как ручка гигантского черпака, конец которого невозможно было разглядеть. Так что проход по ней не выглядел чем-то смертельно опасным. При крепких нервах лишь нелепая случайность привела бы к падению и неминуемой гибели.

Патришия двинулась первой. Им понадобилось десять минут, чтобы оказаться на земле в развалинах обширной кельи.

– Вот оно, – сказала девушка.

Под «оно» Патришия подразумевала хотя бы что-то реальное, а не фальшивое. Большая западная башня действительно была снабжена лестницей для обследования ее состояния – кольцо за кольцом она поднималась вверх, откуда открывался вид чуть ли не на пять графств одновременно.

– Кстати, о Джаспере, – произнесла Патришия, хватаясь за нижнюю перекладину. – Я убедилась, что ты прав. Здесь все – искусная подделка. – И она обвела рукой чудовищное пространство в несколько акров, покрытых «древними руинами», окружавшими их со всех сторон. – И даже коллекция. У меня почти не осталось в этом сомнений. – Она начала подъем. – Так давай же увидим единственную подлинную красоту, имеющуюся в аббатстве.

И исчезла во мраке.

– Послушай, – сказал Тимми. – Не считай себя обязанной…

Но он обращался уже в пустоту. И от нагромождения причудливых сооружений Шуна они пустились в новое опасное путешествие. Сначала лестница огибала длинный контрфорс; Патришия почти полностью исчезла в тени, и виднелись только ее ножки в светлых чулках, неустанно шагавшие над головой Тимми. Тот вспомнил, как Белинда говорила о свойственном Патришии страхе высоты, но было уже поздно. И еще он отметил, что красивое не становится ни менее прекрасным, ни менее желанным в опасном окружении.

Они без приключений добрались до вершины, где была оборудована небольшая обзорная площадка, удобная и обнесенная парапетом.

– Скажи мне, Патришия, – неожиданно спросил Тимми, – мы поднялись сюда единственным путем?

– Вовсе нет. Внутри проложена винтовая лестница. А мы поднялись там, откуда легко проверить состояние внешней оболочки башни.

Тимми поежился, но вдруг ощутил, как нервное напряжение спадает.

– Примечательно, – сказал он, – что тебе, возможно, никогда больше не представится шанса повторить это восхождение.

Патришия не ответила. Ветер между тем окончательно разогнал облака, и звезды засияли так ярко, как это случается в ясную морозную ночь. Это были моменты необыкновенного счастья и покоя. Тимми сидел на холодном камне, соприкасаясь плечами с Патришией и скорее воображал, чем действительно видел непостижимую абсурдность аббатства Шун, лежавшего внизу. Казалось, там происходит вечная пляска смерти в стенах мифической древней темницы. Ему виделось сейчас все это с потрясающей ясностью, и доставляла удовольствие сила и точность собственных мыслей. Он оперся на парапет и стал декламировать:

Взойди наверх дозорной башни,

И ты узришь луга и пашни,

Лишь только глаз не закрывай

И слух оставь свободным

Для звуков жизни, что течет

Под мирным небосводом.

Познай…

Тимми прервал чтение стихов, непроизвольно вскрикнул и стал хвататься руками за воздух. Западная башня вдруг грозно и ощутимо покачнулась.

Он услышал смех Патришии.

– Это всего лишь сильный порыв ветра, – сказала она. – Трюк ветра и инженерного таланта твоего двоюродного дядюшки Арчи. Каменная кладка снаружи сделана лишь для видимости. А мы с тобой сидим сейчас на конце высокого стального столба. Представь себе клюшку для гольфа, перевернутую вверх металлическим наконечником, который вибрирует, а мы находимся на его краю. Потрясающее ощущение создает подобное движение…

Увенчанная площадкой, как короной, башня снова мягко вздрогнула от ветра. Стало холодно. Они теснее прижались друг к другу.

– Я рада, что мы отправились сюда, – сказала Патришия. – Это проясняет голову. А всего-то и нужно было подняться по длинной лестнице. – Она проверила, целы ли ее чулки.

Тимми обернулся в ту сторону, где они взобрались на площадку.

– Ты когда-нибудь играла в «Змеи и лестницы»?[127] – спросил он. – У нас с Белиндой была доска, позволявшая извлекать некоторые моральные уроки из своих действий.

– Надеюсь, вы их хорошо усвоили? Игра пошла на пользу?

– Моральные уроки в картинках. Голова самой большой змеи символизировала леность и праздность – внутри нее сидели люди и пили пиво в пабе. – Он нежно погладил Патришию по руке. – Если ты попадал на эту змею, то игра заканчивалась неудачей. Конец представлял собой нечто вроде работного дома[128].

– А лестницы?

– Сама главная означала трудолюбие. – И Тимми изобразил пальцами подобие ступенек. – Оттуда ты взбирался прямо…

– Думаю, – послышался деловитый голос за их спинами, – они как раз собираются начать подъем.

– Собираются начать осмотр, – пояснил свои слова Джон Эплби. – Нет, кажется, я ошибся. Но ждать все равно осталось не слишком долго. А при таком ярком лунном свете лучшего места для обзора просто не придумаешь. Но прошу вас, продолжайте разговор о «Змеях и лестницах».

Они уставились на него в полнейшем недоумении.

– Джон, – недовольно спросила Патришия, – какого черта?..

– Наши друзья скоро выйдут из дома и направятся сюда в тени руин. Но у основания башни им придется остановиться в круге лунного света. Вот когда настанет нужный момент. – Эплби сделал паузу, и из полумрака, где он стоял, донесся металлический щелчок. – Патришия, ты знала, что так называемый селлариум, находящийся под охраной отшельника, представляет собой целый арсенал? Или даже скорее огромный склад оружия? Там устроена выставка, экспонатами которой являются инструменты для убийства всех видов и типов, какие только существуют. Жаль, мне не удалось раздобыть хорошую винтовку.

– Винтовку? – воскликнул изумленный Тимми.

Снова клацнул металл.

– Револьвер, – заметил Эплби, – вещь не слишком надежная, даже с таким длинным стволом, как у этого. – Теперь рукоятка звякнула о камень. – И даже после хорошей боевой подготовки он не очень-то эффективен.

– Джон, – снова вмешалась Патришия, – о чем ты говоришь? Кто и в кого собирается стрелять?

– Ты когда-нибудь упражнялась в стрельбе? – Эплби откровенно пользовался правом старшего брата, чтобы не упускать инициативу в разговоре. – Главный принцип пользования револьвером состоит в том, что ты не целишься, а просто направляешь его в нужную сторону. Сначала приподнимаешь ствол, а потом плавно опускаешь, словно проводя в воздухе черту указательным пальцем. И стреляешь в тот момент, который подскажет тебе инстинкт. Если повезет, то мимо стога сена не промахнешься. Но моя цель, разумеется, состоит только в том, чтобы наделать побольше шума.

Тимми всматривался в землю вокруг башни.

– По-моему, вы мало чего добьетесь своей шумихой. Вам скорее надлежало бы находиться рядом с несчастным Рупертом.

– С Рупертом? О, не думаю, что хоть кто-то, кроме самого Руперта, верит в грозящую ему смертельную опасность. – Вспыхнула спичка, и Эплби прикурил сигарету. – Это, впрочем, не означает, что он не может оказаться в смертельной опасности, но исключительно по собственной вине. – Из темноты донесся чуть слышный смех. – Надеюсь, вы извините меня за все эти загадочные, на первый взгляд, фразы? Патришия знает, что я никогда не стал бы вас дразнить намеренно и бесцельно.

– Можете не извиняться, – пробормотал Тимми.

– К слову, Руперта по секрету посадили под надежный замок. Взвинченные нервы заставили его согласиться с предложением вашего отца, Тимми. С приближением девяти часов его потихоньку заперли, предоставив возможность одному осматривать коллекцию. А потому, даже если бы кто-то действительно жаждал его крови, до него не добраться.

– Туда можно проникнуть через крышу, – резко возразила Патришия. – Есть люк…

Но брат только покачал головой.

– Надежно заперт изнутри. – Он напрягся, вглядываясь в сторону дома. – Снова ложная тревога. Хотелось бы, чтобы они поторопились. – Эплби принялся расхаживать по ограниченному пространству площадки. – Признаюсь, я немного тревожусь за Уинтера.

– За Уинтера?! – одновременно воскликнули Тимми и Патришия.

– Вот с Уинтером несчастье может случиться практически в любой момент. Но все же риск не так уж велик и приходится с ним смириться. Я могу ошибаться, но в следующие несколько минут должно произойти нечто совсем иное.

– Вы же не думаете, – обеспокоенно спросил Тимми, – что папе может угрожать?..

– Вашему отцу никогда не грозила смерть, как не грозит и сейчас.

Патришия спрыгнула с парапета.

– Джон! – Она говорила серьезно, но с нескрываемым любопытством. – Ты действительно считаешь, что внизу произойдет покушение на убийство?

– Да.

– А разве нельзя ничего предпринять? Предупредить вероятную жертву? Арестовать кого-нибудь, в конце-то концов?

– Мое дорогое дитя, все дело до крайности запутанно. Я и забрался сюда, исходя из пугающей гипотезы, дополненной ощущением, что в действительности ни в чем не сумел разобраться. Уж не знаю, поймешь ли ты мои странные слова.

– И если ты не сможешь предотвратить этого… убийства?

– Тогда, – грустно ответил Эплби, – это будет значить одно: никто не в силах предотвратить его.

– Смотрите! – воскликнул Тимми с драматической интонацией, призванной унять дрожь в голосе. – Они идут!

Со стороны дома действительно послышались смутные голоса, а через несколько секунд вдалеке среди руин показалась небольшая группа людей.

– Уинтер, – чуть слышно сказал Эплби, – ограбил миссис Бердвайр.

Фигуры пропали из вида; ветер отнес голоса в сторону, и наступила тишина. Тимми и Патришия в немом изумлении смотрели на стоявшего рядом с ними мужчину.

– Коллекция, – снова заговорил Эплби и опять тихо, словно сам еще не все до конца понял, – реакция вашего отца. Разговоры Руперта. Curiosa.

Группа показалась из-за полуразрушенной стены – на этот раз намного ближе. Теснясь друг к другу и прокладывая себе путь среди разбросанных кругом каменных обломков под обвалившимися арками, они напоминали отряд разведчиков, осторожно двигавшийся по опустевшему разрушенному городу. Голоса становились отчетливее, доносясь до верхушки башни, и первыми удалось разобрать, как обычно, слова мисс Кейви, которая несла свою чепуху о луне и красоте ночи.

– Новая Зеландия, – произнес Эплби. – Что произошло с тарантулом-птицеедом? Карьера и разговоры Адриана Кермода.

Группа внизу, зажатая между двух стен, теперь едва различалась в лунном свете. Кто-то споткнулся, больно ударившись. Донесся стон, звуки суеты, сочувствующие голоса.

Эплби осторожно перегнулся через парапет.

– Муж, – произнес он вдруг гораздо более уверенно. – Муж нашей дражайшей королевы.

Теперь они находились почти непосредственно под башней. Остановились и замерли в круге холодного света. Голос Шуна, что-то внушительно объяснявшего внизу, вновь перекрыла реплика Эплби.

– Пруст, – сказал он, и создалось ощущение, что на него тоже вдруг упал луч света – и, по всей вероятности, анатомия верблюдов.

Он пристально смотрел вниз, а потом напрягся, словно почувствовал остроту момента, и даже прищелкнул языком. Тимми и Патришия проследили за его взглядом и увидели, что собравшиеся внизу разделились на две неравные группы. Большинство стояли на месте, покорно задрав головы и глядя на стены башни. Примерно в пяти ярдах от них, словно готовясь сделать еще одно объявление, расположился Шун. Рядом с ним находился Уинтер.

Эплби повернулся вполоборота и оказался спиной к молодым людям. Шун и Уинтер разошлись в стороны, и в ту же секунду, нарушив тишину, снизу донесся громкий хлопок выстрела, за которым тут же раздался второй. Шун мгновенно нашел себе убежище за стеной: Уинтер лишь после легкого замешательства последовал его примеру. Остальные члены группы в панике рассеялись. Тимми услышал, как Эплби рядом с ним уперся рукой в парапет. Затем его оглушили звуки новых выстрелов – теперь уже стрелял сам Эплби. Разряд за разрядом рвали безмолвие вечера.

А потом воцарилась тишина, более внезапная и пугающая, чем даже прекратившаяся только что стрельба. Внизу никого уже не было. Пользуясь любым укрытием, гости поспешили назад к дому. Эплби посмотрел на часы.

– Без десяти девять, – сказал он, но его голос Тимми и Патришия едва различали, оглохнув от выстрелов.

Патришия смотрела на длинную стену, поднимавшуюся и опускавшуюся вниз, словно американские горки в каком-то призрачном развлекательном парке. По этой стене они с Тимми совершили свою безумную прогулку всего полчаса назад…

– Без пяти девять, – сказал Эплби.

Он тщательно чистил свой револьвер. Тимми и Патришия, словно получив строжайший приказ, стояли молча и совершенно неподвижно.

– Без одной минуты девять.

Тимми тревожно поежился.

– Не лучше ли нам тоже спуститься вниз? По-моему, там все успокоилось.

Он не успел договорить, как башня у них под ногами дернулась подобно лошади, которую стегнули хлыстом. На долю секунды показалось, что на них надвигается снежная лавина. Один только грохот грозил сотрясением мозга. Причем он все усиливался, падавляя органы чувств, а потом постепенно стал затихать, сменяясь другими звуками. Сначала стуками, словно малыш на пляже высыпал из ведерка гальку, затем новым грохотом – на этот раз рушилась какая-то постройка из камня, звенело разбитое вдребезги стекло.

Эплби взял Тимми и Патришию за руки. Сквозь медленно оседавшее облако пыли они смотрели на хаос, воцарившийся там, где только что в свете луны мирно возвышалась крыша аббатства Шун.

– Вот теперь, – сказал Эплби, – пришло время навести порядок.

4

– Послушайте, – заявил Уинтер, появляясь на пороге большой гостиной Шуна, – я должен заявить решительный протест.

– Протест? – переспросил Эплби и присел на диван, словно стоявшая перед ним задача по наведению порядка могла и подождать.

– Да, я протестую против того, что в результате именно меня едва не постигла судьба Гамлета.

– Почему вы проводите аналогию с Гамлетом? – Эплби задавал вопросы автоматически, явно сосредоточив работу мысли на чем-то ином.

– Вы сообщили нам о готовившемся убийстве, а мне дважды намекнули, что на меня может покушаться Шун. Но почему-то не предупредили о возможности использования им для этой цели снайперов. Как я задним числом понимаю, стоило мне его приобнять – и со мной бы ничего не случилось. А на деле меня обстреляли среди руин. Я буквально слышал свист пуль над своим ухом. Нервы, знаете ли, не железные. Я напуган, сбит с толку и возмущен.

И Уинтер в негодовании покачал головой, хотя было заметно, что чувствует он себя превосходно.

– Но вы сами-то понимаете, чем похожи на Гамлета?

– Смутно, но понимаю, хотя, признаться, не такого гостеприимства ожидал от нашего милейшего хозяина. И во имя всего святого, просветите нас, что за страшный взрыв мы слышали? Он уничтожил кого-то другого? А сам он сейчас где? Этот человек опасен и должен быть арестован.

Эплби резко поднялся на ноги.

– Пора. Если я верно рассчитал время, то пора… На все вопросы будут даны исчерпывающие ответы примерно через пятнадцать минут. Или почти на все. – Он усмехнулся, прочитав недоумение на лице Уинтера. – Я отправляюсь на поиски Шуна. Вы, Уинтер, перейдите в «Трибуну». Тимми, Патришия, следуйте за ним. Лучше держаться сейчас вместе. После взрыва возможна угроза пожара, хотя прислуга Шуна позаботится о сохранности остальной части дома. Да, скоро мы раскроем все тайны. Только подождите немного. Впрочем, я сначала провожу вас.

– Такое впечатление, – неприязненно сказал Уинтер, – что вам чрезвычайно весело.

– Дорогой мой, в подобных делах крайне важно сохранять хорошее настроение.

А вот в помещении под названием «Трибуна» ощущался острый дефицит хорошего настроения и бодрости. Все здесь страдали от пережитого шока, что вполне естественно. Мисс Кейви возлежала на софе и громко стонала. Мистер Элиот, бледный и вялый, держался рядом с Белиндой. В атмосфере ощущались беспомощность и полнейшее непонимание происходящего. Только Чоун был занят реальным делом. Он накладывал повязку из подручных материалов на голову Руперту Элиоту – Руперту Элиоту, обожженному, окровавленному и перепуганному. Шуна здесь не было и в помине.

Эплби, подойдя к двери и уже взявшись за ручку, обернулся, окинул комнату взглядом и спросил:

– Мистер Элиот, с вами все в порядке?

Уинтер обратил внимание, что в его голосе прозвучала неподдельная озабоченность. Ее уловили все и повернули головы.

– Спасибо, Джон. – Ответ Элиота прозвучал едва слышно, но уверенно. – У меня нет никаких проблем.

– Очень хорошо. Больше ни о чем не беспокойтесь, – заговорил Эплби командирским тоном. – Всем оставаться здесь. Я отправляюсь на поиски Шуна.

И на глазах у собравшихся он бесстрастно достал из кармана револьвер. Раздался общий возглас удивления. Эплби потряс оружием и пообещал:

– Мы обязательно побеседуем с нашим хозяином. У каждого будет шанс задать ему свои вопросы.

С самым решительным видом он поклонился всей компании и стремительно вышел в коридор.

Минуты тянулись мучительно медленно. У западной башни едва не произошло самое настоящее убийство. Ветер со свистом врывался в дом через окна, стекла в которых выбило мощным и необъяснимым взрывом. Где-то в недрах аббатства инспектор Скотленд-Ярда разыскивал хозяина, вооруженный внушительным револьвером. Измученные передрягами последних дней гости Раст-Холла даже не пытались что-либо предпринимать на этом фоне. Измотанные и безвольные, они могли лишь ждать дальнейших событий. Мисс Кейви продолжала стонать. Чоун, довольный своей работой, усадил Руперта с плотно замотанной головой в удобное мягкое кресло. Мистер Элиот лишь однажды попытался что-то сказать, но передумал и лишь вздохнул, зажав голову ладонями. Из всех собравшихся один Адриан Кермод казался еще способным активно думать и энергично действовать.

Минуты все тянулись. Часы пробили четверть десятого. И, как только их бой затих, в коридоре послышались шаги. Дверь распахнулась, и в комнату вернулся Эплби.

Патришия вскрикнула от переполнявших ее эмоций. Брат был мертвенно-бледен, но, тем не менее, полностью владел собой. Не говоря ни слова, он вновь оглядел комнату, закрыл за собой дверь и вышел в центр помещения.

– Дому нанесен… – начал он, но осекся, подбирая подходящее выражение. – Дому нанесен значительный материальный ущерб.

Такое вступление не сулило ничего хорошего. Все с волнением ждали продолжения. Мистер Элиот снова попытался что-то сказать, но опять промолчал.

– Как вы уже поняли при виде раненого сэра Руперта, взрыв произошел в хранилище знаменитой коллекции. Бомбу заложили в собрание писем, большинство из которых навсегда уничтожено и восстановлению не подлежит.

Эплби понадобилась пауза, чтобы собраться с духом.

– Леди и джентльмены! – Его голос снова приобрел официальный и начальственный тон. – Вынужден сообщить вам, что мистер Шун мертв.

Посреди общего молчания диссонансом прозвучало восклицание мистера Элиота – краткое и резкое, вызвав перешептывания. По-прежнему общими для всех ощущениями оставались страх и недоумение. Эплби поднял руку, требуя к себе внимания.

– Мистер Шун погиб, можно сказать, по чистой случайности. Но эту случайность он навлек на себя сам. Его смерть последовала в результате попытки убить мистера Элиота.

– Но, Джон… – Мистер Элиот вскочил на ноги, сбитый с толку, отчаянно пытаясь хоть что-то понять.

– Дайте мне закончить. – Эплби вновь дождался полной тишины, пользуясь временем, чтобы лучше сформулировать то, что хотел сказать. – Вы все должны осознавать, что наш хозяин был весьма решительным и целеустремленным человеком, доведенным до отчаяния. Это может подтвердить присутствующий здесь мистер Уинтер. Поскольку готовилась попытка расправиться и с ним тоже: это был бы выстрел в темноте, стоило вам приступить к осмотру башни. Именно сегодня, – Эплби остановил пристальный взгляд на Буссеншуте, – Шун получил основания полагать, что Уинтеру могут быть известны некоторые подробности о его неблаговидной, более того – противозаконной – деятельности в прошлом. Я не стану вдаваться в детали, как была добыта подобная информация. Достаточно сказать, что Шун доверил эти сведения одной женщине, умевшей, по его мнению, хранить тайны. И, как только установил, что Уинтер получил к этим тайнам доступ, незамедлительно начал действовать. Это дает вам некоторое представление о характере владельца аббатства… А мистер Элиот владел о мистере Шуне информацией еще более для него опасной.

– Но, Джон, это не так. Здесь какая-то ошибка, – вяло пытался возразить Элиот из угла комнаты, где сидел рядом с дочерью.

– Мистер Элиот владел подобной информацией, сам того не осознавая.

Воцарилось недоуменное тягостное молчание.

– Но мог осознать это в любой момент работы над своей новой книгой. Здесь и заключался секрет всего этого таинственного, а теперь еще и трагического дела. Шун не допустил бы завершения и выхода в свет романа «Смерть в пустыне».

Кермод беспокойно заерзал в кресле.

– Но как же ясновидение? Каким образом удавалось проникнуть в планы Элиота, которые тот только обдумывал? Что еще даже…

– Остановитесь! – Эплби вновь поднял руку. – Позвольте мне вести свой рассказ поэтапно. Дело оказалось очень сложным, и хотелось бы внести в него ясность раз и навсегда. О чем-то мы по-прежнему можем только догадываться. А потому нам придется – давайте говорить начистоту – избежать публичной огласки. Я нахожусь здесь не в качестве полицейского при исполнении своих обязанностей. И у нас нет других обвиняемых, кроме человека, который уже мертв. Мир должен лишь узнать, что Шун погиб по собственной вине, экспериментируя с одним из своих новых омерзительных изобретений.

Руперт Элиот резко вскинул взгляд и поморщился от боли.

– Совершенно согласен, – сказал он. – Нет никакой нужды рыться во всем этом омерзительно-грязном белье.

– Думаю, сэр Руперт занимает правильную позицию. А мы должны помнить, что этим вечером Шун пытался уничтожить и его тоже, но лишь для отвода глаз и снятия с себя подозрений… Однако позвольте мне продолжить. – Эплби оглядел комнату, еще более повысил голос и добился полнейшего, почти гипнотического контроля над собравшимися: – Как я уже сказал, часть истории остается в области гипотез и предположений, если только сэр Элиот все не вспомнит. Потому что самое странное заключается в его неспособности помочь нам.

Вот вам примерная реконструкция событий. Мисс Элиот рассказала мне, что завершающую часть своей военной карьеры ее отец провел служа в военной разведке на Ближнем Востоке… Это верно, мистер Элиот?

Тот кивнул, находясь по-прежнему в явном недоумении.

– Совершенно верно.

– И там, на Востоке, мистер Элиот узнал о неком злодеянии, совершенном Шуном. Мы опять можем только догадываться, что речь идет о каком-то убийстве, происшедшем в пустыне. Но едва мистеру Элиоту стало об этом известно, он внезапно заболел. И по причинам, которые я вскоре объясню, у меня есть основания полагать, что Шун приложил руку и к его заболеванию тоже. После выздоровления оказалось, что в его памяти не сохранилось воспоминаний об этом страшном событии, к огромному облегчению Шуна. Вынужден снова спросить у вас, мистер Элиот, это правда?

– Нет сомнений, что я пережил опасное заболевание. Оно повлияло на мою память. Я совершенно не помню, что встречался там с Шуном. Но…

– Вот именно! Шун чувствовал себя почти в полной безопасности. А теперь вообразите себе, в какое волнение он пришел, когда многие годы спустя Белинда рассказала ему, что отец пишет роман под названием «Смерть в пустыне»! Почему он избрал такую тему? Не потому ли, что глубоко похороненные в его памяти подробности реальных событий начали всплывать на поверхность? А если это стало простой случайностью, то какие воспоминания могла оживить работа над книгой?

В «Трибуне» воцарилось зачарованное молчание. Питер Хольм, сидевший на стуле рядом с камином, подался вперед и смотрел на Эплби совершенно пораженный; стоны мисс Кейви прекратились и перешли в глубокие вздохи и всхлипывания. Руперт Элиот продолжал сидеть в кресле, но было заметно, как временами по его телу пробегает дрожь. Арчи уставился перед собой тем же неподвижным взглядом, каким два вечера назад рассматривал надпись на архитраве в Расте.

– И Шун решил заставить Элиота отказаться от этой книги, как и от написания романов вообще. Уинтер подметил очень точно: все злостные шутки в Раст-Холле можно было проделать извне. А что касается так называемого «ясновидения», то это оказалось как раз проще всего. Мы искали феномену различные объяснения. Обдумывали даже вероятность гипноза. Но не приняли во внимание другое аномальное состояние человеческого ума, которое все объясняло: болезненный бред. И именно отсюда следует, что Шун имел доступ к Элиоту во время болезни, результатом которой стала потеря памяти. Тогда мистер Элиот еще не начал писать романов о Пауке, но фантазии на эту тему, фрагменты будущих сюжетов уже таились в его сознании. И подобных обрывков и фрагментов Шуну оказалось вполне достаточно, чтобы сотворить случившееся в Расте. Информацию же он получил из уст метавшегося в бреду человека.

Эплби сделал паузу, чтобы перевести дух, и Буссеншут воспользовался ею:

– Я, если не возражаете, должен…

– Однако, – снова заговорил Эплби, – попытка прекратить работу над книгами о Пауке провалилась. И тогда Шун перешел к более отчаянным мерам. Он зазвал нас сюда, к себе в гости и организовал охоту на сэра Руперта, по всей вероятности, чтобы сбить со следа. А затем…

Эплби замолк, тонко ощущая драматизм момента.

– А затем план Шуна сработал против него самого. Сэр Руперт, получавший отовсюду угрозы расправы, назначенной на девять вечера, укрылся в защищенном помещении, где располагалась коллекция. Шун подложил туда одну из своих адских машин, торговля которыми давно стала его специальностью. Мистер Элиот должен был подорваться на ней, отправившись туда во второй раз, чтобы вернуть сэра Руперта из его вынужденного заточения. Вероятно, ставка делалась на то, чтобы все мы решили, будто по ошибке убит не тот человек, и мотив преступления так и остался бы невыясненным до конца. Такова могла быть изначальная задумка. Шун, если вы помните, был большим поклонником… – Эплби вдруг резко повернулся к мистеру Элиоту, и Уинтер понял, что сделал он это с тонким расчетом на внешний эффект, – изобретательных криминальных романов.

Мистер Элиот вскочил на ноги:

– Джон, остановитесь, прошу вас! Я…

– Но Шун, – мрачно продолжил Эплби, не обратив на Элиота никакого внимания, – подорвался на собственной взрывчатке. Именно так. Не рой другому яму… И в его смерти есть некая высшая справедливость, которая, как порой кажется, только и существует в оторванном от жизни воображении литераторов. – Эплби перевел взгляд сначала на Буссеншута, потом на Кермода. – Но Шуну никогда больше не строить своих зловещих планов.

– Никогда больше!

Присутствующие вздрогнули. Эплби сыграл свою драматическую роль и умолк. Восклицание издал мистер Элиот, причем так громко, что его голос буквально сотряс стены комнаты.

– Никогда больше я не напишу ни строчки. Все! На этом конец!

– Ну, и дурак! – неожиданно обрушился на кузена Руперт Элиот. – Ты всегда был мягкотелым неженкой. – В его голосе послышалось откровенное презрение. – Неужели ты пожертвуешь многими тысячами фунтов надежного ежегодного дохода только потому…

И в это мгновение комнату словно потряс новый взрыв. Это Эплби со всей мощью обрушил кулак на деревянную поверхность стола, издав страшный грохот.

– Сэр Руперт, – жестко спросил он, – разве не вы неоднократно высказывали пожелание, чтобы ваш родственник прекратил писать свои романы? Или я ошибаюсь? Но теперь вы хотите продолжения работы, потому что получаете неплохой доход с каждой новой книги. Отчего вдруг такая перемена?

Все, находившиеся в комнате, словно окаменели. Только Руперт сделал движение, откинувшись на спинку кресла.

– Так в чем причина, сэр Руперт? Не в том ли, что Шун мертв? Но теперь я могу сообщить вам правду: на самом деле Шун жив и невредим.

Руперта буквально подбросило в кресле. У него отвисла челюсть.

– Вам намекнули, что для вашего же блага лучше отплыть на «Бегонии» в Новую Зеландию девятого числа следующего месяца. Но я бы посоветовал вам теперь ускорить отъезд за океан. Шун жив. Я запер его в стенном шкафу. – Эплби неожиданно рассмеялся. – Увы, ни в какую другую камеру мне посадить его не удастся.

– Вы можете предъявить ему обвинение, – раздался голос Уинтера, – в покушении на мое убийство. Он нанял кого-то, чтобы стрелять в меня около башни.

– О, нет, мой дорогой! Это стрелял сэр Руперт, и метил он в Шуна. Шуну об этом прекрасно известно. – Он снова повернулся к Руперту и сухо сказал: – Так что прислушайтесь к совету опытного человека. Покиньте Англию с ближайшим пароходом. Чем скорее, тем лучше для вас.

Эпилог

Доктор Буссеншут поставил бокал на стол.

– «Смит Вудхаус» позднего ро́злива, – сказал он. – Вино, незаменимое для обильной трапезы.

– Качество портвейна нельзя оценивать по его букету, – заметил Маммери.

– Ко Дню отцов-основателей мы будем пить фонсеку, – произнес Уинтер. – Осталось ждать полгода.

Гул голосов наполнил преподавательскую гостиную. Взгляд Эплби скользнул по лицам соседей за гостевым столом, задержался на суровом докторе Гропере, смотревшем с портрета над камином, различил на противоположной стене изображения других выдающихся выпускников колледжа – Уильяма Чалфонта, Ричарда Лиса, сэра Хэмфри Боуна. На пюпитре в дальнем углу были выложены для обозрения и комментариев коллег-ученых только что поступившие из типографии сигнальные экземпляры «Кодекса», полностью теперь изданного под редакцией доктора Буссеншута. Снаружи доносилась болтовня студентов, горячо обсуждавших новинки кинематографа. А дальше, обрамленный излучиной реки, протянулся, наслаждаясь теплым летним вечером, Оксфорд, часы башен которого синхронно и благозвучно отбивали своими колоколами каждую четверть часа.

– Я слышал, молодой Элиот к концу семестра стал делать большие успехи в учебе, – заметил Буссеншут. – Обычно я не одобряю, когда выпускниками начинают овладевать матримониальные настроения, прежде чем они начнут дальнейшую карьеру. Но, кажется, в этом случае результат может оказаться только положительным. Надеюсь, он остановит свой выбор на Министерстве финансов. – Буссеншут посмотрел на Эплби, словно искал поддержки, и перевел взгляд на Бентона, угрюмо и одиноко сидевшего сегодня за малым столом. – Нам довелось стать участниками весьма примечательных событий. Но самым интересным в этом деле мне показалась линия поведения, избранная в самом конце вами, мистер Эплби.

– Все было чрезмерно затянуто, – хмыкнул себе под нос Маммери.

– Вот здесь вы не правы, мой дорогой коллега. Мистер Эплби все рассчитал на редкость точно. Десяти минут отсутствия оказалось бы слишком много, и он справился всего за пять.

– Да, все было проделано блестяще, – подтвердил Уинтер. – Даже ваша невероятная бледность на лице в связи с мнимой кончиной Шуна. До сих пор не понимаю, как вам это удалось.

– Заходишь в туалет, – небрежно ответил Эплби, – и суешь два пальца в рот, чтобы тебя вывернуло наизнанку. Эффект получается поразительный.

– Согласен, ректор, – кивнул Маммери, – что нам преподали урок тщательности, полезный даже такому человеку, как вы. Вот только… Была ли во всем этом необходимость?

Эплби пожал плечами.

– Вероятно, нет. Но я же был на краткосрочных каникулах, в конце концов. И мне хотелось заставить Руперта Элиота расколоться под моим давлением. А ведь имелся еще и сам мистер Элиот. Наверное, мне как брату будущей жены его сына не стоило преподавать ему таких жестоких уроков. Но я все же подумал, что несколько минут смятения и уверенности, будто он невольно способствовал гибели мистера Шуна, пойдут ему на пользу. Послужить причиной взрыва двух бомб во время визита к соседу… – Эплби серьезно покачал головой. – Такое может шокировать кого угодно, внушить, что это следствие собственной безответственности. А как я уже отмечал, мистер Элиот в определенном смысле моложе даже своего сына Тимми. И если разобраться, то все случившееся коренится именно в этом очевидном факте.

– Вот, значит, как, – неопределенно произнес Буссеншут.

– Но истинный смысл моих действий состоял в другом. Элиот уже понял, что это Руперт сыграл с ним злобные шутки. И знал, каким образом это Руперту удалось. Вот только он понятия не имел, почему Руперт ведет себя столь прискорбным образом. И мне показалось крайне важным и полезным прояснить этот вопрос – как разобрать по косточкам анатомию верблюда, если вам угодно.

– А! – Буссеншут взялся за графин с портвейном, изобразив на лице полное понимание. – В самом деле, анатомия верблюда. Это очень важно.

– Мне нужно было заверить Руперта, что дело сделано, но по возможности туманно. Он не должен был почуять подвоха, понять: его хитростью вынуждают выдать себя. Труднее всего оказалось добиться признания в главном преступлении, которое пытался совершить Руперт. Я имею в виду его попытку застрелить Шуна, когда он выбрался из помещения коллекции на крышу, спустился по поддельным руинам стены вниз и из укрытия начал стрелять в хозяина. А тот факт, что пули просвистели рядом с Уинтером, как и возможное наличие у Шуна мотива устранить Уинтера, только помогли придать истории необходимый поворот. Придуманная мною легенда, конечно же, была чепухой от начала и до конца. Элиот действительно служил на Ближнем Востоке и был комиссован после продолжительной болезни, слегка повлиявшей на его память. Но они никогда не встречались там с Шуном, согласно моей фантастической версии. Если бы нечто подобное имело место, Шун ни за что бы потом не взял к себе на работу Белинду.

– А знаете, – сказал Буссеншут на этот раз почти застенчиво, – мне ведь тоже приходила в голову подобная мысль.

Эплби улыбнулся.

– Я как раз и боялся, что кто-то окажется слишком сообразительным и опровергнет мои выдумки вслух. Это мог сделать любой, внимательно следивший за ходом моих рассуждений. Но особенно меня пугал Кермод. Потому что Кермод, конечно же, знал обо всем. Я имею в виду прежде всего так называемое «ясновидение». Он фактически сам мне все объяснил, не сознавая этого. Он стремился занять место Элиота. Уже начал подготовку, то есть освоил азы написания подобного рода романов. То есть в какой-то степени стоял у истоков заговора против мистера Элиота.

Все погрузились в размышления, и наступила пауза.

– Да, так и вышло, – сказал наконец Буссеншут. – Мне почти все ясно, хотя… Гм.

Молчание снова воцарилось за гостевым столом. Эплби задумчиво разглядывал бокал. Маммери издал свойственный ему уникальный звук, похожий на сток воды в ванне, истолкованный коллегами как выражение любопытства и нетерпения удовлетворить его.

– Должен признаться, – осторожно сказал Буссеншут, – что мы все еще далеки от понимания многих деталей этой истории в целом. Не могли бы вы оказать нам огромную любезность, мой дорогой мистер Эплби, и суммировать для нас то, что мы с полным основанием можем называть теперь «делом Элиота».

– Словом, начните с самого начала, – гораздо откровеннее высказал ту же мысль Уинтер, – и объясните, что к чему в этой запутанной саге.

– С удовольствием, – кивнул Эплби, посмотрел на Буссеншута и после паузы спросил несколько лукаво: – Но что нам следует считать отправной точкой? С чего начать?

Буссеншут благостно улыбнулся.

– Под началом мы, само собой, подразумеваем конец.

– Совершенно верно. Разве можно рассказывать о таинственных событиях, если твой собеседник даже не догадывается, какую цель преследовала цепочка загадочных явлений. Без определенной цели все совершенные действия выглядели бы бессмысленными выходками сумасшедшего, абсолютно необъяснимыми. Итак, я отметаю версию с умалишенным и перехожу к разбору вероятных задач, которые некто перед собой ставил. – Эплби сам не заметил, как в его речь вкрались сугубо академические построения фраз. – В человеческой психике главенствуют два противоречащих друг другу фактора: стремление к удовольствиям и столкновение с реальностью, зачастую препятствующей этому.

– Ваш постулат, – вмешался Буссеншут, – заслуживает более глубокого изучения эмпирическим путем. Это, безусловно… – Он вовремя спохватился. – Это безусловно интересно, но мы обсудим проблему отдельно.

– Если бы действовал фактор стремления к удовольствию, то наш незнакомец пытался бы добиться достаточно быстрого удовлетворения своих желаний: мести врагу, обретения власти, зрелища унижения, позора, страха и так далее. Но если бы в ход пошел фактор реальности, то мы бы имели дело с чем-то принципиально иным. Все инциденты были бы элементами рационального и продуманного плана, смысл которого сводился бы к выживанию в создавшейся ситуации. То есть конечная цель состояла бы не в получении кратковременного удовольствия, а в изменении обстановки в свою пользу или в наилучшем приспособлении к ней. Мое собственное мнение окончательно сложилось после убийства свиньи. Мы столкнулись с фактором изменения реальности.

Буссеншуту не сиделось на стуле.

– Но судя по тому, что мне рассказали об этом инциденте…

– Да, вы можете возразить, что тот эпизод был чистой воды злодейством, исполненным желания шокировать и повергнуть людей в панику. Но при этом окончательное зло как цель – то есть подлинное убийство в знак мести или желания продемонстрировать свое всесилие – не получило завершения. Действие было убийственным без своего венца – убийства человека. Конечно, дети Элиота пережили несколько ужасающих минут, поверив, что жертвой стал их отец. Фактор получения удовольствия здесь присутствовал, причем ярко выраженный. Но заметьте, это случилось после того, как провалился первоначальный план неизвестного, когда мистер Элиот у всех на глазах пережил как бы духовное возрождение. Неизвестный понял, что затеянная им кровавая манипуляция со свиньей уже не имеет для него особого практического смысла, и поспешил получить от этого инцидента хотя бы моральное удовлетворение, а фактор реальности был перенесен на нечто другое. И смерть несчастного животного стала сублимацией стремления нашего злоумышленника к настоящему убийству, то есть убийство доставило бы ему истинное наслаждение, но только если бы случилось в рамках общего плана, а здесь явно не тот случай. Потому что общий план все же сводился к более масштабному изменению реальности и оставался в силе. Человека не убили только потому, что в тот момент это не имело практического смысла. А наш неизвестный, как я уже объяснял вам, Уинтер, был мастером розыгрыша. То есть шутки, имеющей практическое воплощение. Он стремился добиться реального результата в реальном мире, а убийство Элиота никак не содействовало этому. И здесь ключевой фигурой становился Кермод.

Намечавшаяся карьера Кермода стала первым важным индикатором. Если бы Элиот умер, Кермод продолжил бы его дело. И мы можем выделить нечто, что не достигалось убийством Элиота: исчезновение Паука. Только если бы сам Элиот, причем живой и здоровый, заявил: «Все! Появления новых книг о Пауке я не допущу!» – лишь в таком случае с Пауком было бы окончательно покончено… То есть целью неизвестного была не гибель самого Элиота (как бы ему того ни хотелось), а гибель Паука. Вот в чем состояла поставленная им перед собой глобальная задача. И за всеми предпринятыми шагами я посчитал разумным разглядеть неотложный мотив. И опять-таки чисто практический мотив – а не интеллектуальный снобизм, не желание разорвать рабский контракт с театром или нечто подобное.

– Но, конечно же, сам Кермод… – снова попытался перебить его Буссеншут.

Эплби кивнул.

– Разумеется, я не упускал Кермода из поля зрения. Его случай заслуживал особого внимания. Он сам описывал себя как спортсмена, застывшего у линии старта, он рвался взяться за дело, и мне удалось подслушать его жалобы, что Элиот сумел достойно выдержать первые жестокие удары, не сломался и не уступил ему дорогу. Кермод действительно желал смерти Пауку Элиота, и его мотив выглядел достаточно неотложным и практичным. Я полностью снял с него подозрения только после того, как дело перешло во вторую фазу, когда неизвестный начал совершать действия, которые никак не могли пойти на пользу Кермоду.

Но мне все время приходилось ломать голову над проблемой самого общего характера: что за неотложные и практические мотивы могли стать поводом для уничтожения Паука и отказа Уэджа печатать книги о нем раз и навсегда? И ответ напрашивался сам собой: из типографии Уэджа могло выйти нечто, крайне нежелательное для предания огласке с точки зрения злоумышленника.

Эплби сделал паузу, внезапно ощутив установившуюся вокруг тишину. Казалось, преподавательская обратилась в слух, но он вдруг заметил, что большой, средний и малый столы уже опустели; коллегам его собеседников за гостевым столом их беседа была неинтересной, и они разошлись по своим делам.

– То есть, – склонился к нему Уинтер, – весь заговор возник из-за того, что могло быть опубликовано в одной из книг Элиота? Этот мотив вы приписали Шуну в своей выдуманной версии?

– Именно так. Но в моей фантазии Шун собирался избежать грозившей ему опасности разоблачения, попросту убив Элиота. А вот для нашего злоумышленника такой выход из положения не годился. Все его розыгрыши, включая жестокое убийство свиньи, свидетельствуют об этом. Отсюда следовало простейшее умозаключение. То, что шутник не желал предавать огласке, уже существовало. И снова на первый план выдвигался Кермод. Потому что, как нам известно, он не только должен был писать собственные романы о Пауке – сначала ему предстояло завершить незаконченные рукописи Элиота и опубликовать их. Мы знали только об одной такой рукописи – романе «Смерть в пустыне». Элиот писал эту книгу одновременно с «Полуночным убийством», но из двух произведений только на «Полуночное убийство» обратил всеобщее внимание шутник, затеяв с книгой свои игры. И Элиот уничтожил рукопись «Полуночного убийства» в припадке расстройства, когда череда странных событий еще только разразилась. Но вот роман «Смерть в пустыне», чья главная сюжетная линия особенно ему импонировала, он сохранил и после своего во многом неожиданного духовного подъема, к причинам которого я еще вернусь, решил продолжить над ним работу. Более того, он надежно спрятал рукопись в сейф, и если бы Элиот умер, Кермоду ничто не помешало бы завершить книгу. Отмечу, что Кермод, уже ставший до известной степени членом «команды Паука», мог даже знать в общих чертах содержание романа по разговорам с Элиотом или Уэджем.

Отметим промежуточный вывод, который можно сделать из сказанного. Печатные станки Уэджа ждут – с голодным нетерпением, так забавляющим Уинтера, – новой книги Элиота. Но она не должна выйти в свет. Предпринимаются целенаправленные усилия, чтобы сделать писательство неприемлемым для Элиота, играют на его нервах так, чтобы в итоге он сам воскликнул: «Остановите печать!» Ни его собственные сочинения, ни поделки Кермода о Пауке не должны быть опубликованы. Целью было добиться именно этого, и наш неизвестный, как я только что подчеркнул, сосредоточил на своей задаче немалые усилия. Но действовать приходилось очень тонко, а слишком тонкие замыслы становятся обоюдоострыми. И заговор провалился в тот момент, когда он, казалось, увенчался успехом. Элиот отправился спать сломленным человеком, понявшим – и он сам сказал нам об этом, – что ему теперь делать: оставить Паука и постепенно предать его всеобщему забвению. Но на следующее утро словно переродился и заявил, что продолжит работу. Теперь уже поражение потерпел наш неизвестный. Если он хотя бы в малой степени наделен воображением, то мог увидеть, как начинают раскручиваться маховики печатных станков Уэджа. Но оказалось, что он заготовил запасной вариант. Фигурально выражаясь, тетива его лука лопнула, но он тут же натянул другую.

Буссеншут опустошил свой бокал и кивнул:

– Однако цель оставалась прежней. Публикацию следовало предотвратить. И метод, не сработавший в первом случае, мог, тем не менее, привести к успеху, примененный иначе.

– Верно сказано. Устранение Элиота не решало проблемы. Рукопись «Убийства в пустыне» с опасными сведениями, которые содержала, была надежно спрятана в сейфе, и в непредвиденных обстоятельствах Кермод всегда находился под рукой, чтобы закончить дело. Но тот человек – а мы предполагаем, что это всего один человек, – который опасался публикации нежелательных материалов, был способен на убийство. И оно оставалось теперь единственным инструментом влияния на ситуацию. Когда действие переместилось в аббатство, у меня возникло ощущение, что дело перешло во вторую фазу. Готовилось убийство.

Вмешался Уинтер:

– Но знали вы слишком мало. Вам было известно только, что X будет убит Y, а единственной определенной величиной оставался Элиот, не игравший в уравнении заметной роли.

– У меня сложилось четкое представление о том, что должно случиться, но я по-прежнему не мог вычислить преступника и его жертву. И первая идея, осенившая меня, носила несколько фантастический характер, основываясь на этимологии. Рассказывая о человеке, живущем в селлариуме, Шун вскользь упомянул, что по какой-то причине многое знал об отшельниках. При этом мой разум мобилизовал не слишком обширный запас известных мне древнегреческих слов и выдал перевод: греки называли отшельниками людей, уходивших жить в пустыню. Их так и звали «пустынниками»… «Смерть в пустыне». И связь перестала казаться чисто умозрительной, когда я принял во внимание, что на раннем этапе своей деятельности Шун совершил немало сомнительных сделок в аравийской пустыне и прилегавших районах.

Шун, таким образом, становился главным действующим лицом. Вероятно, рукопись «Смерти в пустыне» содержала нечто, о чем он не должен был узнать. Но столь же возможен и другой вариант – в рукописи упоминались факты о самом Шуне, распространение которых он желал предотвратить, что я отчасти использовал в своей причудливо фантазийной гипотезе, выдвинутой после взрыва. Получалось, что Шун мог выступать в роли как X, так и Y.

Слуги неслышно убрали посуду с малого, среднего и большого столов, погасив на них свечи. Портрет доктора Гропера почти полностью пропал в тени. Посверкивали только отдельные металлические части модели солнечной системы. Где-то часы пробили девять.

– Х был шутником, а теперь и потенциальным убийцей; Y – его вероятной жертвой. Из этих двоих фигура Y оставалась наиболее загадочной. Об X, поскольку он проявлял активность, я постепенно узнавал все больше. Вот почему мне требовалось сосредоточить внимание на X. Кто же тот неизвестный, столь странным образом взявший на себя роль Паука? Что могло указать мне на его личность?

Эплби выдержал паузу, словно его вопрос не был чисто риторическим. Но, естественно, ему никто не ответил.

– Вероятно, все указывало, что Руперт Элиот и был в действительности Пауком.

– Как он мог быть Пауком? – недоуменно покачал головой Буссеншут.

– Достаточно лишь приглядеться к нему. Физически сильный человек с чрезмерно длинными и развитыми конечностями. Мне сразу следовало изучить вероятность, что он получил кличку Паук еще в школьные годы. Или же обратить более пристальное внимание на случай с викарием. Одной из первых проделок шутника была выходка, направленная против местного викария. А у Руперта имелись все основания вынашивать ненависть к клерикалам: еще мальчишкой он имел неприятности из-за кражи церковных денег.

Маммери снисходительно усмехнулся:

– Сами по себе эти соображения еще ничего не доказывают.

– Вы совершенно правы. Эти мысли могли лишь уводить меня в сторону от истины. А на самом деле существовал только один способ выяснить личность X – разгадать загадку ясновидения шутника. Оно оставалось главной проблемой с самого начала. Сводило с ума. Решения приходилось отметать одно за другим как неверные.

Но существовала и другая фундаментальная проблема. Что именно могло содержаться в «Смерти в пустыне» такого, о чем ни при каких обстоятельствах не следовало узнать Y? Я для себя поначалу ответил на этот вопрос так: сознательно или нет, но мистер Элиот включил в роман эпизод, взятый из реальной жизни, о котором Y до поры не подозревал. Но, как ни странно, это предположение уже скоро стало видеться ошибочным. Создавая свое произведение, а значит, и опасную для кого-то информацию, мистер Элиот использовал как источник лишь собственное воображение.

И я подобрался гораздо ближе к истине, задавшись другим вопросом: а не могли ли проблема ясновидения и опасное содержание нового романа быть взаимосвязанными? Могла ли правда о первом подсказать мне правду о втором?

Но не буду утомлять вас долгим рассказом, как мне удалось наконец установить личности X и Y. Никаких сложных логических построений за этим не скрывалось. Решение пришло, стоило мне обдумать свои наблюдения, сделанные во время осмотра коллекции. Первое, что нам продемонстрировали там, были тридцать семь романов Элиота. И стоя рядом с ними, Руперт вспомнил рассказ Белинды, что Шун порой читал их. Он сделал все, пытаясь во что бы то ни стало подтвердить справедливость ее рассказа. И Шун своим ответом помог ему, признавшись, что не только читал все романы, но и с нетерпением ожидал появления следующего. После чего без особого риска ошибиться я смог установить, что Руперт был X, а Шун – Y.

Буссеншут удовлетворенно вздохнул.

– Я даже завидую вам, Уинтер. Вы ведь присутствовали при этом?

Уинтер кивнул.

– Да, ректор. Я тоже почти все понял сразу. Но для меня существовало одно небольшое осложнение, вносившее путаницу в дело.

– Да, – продолжил Эплби, – после того как Руперт показал, насколько важно для него знать, читает ли Шун романы Элиота, ситуация более или менее прояснилась. Но смущал, однако, тот факт, что если Руперт и был шутником, то не с самого начала. – Он сделал паузу и посмотрел на Уинтера. – У Руперта имелся сильный аргумент в свою защиту. Во время ограбления дома миссис Бердвайр он находился в Шотландии. Вот почему мне было важно установить роль, сыгранную в деле Бердвайр Уинтером. Когда истина об ограблении стала мне известна, алиби Руперта рассыпалось как карточный домик. А он сам сказал мне, что, узнав о деле миссис Бердвайр, поспешил вернуться в Раст. Именно ограбление навело его на идею всех дальнейших действий.

Мне сразу же пришли на ум несколько моментов, свидетельствовавших против него. X отлично знал внутреннее устройство Раст-Холла, был знаком с некоторыми привычками Арчи Элиота, что облегчило задачу его отравления. Руперт вписывался в эти приметы идеально. Мне стало ясно, что это Руперт подбил малыша Андре на зловредную шутку с собаками мисс Кейви – он сам рассказывал, как они с Андре подробно обсудили планы на вечер, а позже мы с Белиндой заметили, с каким нескрываемым удовольствием Руперт проследил за отъездом Андре на поиски подходящих мягких игрушек. А позже я заметил другую важную деталь. Это касалось еще одного отвлекающего маневра, только сбивавшего нас с толку, – угроз, которые стал получать сам Руперт по приезде в аббатство. Причем он искренне верил, что это дело рук Арчи. И в разговоре со мной невольно выдвинул убедительное предположение, что более ранние шутки, направленные против его кузена Ричарда Элиота, стали плодом усилий кого-то другого. Сейчас легко вообразить, какой логики он придерживался. Он сам почерпнул идею своих интриг у кого-то другого – у того, кто ограбил миссис Бердвайр. На этой основе он затем построил план собственного заговора. И теперь ему казалось естественным полагать, что Арчи последовал его примеру, обратив злой умысел против него самого. Вот почему угрозы далеко не сразу были восприняты им всерьез и стали нервировать. Но чуть позже он реально испугался. Когда я намеренно и открытым текстом сказал, что его жизни действительно угрожает опасность, то обнаружил под маской невозмутимости подлинный страх. Он знал, что затеял игру против очень опасного человека. А что, если, думал он, Шун его заподозрил и решил устроить на него охоту, которую собирался довести до конца?

И вот я оказался в ситуации, когда знал вроде бы почти все, но в то же время и ничего существенного. Если Руперт, и только Руперт, был X, то как ему удалось провернуть трюк с Ренуаром? Ведь миссис Моул давала ему на то время полнейшее алиби. Но гораздо важнее было узнать, каким образом он выведал подробности эпизодов, не вошедших в текст романа его кузена «День Рождения»? Словом, я вернулся к той загадке, с которой все начиналось, – к тайне ясновидения. И почему Руперт так боялся, что содержание «Смерти в пустыне» станет известно Шуну? Еще одна тайна. И что произошло с Элиотом? Он был повергнут в подлинное отчаяние ясновидением шутника. А еще раньше – высказанным Чоуном мнением, что он страдает раздвоением личности. Почему же он так неожиданно воспрянул духом на утро после похищения Ренуара? Что ему стало известно? Что было теперь у него на уме? – Эплби оглядел преподавательскую гостиную. – И какова роль во всем этом вашего коллеги Бентона?

– Бентона? – несказанно изумился Уинтер. – А разве он играл здесь какую-то роль помимо нашего сугубо внутреннего дела с «Кодексом»?

– Несомненно. Мисс Кейви, которую отличают наблюдательность и сообразительность, поведала мне любопытную историю, как Шун расставил Бентону ловушку. Шуна явно беспокоили Элиоты (или скорее один из Элиотов). И он вынудил Бентона вспомнить свою связь с членом этой семьи. Вот почему тот тоже стал частью общего уравнения.

– И, конечно же, – дружески улыбнулся Уинтеру Буссеншут, – Бентон владел неким секретом.

– Да, – кивнул Эплби, – секретом анатомии верблюдов, вы это имели в виду?

Буссеншут недоверчиво посмотрел на него.

– Несомненно, – ответил он, – что этим секретом он владел тоже.

– Я никогда не считал виски напитком, подходящим для общения в преподавательской гостиной, – сказал Буссеншут, нажимая на рычажок сифона с содовой. – Но еще более противны моей натуре эти жуткие смеси, которые называют коктейлями. Однако в собственной цитадели, – он обвел рукой стены своего кабинета, – и принимая во внимание важность распространения знаний… – Он потянулся к графину с виски. – Впрочем, это тот случай, когда незавершенность фразы яснее всего выражает суть мысли. А теперь, мой дорогой Эплби, время для верблюжьего танца, если можно так выразиться. Пора уже верблюду появиться и показать себя во всей красе.

– Верблюд вот-вот будет здесь. Но прежде позвольте мне подвести итог вышесказанному и обозначить указатели, по которым нам придется следовать дальше.

Руперт Элиот непостижимым образом потерпел неудачу, пытаясь отвратить своего кузена от дальнейшего писательского творчества, и нашел альтернативный способ обеспечить свою безопасность, убив Шуна. Это было бы то убийство, о подготовке к которому я твердил, и, скажу честно, если бы оно осуществилось, я бы не оказался повергнут в шок и глубочайшее горе. Мотив преступления, хотя только в общих чертах, был понятен. Шун – человек безжалостный и, как информировали Арчи Элиота, последовательно мстительный. А в тексте «Смерти в пустыне» содержалось нечто, компрометирующее в его глазах Руперта самым жестоким образом.

Теперь о проблемах. Все большее значение на наших глазах приобретала вторая загадка – кампания против Руперта. Ключами к пониманию здесь, когда я правильно расставил акценты, служили литературные пристрастия Руперта и вопрос, что происходило в романе Элиота «Тарантул-птицеед».

Еще одной тайной оставалось моральное возрождение Элиота: явное восстановление его душевного равновесия после случая с Ренуаром. Тут я мог посоветовать себе только одно. Пользуясь моим собственным выражением: найдешь ответ, если разберешься с секретом ясновидения.

Третья задача, стоявшая передо мной, состояла в том, чтобы разобраться в сути опасности, которую представлял собой роман, находившийся в процессе написания. И здесь указание мне виделось то же самое: реши сначала проблему ясновидения. Не слишком легкая миссия, согласитесь.

И наконец тайна самого ясновидения. Наиглавнейшая из мистерий – ее центр и ключ к решению прочих загадок. Как Руперту это удалось? Но, к счастью, здесь меня вели за собой сразу несколько путеводных нитей. Сама по себе природа творческого воображения Ричарда Элиота. Рассуждения Кермода о художниках. Афоризм Пруста об искусстве. И тут устами Уинтера именно Пруст сослужил мне самую верную службу. Позвольте задать такой вопрос: откуда вообще взялась идея Паука?

Наступила краткая пауза, прерванная Уинтером, воскликнувшим:

– Патришия! Эплби, ваша сестра задала именно этот вопрос, когда мы играли на бильярде. А Питер Хольм ответил ей цитатой, но не из Пруста, а из Вордсворта: «Из глубины времен, из толщ веков».

– Вот именно! Только здесь не толща веков, а какие-нибудь пятьдесят лет или около того. Как тонко отметила миссис Моул, иногда складывается впечатление, что Элиот небрежно достает свои идеи из ящика с детскими игрушками. Фантазии, которыми полны романы Элиота, уходят корнями в игру детского воображения, когда мальчишка начинает размахивать игрушечными пистолетиками и строить из себя гангстера. С возрастом это проходит. Как верно подметил Кермод, для такого рода литературы человек уже слишком стар в десять лет. «Детишки, играющие во взрослые игры». Вот в чем секрет многочисленности армии читателей Элиота, по его мнению.

– Здесь, – одобрительно заметил Буссеншут, – заключена глубокая философия. Но когда вы делаете различие между факторами реальности и получения удовольствия…

– Невероятный успех книг Элиота, – невозмутимо продолжил Эплби, – заключается в том, что его воображение напоминает большую морозильную камеру, в которой детские фантазии сохранились в неизменном и таком прекрасном виде. Их можно в любой момент использовать для создания литературных произведений при условии, что они подвергнутся взрослой обработке и контролю со стороны зрелого уже человека. Вот почему, думая, что сочиняет нечто, на самом деле он всего лишь выпускал на свободу давние воспоминания. Вспоминал то, что впервые пришло ему в голову еще в детстве.

– Музы – дочери памяти, – вновь привел ту самую цитату Уинтер. – Искусство невозможно без воспоминаний.

– Верно. А Руперт Элиот был участником и партнером в детских играх. Мальчики росли и воспитывались вместе. Но там, где Ричард оставался просто мечтателем, Руперт осуществлял их беззаконные фантазии на практике. Содержание романов Элиота поднимается на поверхность из того, что мисс Кейви романтично называет глубоким колодцем памяти, вот только на дне этого колодца сидит не кто иной, как Руперт. И там же покоится правда о том, что доктор Буссеншут решил окрестить «делом Элиота».

Эплби выбил выкуренный табак из своей трубки.

– А сейчас вам, возможно, даже покажется, что наведение порядка, за которое я взялся после взрыва, не потребовало особых усилий. Руперт вспомнил их совместную детскую игру, фантазию под названием «День Рождения». Он помнил ее лишь фрагментами, зато таких фрагментов оказалось достаточно много, чтобы создать эффект ясновидения или даже пророчества. Но его план был настолько утонченным, что, как я и говорил, в любой момент грозил ударить по нему самому. Кузен мог внезапно уловить, что происходит на самом деле. Как и случилось в эпизоде с кражей Ренуара. Вы все помните, что картина нашлась у постели ничего не подозревавшего лакея. И вот тут-то Элиот возмутился. Он с полным правом считал, что в его воображении не могло возникнуть ничего подобного столь откровенно грубой шутке, от которой за милю несло дурным вкусом. И воспрянул духом, осознав, что ни о какой мистике или даже научно обоснованном раздвоении личности не могло быть и речи. Но этого мало. Теперь он вспомнил! К нему вернулось воспоминание, как много лет назад именно Руперт предложил включить столь низменный и пошлый эпизод с кражей картины в их совместную игру. Элиот отчасти понял, каким образом порой рождаются детали его романов, приходя к нему из давнего прошлого, признался себе, что и его муза, несомненно, состоит в близком родстве с памятью. А главное – для него больше не являлось секретом, что все аномалии, происходившие в Расте, были проделками Руперта.

Да, с того момента он знал о шалостях Руперта – человека действия и гражданина мира, – как тот сам любил себя называть. Он знал, как Руперт все проделывает, но не мог понять зачем. Все представлялось полной бессмыслицей. Ничего удивительного, что он информировал своего кузена через печатный станок Шуна, насколько тот «надоедлив и зануден»… И Элиот, которым снова овладела неизжитая страсть к юношеской безответственности, разработал ответный план мести. Он решил использовать Паука, чтобы избавиться от Руперта навсегда, запугать его и обратить в бегство. Так началась вторая стадия дела. Руперт получил предупреждение, что его ждут крупные неприятности в девять часов. Ему подкинули информацию о судне, отправлявшемся в Новую Зеландию девятого декабря… А затем Элиот решил, что пора нагнать на кузена настоящего страха.

Во время осмотра коллекции он заметил, что Руперт словно приклеенный торчал у раздела curiosa – то есть у порнографических изданий в надежно защищенном стальной решеткой дальнем углу галереи, где для них предназначалась отдельная ниша. Элиот пробрался в селлариум – его застала при бегстве оттуда моя сестра, – где раздобыл бомбу с часовым механизмом. Затем он затеял бессмысленный спор с Шуном о содержании «Тарантула-птицееда», чтобы вновь получить доступ к коллекции, поскольку разрешить спор можно было только там. Бомбу он подложил среди писем, которые считал неприличнее любой порнографии. По его прикидкам, взрыв мог только основательно напугать Руперта. Его бы прикрывал прочный металлический угол ниши. А затем, якобы чтобы обезопасить кузена от покушения, он запер его в помещении коллекции незадолго до осмотра западной башни. План был блестящий и достаточно безумный – такие обычно удаются. Это был автор тридцати семи авантюрных романов, находившийся в отличной форме. Только вообразите, как быстро ему пришлось действовать, чтобы вывести из строя весь автомобильный парк аббатства и перерезать телефонные кабели.

Руперт, по-прежнему не до конца уверенный, преследует его Шун или Арчи, знал лишь одно: Шуна он должен устранить во что бы то ни стало. Улучив момент, когда у него было отличное алиби как у надежно запертого в галерее, он выбрался на крышу и быстро спустился по стене. Потом он стрелял в Шуна, а я, в свою очередь, спугнул его выстрелами в воздух. И вот теперь он оказался в действительно смертельной опасности, которую никто не предвидел, – Руперт спешил вернуться в помещение коллекции как раз к девяти часам. И взрыв бомбы, оказавшейся намного мощнее, чем полагал Элиот, едва не прикончил его… Впрочем, все это хотя и выставляет в самом неблагоприятном свете самого Руперта и может заставить покраснеть его кузена-писателя – всего лишь мелкие детали основной картины, которая у нас вырисовывается.

Уинтер вздохнул.

– А я-то подумал, что быть сыщиком увлекательно и легко, – сказал он. – Боже, боже, боже… Но между прочим, а как Руперт обеспечил себе алиби во время игры в прятки?

Эплби усмехнулся.

– Видите, задатки сыщика у вас определенно есть. По крайней мере, вы не забываете проверить все ниточки. Разгадка этой тайны, как и звуков кларнета вместе со стуком трости слепого секретаря Паука, – существование в семье Элиотов еще одного совершенно легкомысленного члена, полностью потерявшего представление о времени.

Миссис Тимоти Элиот, если вы помните, особенно любила своего племянника Руперта. Она была сообщницей во всех его проказах с раннего детства. Только миссис Тимоти уже не понимает, что игры остались в прошлом. В старости ее голос стал очень похож на мужской, и она с удовольствием подменила собой Руперта в темноте шкафа, пугая миссис Моул. Но, увы, я вспомнил о ней, только когда мы поехали в аббатство, а Тимми, как я заметил, сделал ошибочное заявление, что все Элиоты отправились в путь.

– Вот как все просто, – вздохнул Буссеншут. – Только при чем здесь верблюд?

Эплби покачал головой.

– История с верблюдом кому-то может показаться увлекательной, но только не мне. Слух, что Элиот интересуется у всех подряд в аббатстве, знакома ли кому-нибудь анатомия верблюда, повергла Руперта в смятение, и мне стало любопытно, чем это вызвано. Но правду я установил не путем дедукции, а только после того, как Руперт во всем признался. Для меня урок здесь заключается в том, что скоропалительные выводы часто приводят к ошибкам.

Я был уверен, что Элиот (намеренно или случайно) включил в «Смерть в пустыне» некий эпизод, действительно имевший место во время его службы на Ближнем Востоке. Ничего подобного. Это снова была чистая фантазия, основанная на давнем воспоминании из их общего с Рупертом детства. Но парадоксальным образом именно эта фантазия оказалась чревата для Руперта особой опасностью. Потому что Руперт однажды действительно пустил ее в ход против Шуна. Ведь, как я уже упоминал, в отличие от кузена, он частенько пытался воспользоваться игрой воображения на практике.

Эплби сделал паузу.

– Доктор Буссеншут, – спросил он потом серьезно, – что, как вы считаете, находится в верблюжьем горбу?

Буссеншут открыл рот, чтобы ответить, но замялся в нерешительности.

– Право же, я никогда не занимался исследованиями в подобной области.

– Многие думают, что запас воды. На самом деле это, главным образом, жир. И в одной из своих детских игр Ричард и Руперт придумали необычный и совершенно фантастический способ убийства. Введение яда в верблюжий горб. Ваш враг отправляется один в глубь пустыни. Между тем по организму верблюда, на котором он путешествует, постепенно начинает распространяться яд. Животное умирает. И вы получаете две смерти в пустыне.

Маммери, до этого привычно хранивший молчание, вдруг разразился хохотом.

– О, господи, из всех возможных способов! Придумать такое…

– Элиот тоже считал подобное совершенно немыслимым. В последнее время его начало беспокоить воздействие книг о Пауке на читателей, и он стал придумывать совершенно невероятные сюжеты. И не так давно подобный сюжетный ход пришел ему в голову. Как он считал, впервые. Результатом и стала завязка романа «Смерть в пустыне».

Но, оказывается, подобный трюк легко осуществим, и Руперт однажды применил его. Много лет назад на Ближнем Востоке они с Бентоном решили тихо устранить Шуна. Такой уж народ там подобрался в то время. И Руперт действительно впрыснул верблюду Шуна яд прямо в горб. Верблюд скончался во время перехода через пустыню, а сам Шун избежал смерти лишь чудом. Он, должно быть, долго гадал потом, что погубило животное, едва ли связывая это с тем, что поблизости тогда крутился Руперт. Покушение на убийство потерпело провал, но Руперт не ожидал для себя подвоха, пока не узнал о новой книге кузена. Шуну достаточно было лишь прочитать ее, чтобы понять, кто организовал несчастный случай, едва не стоивший ему жизни.

Наступил уникальный момент, когда сам Буссеншут не мог подобрать нужных ему слов:

– Ну, это уже, в самом деле… Это никуда… Это ни в какие ворота…

– Вы, как всегда, правы, – кивнул Эплби. – Абсолютно правы.

Примечания

1

Действие романа происходит в Шотландии в середине 30-х гг. XX в. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Речь идет о ветхозаветном сюжете, вдохновившем на создание картин многих известных живописцев.

3

Первые романы Вальтера Скотта выходили без указания имени автора, и свой секрет он раскрыл публике только в 1827 г.

4

С сути дела (лат.).

5

Женское благотворительное общество.

6

Английский писатель и сценарист, считающийся основоположником жанра криминального триллера (1875–1932).

7

Договор, заключенный между Шотландией и Англией в XVII в., положивший начало объединению их церквей.

8

Железнодорожный мост в устье реки Тай рухнул в 1879 г.

9

Улица, на которой расположены приемные самых известных врачей в столице Великобритании.

10

Расстояние от Лондона до некоторых областей Шотландии составляет более тысячи миль.

11

Психоз сомнения (фр.).

12

Провалившаяся попытка Шотландии создать собственную колонию в Центральной Америке в конце 1690-х гг.

13

Остров в Канаде, название которого переводится с английского как «вновь найденная земля».

14

Акт, принятый, например, в некоторых штатах США, где население путем голосования имеет право запретить продажу спиртного.

15

Персонажи драмы У. Шекспира «Буря».

16

Кровавая эпоха шотландской истории второй половины XVII в.

17

Группа племен, составлявших древнее население Шотландии.

18

Еще один персонаж «Бури» У. Шекспира.

19

Высочайшая горная система Великобритании.

20

Герой стихотворения В. Скотта.

21

Уильям Данбар – шотландский поэт (ок. 1460 – ок. 1520 гг.).

22

Знаменитая улица в Лондоне, где прежде располагались редакции практически всех крупнейших английских изданий.

23

В пер. с англ. «Неприступный замок».

24

Цитата из «Испанской трагедии» – пьесы английского драматурга Томаса Кида (1587).

25

Дневник антарктической экспедиции во главе с Робертом Скоттом в 1910–1913 гг.

26

Перевод А. Кронеберга.

27

XV cтолетие (ит.).

28

Еще два малоизвестных шотландских поэта XV в., оплакиваемых в стихотворении Уильяма Данбара.

29

Одна из евангельских притч Иисуса Христа.

30

Река в Великобритании.

31

Рождество и распространенное в Англии мужское имя (фр.).

32

Героиня романа Сэмюэла Ричардсона «Памела, или Вознагражденная добродетель».

33

Шотландское национальное блюдо – пирог с начинкой из потрохов.

34

Имеется в виду залив.

35

Порт на западе Австралии.

36

Дэвид Уилки – шотландский живописец (1785–1841).

37

Эплби использует для игры слов цитату из «Гамлета».

38

Генри Реборн – шотландский художник (1756–1823).

39

Особый крик тревоги у аборигенов Австралии, распространяющийся на большие расстояния.

40

Произведение английского писателя Фредерика Мэрриета (1836).

41

Один из наиболее популярных романистов викторианского периода (1815–1882).

42

В Итон и Хэрроу принимали только мальчиков.

43

Одна из религиозных дисциплин, изучавшихся ранее в английских университетах.

44

Героиня английских детских песенок и считалок.

45

Один из старейших колледжей Оксфорда.

46

Стихотворение поэта и драматурга Роберта Браунинга (1812–1889).

47

Библия, книга «Притчи», глава 10.

48

Одна из старейших фирм, поставляющих на британский рынок португальский портвейн.

49

Сорт портвейна.

50

Обобщающее название, принятое в Англии для красных вин всех сортов из региона Бордо во Франции.

51

Один из храмов комплекса Акрополя в Афинах.

52

Несколько устаревшее название стран восточного побережья Средиземного моря.

53

Название правительства Османской империи в период ее существования.

54

Тем лучше (фр.).

55

Город в Австралии, в прежние времена центр добычи золота и никеля.

56

Имеется в виду поэма «Похищенный локон».

57

Карточная игра.

58

«Будьте счастливы, дети мои; вы еще молоды» (фр.).

59

Искаженная цитата из стихотворения В. Скотта.

60

В двадцать один год в Англии наступает официальное совершеннолетие.

61

Оно созвучно с английским словом pig – «свинья».

62

Имеется в виду часть архипелага Соломоновы Острова.

63

Странно, что автор не характеризует подобное явление как дежавю – термин, широко распространенный к моменту написания романа.

64

Мир духов в ирландской мифологии.

65

Пьеса Генрика Ибсена.

66

Персонаж романа Ч. Диккенса.

67

Гора в Уэльсе высотой 950 метров над уровнем моря.

68

– Эврика! Нашел! (гр.)

69

– Счастливый день! (лат.)

70

Латинское выражение, соответствующее русскому «два сапога – пара».

71

Здесь непереводимая игра слов – по-английски литературных записчиков, сочиняющих тексты за других людей, называют ghost-writers, то есть писателями-призраками.

72

Вероятно, речь идет о городе в Камбодже.

73

Американский писатель-сатирик.

74

Ссылка на трагедию «Антоний и Клеопатра».

75

Кермод путает фамилию поэта с созвучным названием старинной карточной игры.

76

Бог из машины (лат.).

77

Опера Р. Вагнера.

78

Постановки трагедий восходят к традиции древних празднеств, в ходе которых совершалось жертвоприношение козла.

79

Искаженные строки английского поэта Мэтью Арнольда (1822–1888).

80

Английское слово «overall» может означать, в частности, «глобальный, всеобъемлющий».

81

Главная библиотека Оксфордского университета.

82

Уильям Кемден – английский историк (1551–1623).

83

Во время преследования католицизма англиканской церковью в XVI в. почти во всех домах католиков устраивали скрытые убежища, где мог пересидеть облаву священник.

84

Полотно английского живописца У. Йемеса, на котором маленький сын роялиста подвергается допросу сторонниками парламента.

85

Ссылка на известную басню Мэри Хоуит, в которой паук приглашает муху осмотреть свою гостиную, заманивая в паутину.

86

Древнейший христианский поэт Англии, который был пастухом.

87

В дар преподнесено Джаспером Шуном, любителем священных древностей.

88

Цитата из поэмы А. Поупа «Похищенный локон».

89

Уильям Конгрив – английский драматург-комедиограф (1670–1729).

90

Трупное окоченение (лат.).

91

От итальянского «гид», «экскурсовод».

92

Имеется в виду королева Виктория.

93

Сознательно или нет, он пародирует здесь стиль Библии.

94

Имеется в виду принцконсорт Альберт (1816–1861), супруг королевы Виктории.

95

Миссис Элиот считает, что США попрежнему являются британской колонией.

96

Гризайль – техника живописи тонами одного цвета; чаще всего серого.

97

Эплби приводит строки из стихотворения У. Вордсворта «Увещевание и ответ».

98

Предмет ненависти (фр.).

99

Ценитель древнего искусства (лат.).

100

Знатоклюбитель (ит.).

101

Католический святой, считающийся автором одной из первых книг по истории Англии (672–735).

102

Порода свиней.

103

Кирке или в древнеримском варианте Цирцее приписывались колдовские способности обращать людей в животных.

104

Мортон Генри Принс – выдающийся американский психолог (1854–1929).

105

Персонажи комедии У. Шекспира «Много шума из ничего».

106

Сухой херес продолжительной выдержки.

107

Разновидность приматов, распространенная преимущественно в Южной Америке.

108

«Если ты ищешь монумент – посмотри вокруг». – Надпись на надгробном камне прославленного английского архитектора Кристофера Рена (1632–1723) (лат.).

109

ЛоуСуаффэм переводится как «Нижний Суаффэм».

110

Биографическое произведение о сестрах Бронте и жизни их семьи в Йоркшире.

111

Порода охотничьих собак.

112

Иоганн Винкельманн – немецкий искусствовед, генеральный хранитель античной скульптуры в Ватикане (1717–1768).

113

Допотопным, примитивным (фр.).

114

Согласно популярной легенде, в битве при Монсе на начальном этапе Первой мировой войны британцам помогли победить сошедшие с небес ангелы.

115

«О природе вещей» (лат.).

116

Джордж Фаркухар – ирландский драматург (1677–1707).

117

Персонаж древнегреческой мифологии.

118

Автор шутливо обыгрывает название известного рассказа о Шерлоке Холмсе «Его прощальный поклон».

119

Размером в четверть листа.

120

Перевод В. Я. Брюсова.

121

Документ 1215 г., согласно которому король даровал английской знати ряд важных юридических прав.

122

Остроумная шутка.

123

Итальянский живописец (1615–1673).

124

Персонаж романа Л. Кэрролла «Алиса в Зазеркалье».

125

Цитата из поэмы В. Скотта «Мармион».

126

Древнегреческая богиня памяти.

127

Старинная индийская настольная игра.

128

В викторианской Англии общественные приюты для людей, не способных обеспечить себя, пользовавшиеся дурной славой изза издевательств надзирателей.

Content

Майкл Иннес
Панихида по создателю. Остановите печать!

Панихида по создателю

Часть I Рассказ Эвана Белла

Часть II Дневник в письмах Ноэла Гилби

Часть III Расследование Элджо Уэддерберна

Часть IV Джон Эплби

Часть V Записки доктора

Часть VI Джон Эплби

Часть VII Заключение Эвана Белла

Остановите печать!

Пролог

Часть I Растхолл

Часть II Полуночное убийство

Часть III Аббатство Шун

Часть IV «Смерть в пустыне»

Эпилог

Примечания