Анатолий Гончар

Привал с выдернутой чекой

© Гончар А., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

Глава 1

Вертолет падал. Его крутило и бросало в воздухе, как раскрученную на нитке марионетку.

Ледяной страх, в первую секунду ударивший под дых кулаком тупого ужаса, истаял под горячечным языком беспомощной неизбежности. Провести последние секунды жизни в тисках страха, сжавшего тело в трепещущий комок, слишком стыдно. Тело кинуло в жар. Я посильнее ухватился за скамью, скользнул взглядом по лицам бойцов. Каменные маски с застывшей мимикой. Застывший серый мрамор. Лишь у Чебурекова губы нервно подергиваются и по щекам беспрестанно бегут молчаливые слезы. Открыл рот, чтобы подбодрить, и понял: у меня ничего не получится – горло сжало сухим спазмом. Трепать языком глупо, все всё поняли. Сколько осталось? Две секунды? Три? Чуть больше? Мы так долго валимся вниз. Уж лучше бы скорее! Иначе хватит ли сил выдержать и не сорваться в истерику? А мы все падаем. Наверное, можно оттолкнуться от скамьи и зависнуть в воздухе. Может, есть надежда? Не строй иллюзий! Я не чувствую своего веса, уши закладывает от перепада давления. То, что мы действительно стремительно падаем, перестало быть тайной и для самого последнего идиота. Три тысячи метров – достаточная высота, чтобы набрать приличествующее ускорение. Удар о землю, мгновенная боль – последняя проводница через мембрану грани и… и что потом? Блаженная тишина? Что там, за гранью? Дано ли нам ощутить? Может, я встречусь с отцом? Скорей бы! Что-то слишком долго, или это действительно правда – про последние мгновения, которые тянутся до бесконечности?

В круге иллюминатора померк свет, но этого не может быть, сейчас полдень, от страха помутилось зрение? Но внутри борта цвета не изменились. Игры разума. Потерять сознание и очнуться, когда все?! Очнуться… Смешно. Как не хочется верить в ничто. «…Я б хотел навеки так уснуть, чтоб в груди дремали жизни силы, чтоб дыша вздымалась тихо грудь…» – вроде так писал Михаил Лермонтов? Он тоже мечтал.

Удар слишком мягок, чтобы поверить в столкновение с землей, но достаточно жесткий для человеческого тела, которое пронзает боль. Кажется, я застонал и вновь на миллионную долю мгновения провалился в небытие. В следующую секунду послышался треск ломающихся деревьев и скрежет раздираемой обшивки. Нас кинуло на правую сторону, чей-то автомат с силой ударил меня в скулу, но боли я почти не почувствовал. Нас снова завертело, вертолет вывалился на поляну и, пару раз крутанувшись в воздухе, коснулся земли и заскользил по наклонной плоскости. Еще удар, стоны, ругань, чей-то отчаянный крик… и наш «МИ-8» замер.

– Земля? – настороженно поинтересовался невесть как оказавшийся подле меня борттехник.

– Это у тебя надо спросить! – буркнул я, едва сумев разжать сведенные челюсти. Сказал, скользнул взглядом по бойцам, машинально пересчитывая, будто кто-то из них мог взять и растаять в воздухе, и облегченно перевел дух: помяты, но вроде бы относительно целы. Вздохнул, выдохнул, потрогал пальцами насквозь пропитанный потом рукав куртки. По спине и вовсе стекали целые потоки.

– Десантируемся, живо! – Первым в себя пришел командир группы, то есть я. – Летчики целы? – спросил, пропуская вперед бойцов. О том, кто каким покидает борт, забыто начисто. Ну и ладно, кто-то тупит, банально еще не придя в себя; кто-то слегка пришиблен психологически, помят физически и потому запаздывает.

– Что нам сделается?! – донесся добродушный бас то ли командира судна, то ли штурмана (у меня в голове все перепуталось, и к тому же в своей летной форме они на одно лицо).

– Почему сверзились? – невольно вырвалось у меня. – Вроде над своей территорией шли.

– А хрен его знает… – буркнул вертолетчик. – И двигатели работали нормально, и не стрелял вроде по нам никто. Потом бац – и…

– Кончайте болтать! – одернул его борттехник старший прапорщик Загоруйко Кузьма Иванович (так он, во всяком случае, при встрече представился). – Давайте выбираться поживее, топливо подтекает, а то как бы… – Кузьма Иванович не договорил, в салоне явственно запахло гарью.

– Живее! – Я потянул застывшего в ступоре Прокофьева за руку, пихнул к выходу, дождался борттехника и скакнул в отверстие сам.

За спиной все еще громыхали лопасти разбившегося вертолета, давно уже остановиться должны были, а нате вам, вращаются. Мы стояли на широкой просеке, изрытой колесами тяжелой техники, и пялились в металлическую табличку с замысловатой арабской вязью.

– У всех все цело?

– Нормально все, командир! – за всех ответил мой заместитель старший сержант Илья Болотников (широкоплечий крепыш тридцати пяти лет от роду). – Помяло некоторых немного, синяки есть, но кости целы.

– Синяк, – вспомнив по ассоциации, позвал я усевшегося на траву младшего сержанта Синюшникова – нашего группного радиста, – что со связью?

– Не отвечают.

– А ты, случайно, мля, радиостанцию не разбил?

– Целая она, товарищ старший лейтенант. Работает. Не принимает нас никто.

– Слышь, командир, – обратился ко мне один из вертолетчиков, – фигня какая-то.

– Что случилось? – Я, как говорится, не понял сути обращения.

– Да вот, говорю, фигня получается, – он мне сунул под нос карту (у меня почти точно такая же, только масштаб разный), – не должно быть тут леса.

Ага, это штурман ко мне подошел, понятно.

– Мы вот здесь летели, – продолжал он, – а тут за сто верст леса нет.

А ведь он прав. Я тоже наш маршрут глядел, когда на задачу собирался. Не было там никаких лесов. Быстро вытащил из разгрузки карту – точно нет тут зеленки! Да-а-а, есть от чего почесать лоб.

– Может, карта старая?

Взглянул на дату типографского выпуска – год этот. М-да, и как не заругаться? Опять картографы со старых карт перепечатку сделали, суки. Выпуск этого года, а съемки, надо понимать, тысяча девятьсот… надцатого какого-то. А то и раньше. Как же я задолбался по таким картам на задачи ходить! На карте поле – а там лес, на карте лес – а там стройка.

– Да свежая карта! – возразил штурман. – Съемки только прошлой осенью делали.

– Да и не помню я такого! – К нам подошел командир экипажа, и я вспомнил, что он представился как майор Дружинин. – Пустыня под нами была. Точно помню! Да и когда падали, пока сознание не потерял, песок один до горизонта лежал, барханы точно помню. Куда и как нас забросило – ума не приложу. Но я скажу, блин, повезло! Если бы не эти деревья, – он показал взглядом на срубленные падающим вертолетом верхушки и поломанные громадные ветви, – сейчас бы нас вороны из железа выклевывали.

– Ага, это точно! – Трудно было не согласиться. – А не могло нас в сторону оттащить? – Я показал пальцем на один-единственный посреди этой местности оазис, расположенный километрах в пятидесяти от нашего маршрута.

– Полста километров? – хмыкнул с нехорошим намеком командир вертолетчиков.

– Да сам понимаю, что фигня полная. Но, может, все же отклонились, прибор там или что отказал?

– Но местность-то я все равно отслеживаю! – Штурман, похоже, даже обиделся. – Не могли мы так отклониться!

– Ты лучше свой «ГЛОНАС» посмотри! – посоветовал Дружинин.

И правда, что-то я про него забыл.

– Сейчас гляну. – Полез за навигатором. Достал, включил, жду. Долго он обычно соображает, а тут сразу координаты выдал и маршрут нарисовал. Верно вертолетчики говорят, не отклонялись они. И упали мы правильно, в смысле, где и должны были – согласно курсу. Но леса то на карте тут нет! Да и черт с ним!

– Мужики, теперь уже без разницы: был лес – нет леса! – Я взглянул на так, слава богу, и не загоревшийся вертолет. (А он, оказывается, не так уж сильно и помялся.) – Делать-то что будем? Обратно потопаем?

– Ты что, смеешься? – Штурман крутанул палец у виска. – Мы час летели!

– Ну и? – спросил я, хотя и понял, что сморозил глупость. Сценарий поведения напрашивался сам.

– Здесь ждать будем! – как командир корабля принял решение Дружинин. – Территория под Асадом, боевиков нет. Сейчас нас хватятся и прилетят. Уже давно хватились. Курс прямой, сразу найдут. Час-полтора, может, максимум два.

– Тогда будем ждать. – Глупо было не согласиться. Оставаться на месте крушения действительно самое верное. – Только на всякий случай в лесок отойдем, мало ли какая зараза поедет, зачем лишний раз на дороге рисоваться?

Я обернулся к своему заместителю:

– Илья, давай всех в лес, круговую оборону и наблюдателей на фланги.

– Все слышали? Семен, Олег – наблюдатели. Остальные за мной! – Болотников подхватил с земли свой десятилитровый рюкзачок (большие рюкзаки мы на это однодневное задание не брали) и зашагал к лесочку. Группа потянулась следом. Вертолетчики тоже. Я остался стоять один. Мышцы еще чувствовали слабость от пережитого напряжения. Левое веко изредка дергалось нервным тиком. Но душа пела. Я жив! Поразительно: я жив и могу сколько хочу вдыхать этот жаркий воздух, глядеть вдаль, ходить, бегать, чувствовать на коже легкий, дующий с юга ветер. Вот сейчас за нами прилетят, и мы полетим на базу. Сомнительно, что после подобного падения от нас потребуют продолжение выполнения задачи. Тем более что и задача так себе – облет, обход освобожденной территории. Работа для дураков, как сказал, отправляя нас на задачу, наш ротный – майор Белов. А и плевать! Пойти, что ли, в тенек завалиться и поспать?

Я так и сделал. Но только-только начал придремывать, как «запищала» радиостанция.

– Командир, – донесся до меня голос выставленного на правый фланг наблюдателя, – машины какие-то…

Сказал и замолчал. Ну, рожай, что ли?

– Игиловцы!

Вот, теперь орет как резаный, можно и потише. И вообще, что за бред? Мы этих игиловцев (Исламское государство Ирака и Леванта) отсюда два месяца назад вышибли. За семьдесят километров отшвырнули. Американцы с этой стороны плотной линией торчат. А тут на машинах… Откуда? Бред!

– Уверен? – Я разлепил глаза.

– Командир! – Нет, Литовцева, старшего снайпера нашей группы, паникером при всем желании не назовешь, надо вставать и пацанов поднимать.

– К бою! – не слишком громко скомандовал я, но меня услышали, и все пришло в движение.

– Разворачиваемся, фронт – дорога. – Отдав указание, я нашел удобное для наблюдения место, достал бинокль и начал высматривать разлюбезных наших, понимаешь ли, агрюш. Агрюшами мы через раз игиловских боевиков называли. С чьей-то легкой руки их вначале «игрюшами» величать стали, а потом довольно быстро на «агрюш» перефразировали – название прижилось, точнее, быстро приживалось, постепенно вытесняя ранее распространенное «игиловец». Я продолжал наблюдать. А вот и они катят, как на параде, ничё не боятся! Решили летчиков тепленькими взять! А группу спецназа на закуску не хотите, суки? Сейчас мы вам! Только много их, сволочей, – десять машин. А нас всего пятнадцать, если летчиков не считать. А что их считать? Летуны – они и в Африке летуны. Автоматы «АКС» старенькие, по четыре магазина на брата – и все. Даже гранат нет! А на что им в вертолете граната – подорваться, что ли? А твари все ближе, безбашенные, даже разведдозор не выслали. Сейчас они об этом пожалеют! Смотрю в бинокль. Итак, что мы видим: пять грузовиков, пять джипов, на тех джипах крупнокалиберные пулеметы. Серьезно! Если, не дай бог, издалека засекут – тут нам и могилка.

– Парни, не высовываться! – Компактные радиостанции внутригрупповой связи у каждого, ни орать, ни бегать не приходится. Хорошие такие радиостанции! Американцы подогнали. Союзнички, блин! Как в атаку идти – их нет, а как на освобожденную территорию оккупационные войска ввести – это всегда пожалуйста! Хотя и то хлеб – мы на передке воюем, они периметр держат. Хотя и там, говорят, иногда жарко бывает. Людей американцы и впрямь жалеют, а вот технически неплохо помогают. Да и разведка у них хорошо поставлена. Сколько здесь наземная операция идет? Четыре месяца, двадцать два дня и сколько-то часов. Я со своей группой с первого дня здесь. Уже замена скоро.

– Командир! – вновь донесся голос Литовцева. Это он мне про один из грузовичков намекнуть хочет – остановился тот в поле. Самый хитрый? Или поломался? На нашу шею ведь, гад, остановился. Не к добру, ох, не к добру это! Чует моя задница, доставит он еще неприятностей!

– Вижу, – упреждаю я своего наблюдателя. Действительно вижу, что мне намекать? Местность ровная, поднял бинокль – и гляди. А ведь, суки, точно ничего не боятся, вон как один флагом размахивает!

– Бубликов, Панас, ваши грузовики. Понятно?

– Знаем, – бурчит вечно недовольный Бубликов. Они с Панасом – Артуром Опанасенко – наши внештатные гранатометчики. Бурчит он, зараза… Ну-ну, вот только промажьте мне по грузовикам, сам потом урекаю! Так, кому еще задачи не поставлены?

– Снайпера, вам пулеметчиков отработать! – Можно бы и не говорить, у нас и без моих понуканий все «на поток» поставлено, все свои обязанности знают. Вон саперы за полминуты мины установили, и команды не потребовалось, но для порядка что-то кому-то напомнить надо. Командир я или не командир? Вот то-то. А агрюши все ближе. Лишь бы не заметили. Не должны. Мы в пустыне и то маскироваться научились, а уж в лесу и сам бог велел. Он тут, конечно, не ахти какой (в смысле, не Бог, а лес), но пару вершин, сломанных винтами, притащили, веток наломали – и порядок. Главное – движением себя не выдать.

– Приготовились! – скомандовал, мысленно про себя отсчитал: «Один, два, три». Счет – это так, по привычке. И чтобы самого себя контролировать, не по счету ориентируюсь – по движению, сейчас машины в зоне действия мин окажутся и… рявкнул:

– Подрыв!

Все, понеслось! Взрыв девяностой «МОН» снес впереди идущий «Хаммер» и опрокинул следующую за ним легковушку. Второму «Хаммеру» повезло больше…

– Чебурек! Прижми «Хаммер», видишь? – Снайпера не успевали поражать все цели – в кузовке машины суетился за крупнокалиберным пулеметом чернобородый игиловец.

Наш пулеметчик ефрейтор Чебуреков не отозвался – вместо ответа по указанной машине зашлепали бронебойно-зажигательные пули. Из-под капота потянуло дымом. Водитель ткнулся носом в руль, джип повело в сторону и опрокинуло на бок. Нормальный ход. А что там, на левом фланге? Спешиваются, твари! И тот грузовик… он, сволочь, десант высаживает! Не могли ноги сделать, твари! Видно же, что колонна в засаду попала. И они бы целы остались, и у нас проблем меньше. Хотя им-то что, они все к гуриям торопятся, мля!

– Ка-ма-ндир! – Вопль Федотова растянулся и во времени, и в пространстве – целившегося в меня снайпера я увидел сам. Даже как винтовка дернулась, увидел, вот только когда пригнуться успел – так и не понял. Пуля лишь панаму сбила. Ну, тварь! А я ведь еще и не стрелял! Стрелять – дело дурацкое, стрелять просто, это боем себя руководить заставлять надо, а стрелять запросто. Так что действовал быстро. Приклад автомата уже у плеча. В коллиматор цель поймать – доля секунды. Только не хочет она ловиться: то ли снайпер вражеский слишком шустрый, то ли у меня руки дрожат. Вот ведь как: казалось, после такого падения сам черт будет не страшен, а ни фига, страшно. Еще как! Нет, третьей очередью я его все же достал. Лежит, сволочь, живой – мертвый, хрен его знает, мне не до того, чтобы его разглядывать. Те, что с дальнего грузовика, спешились и в обход пошли. И ведь обойдут, если меры не принять!

– Илья! – пытаюсь я достучаться до своего зама.

– На приеме. – Взволнованное дыхание Болотникова слышится совершенно отчетливо. Ага, не я один адреналином полон!

– Добивание колонны на тебе, я с головняком на левый фланг пошел.

– Понял! – отзывается он, с легкостью принимая на себя командование почти всей группой. На левом фланге сейчас, конечно, тяжко будет, но и «добивание» – слишком мягко сказано. Тут еще бой по полной идет и неизвестно, во что еще выльется.

– Ко́зел! – назвал я позывной сержанта Козлова (он сам выбрал – именно так, с ударением на первую гласную). – Слышал?

– Так точно! – отозвался старший головного разведывательного дозора. А ничего так, бодренько голосок звучит!

– Давай за мной. Пригнувшись. Пошли, пошли! – Сам подорвался[1] и бегом, пригнувшись, на левый фланг «полетел». Пули так над головой и засвистели! Ощущение такое, будто по позвоночнику бьют и на рикошет отскакивают. Признаться, мерзкое ощущение. Козлов рядом бежит, аж рожу скривил. Не мне одному мерещится. Глюки те еще! Но все же лучше так ощущать, чем всерьез пулю в спину получить.

– Ложись! – Сам падаю, бойцы за спиной как кегли сыплются, и тут же рядом разрыв (гранатометчик, тварь позорная, едва не накрыл).

– Вперед! – Бегу дальше. Быстрее надо, а то эти говнюки все ближе подходят. Если бы догадались и на фланг машиной заехали, не успели бы мы точно. Может, граников испугались? А с другой стороны, и рассредоточиваться им труднее было бы. А так расползлись по сторонам – и перебежечками, перебежечками. Наши тоже сложа руки не сидят, вторая тройка ядра изогнулась и нашим и вашим работает: и колонну долбит, и тех, что слева, хоть иногда, но взбадривает. Бегут агрюши в нашу сторону, кричат что-то. Но им до нас еще далеко. Здесь пространства открытые, не то что на Кавказе (был я там пару раз, приходилось). Так вот, тут по большей части равнина (к югу горы, но в здешних горах никто почему-то укрепляться не хочет, все к населенникам жмутся): либо поля бывшие, либо пустыня, и если не населенный пункт, то видимость – стреляй не хочу. Вот мы и стреляем. До наступающих метров пятьсот, а им ребята уже укорот дают. Но сложно на таком расстоянии в двигающегося человека попасть даже с коллиматором, хотя они у нас и неплохие – удобные и в руках у нормального стрелка как снайпера бьют. Игиловцы тоже в долгу не остаются, вон как ветки на деревьях рубят. На голову труха сыплется. А я уже давно ползу. Сейчас позицию поудобнее выбрать, и пойдет потеха.

– Жека! – Это я Ко́зела по имени назвал. – Не стрелять пока, еще на сотню метров подпустим, тогда огонь.

– Принял. Все слышали? – на всякий случай спросил он своих орлов. Что они ему ответили, я не уловил. Лежим, наблюдаем, все-таки полкилометра – это перебор. Все патроны пожжем. Это игиловцы себе позволить могут в белый свет как в копеечку палить, у них там в кузовах поди боеприпасов понакидано не перестрелять, а у нас «все свое ношу с собой». Два БК[2] – и хабсдец. Но нам хватить должно, с нашим-то везением. И живы остались, и бой вот уже минут пять идет – и ни одного доклада по раненым. И это при такой плотности огня. Тьфу, тьфу, тьфу. Чтобы не сглазить. Везет нам сегодня. Определенно везет.

– Огонь! – Ну, понеслась!

Ах, как пулемет Чебурека заработал, любо-дорого, хорошо разогнал лядей, двое точно лежат. Я вроде тоже попал, уж больно мой урод за бугорок странно падал, будто споткнувшись. И не стреляет. Может, переползает куда? Надо и мне переползти. Сейчас еще одну очередь дам. Вот скотина – глаза землей запорошило. Прямо перед мордой попал. Снайпер, что ли, бьет? Надо бойцам сообщить. И очки надеть, зря, что ли, с собой таскаю?

– Особо не высовываться, снайпер! – без лишних слов предупредил я ребят. А где же он, сука, засел? Так вот же он, тварь, – на крыше грузовика без всякого стеснения примостился, гнида. Сколько тут метров? Пятьсот пятьдесят? Можно бы и самому, но вряд ли сразу попаду, промажу, только спугну наверняка гада. Нажал кнопку тангенты.

– Семен, – позвал я нашего снайпера, – дальний грузовик видишь? – Вопрос риторический и ответа не требует. – На крыше твой «конкурент», сними.

– Минуточку, – попросил тихий, шелестяще спокойный голос. Я снайперов в глубину обороны посадил, подальше от основного… чуть было не сказал события, а это неверно, событие-то как раз мимо них и не проходит, вот пуль рядом свистеть поменьше должно, и это правильно. Снайпер в спокойной обстановке работать должен. По возможности, само собой.

Выстрела я, естественно, не расслышал, у самого автомат стучал не переставая, а вражеский снайпер с крыши свалился. Туда ему и дорога, сво́лочу.

– Мочи козлов! – это Козлов кричит, прикалывается так, зараза. Ну-ну. Я бы тоже чем себя подбодрил, только ничего бодрого в голову не идет. Половину БК уже расстрелял, а наступающих никак задержать не получается – в кузове их больше, чем можно было предположить, оказалось – как в хорошо набитом автобусе. Стоймя стояли. Сотня не сотня, а десятков семь точно. И у Болотникова пока дожать тоже ничего не выходит. Да и немудрено – если у нас в грузовике столько, значит, и в остальных не меньше было. Гранатометчики наши неплохо отработали, но едва ли всех гробанули. Если хотя бы процентов двадцать уцелело и очухалось, то еще неизвестно, как оно все обернется. Может, и зря я сам на фланг поперся, надо было заместителя отправлять. Да что теперь… некогда рокировками заниматься. Как есть.

– Федот, слева отсекай, слева! – Вот гады, слева там барханчик небольшой начинается, влезут на него сверху и прижать нас могут.

– Серега! – проорал я уже Чебурекову. – К бархану не подпускай, не подпускай к бархану, лять! Жека, ты центр жми! – Конечно, Козел – кликуха неплохая, но в бою как ни кричи все козел получается, уж лучше так, пока не разозлит, а разозлит – сам виноват, тогда уже, конечно, только по кликухе.

Выстрелил, переполз, перекатился. Пули летят как из мясорубки, только цокать успевают, одни фонтанчики кругом, все глаза песком засыпало. Вот твари, сильно прижали-то! Как не убили до сих пор – непонятно. И очки куда-то свои дел. Пулеметная очередь совсем рядом прошла. С колена бьет. Ничё не боится… не боялся. Зря я, что ли, снайперов месяцами гонял? Кто его, интересно? Семен или Олег? Если Олег, то зачем он в эту сторону косится? У него сейчас в другом месте работы хватать должно.

– Бах, бах, бабах, – три взрыва одновременно. По ушам как молотом. Гудит все.

– Мать, мать, мать, – Как же мы гранатометчиков позявали? Трое сразу. И положили как – рядом совсем. Мои-то все живы? Живы, удивительно, вон Чебурек уже из «ПКМ» мочит. Я тоже стреляю. Вроде попал несколько раз. Да что вроде? Попал без вопросов, агрюшек заметно поубавилось. Вот только и расстояние подсократилось. Часть игиловцев уже на бархан полезла.

Не справляемся, придется тыл подтягивать. Только к кнопке тангенты потянулся, как прямо в центре наступающих гриб вспух, черный, огромный такой разрыв. Агрюш так по сторонам и разметало. Даже нам по ушам досталось, осколки где-то рядом свистнули, и снова песок в глаза прилетел. Что за непонятки? Из моих никто подобного сотворить не мог – у нас такой мощности боеприпасов нет. Летчики, что ли, приперли? Да ну, нафик! Фугас? Откуда он тут? И тут еще один взрыв. И на этот раз я понял, что помощь пришла с неба. Следом за взрывом над нами с воем пронеслись два красавца истребителя-бомбардировщика – наших, не каких-то коалиционных, а НАШИХ, с большой буквы. Ну наконец-то!

На второй заход самолеты не пошли. Зачем? На фланге агрюшей не осталось, а основная колонна слишком близко к нашим позициям находится, даже если в пятикопеечную монету попадут – нас тоже накроет. Так до горизонта «СУ» по прямой и потянули.

– Оттягиваемся! – скомандовал я и первым побежал на свою прежнюю позицию. Добить игиловцев у Болотникова пока не получалось. Слишком многим после первого огневого шквала выжить удалось. Оклемались, сволочи. Их что-то действительно слишком много тут. И патронов у тварей немерено. Пулями вокруг сыпят, как рожь рассевают. Последние метры нам на пузе ползти пришлось. Доползли – и разу в бой вступили. Лежу, вокруг завалы из веток. Весь лес порубили, сволочи! «Гринписа» на них нет. А агрюши уже до того освоились, что в атаку пошли. Совсем офанарели – у нас позиция не в пример лучше, покрошим же всех (если патронов хватит). Но я их понимаю, ох как понимаю. Если они в начале в атаку рвались – летчиков взять в плен хотели, то теперь у них и другого пути нет, иначе как к нам, как к родной жене, прижиматься. А еще лучше все же летчиков захватить и ими от нашей авиации и прикрыться. Да уж хрен вам да ни копейки! А летуны-то, кстати, наши где? А вот же они – отстреливаются. Только у двоих уже патроны кончились.

– Уходите отсюда на фиг! – ору я на них, а сам краем глаза подглядываю. Вот ведь, заразы, головами мотают. Что, не понимают, на фига они нам тут? Бинты разве расходовать. Только подумал про бинты, и тут же другая мысль мелькнула: удивительное дело – целы все трое пока. Пока – это ключевое слово. Сейчас их кто-нибудь из агрюш нащупает. Да и черт с ними! Была бы честь предложена. Не хотят отходить, и что мне их, отсюда пинками гнать? Я что им, нянька? Попадут в кого-то из них, значит, моим пацанам меньше пуль достанется. А агрюши нас уже совсем подперли.

– Гранаты к бою! – Взрыв десятка гранат одновременно – штука сильная, особенно если «Фк». А у нас «Фк» и есть. «РГД» старшина не получил. Ящики перепутал. Не бегать же на склад по второму разу?! Я две «Фк» приготовил.

– Гранатами огонь!

Разрывы как очередь из «АГС». Осколки: фьюу, фьюу, во все стороны. И сразу же из автомата – получите, гады… Получите!

За стрельбой я их и не услышал. Только когда над головой промелькнули и шелестящий рокот донесся, понял: «вертушки» наши. Две. «Ми-28».

– Дымы! – И, блин, где у меня этот авиатор? Кидаю дым. Слава богу, нужная радиостанция на месте.

– Часовщик Охотнику, Часовщик Охотнику, Часовщик Охотнику, прием.

– Часовщик ты как, держишься? – слышу обеспокоенный голос вертолетчика.

– Охотник, это Стриж, – встрял в разговор командир нашего вертолета и не дал мне ответить. Да и не очень хотелось: влез – пусть сам и разговаривает, у меня пока своих дело́в полно, но разговор мне слышен.

– Причесать сможешь?

– А то! – легко отозвался Охотник. – Подсвети мне себя! – попросил он, имея в виду обозначить себя дымами. И тут же: – Ага, вижу… – И уже то ли всерьез, то ли в шутку: – Пригнитесь!

Хотя какая к чертям шутка, бить-то будут куда? Чуть ли не в упор. Агрюши – вот они, руку протяни – достанешь.

– Ложись, воздух! – Едва успел кнопку тангенты прижать и команду отдать – нос первой вертушки всполохами заблестел. По голове как кувалдами застучало. Но вроде хорошо прошелся. Второй, блин, гад «НУРСами» ударил, а «НУРСы» – это тебе не пушка, «НУРСы» и промахнуться могут. А может, это у меня такое устаревшее понятие о них осталось? Ударили точно. То, что еще от машин оставалось, загорелось. Агрюшам наверняка не понравилось, те немногие, что уцелели, врассыпную бросились. Как цыплята от коршуна. Правильная тактика. Только снарядов в «вертушках» и на них хватило. Мы тоже, что греха таить, слегка оторвались. Может, и не слишком красиво по «терпящим бедствие» стрелять, но совесть почему-то не мучает. Так что когда появились более тихоходные транспортники, все было кончено. Первым выплыл «МИ-26», хотя нет, наверное какая-то его более новая модификация – больше, гораздо больше. Я думал – он за нами, а он к сбитому «МИ-8» поплыл. Именно поплыл: плавно, неторопливо, с какой-то невероятной грацией. И практически бесшумно – казалось бы, винты не вспарывают воздух, а перетекают по кругу. А может, это мне после недавнего глушняка так показалось? А транспортник завис над упавшей «вертушкой», крюки какие-то вниз на тросах выкинул, зацепил «МИ-8» и потащил. Никогда в вертолетах не падал (и дай бог, никогда больше не буду), никогда при подобной транспортировке не присутствовал, а оно вот как у них все тут организовано: вертолет не успел упасть, а его уже утягивают. Здо́рово! Только летчики наши почему-то стоят, глаза выпучив. Что не так-то?

– Стриж-2 Часовщику, обозначь площадку, – попросили с подлетающего «МИ-8».

А что ее обозначать? Садись на дорогу, а дымы… так вокруг и без этого все дымится. Аж нос гарью забило. Так я ему и сказал.

– На дорогу садись. Видишь?

– Вижу, – тотчас отозвался вертолетчик. – Добро. В темпе только, Абхаз передал, еще одна колонна с агрюшами на подходе.

– Принял, тянуть не будем, – пообещал я. А у самого что-то в душе екнуло. Непонятки какие-то. Абхаз – это позывной командира беспилотников. Понятно, информацию он скинул, верная, даже без сомнений, но колонна? На подходе? Ничего не понял. Они что, тут как у себя дома ходят, то есть ездят? Я вообще-то твердо уверен был, что это наш район. Неужели опять американцев выбили (были такие прецеденты), и когда успели-то? И почему я не в курсе? И на базе ничего слышно не было. Обычно о таких вещах сразу молва идет. А тут еще такой район… все шуметь должно. А тишина.

– Командир, – я дернул за рукав приползшего ко мне вертолетчика, – с каких пор этот район агрюшам отдали?

– Да хрен его знает, не в курсе я! – сознался тот. – Наш он должен быть. Может, у американцев где-то линию обороны прорвали?

– Да наверняка… – И я тоже самое только что подумал. А ведь действительно, «у американцев линию» – это запросто. У них так и есть линия, это у нас фронт. Прорвали и куда-то передислоцируются, а район как был под коалицией, так и остается.

– Командир, с трофейным оружием что? – Старший сержант Болотников подрулил. И действительно, трофеи собрать бы надо.

– Часовщик Стрижу: сколько у нас времени? – спросил я и пояснил: – Оружие трофейное собрать не успели.

– Мужики, какое, к бесу, оружие? – разнервничался тот. – У нас каждая секунда дорога. Говорю же, колонна большая на подходе, а большие колонны без «Стингеров» не ходят.

«“Стингеры”? Это что-то новенькое».

– Откуда у них «Стингеры»? – Вопрос буквально сам с языка сорвался.

– Ты что, с луны свалился? – вертолет уже вышел из-за леса, а мы еще не бежали к площадке, и вертолетчик, похоже, злился. – Или прикалываешься?

И что ему ответить? По-любому получусь дурак, вот только почему?

– Проехали! – отмахнулся я от вопроса, и уже своим (по внутригрупповой): – Вперед, парни! Не задерживаемся! – и на ухватившего вражеский гранатомет Федотова рыкнуть успел: – Да брось ты его к черту! Сказали – сматываемся. Не разводи суеты. Давай в темпе. Карета подана.

А вертолет уже садился. Борттехник опустил лестницу. Но в «вертушку» никто лезть не спешит. Ни у меня одного летная боязнь появилась.

Ух, Боже поможе!

– Пошел, по порядку! – ору. И дело двинулось.

Уф, вот я и внутри. Да нормально все будет. Снаряд в воронку дважды не падает.

– Парни, не дрейфь! Снаряд дважды в одну воронку не падает! Нормально все будет, – то ли бойцов, то ли самого себя убеждаю я. Все, полетели. Резко мужики пошли. Аж уши заложило. Вверх и сразу в сторону. Сглотнуть надо, вот только в горле все пересохло. Жарко, а воды нет. Без больших же рюкзаков летели. С собой малые рюкзачки и мародерники, а в них только боеприпасы, и больше мы ничего с собой не брали. Смысла не было. Нам ведь туда и обратно. Забрать и вернуться. Ротный же говорил: работа для дураков. А оно вон как вышло. Я поглядел в иллюминатор. Странно: вертолет как над лесом поднялся, так на этой высоте и полетел. Давно я так не летал. Обычно «вертушки» всегда высоту набирали, да так и шли до места высадки. А этот над землей идет. Так, говорят, в Афгане летать стали, когда там «ПЗРК»[3] появились. Неужели летун правду про «Стингеры» сказал? Но откуда здесь «Стингеры»? Максимум, что тут раньше встречалось, – это старенькая китайская модификация наших «Стрел». Да и то, когда китайцы у себя канал утечки со складов НЗ[4] перекрыли, все «ПЗРК» сразу и закончились. Сейчас их днем с огнем не сыщешь. И вдруг «Стингеры». С другой стороны, мы-то упали, может, нас как раз «Стингером» и сбили?

– Виктор. – Наконец-то я вспомнил, как командира нашего экипажа зовут, тезка он мой. – Виктор, а нас из «Стингера» шарахнуть не могли?

– Нет, я же говорил, не сбивал нас никто. Вертолет сам падать начал. А про «Стингеры» я сегодня сам первый раз услышал. Не было их тут. Может, только в самом начале? Но вот, летим, – он показал на иллюминатор, намекая на высоту полета, – значит, информация поступила. Отсебятину пороть не станут. Себе дороже. Восьмерка – она как фанерная банка, брони кот наплакал. На такой высоте при определенной удаче и из ружья сбить можно. В Ираке вроде бы «Апач» из карабина сбили. А у того брони не сравнить. Низко летел.

– Понятно. – Что мне еще было сказать? А так какое-никакое завершение разговора. И в самом деле, мало ли откуда эти «ПЗРК» у игиловцев появиться могли? По всему ведь миру продавали.

Глава 2

Долетели мы довольно быстро. Думал: сейчас отчеты посадят писать. Ни фига. Комбат – подполковник Мохов Степан Игнатович, ротный – майор Белов Алексей Георгиевич и прочее начальство на площадке приземления ждали. Построились мы, как и положено. Комбат с каждым поздоровался за руку, а меня даже приобнял. О как! Ротный рукопожатиями обошелся. Остальные начальники сунулись было ручкаться, но комбат их строго одернул: мол, «парням отдыхать надо».

– Оружие, – приказал, – перед палатками выложить, и в баню.

– А масло залить? – нарыхтнулся было я на неприятности, а ротный только рукой махнул:

– Ребята позаботятся. Не ломай голову. Отдыхайте!

И все, и ничего больше. Ексель-моксель, какая, блин, забота! Они что тут, нас уже покойниками считали? А ротный с комбатом о чем-то переговорил и вновь ко мне подошел.

– Виктор Петрович… – Это он мне, что ли? Точно мне! Странно, он меня по имени-отчеству отродясь не называл.

– Да, Александр Георгиевич, – так же вежливо ответил я, еще и слащавости в голосок добавил. Ну, «любовь» у нас взаимная. Грыземся мы с ним постоянно по поводу и без оного.

– Здорово приложило? – с неподдельным сочувствием поинтересовался ротный.

С «сочувствием» – странно, ну очень странно, раньше за ним такого не водилось. Не характерно это для него. И не характерно – это еще мягко сказано. Ну, думаю, сейчас я ему, блин, задам, и таким невинным-невинным голосом поинтересовался:

– Отчеты когда писать буду? – Это типа «как подобное с предстоящим отдыхом сочетается?».

– Отчеты? – На миг на лице ротного появилось непонимание. – А, это ты о разборе боевой ситуации? Завтра, наверное. Отдохнете, готовы будете – скажешь, тогда и соберемся. Но никто не гонит, раньше чем через три дня вас на задачу никто не поставит, можете на послезавтра перенести. А завтра отдыхайте.

Это он об чем? Мы – перенести? Обалдеть! Чудны дела твои, Господи! Такое впечатление – это не мы, они тут все головами ударились.

А ротный продолжал:

– И кстати, к нам в библиотеку книги новые привезли. Зайди, не пожалеешь. Да что я говорю, сам наверняка после бани сразу туда и рванешь.

Это я-то? Да я свою последнюю книгу в школе прочитал! Хорошо, не в школе, но давно очень. Как в советское время говорили, «хороший офицер должен читать три книги: расчетную, вкладную и сберегательную», вот и я так. Издевается, гад! Ну, я ему отвечу:

– Пренепременно! – и улыбнулся. Надеюсь, улыбка оказалась вполне идиотской.

А он посмотрел на меня так жалостливо-жалостливо, мне аж стыдно стало. И промолчал. Матюгнулся, что ль, хотя бы? Мне бы не так совестно было, а то он вроде как ко мне со всей душой, а ему всю свою злобу показываю. С другой стороны, мне что, так сразу и поверить, что он все мои прежние грехи простил? Я тоже не наивный дурачок: сейчас он добрый, а завтра семь шкур сдерет. В принципе, оно понятно, откуда ветер дует, психолог отрядный наверняка напел. У нас типа психологическая травма, помягше с нами надо, а то как бы с катушек кто не слетел… Вот они и стелются, ясно, что не за нас, а за свою задницу беспокоятся. Да и плевать. Они беспокоятся, а мы пользоваться будем. Сейчас оружие скинем… Ишь ты, за нас стволы даже маслом зальют. Да пусть заливают. Даже пусть чистят, ради такого дела я еще пару дней готов идиотом побыть. Но, боюсь, они так долго не продержатся.

А потом была баня. Баня как баня. Хорошая баня. Неторопливая. С веничком. С бассейном – он у нас резиновый, на восемь кубов. Уф, хорошо! К тому же, пока нас не было, наши прачечную организовали. Всю грязную одежду велено было в пакеты сложить (для каждого отдельный пакет, с фамилией на бирке, в предбаннике лежал). После бани ужин. Вот тут нас действительно удивили: разносол не разносол, а от привычной солдатской пищи – небо и земля как отличается. Мясо – по приличному куску в каждой порции, а не та пенообразная тушенка, которой нас обычно здесь потчуют: не разберешь, то ли мясо «гидропонное», то ли соя голимая. Опять же, овощи-фрукты почти в изобилии присутствуют.

– Наконец-то! – говорю я своему заму. – Наладили закупки у местных, а то посреди лета живем, а ни овощей, ни фруктов не видим. Как мишки на севере.

– Угу, – согласился он, – а порядочек какой навели? Любо-дорого.

«И это точно»! – кивнул я, подтверждая. И всего-то на полдня отлучились, а скатерти на столах, салфеточки, цветочки искусственные в вазочках. И это в солдатской столовой! А кстати, офицерской я вообще не нашел. В одинаковых условиях все питаются. А самое главное – мух не видно. И чем они их, интересно, потравили? Многое тут поменялось, никак генерала какого-то ждут. Хотя нет, для генерала слишком круто. Как минимум министра обороны, а то и президента. Кстати, вместо безвкусного чая настоящий сок – гранатовый, терпкий, но вкусный. Не, ну просто праздник какой-то!

– Ты, Илья, сейчас куда? – спросил у поднимающегося из-за стола Болотникова.

– Спать пойду, – ответил Илья. И в подтверждение своих слов зевнул. – Вымотался я что-то. Спать, только спать.

Я хмыкнул. Еще бы не вымотаться! Стресс – он выматывает похуже тяжелой работы. Я тоже устал, но после баньки хоть и тянет в сон, но усталость немного отступила. Баиньки пока не буду. Не то чтобы не хочу. Не буду, и все. По лагерю пошарашусь. Так я Илье и сказал:

– А я поброжу туда-сюда, а потом, может, и до библиотеки прошвырнусь. – В пику ротному в этот Храм Просвещения я все-таки решил сходить.

– Сходи, – до обидного равнодушно протянул Илья, как в замедленном кино провел взглядом по заполнявшим помещение разведчикам. Одни уходили, другие приходили, и как-то так получалось, что какой-нибудь столик всегда оставался свободным. И не в пример более заинтересованно добавил: – А они это правильно сделали, что хождение в столовую строем отменили.

– Давно пора, – согласился я. Действительно, тут ведь не мальчишки какие-то, а мужики контрактники, что их на поводке-то водить? Время определено со стольких до стольких, и будь добр укладывайся. Раньше пришел – подождешь, позже – уж пардоньте, ваши нынче не пляшут, без ужина перебьетесь. А то ведь обычно обязательно строем, со старшиной во главе. Хорошо хоть, песню петь никто из высокого начальства заставить не догадался. Хотя с них станется.

Шарахаться по лагерю я не стал, сразу Храм Просвещения искать отправился. Благо искать его долго не пришлось. Палатку под библиотеку поставили на том месте, где раньше (еще утром) комбатовская палатка стояла. Интересно, а куда тогда комбат переселился? Они тут, кстати, пока нас не было, все палатки поменяли и взамен нар раскладушки поставили, легкие, компактные – типа советских, только поудобнее. Вот что значит приезд высокого начальства! Оказывается, у нас в армии все есть, раз все нашлось, вплоть до кондиционеров воздуха. А библиотеку я сразу нашел, вывеску на палатке издалека было видно. Крупными такими буквами. Не удивлюсь, что они еще и ночью подсвечиваются. Зашел, а внутри действительно библиотека. И когда только оборудовать успели? Но странная какая-то: книги есть – стеллажи в несколько рядов тянутся, – а библиотекаря нет. А книги хорошие, и как их до сих пор по палаткам не растащили? И не пустует она. Заходят, выходят, и книги кто уносит, кто приносит (когда прочитать-то успели, если еще утром ее здесь не было?). Я сначала про приходящих подумал: «Как и я, любопытствуют на такую диковинку», а потом гляжу: нифига, читают, некоторые тут же в библиотеке сидят, здесь и кресла удобные, и тихо. Взял пару книг, в руках повертел и на место поставил. Не хочу читать. Обложки красивые, конечно. Но читать – только глаза портить. Так и ушел. Хотя надо было какую-нибудь книгу взять, хоть полистал бы.

А перед вечерней поверкой ко мне мой заместитель подошел, какой-то серьезный, озабоченный.

– Командир, поговорить надо! – говорит, а сам на нашу палатку, на две группы рассчитанную, косится.

– Какие проблемы, товарищ старший сержант, говори, – отшутился я.

– Командир, – Болотников укоризненно покачал головой, – нам всем поговорить надо. Всей группой.

– Так за чем же дело стало? – удивился я, действительно не понимая проблемы. – В палатку зайдем и поговорим.

– Командир, ты не понял. – Илья зыркнул по сторонам, будто опасался, что нас могут подслушать. – Нам надо группой переговорить, без посторонних ушей.

Он интриговал меня все больше и больше. Такая таинственность становилась интересной.

– Тогда как вечеруха пройдет, так и соберемся, – пообещал я.

– Не пройдет! – Илья как-то загадочно ухмыльнулся.

– Н-да? – Вопросительная интонация этого восклицания от моего заместителя не укрылась.

– Не будет ее. – Ухмылка на лице Болотникова стала шире.

– С какого перепугу? – Вообще-то я хотел сказать «хрена», но почему-то выразился иначе.

– Не проводят ее, – объяснил Илья.

– Что значит – не проводят? – Отсутствие вечерней поверки в командировке было выше моего понимания.

– А то и значит: не проводят, и все. Я точно так же у Грушницкого, – назвал он фамилию командира отделения соседней группы, – спросил, а он едва ли пальцем у виска не покрутил: мол, зачем она? Все тут люди взрослые, кто куда денется-то? А опасаться похищения не приходится, охрана базы надежная. Вот как-то так… Непонятки, в общем. Поговорить надо.

– Хорошо. Тогда через пятнадцать минут на волейбольной площадке. И мяч взять не забудьте – нам хоть какой-то отмаз перед командиром роты за свое гуляние под луной иметь надо, а то опять орать будет: «Где? куда? зачем?» А так: в волейбол играли. А что ночью, так прохладней. Днем на жаре не поиграешь. Вот и все объяснения. Кстати, а ведь в новых палатках и кондиционеры есть!

Болотников ушел, а я постоял несколько минут и к волейбольной площадке побрел. Пройтись захотелось, воздухом в одиночестве подышать, но не тут-то было – почти сразу начали подтягиваться бойцы. И когда все собрались, я спросил:

– Ну, и какие проблемы? – и наступило долгое молчание. А взбаламутивший меня, возможно и всех остальных, Болотников помялся, словно не зная, как сформулировать вопрос, затем, пожав плечами, задумчиво произнес:

– Ребята какие-то не такие стали.

– В смысле? – не понял я сути проблемы.

– Не такие, и все, – Илья развел руками, давая понять, что сформулировать точнее он не в состоянии. Но меня такой ответ не устраивал, и я, сделав как можно более ласковую мину, вкрадчиво уточнил:

– Илья Федорович, а поконкретнее можно?

– Командир, не бузи! – Когда мое командирское «Я» начинало сердиться, я его всегда по имени-отчеству называл, и он это знал. – Сами еще не разобрались.

– Ну так давай вместе разбираться, что с ними не так? – Собственно, для себя я уже отметил многие странности в поведении остававшихся на базе военнослужащих и даже сделал определенный вывод, но хотелось узнать и мнение остальных. – Хуже? Лучше?

– Да как так определишь? – еще сильнее сконфузился Болотников. – Может, и лучше. Но дело-то не в том, лучше они или хуже. Они ДРУГИЕ стали! Упредительные какие-то, блин, вежливые. Да и хрен их пойми.

– Правильные они чересчур, командир, – подал свой голос сержант Бубликов, – вот и все.

– Например?

– Да что тут примерять? Матом не ругаются, курить почти никто не курит…

– В палатке себя как не в своей тарелке чувствуешь, – признался ефрейтор Чебуреков.

– Так и есть, – поддакнул рядовой Федотов. – Матюкнешься – и как пукнувшим в кампании девушек себя ощущаешь.

– И главное, никто ничего не говорит, – вклинился в разговор рядовой Опанасенко, – замечаний не делает, но молча так, украдкой косятся, и все, и самому почему-то стыдно становится.

– Да и так, – пожимая плечами, продолжил развивать тему Болотников, – начнешь разговаривать, а разговор не идет. Словно подменили их.

– Ага, инопланетяне! – усмехнулся я. Основную проблему личного состава я понял, и пора было расставить точки над i, пока они себе действительно про инопланетян не накрутили. – Парни, – обратился я к своим разведосам, – ничего сверхъестественного не произошло, ларчик открывается просто: психолог им тут всем по ушам проехал как мог, вот они и придуриваются – нашу травмированную психику жалеют. Как же: парни, ах, ах, ах, столько-то минут, – я покачал головой, – себя покойниками считали. Ах, ах, ах, как бы не тронулись! И это накануне прибытия президента.

– Президент прилетает? – встрепенулись ребята.

– Не знаю, – сознался я, – а кто еще, если тут за полдня такой шмон навели, все переделали? Да если бы кого-то не ждали, то и вокруг нас никто бы «прыгать» не стал. А так боятся, как бы какое ЧП накануне важного визита не случилось, вот нашим и поставили задачу. Понятно?

– Понятно-то понятно, – без особого энтузиазма покивал Болотников. – Но что они из нас дураков делают? – В последней фразе ясно прозвучала обида.

– Да и пусть. – Я улыбнулся беззаботной улыбкой. – Чем сейчас плохо? Делать нас ничего не заставляют, кормят, поят. Окончательная чистка оружия только на послезавтра намечена, а предварительная – силами не выходивших на БЗ (боевое задание) произведена. Я днем мимо чистильщиков проходил, видел: нормально так парни чистят, стараются.

– Ага, это точно, – поддакнул Илья. – Я у Нишенко спросил: мол, ты какого хрена мой ствол чистить собрался? А он так спокойно говорит: сегодня ты с БЗ пришел – я за тебя почищу, завтра я приду – ты за меня. Вы, мол, парни, отдыхайте. И все это таким тоном, будто заведено у нас так. Типа: он – за меня, я – за него. Ага, счас! Ну уж фигушки, я ни за кого чистить стволы не собираюсь. Хочется им идиотов из себя изображать – пусть чистят. А меня увольте!

– А я за пацанов почищу, – внезапно подал голос Буковицын. – Придут парни с задачи уставшие – и пусть отдыхают, моются, а мы стволы сядем чистить. Что тут плохого? Мы сегодня что делали? В баню и спать. А по-другому, так бы еще два часа с оружием валандались.

– В принципе, так удобно, – неожиданно поддержал его Бубликов.

– А я свое оружие сам привык чистить, – не сдавался Болотников. – Мало ли как почистят? Почистят плохо, и что я в бою делать буду, если оружие заклинит?

– Так это предварительная чистка! – успокоил я его. – Послезавтра за чистку сами засядем. Вот тогда блеск и наведешь. Доведешь, так сказать, до совершенства результаты чужого труда.

Болотников неопределенно хмыкнул и, вздохнув, уточнил:

– Так что нам делать, командир?

– Да ничего, собственно. Отдыхать! – без обиняков предложил я. – На все их психологические тонкости не реагировать – как будто так и надо. Сами первые не выдержат.

На том мы и разошлись. А наутро около нашего расположения, то бишь палатки, нарисовались наши вертолетчики, тоже на вид слегка обалдевше-пришибленные.

Первым делом они, конечно, со мной поручкались.

– Здорово, тезка, как жизнь? – Жизнерадостность приветствия никак не вязалась с внешним видом пришедших.

– Нормально. Без происшествий, – так же жизнерадостно откликнулся я. И не соврал, происшествий действительно не случилось. Пока.

Узнав, что у меня все в поряде, Виктор вроде бы обрадованно хмыкнул, придвинулся поближе ко мне, как-то странно (настороженно, что ли?) огляделся по сторонам.

– Слушай, тезка, – заговорщицким тоном обратился ко мне он. – У тебя, случайно, нигде не завалялось? – И совершенно недвусмысленно пощелкал себя пальцем по подбородку.

Мои брови удивленно поползли вверх: чтобы у летчиков не было? Это нонсенс. Обычно мы к ним бегали.

– А у самих-то что? – вместо ответа начал задавать вопросы я. – Вы что, со своими вчера так и не отметили?

– Да какое там, со своими! – понуро махнув рукой, вздохнул штурман Кирилл Алексеевич.

– Мы этим козлам выпить предложили, – совершенно искренне начал возмущаться Кузьма Иванович, – а на нас так зашикали, будто одни святые кругом. Тоже мне, праведники нашлись! С утра еще квасили!

– «И что из того, что у вас стресс? Пить – здоровью вредить!» – начал тянуть чуть не нараспев Виктор. – «Вы для того морально-психологическую подготовку и проходите. Настоящие мужчины не станут заливать страх водкой». Тьфу! – Он смачно сплюнул. А я мысленно заулыбался – приятно осознавать, что не только мы поднадзорные кролики.

– Что происходит-то? – Кузьма Иванович огляделся по сторонам, словно в поисках истины.

Вот тут я им и выдал свою версию про психолога и его бесчеловечные методы. Одно не стал уточнять, что это мои собственные умозаключения. Ох они распетушись, никогда бы не подумал, что летуны так свирепеть могут. С большим трудом уговорил их бучу не поднимать, оставить все как есть. Даже пришлось спиртом из спиртовой горелки пожертвовать. Зато теперь вертолетчики и спецназ – дружба навек. Впрочем, она и до того крепкая была – мы друг на друга завязаны. Они нас возят, мы их, если что, в смысле собьют кого, вытаскиваем. И коль им отдыхать не охота, так пусть нам кайф не обламывают. Летчики пообещали молчать, но добавили, что, мол, когда процедура реабилитации закончится, они нажрутся и обязательно набьют морду своим оппонентам. Я не возражал.

– Лады, – сказал Дружинин, – вы отдыхайте, а мы свою ласточку восстанавливать пойдем.

– Что, она еще будет летать? – недоверчиво покосился я на собеседников.

– Само собой. – Кузьма Иванович весело улыбнулся. – Ребята из рембригады обещали в три дня в строй поставить!

– Неплохо! – одобрительно закивал я головой, сильно удивленный таким поворотом дела. А ведь как падали, а на деревья как рухнули? Сколько вершин и стволов поломали… и три дня… Круто!

– Бывай! – попрощались вертолетчики и пошли к себе, благо палатки летчиков располагались неподалеку.

Глава 3

Привычного утреннего построения не было. А нашу группу и вообще не трогали. Остальные разведчики, забрав из пирамиды оружие, удалились на занятия. Время шло, мы выспались, даже посмотрели кино. И лично мне маяться от безделья надоело.

– Парни, нам необходимо провести разбор полетов, – сообщил я им. – Время нам определили «по выбору стреляющего», поэтому предлагаю не затягивать и «отстреляться» сразу, то есть сейчас.

– Сейчас – это когда? – поинтересовался вездесущий Бубликов.

– Сейчас – это значит сейчас. – Я поглядел на часы. – Если согласны, пойду ротному доложу.

– Сейчас? – хмыкнул рывшийся в рюкзаке Болотников. – Так начальство из-за нас и подорвется! Сомнительно. Нихренасеньки они на нас ориентироваться не будут. Им проще нас в удобное для них время выдернуть.

– Обещали, – напомнил я, – но посмотрим. Понятно, что сразу не кинутся, поэтому на всякий случай скажем, что готовы «дать показания» через час. За час наверняка соберутся, не захотят же они травмировать нашу психику, – улыбнулся я. – Только смотрите никуда не разбредайтесь, на месте будьте.

– Есть, товарищ старший лейтенант! – козырнул мне чертов Бублик.

– Тогда я до ротного. – Я надел камуфляж, берцы и из освежающей прохлады палатки вышел в душный день сирийского дня.

Подойдя к двери канцелярской палатки, я, как и положено, испросил разрешения.

– Разрешите?

– Заходи, что приперся? – Услышав столь привычное приветствие нашего старшины, я расстегнул замок-молнию полога и вошел.

– А ротный где? – Увидев только старшину, я забыл поздороваться.

– Здрасте! – поприветствовала наша местная «ехидна», обычно являвшаяся к нам в образе старшего прапорщика Сивко Юрия Вадимовича, мужика, собственно, неплохого, даже хорошего, но по жизни язва еще та: медом не корми, дай над кем-нибудь шутку учудить. Поэтому я с ним всегда держался настороже. Сейчас он сидел на кровати и одним глазом косил на меня, другим не отрывался от какой-то энциклопедии. Он вообще редко от книжек отрывался. Разве что на свои не слишком обременительные в командировке обязанности: боеприпасы получить-выдать, наряд подобрать, инструктаж провести, людей в столовую на прием пищи отвести-привести. Впрочем, последнее уже отпало.

– Так что приперся? – Он продолжал косить в книгу.

– Мне ротный нужен, – пояснил я причину своего появления.

– А… ротный, – почти пропел Юрий Вадимович. – А коль нужен – ищи. Может, под кроватью от тебя спрятался?

– Вадимыч, – надавил я. – Ты скажешь, где ротный, или нет?

– Нет, – сказал он и тут же поправился: – А какой мне в том интерес будет?

– Да пошел ты! – Я развернулся, делая вид, что собираюсь уйти.

– Да ладно, ладно, пошутковал я! – примирительно проворчал старшина. – А он такой обидчивый весь, я прям не могу!

– Вадимыч, хватит мозги парить! – нарочито обиженно пробухтел я. – Ты скажешь, где ротный, или нет?

– А шо мине за это будет? – вновь взялся за свое наш незабвенный Сивко.

– Вадимыч, блин! – Что-что, а выводить из себя старшина умеет, этого у него не отнять. На этот раз я действительно собрался плюнуть и уйти. Ей-богу, эта отрыжка бездны кого хошь достанет! – Где мне ротного найти?

– А чего тебе его искать? – простодушно всплеснул руками старшина. – Возьми и позвони, он на ЦБУ[5] сидит.

«Вот зараза!» – Это я старшину мысленно обозвал. Тут он весь во всей красе: мурыжил, мурыжил, взял и легко выдал всю подноготную. И вот так с ним всегда. Просто так от него ничего не добьешься. Игра у него такая – развлекаловка. Скучно ему по жизни. А так и сам веселится – и думает, что других веселит. Так иногда и убил бы гада! Я подошел к столу. Взял трубку полевого телефона.

– Оперативный дежурный слушает, – донесся до меня голос капитана Иванова – старшего помощника начальника оперативного отдела отряда.

– Здорово, это Панкратов беспокоит, – поздоровался я.

– А, Виктор, привет, – в свою очередь поприветствовал меня Иванов, – какие трудности?

– Никаких, – заверил я, – мне ротный нужен.

– Да он здесь, позвать? – предложил Иванов.

– Естественно, – тут же согласился я с предложением услуги, о которой, собственно, все равно собирался его попросить. Как все замечательно складывается: сейчас ротному доложусь о готовности к «разбору полетов» и пойду дальше балду гонять.

– Слушаю, майор Белов, – официально представился ротный.

– Товарищ майор, – представляться я не собирался, и так по голосу узнает, – к разбору боевой ситуации мы готовы, предлагаю провести… – Я мельком взглянул на часы, пока со старшиной болтал, время на месте не стояло. Да и фиг с ним, пятьдесят минут начальству, если оно действительно станет ориентироваться на нас, вполне достаточно, а если не станет, то какая разница: пятьдесят минут или два часа? – В тринадцать тридцать готовы провести.

– Добро, – отозвался Белов, и больше ни слова, ни полслова, просто повесил трубку, типа занят он, а я, как дурак, стою и глазами хлопаю: «Добро» – это что, в тринадцать тридцать разбор полетов будет? Или «добро» означает, что он над этим подумает? Вот стой и гадай, блин.

– Спасибо, – задумчиво поблагодарил я старшину и поплелся к выходу.

– Не за что, – отозвался тот, и когда я уже расстегивал замок полога, добавил свою извечную присказку: – С тебя бутылка!

– Перебьешься! – в тон ему отозвался я и вышел. Никакая бутылка Сивко была, естественно, не нужна, у нас старшина в роте непьющий. Правда, странно: старшина и непьющий? Но бывает и такое. Не часто, но бывает.

С этими мыслями я и вошел к себе в палатку.

– Так, парни, в готовности через сорок минут, – прямо с порога сообщил я. – Скорее всего, на ЦБУ пойдем, как и собирались. Так что далеко не уходить. – Зная своих шалопаев, оговоренное ранее стоило и повторить.

– Куда мы с подводной лодки денемся? – с умильной рожей посмотрел на меня Козлов, и я понял: эта зараза что-то замыслила. Но додумать, что именно, не успел: к нам в гости заглянул ротный.

– Смирно! – подал команду первый его увидевший.

– Вольно, вольно. – Майор Белов как-то даже поморщился, будто ему такое чинопочитание уже навязло. – Товарищи! – сказал он, и я едва снова не подпрыгнул. Ротный точно не в себе, никогда он так вне строя не обращался, мог сказать «парни», мог сказать «мужчины», а чаще «бездельники», «ослапуты», «толеранты», «тунеядцы» и прочие нехорошие люди, ну или что позаковыристей. Я удивлялся, а ротный продолжал: – Сейчас вы пойдете на разбор боевой ситуации, и я напоминаю: пишите обо всем как можно подробнее, что делал, куда пошел, куда переползал, когда сменил магазин, все что вспомнится. Если видели чьи-то еще действия, то упомяните и это.

– Ага, настучи на друга, и будет тебе счастье! – не преминул вставить Болотников.

– При чем здесь это? – Ротный даже обиделся или сделал вид. – И вообще, где ты такого нахватался?

– Вы продолжайте, товарищ майор, продолжайте! – Пока мой заместитель не нарвался на неприятности, я решил вмешаться, так сказать, вызвав весь огонь на себя. – Очень интересно излагаете.

Белов на меня покосился, разинул рот, чтобы что-то высказать, но, видимо, передумал и продолжил свое вступление:

– Описывайте ваши действия как можно подробнее. Важно все. На основе полученных от вас сведений, после досконального изучения и анализа, будет составлена общая картина боя. Даны оценки и разработаны рекомендации. Если обнаружатся в ваших действиях ошибки, а их просто не может не быть, то станут изыскиваться способы, как их избежать в будущем. На ошибках учатся, – произнес Белов нравоучительно и улыбнулся, благожелательно так улыбнулся, прям самому в его искренность поверить захотелось. – Так будем учиться вместе, – добавил он. – Идемте! – позвал и вышел из палатки.

– Так, оторвали задницы, – сказал я, размышляя над необычным поведением ротного. – Поживее, штанишки надели, панамочки натянули… да не туда, Козлов, на голову! Ботиночки обули и вышли строиться. Разленились на дармовых харчах, сейчас вам пропесочку устроят. Мыло все захватили?

– А веревки? – поинтересовался Козлов.

– Веревки не обязательно. Вешаться не будем. Мыло для другого дела пригодиться может. – С этими словами я вышел на улицу. Жаркое солнце палило с небес, не суля нам ничего хорошего. По-крайней мере, мне так думалось. Хотя, с другой стороны, чем этот непонятный «разбор боевой ситуации» грозил? Да, собственно, ничем, отработали мы по всем раскладам неплохо. Так что зря я так про солнце-то. Нормальное солнце – тепленькое. Хотя последнее уже от лукавого. Жарко здесь.

Разбор, как выразился ротный, «боевой ситуации» занял два с половиной часа. К каждому отдельно рассаженному бойцу подсел офицер или прапорщик из числа управленцев и начал задавать вопросы. Опросов я не боялся. Криминала за собой не видел, так что на почти обязательный (после каждого боя) инструктаж бойцов, чтобы оговорить, что и как кому отвечать, не собирал. Пусть рассказывают все, что помнят, – в порядке тренировки памяти не помешает. Вот только в том, что толку от подобного собеседования не будет, я не сомневался. Я вообще сомневался, что этот опрос всерьез кто-то собирается использовать. Нет, конечно, общую схему боя для отчета вышестоящему командованию составят, но на этом и все. Так что этот разбор воспринимал не иначе как комедию. Но уже вечером меня постигло разочарование в моих собственных дедуктивных способностях – как же я заблуждался!

Сразу после ужина весь личный состав роты собрали на окончательный разбор проведенного боя. Уже то, что штаб успел проанализировать все (ВСЕ!) собранные сведения и создать подробнейшую схему произошедшего, меня шокировало. При этом не просто проанализировать, но и смоделировать с максимально возможной точностью. Я пребывал в отпаде. Электронная модель боя со скрупулезно восстановленной местностью, с прорисовкой каждой детали рельефа, со всеми перемещениями поражала масштабностью проделанной работы. Фигурки на экране, казалось бы, хаотично перемещались, а меж тем вырисовывалась совершенно четкая картина. Наши действия, наши успехи и ошибки виделись совершенно отчетливо и тут же разбирались. Причем вначале были проанализированы действия группы в целом и поставлена твердая оценка «хорошо», затем пошел разбор действий каждого, и тут уже оценки не выставлялись, а делались замечания и давались общие рекомендации. Прояснились отдельные моменты: так, например, мой переход на левый фланг, по мысли «стратегов», ошибкой не являлся. Выяснились также некоторые неизвестные мне и забытые самими исполнителями детали. Так, Семен, как оказалось, снял одного агрюшу с «ПЗРК». (Все-таки были, оказывается, у этих троглодитов «Стингеры».) Но чего никак не могли понять стратеги, так это то, каким образом все мы остались живы! По всех раскладам получалось: убить нас в среднем должны были раз по пять, а меня и того больше – раз десять. А то и двадцать: огневое превосходство противника было подавляющим. Тем не менее мы все находились здесь, живые и здоровые. Впрочем, в вину нам такое несоответствие сделанным выводам никто ставить не стал. Поудивлялись, поохали и на этом остановились. Везение, оно и в Аф… и в Сирии везение. По окончании подведения итогов выступил комбат. Всех пообещал представить к наградам и денежным премиям. Премиям мы особенно обрадовались. Награды то ли придут, то ли не придут, а премии и ближе, и греют больше. Не патриотично? Увы, это вам не развитой социализм с его «облико морале», а это как есть самый настоящий хищнический капитализм. «Человек человеку волк» со всеми вытекающими. Так что пусть вначале премии, а с наградами мы как-нибудь потом разберемся. Пусть будут, мы не против. А новшество нашего командования мне понравилось. Польза от него есть, даже к бабке не ходи. Я, например, так бы вообще кое-что переиграл. Да и в следующем бою кое-какие наработки использовать попробую, с бойцами только переговорим, обсудим. И разведчикам моим тоже есть о чем задуматься, тому же Бубликову – четыре раза подряд стрелял с одного места, не меняя позиции!!! Сумасшедший! Как его не убили, поражаюсь! Хорошо, что противник, похоже, в хлам обкуренный был (хотя на поле боя этого заметно не было) и мазал. А если бы иначе? Кто бы домой гроб повез? Вот и вот. Как говорит мой тесть, «эх, горе – беда».

Наступил вечер, быстро перешедший в ночь, закутавшую в покрывало тьмы окружающие предметы. Высыпавшие на небе звезды блистали в холодной черноте космоса. В оставшемся без хозяина саду кричала какая-то птаха. Спать не хотелось. Я бродил вокруг палатки, вдыхая свежеющий воздух, и на душе было тоскливо и радостно одновременно. Днем удалось поговорить с родными и любимыми. Слава богу, у них все было хорошо. Но мне хотелось находиться с ними рядом, а до отъезда домой оставалось еще почти полтора месяца. С другой стороны, полугодовая командировка подходила к концу, и это не могло не радовать. Я принялся считать дни, используя все уловки, чтобы их получилось меньше. Дорогу я отбросил сразу – ибо ее можно не считать, так как уже домой. Затем решил не считать сегодняшний день, он уже заканчивался. Подумав, отбросил и крайние два дня, по причине того, что они должны были пройти в сборах, – получалось не так уж и много: чуть больше месяца. А месяц… Что месяц, когда пять уже позади? Промелькнет – не заметишь. Придя к такому очевидному выводу, я еще немного побродил по окрестностям и, напитавшись кислородом, отправился спать.

Глава 4

Нас никто не гнал, не заставлял, не приказывал, но, может быть, именно поэтому мы всей группой назавтра и вышли на зарядку? Трусы, кроссовки – вот и вся спортивная форма. А куда лучше, если утро, а в тени плюс двадцать семь?

– Что, блин, застоялись, буланчики? – Я сам в одних труселях прогуливался перед выстроившимися в две шеренги разведчиками. – Разминаться будем?

Вопрос, заданный для проформы, вдруг нашел поддержку:

– Будем! – ответили чуть ли не хором.

– Хм, хм, – помял я губами, пытаясь переварить данное событие. (Обычно на разминку времени не тратили, сразу начиная с бега.) – Так, Козлов… – Я хотел назначить Евгения на проведение разминки, но неожиданно для самого себя решил провести ее сам. – Отставить. Опанасенко – середина, от Опанасенко вправо-влево на три шага разомкнись!

Десять минут, как отдай, ушло у меня на проведение разминки, потом пять километров легкого бега, занятия на брусьях, еще километр бега восстанавливающего, и все – в душ. Зарядка как никогда прошла продуктивно, мышцы наполнились силой, настроение у всех бодрое. Сегодня у нас еще один день отдыха, хотя, собственно, уже достаточно наотдыхались. Появилось желание пойти в поле, провести занятия – мне не терпелось опробовать новые тактические схемы. С другой стороны, дают – бери, а бьют – беги. Отдыхать так отдыхать. И мы отдыхали.

Зачем младшего сержанта Бубликова занесло на узел связи, он потом так и не вспомнил. Раньше Вадим никогда не заходил к расположившимся на отшибе (в небольшом фруктовом саду) связистам. Но в тот раз забрел в сад и, витая где-то в облаках, стоял и пялился на сидевшую на одном из деревьев бабочку.

– Эй, военный! – окликнул его веселый девичий голос. – Проблемы?

Вадим повернулся и, казалось бы, со все тем же задумчивым видом пристально уставился на стройную, молодую, в такой же, как у него, но только гораздо более подогнанной форме, девушку. На плечах у нее блестели золотом латунные звездочки. Только их он в первые секунды и не заметил, увидев и сразу потонув в другом блеске, блеске ее голубых глаз.

– Да я вот… – растерянно пробормотал Бубликов, не в силах оторвать от них взгляда.

– Что, язык проглотил? – Она продолжала смеяться.

– А вас как зовут? – совершенно по-дурачьи ляпнул он.

– Яна, – вопреки всем раскладам отозвалась она. – Но для вас, товарищ младший сержант, «товарищ прапорщик».

– Да, так точно, товарищ прапорщик! – машинально отозвался он.

– Да я пошутила, – рассмеялась девушка. – Ты сам-то представишься или мне тебя так младшим сержантом и называть?

– Бубликов, – ляпнул он и тут же: – Вадим. Вадим меня зовут. Вадим Юрьевич.

– Очень приятно, Вадим Юрьевич. – Было видно, что она едва сдерживается, чтобы не расхохотаться.

– И ничего смешного, – обиделся Бубликов и готов был, развернувшись, зашагать прочь, но что-то его продолжало удерживать.

– Простите, – извинилась девушка. И уже вполне прапорщицким тоном уточнила: – Вы что-то хотели?

– Да так, – ответил он, – гулял. – И неожиданно для себя улыбнулся. Ее лицо тотчас снова осветила улыбка. Осмелев, он заметил: – А я вас здесь раньше не встречал.

– Меня здесь раньше и не было, – рассмеялась она. – Мы только вчера прилетели.

– Это здорово.

– Что здорово? – удивилась она. – То, что прилетели, или то, что только вчера?

– То, что я вас встретил, – совершенно искренне сообщил он.

– А давай на «ты», – предложила Яна, – а то я себя старухой чувствую.

– Какая же вы старуха? – тотчас возразил Бубликов.

– Вот опять. – Она, упрекая его, покачала головой. – Мне, между прочим, двадцать два.

– А мне, между прочим, двадцать три, – в тон ей сообщил Бубликов и рассмеялся. Ее смех присоединился к его. Она что-то спросила, он ответил. Они снова смеялись.

Бежали минуты, они продолжали болтать о себе и ни о чем. И ему и ей было так легко, так просто беседовать, что казалось, они знают друг друга долго-долго. Ему было приятно слушать ее голос, смотреть на нее, чувствовать ее запах.

Время бежало незаметно.

– Ой, – вдруг спохватилась она и, перестав улыбаться, взглянула на часы. – Чуть не опоздала, заболталась я с тобой. Все, Вадим, я побежала, мне на дежурство пора. Все. Все, пока!

– Как? Когда же…

– Я в ночь заступаю, – уже убегая, сообщила девушка.

– Я приду завтра во столько же, – крикнув ей вслед, пообещал он, и в задумчивости пошел по тропинке, ведущей к лагерным палаткам, так до конца и не понимая, что это было: обещание свидания или ничего не значащая встреча «на поболтать»?

В обед меня вызвал к себе ротный.

– Разрешите? – Я вошел в канцелярию и сразу оценил обстановку: ротный сидел на кровати и выглядел хмурым, я бы даже сказал, слегка расстроенным.

– Садись, – первым делом то ли приказал, то ли предложил он и насупился, видимо решая, с чего бы начать предстоящий разговор.

«И в чем же моя-твоя провинилась?» – гадал я, пока ротный пребывал в раздумьях. Не видя за собой никакой особой вины, я тем не менее говорил спасибо нашему отрядному психологу. Хорошую он нам соломку постелил, раньше бы Белов на меня еще с порога орать начал, а сейчас сидит, думу думает. Слов печатных, наверное, подобрать не может. И все-таки в чем же моя вина? Вроде бы ничего такого с утра не было. Или было? Бойцы что-нибудь набедокурили, а я и не знаю? Да вроде бы все на виду находились. Уж быстрее бы начинал, что ль? Что тянет? Все нервы поистрепал. Или как там моя бабушка говорила: «Все жилы вытянул»? А ротный еще раз так жалостливо на меня посмотрел, вздохнул и заговорил.

– Виктор Петрович, тут такое дело, даже как и начать, не знаю. – Сказав эту вступительную фразу, он замолчал, а у меня сердце аж захолонуло. Что ж такого у нас произошло, что ротный к разговору приступить никак не может? О, блин! Точно что-то с бойцами случилось. Что-то очень серьезное. И что меня теперь по такому случаю ждет – выговор или увольнение? А Белов все молчит. Да задолбал он тянуть!

– Товарищ майор, – не выдержал я. – Что случилось-то, блин?

– Вот опять! – Белов всплеснул руками.

– Что опять? – Я не понял сути возгласа.

– Виктор Петрович, я все понимаю: упали вы там и прочее, на волосок от смерти были, тут же бой, стресс, с которым не всякий справится, но с другой стороны – у нас что, раньше стрессов меньше было?

– Ну-у, – протянул я задумчиво, были у нас стрессы, не поспоришь. Конечно, этот стресс – всем стрессам стресс, особняком стоит, но сказать, что раньше наша нервная система пребывала в полной безмятежности, значит крепко погрешить против истины. – Ну, бывало.

– Вот именно, бывало, и я так считаю, – прямо даже повеселел ротный. – Тогда скажи на милость, пожалуйста: почему со стороны первой группы такое постоянное неоправданное применение ненормативной лексики?

И это что, все, из-за чего он меня вызвал, или я чего-то не знаю? Не догоняю, так сказать? Может, министр обороны приказ по матерщине издал? А теперь с проверкой едет? Но вообще-то приказы положено доводить до личного состава. И в списке доведения расписываться тоже. Бред какой-то! А майор Белов продолжал гнуть свою линию.

– Времени прошло достаточно, – справедливо заметил он, – пора и честь знать. Если коротко, то с ненормативной лексикой пора бы вам уже заканчивать!

Я сглотнул: издевается он или нет? И как выражается: «ненормативной лексикой»! Не мат и не нецензурщина, а «ненормативная лексика»… Я, наверное, раскрыл рот или как-то по-другому выглядел глупо, по-идиотски, но тот интерпретировал мою ошеломленность по-своему, потому как пошел на попятную.

– Я ни в коем случае не настаиваю! – заявил он. – Каждый волен выбирать сам, как ему разговаривать. – Это, я так понимаю, он, прежде чем продолжать, меня в своей толерантности заверил. – Говорить – одно из немногих естественных прав человека. Но, с другой стороны, язык наш гробить и засорять не надо! – «Не надо» он произнес твердо, почти жестко, в общем, как обычно. Почти как прежде.

Я согласно кивнул. А майор Белов продолжал:

– Сам не хуже меня знаешь – это американские спецслужбы нам культуру ненормативной лексики чуть ли ни как национальную идею втереть пытались. И все к тому шло, что на русском языке, по всей видимости, вскоре и разговаривать стыдно стало бы. И, соответственно, его место в культурном общении занял бы какой-то другой.

– Какой же? – с улыбкой уточнил я, предполагая, что сейчас скажет «китайский».

– Да тот же английский. – Как выяснилось, я не угадал. – А нет языка – нет народа, и страны, в которой он обитал, тоже нет. Каждый бы по своим уголкам разбежался. И без того Украина с Белоруссией чуть не откололись.

Я хмыкнул: насчет Украины он погорячился, да и относительно Белоруссии еще вопрос, что через двадцать лет будет.

– Вовремя опомнились.

Это он о чем? Точно приказ вышел, надо будет поспрашивать. Не сейчас, попозже, тихой такой сапой, а то вдруг я расписался, а даже не глянул? И я на всякий случай согласился:

– Вовремя.

– Теперь нормально разговаривать научились. Гидру в зародыше задавили. – Честно, я балдел: «Нормально разговаривать научились». И это мне сказал наш ротный майор Белов – первый в отряде дебошир и матерщинник? Как подменили человека! А нас всего-то несколько часов и не было!

– Что, теперь ни-ни? – Я растянул улыбку до ушей, всеми силами изображая, сколь несерьезен мой следующий вопрос. Мол, я все понимаю, но не могу удержаться, чтобы не подурачиться. – И что, теперь за мат расстрел и конфискация?

Ротный тоже улыбнулся, шутка ему понравилась.

– Ты, Виктор Петрович, пойми: я не ратую за полный запрет. Ненормативная лексика имеет право быть. Это не обсуждается. Даже природой можешь восхититься, только сумей это сделать так, чтобы красоту природную подчеркнуть, а не испортить.

«А ведь красиво излагает, – подумалось мне, – складно!»

А ротный продолжал разглагольствовать:

– В бою ты можешь ее применить или в сердцах когда заругаться. Это понятно и простительно. Оно врага иногда даже полезно как следует крепким словом припечатать. Для того ненормативная лексика как ругательство и существует. Но не разговаривать же? А то порой у иных получалось как у Элочки-Людоедочки – …надцать слов в словаре, и все из раздела ненормативной лексики.

Он встал и покровительственно (по праву старшего товарища) похлопал меня по плечу.

– Так что, Виктор Петрович, хватит хандрить. С ненормативной лексикой пора заканчивать. Договорились?

И что я мог ответить? Правильно.

– Договорились! – сказал я, вставая. Уходил я от ротного с тяжелым сердцем. Не знаю, как кому, а мне эта затянувшаяся комедия стала надоедать.

Глава 5

Приказ на боевое применение пришел раньше, чем планировалось. Как говорится, беда пришла откуда не ждали.

Как комбат сказал кому-то: «Пусть Белов срочно готовит роту к выходу. Двадцать минут на сборы», – я услышал, возвращаясь от медиков (ходил за витаминами). Так что для меня приказ ротного собирать рюкзаки неожиданностью не стал. Я раздал бойцам полученные у медиков витаминчики и начал собирать рюкзак. Впрочем, что его собирать? Вода по максимуму, продуктов на три дня – двух раздербаненных пайков за глаза и выше крыши. Коврик, куртка – ночью довольно холодно. Вот и все сборы. Все остальное – снаряжение и вооружение. Все привычно, все обычно, ничего нового, но при постановке задач случился один казус. Да такой, что я уж подумал, у меня при падении совсем мозги перевернулись, но потом первый раз во всем засомневался. Не по-хорошему так засомневался.

Мы собрались на ЦБУ. Мы – это командиры групп и ротный. На широком столе командир роты расстелил карту и, привлекая наше внимание, пару раз щелкнул пальцами. Мы обратились в слух.

– Вот здесь, – ткнул он ручкой-указкой в маленькую точку на местности, – час назад сбили американского летчика. Наша задача найти и захватить.

Признаться, я этот момент пропустил, пролетел он мимо моих ушей. А Белов продолжал доводить предстоящую задачу:

– Приземлился он соответственно дующему ветру куда-то сюда. – Опять ручка-указка скользнула по карте. – Если мужик не дурак, то пойдет в зеленку, туда от места приземления километров пять. Даже если он слегка поломался, шансы дойти до нее и попытаться там спрятаться до нашего подхода у него есть. Сирийские беспилотники уже вылетели, но пока они долетят, амерс уже может скрыться в лесочке и, скорее всего, скроется. Если бы турки раскачивались быстрее и сообщили нам о сбитом самолете сразу, мы бы стопроцентно сумели перехватить его в пустыне. – Командир роты огорченно вздохнул.

– Наша задача? – воспользовавшись моментом, спросил командир второй группы капитан Леонов Аркадий Филиппович.

– Приказ – взять живым, – без особого энтузиазма поведал нам ротный. И тут-то у меня наконец «прорезалась» нестыковочка: «взять живым» это несколько иное, чем «найти» живым.

– И да, – самое интересное, как оказалось, командир роты припас под конец, – по непроверенным данным, в район сбитого самолета выдвинулись до двух рот американцев. Так что, парни, берем боеприпасов по полной. Возможна встреча.

– Эх, – Леонов молодецки крякнул, – давненько наши дорожки с амерами не пересекались! Я ради такого дела теперь с собой два огнемета возьму, попробую их неграм задницу поджарить. Мне бы только с ними встретиться, уж я бы оторвался!

– Не говори гоп, пока назад не вернемся. – Ротный оптимизма группника-два не разделял. – Мало того, что они воевать умеют, так еще, как я сказал, их две роты, а нас, сам понимаешь, одна. Да и в каждой роте у них минимум по сотне стволов.

– А то мы их не били! – самоуверенно отмахнулся Леонов.

– Били, били, – устало согласился Белов, – но я бы предпочел обойтись сегодня без их жарких объятий.

– Командир, да все это…

Они обменивались фразами, а я слушал, и мой мозг медленно опухал. Да, именно так – они болтают, а у меня мурашки под кожей перебегают точь-в-точь солдатики под обстрелом. Стою, ушами хлопаю и ничего не пойму: такое впечатление, что они не шутят. Но тогда что получается: у меня проблемы? Нет, надо хоть что-нибудь окончательно прояснить, а то что-то совсем нехорошо.

– Так американцы же наши союзники… – как можно нейтральнее удивился я.

– Кто, америкосы? – Командир роты покрутил пальцем у виска. – Ты извини, Вить, но тебя точно здорово долбануло! Тебе бы у доктора провериться надо. Америкосы – наши союзники… надо же такое придумать! Или ты пошутил?

Я понял, что сморозил глупость.

– Да дурачусь я, дурачусь! – тут же открестился я от своих слов, очень уж не хотелось, чтобы глупые вопросы задавать начали. И ведь есть из-за чего! Может, и правда провериться? Идем с задачей захватить американского летчика, можем столкнуться с американцами… с ума сойти… Но я точно знаю, что мы с амерами вместе. Уверен на все сто. Вот блин, а еще и сны эти непонятные сниться стали… Черт. Может, правда головой крепко ударился? Сознание я пусть и на секунду, но терял. Надо с людьми поплотнее пообщаться, прояснить кое-что для себя. Можно сразу тут и начать.

– А американца кто сбил?

– Турки, кто еще, – с легкой неприязнью довел информацию ротный. – Только нам никак не сообщали. Наверное, когда поняли, что у самих с пленением летчика ничего не выйдет, только тогда сообщение и передали. Те еще союзнички! – Ротный недовольно покачал головой.

Турки сбили? Союзники? Еще одна новость. Что творится-то? На моей памяти они только наших сбивали. Но виду лучше не подавать, точно за сумасшедшего сойдешь, и так голова кругом.

– А амер на кой… – хотел я выразиться, но в последний момент язык не повернулся, выдав нечто нейтральное, – черт сюда залетел?

– А что они всегда делают? – Захотелось сразу спросить: «А кстати, что?» Но я промолчал, Белов и сам ответил: – Как обычно, боеприпасы игиловским группировкам доставлял.

– Если будет отстреливаться, как поступаем? – нужный вопрос задал Леонов. Намекая тем самым, что, мол, шлепнуть в таком случае – и, как говорится, сам виноват.

Но у вышестоящего командования была иная точка зрения, о чем командир роты категорично и предупредил:

– Приказано живьем взять!

– А если местечко для обороны удачное и подходы открытые, как быть? – пытался отстоять свое мнение комгруппы-два.

– Я же сказал: живьем. – Ротный вздохнул и уже жестко потребовал: – Никакой самодеятельности! Делайте что хотите, обкладывайте, плюшками кормите, травите как зайца, цель ему предоставьте, пусть все патроны израсходует. Но подстрелить – ни боже. Можно разве что слегка покалечить при задержании. Но челюсть не ломать. Ему еще на пресс-конференции выступать. Для души и ног хватит! – ротный замолчал, а у самого желваки так и ходят.

Да-а-а, а я смотрю, крепко амеры наших достали, если командир едва сдерживается, чтобы пенной злобой не изойти, а ценному пленнику ноги переломать разрешает. Если это все правда, когда успели-то? Меня же полдня в ПВД[6] не было. А плевать! Я тоже давно с амерами встретиться хотел. Они уже весь мир за… – опять чуть не заругался, – одним словом, достали они всех.

– Так, товарищи, вопросы есть? – Белов вернулся к постановке задачи.

– Работаем вместе? – Это командир третьей группы вопрос задал, что ж, правильный вопрос.

– Двумя отрядами, но рядом. В одной зеленке, только заходить по-разному будем. Первая-вторая группы начнут выдвигаться отсюда, – ротный показал указкой маршрут следования, – то есть от места приземления парашютиста, чтобы, значит, сразу проверить, не остановился ли он где на полпути. А третья-четвертая вот отсюда. – Указка снова проползла по карте. – Задача: предотвратить возможность ухода в развалины города. – Ручка-указка показала эти самые развалины. – Американцы же выдвигаются вот с этого направления. Надо постараться быть на месте раньше их. Захватить летчика и, не вступая в бой, уйти.

Леонов нахмурился.

– А если америкосы нас опередят? – спросил он.

– Тогда догнать их и уничтожить! – жестко потребовал ротный.

– Пленника, я так понимаю, и тогда трогать нельзя? – этот вопрос задал уже я.

– Только в случае абсолютной невозможности его пленения, – пояснил Белов.

– Ясно… – недовольно буркнул я.

– Ничего тебе не ясно. – Командир роты упер в меня свой хмурый взгляд. – А чтобы было ясно, даю вам мое личное указание: в случае успеха американской спасательной миссии мочить всех без разбору. Удастся захватить живым – хорошо, нет – еще лучше. Не тащить! Да плевать, если и тащить скажут. Мне лучше тащить чужого, чем кого-то из наших! – ротный взглянул на часы. – Все, парни, лимит времени на постановку задач исчерпан. Через пять минут прибывают «вертушки». Давайте всех на площадку.

Услышав крайнее указание, я потянулся к радиостанции.

– Болото, – позвал я своего заместителя.

– На приеме Болото для старшего, – тут же отозвался тот, узнав мой голос.

– Выдвигайтесь на площадку. И просьба: мой рюкзак захвати, хорошо?

– В лучшем виде, – отозвался Илья, а ко мне подошел командир второй группы.

– Будь добр, – попросил он, – свяжись еще раз со своими. Пусть моим скажут.

– А у тебя почему таких радиостанций нет? – кивнул я на свою внутригрупповую WYf-11.

– Да ты что, не помнишь? – удивленно вытаращился на меня Леонов.

Я отрицательно качнул головой.

– А я что-то должен помнить?

От столь, казалось бы, невинного вопроса Леонов аж поперхнулся:

– Кхм, кхм, н-да, здорово тебя все-таки шарахнуло. Ты, Вить, сначала звякни, а я тебе потом расскажу.

– Илья, – опять позвал я Болотникова, – скажи второй группе то же самое, добро?

– Принято, – без лишних слов отозвался зам, а капитан Леонов принялся «восстанавливать мою память».

– Вы в тот раз с третьей группой на задачу ходили. Груз у агрюшек отбили. Оружие и там всякую другую приблуду, вот эти радиостанции там и были. Прилично так, но на всех все равно не хватило. Распределили следующим образом: в нашу роту, как захватившую трофей на три группы, – три комплекта, а в остальные по два. Твоей и третьей группе радиостанции, само собой разумеется, на автомате (автоматически) достались, а мы с Крутиковым (он назвал фамилию командира четвертой группы) жребий тянули, я промахнулся.

– Так вы что, теперь без радиостанций?

– Нет, почему, у нас наши есть, отечественные, ничем не хуже, только потяжелее раза в полтора и на вид не такие крутые. Моя на рюкзаке лежать осталась. Я же не знал, что мы к «вертушкам» прямо с ЦБУ рванем, – пояснил Леонов.

– А, вон оно что! – кивнул я, пребывая в полной задумчивости. Вот хоть убей, не помню того, о чем он мне рассказывал. Мне все казалось, да что казалось, уверен был, да я и до сих пор уверен, что это нам амеры радиостанции по-до-гнали – подарили, значит. Но версия Леонова выглядела иначе. Совершенно. Если верить ему, то американцы радиостанции нам подогнали, конечно, но несколько по-другому. Точно голова кругом. А вон и «вертушки» летят, меня аж в дрожь бросает. Так какая наша? Вон она, двадцать второй номер. Подхватываю свой рюкзачок. Вертолет садится, из открытой двери опускается скамейка, знакомый борттехник призывно машет рукой – Кузьма Иванович собственной персоной. «Привет!» – «Привет»! – ответно машу рукой, общаться на борту будет некогда. Задача моим разведчикам еще не поставлена. Хотя бы вкратце надо обрисовать. Не до жиру.

– Вперед! – командую, как только вертолет касается колесами почвы. Пока бойцы осуществляют посадку, переосмысливаю полученную информацию. А ведь американцы – это не обязательно Соединенные Штаты Америки, про США никто ничего не говорил, точно. Это ведь и ЧВК[7] какая-нибудь может быть. И самолет тоже частный, а то зачем его Турции сбивать? С Америкой они вообще союзники и в одном блоке состоят. Точно ЧВК. Уф, слава богу, разобрался. Аж от сердца отлегло. Думал, совсем сбрендил. Но одна закавыка все же осталась – радиостанции. Так откуда же все-таки они у нас взялись? Может, Леонов что путает? Да ладно, хватит воду в ступе толочь, пора бойцов в курс дела ввести, а то долетим скоро.

– Уши навострили, – обратился я к своей группе. – Сбит летчик противника. – Смысла рассусоливать и разжевывать бойцам все хитросплетения нет. Американцы, ЧВК, зачем сейчас это? Чтобы и они полчаса лбы морщили? Нет, увольте, просто летчик противника, просто две роты негров, может, и не негров, но если америкосы, то сколько-то негров наверняка есть. – Нам необходимо захватить его живым. Ключевое слово здесь «живым»! – кричу я, стараясь перекричать гул моторов и свист винтов. – Возможна встреча со значительными силами противника. В случае если летчик будет уже у них, наша задача уничтожить всю эту шоблу… – договорить язык не повернулся, ввернув другое, – воблу, и в первую очередь летчика. Всем понятно?

– Так точно! – бормочет сидевший рядом со мной радист Синюшников, и это меня успокаивает. Я замолкаю. Вертолетная тряска возвращается ко мне холодом ползущего страха. И то ли от него, то ли от выброшенного в кровь предбоевого адреналина тело начинает бить дрожью. Стремительно проносится земля. Чуть отставая, по левому борту тащится наша мельтешащая тень. Справа, слегка приотстав, идет вертолет с группой Леонова. От сирийцев сообщают: их беспилотники обнаружили парашют, но летчика нигде не видно. Предположительно ушел в зеленку. Но уверенности в этом нет, и потому нам предстоит идти по его следу. Странно, но точных координат приземления вражеского пилота так и не передали, только район. Что ж, будем искать. Пока пребывал в собственных рассуждениях, «МИ-8» начал сбавлять скорость и наконец завис, зацепившись колесами за землю. Пулемет с турели снят. Пора десантироваться.

– Пошел, пошел, пошел! – поторопил я бойцов, кивнул на прощание Кузьме Ивановичу и сиганул вслед спрыгнувшему радисту. Приземлился не слишком удачно, на камень, едва не подвернув ногу, поскакал дальше, прихрамывая, ругаясь и одновременно поглядывая, как мои парни разбегаются в разные стороны. Выбежав из-под лопастей, я распластался на глинисто-каменистой почве. А турбовальные двигатели уже набрали обороты, вертолет слегка клюнул носом, оторвал от земли задние «лапки» и, постепенно набирая скорость, отвалил в сторону.

– Двигаем! – потребовал я, направляя группу к сомкнувшемуся прищуром горизонту. Слева от нас выстраивались в боевой порядок разведчики второй группы. Так мы и пойдем, параллельно друг другу, быстрым шагом, иногда переходя на бег. Застать вражеского летчика на открытом месте (со всеми проистекающими из-за этого минусами) все же предпочтительнее, чем выискивать его в зеленке местного оазиса. Надеюсь, что он еще где-то на равнине, а не в лесу. Но, скорее всего, мы опоздали.

Обе группы начали движение, и почти сразу же меня по радиостанции вызвал капитан Леонов.

– Виктор, пятно справа видишь? – спросил он.

Я глянул в сторону, сразу же действительно заметил нечто пестрое, тут же отозвался:

– Да, вижу.

– Приглядись повнимательнее, – попросил Леонов, – кажется, парашют.

Я хмыкнул: чего приглядываться, если у меня пятнадцатикратный бинокль? Поднес к глазам окуляры – несомненно, на земле лежал разноцветный купол.

«Вот тварь, – мелькнула мысль, – даже парашют прятать поленился, сразу к лесу рванул!»

А может и не рванул, заныкался где-то и лежит покалеченный? Говорят, их иногда катапультой жестко вытряхивает.

– Вижу, парашют точно! – сообщил я Леонову. – Надо дойти поглядеть, вдруг он где рядом.

– Дуй, – принял мое предложение, не споря, командир второй группы. – Я со своими, чтобы время не терять, по прямой пойду, у зеленки встретимся.

– Заметано, – согласился я. И уже своим: – Головняк, слышали?

– Так точно! – отозвался сержант Козлов.

– Сворачивайте. И предельная осторожность. Может залечь и ждать, – предупредил я бойцов. Хотя большого смысла в том не было – ребята и без напоминаний прекрасно понимали, что к чему.

Солнце палило нещадно. Казалось бы, пора давно привыкнуть, но какое там, – жарко, как в первый день приезда. Я физически чувствую, как пот выступает на моей одежде белесым налетом соли. Хочу пить, но не буду. Иначе начну пить каждые пять минут. Ни к чему. Да и никто не пьет, все терпят. Напьемся позже. Идем по хрустящему песку. «Солнце светит прямо в глаз, офигенная жара».

Увы, америкоса подле парашюта не оказалось. Удрал, гад, – на песке отчетливо отпечатались уходящие в юго-восточном направлении следы. Что ж, без всяких неожиданностей – американский летчик уходил к оазису.

– Космос, – назвал я позывной группы Леонова, – мы идем по следу. Клиент движется в заданном направлении.

– Принял, – отозвался Аркадий, и мы побежали.

Догнать в «поле» летчика так и не удалось. Не повезло – ни переломов, ни каких-либо серьезных травм и ушибов у него, по-видимому, не оказалось. Шел он размеренно, я бы даже сказал, уверенно. Так что надежда нагнать американского пилота на равнине с самого начала была призрачной. Разве что ногу подвернет или на солнышке перегреется. Не подвернул и не перегрелся. Так что когда мы вышли на небольшой взгорок, за которым открывался вид на простирающийся на несколько десятков километров лес, местность вокруг него была пустынна. Я взглянул на раскинувшуюся перед нами чащобу и задался резонным вопросом: «И где его, мля такого, тут искать?

– Работаем как намечено?! – одновременно и спросил и приказал Леонов, ведь как-никак майор Белов назначил его старшим.

– Да, без изменений, – отозвался я, без лишних раздумий шагнув вперед и движением руки растягивая группу в цепь. Без особых изысков проческу зеленки мы решили осуществлять по тактической схеме «Противник с фронта» – отличие только в постоянном движении.

– Идем медленно, – потребовал я, именно потребовал, мне еще не хватало, чтобы кто-нибудь в спешке на пули нарвался. Задача задачей, а о здоровье личного состава забывать не надо. – Смотреть внимательно. Левый фланг – постоянная зрительная связь с Космосом. Космос, ты слышишь?

– Да, – отозвался Леонов, совершенно не к месту продекламировал: – «Родина слышит, Родина знает…» – и умолк, переключившись на что-то другое.

Первые полчаса поисков прошли в тревожном ожидании выстрелов. Но выстрелов не было. И слава богу. Потом я, окончательно разуверившись в успехе наших потуг, уже брел совершенно бесцельно. И лишь иногда автоматически заглядывая под кусты и в переплетения ветвей, среди которых тщился отыскать вражеского летуна. Но где там! Видимо, только из-за своего неверия в успех я и проскочил мимо него взглядом. И если бы не собственное подсознание, отметившее некий диссонирующий с окружающим пространством признак, то ходить бы по лесу нам пришлось еще долго.

«Стоп!» – сказал я сам себе и тормознулся. Поднял руку, останавливая группу.

– На месте, – шепнул в микрофон находившийся слева от меня радист.

«Так, – сказал я сам себе, – пару шагов назад». Попятился, поглядел вправо и чуть не задохнулся от возмущения и злости. Злость появилась не на самого себя, не заметившего его сразу, а возмущение от поведения америкоса, вальяжно развалившегося под кустом и тихо посапывающего. Этот говнюк спал! Вот так просто лежал на коврике и дрых без зазрения совести и задних ног. Такая наглость должна наказываться немедленно! Думал я недолго. Шагнул и, наклонившись, рывком заломил правую руку американца за спину. Он взвыл так, что по лесу разлетелось пронзительное эхо.

– Заткнись! – Ткнув кулаком под ребра, я заломил ему и вторую руку. – Данила, – окликнул я Синюшникова, – давай веревку. Вадим, – крикнул я, и рядом тотчас нарисовался второй радист сержант Виденин Вадим Эрнестович. – Свяжись с нашими, передай: клиент взят. И запрашивай эвакуацию.

Трепыхающийся в моих руках гад попробовал лягнуться. За что и получил коленом под одно место.

– Есть! – Виденин нырнул в кусты. А я совместно с Синюхой занялся пленником. Спеленали мы его быстро. Настроение прекрасное. Люблю, когда все хорошо заканчивается. Сейчас прилетят «вертушки», и на базу. Ха-ха-ха и у-ху-ху.

– Данила, обыщи его, где-то должен быть маячок, – приказал я. Синюшников кивнул и принялся искать.

– Вот, – воскликнул он, потрясая в руках найденным спасательным оборудованием.

– Выкинь! – Я решил не мудрствовать.

– Жалко, я бы куда-нибудь приспособил, – пробормотал радист и швырнул маячок на землю.

– Ага, приспособил, точно, нам для полного счастья только и не хватало, чтобы противник к нам в гости приперся. Пусть уж лучше агрюши вот сюда прогуляются, а мы на опушку пойдем, «вертушки» ждать будем. Эх, скоро в баньку! – сказал я, не скрывая своего хорошего настроения, и тут из кустарниковых зарослей вылез Виденин.

– Командир, эвакуации сегодня не будет, – упавшим голосом сообщил он.

– Что? – Как серпом по… одному месту. – Как не будет?

– Пылевая буря, командир, она нас скоро накроет. Минут сорок, сказали. А им лету около часа. Не успеют забрать, – пояснил позицию командования Виденин.

– Да чтоб их всех приподняло да треснуло! – воскликнул я, но восклицай не восклицай, ничего не попишешь. Да, раскудрить мою голову. А ведь как хорошо все начиналось! Хотя мог бы и догадаться, что по-легкому не получится, не с моим счастьем. У меня все только с третьего раза получается. А то и четвертого.

– Запроси ротного! – потребовал я, и в этот миг в той стороне, где как раз и должен был находиться майор Белов, раздались звуки выстрелов. Плотные такие звуки. Не оставляющие сомнений в происходящем.

– Запрашивай! – рявкнул я. Теперь тем более требовалось связаться с Беловым.

– Чистильщик, Чистильщик, Чистильщик, – поспешно затараторил Виденин. – Корсару, Корсару, Корсару, прием.

– Чистильщик, – начал было радист третьей группы, и тут же донесся голос ротного: – Виктор, срочно нужна поддержка, поддержка срочно. Как понял?

– Выдвигаюсь, – ответил я, в свою очередь отобрав у радиста гарнитуру. – Дальнейшая связь по внутригрупповой. – Предупредив ротного, я тут же передал гарнитуру Виденину.

– Космос, мы выдвигаемся, – сообщил я Леонову.

– Сейчас мы подтянемся, подожди, – потребовал капитан, а я начал отдавать указания, перестраивая группу для предстоящего движения. Буквально через минуту появились запыхавшиеся бойцы головного разведдозора Леоновской группы, а следом появился и сам командир.

– Куда клиента денешь? – в первую очередь спросил он, имея в виду пленного летуна.

– Тыл на веревочке потянет, – сообщил я, и в самом деле делая петлю-удавку для сопровождения пленного. А Леонов покосился на целые ноги американца и зло сплюнул.

– Выдержанный ты! – заметил он. – Они столько наших ребят напалмом пожгли! Суки! Попадись он мне в руки первому, я бы ему точно все кости переломал. Или ты стал слишком добрый, а это плохо. На войне плохо.

«Ага, – подумал я, – только этого не хватало: ноги поломать, потом на себе тащить, делать мне больше нечего».

А Леонов закончил свои пространные рассуждения и перешел к насущному:

– Все, Вить, мои подтянулись. Пора. Твоя группа первая, моя следом, – и тронув меня за рукав, – сейчас сразу бегом, а подходить начнете – заранее на шаг переходи и не запали людей.

– Знаю, – отрезал я. Тоже мне, учитель года нашелся. Лучше бы со своей группой вперед пошел, если такой умный. Я нажал кнопку тангенты.

– Ко́зел, – окликнул я старшего головного разведывательного дозора, – выдвигаемся легким бегом. Работаем по старой схеме. Пока все не развернутся, огня не открывать. – Подумав, добавил: – По возможности. – А самому подумалось: главное – суметь зайти противнику во фланг и не перестрелять своих. – Двигаем!

И мы побежали. Легким ритмичным бегом. Понятно, что своим надо помочь и начать делать это как можно быстрее, но именно помочь, то есть оказать помощь, а не полечь рядом. Поспешай, но не торопясь. А выстрелы и взрывы впереди слились в непрекращающуюся канонаду. Лесное эхо, не успевая разносить отдельные звуки, гремело сплошным нескончаемым гулом.

Вопреки моим надеждам, в бой пришлось вступать с ходу – американцы дураками не были и выставили на фланг подгруппу обеспечения. Но мои ребята тоже оказались не лыком шиты – в зеленке уже работали, – и вообще, лес – это наша стихия, на Кавказе как-никак воевать готовились.

– Слева, – предупредил Козлов, и его тройка сразу же открыла огонь. Слегка перевести дух перед вступлением в бой не получилось. Разворачивались мы уже под пулями противника.

Согласно отработанной схемы, мне следовало обеспечить общее руководство, но в этом лесу все почти сразу разбилось на отдельные, плохо отслеживаемые фрагменты, и вместо того чтобы руководить, заняв выгодную для этого позицию, я со своими радистами присоединился к общей свалке.

Не знаю, сколько на самом деле было американцев – две роты или больше, но они начали нас прижимать. Видимо расхрабрившись от близости своих, не выдержал летчик:

– I’m here, I’m here («Я здесь, я здесь»), – закричал он, чем заставил меня отвлечься от «основного» занятия – выцеливания крадущегося за кустами негра.

– Муха, заткни его! – рявкнул я в рацию, вызывая старшего тылового разведдозора сержанта Мухина.

– Принял, – отозвался тот, и даже сквозь выстрелы я услышал вопль, еще один, и пленник заткнулся.

– Что с ним делать, если что? – спросил справившийся с поставленной задачей Мухин.

– Что-что… – Я выстрелил, попал и вновь отвлекся на столь незначительное сейчас дело. – Костя, у вас что, патроны кончились?

Его «нет» для не вступавшей в бой тройки звучало глупо.

– Тогда что спрашиваешь? Один патрон для его головы, надеюсь, найдется?

– Найдется, – почти весело отозвался сержант, и я вновь погрузился в круговерть боя.

Стреляю, переползаю, перебегаю и опять стреляю, не забывая при этом визуально контролировать действовавших в связке со мной радистов. Иногда связываюсь со старшими троек ядра, находившими вне видимости, но, судя по выстрелам и докладам, успешно продвигавшимся по левому и правому от меня флангу. Головняк работал рядом. Мы смяли вражеское обеспечение и теперь постепенно приближались к центру боя. Слава богу, у меня пока потерь не было. Увы, судя по раздававшимся в эфире докладам, у остальных групп дела обстояли хуже. Даже Леонов, вступивший в бой позже меня, имел на руках двоих убитых, троих раненых. Что творилось у ротного, оставалось только догадываться.

Мы едва-едва сцепились с основной группой противника, как налетел ветер. Несколько его порывов – и окраину леса, где мы находились, накрыло песчаной бурей. Сквозь частокол деревьев стремительно потащило пыльный песок, и бой на некоторое время прекратился, а затем возобновился вновь, теперь уже окончательно распавшись на отдельные локализованные стычки.

– К центру плотнее! – потребовал я от старших троек ядра. – К головняку плотнее подойдите! Визуальный контакт чтоб был. Приняли?

– Так точно! – отозвался Болотников.

– Сами знаем, – привычно буркнул Литовцев.

– Друг друга не перестреляйте! – напутствовал я, отползая на локтях под укрытие корней какого-то дерева.

– Командир, мы что? – сквозь окружающие меня шумы и звуки донесся тягучий голос Мухина.

– На месте, пленного в центр, сами по сторонам. При первых признаках окружения говнюка в расход. Принял?

– Так точно, – отзывается Константин, в голосе ни тени сомнения. Сделает все как надо. Но лучше не надо. Вот такой каламбур.

– Продвигаемся вперед, медленно. – Что мне стоит отдать команду? Вперед так вперед. «Прощупать» бы впереди гранатами, но деревья… ничего не видно, может не улететь и обратно от ствола отскочить. Лучше не будем. Потихонечку скрадываем. Болотников с кем-то сцепился. Но судя по выстрелам, амеров на его фланге немного. Или пока немного. Не разобрать, могут еще подтянуться. Встав, делаю шаг вперед, и из-за дерева, из туманной мути, на меня буквально вываливается рыжий американец. Вижу как в замедленной киносъемке: нож в его руке устремляется в низ моего живота. Я ничего не успеваю сделать, ни отбить, ни уклониться.

«Хандец!» – проносится мысль, ибо выкрикнуть я уже не успеваю, но зато успеваю представить, как, ударив снизу, нож пойдет вверх, раскроит печень и наискосок полоснет сердце. Но нет, в последнюю миллисекунду острие клинка начинает отклоняться, как будто скользит по невидимому панцирю. Руку бьющего выворачивает, он проваливается вправо и подставляет свою голову под удар приклада. Тупой, резкий удар. Американец падает, и я не жалею для него пули. Меня пробивает пот. Шаг вперед. Под деревом валяется вставшая на затворную задержку винтовка. Прислонившись к дереву, перевожу дух. Повезло, что американец в последний миг споткнулся. Каким удивленным выглядело его лицо! Наверное, такими же были лица большинства американцев, когда НАСА созналось, что высадка американцев на Луну – лажа. Или такого признания не было и я что-то путаю? Странно. И тут же: какая, к черту, высадка? Вокруг смерть. По мне открыли огонь и справа и слева, стреляю вправо, кто-то вскрикивает, влево, упав под куст, бросаю гранату. Недалеко – осколки летят и ко мне. Один пребольно чиркает по виску.

– О черт! – «тщательнее» надо, однако, «тщательнее»! Но странно, страх смерти прошел, появился противоестественный, болезненный азарт, «молодецкая» удаль на грани безумия. За спиной сопят радисты. Кто-то из них тоже стреляет длинной очередью. Им отвечают. Даже не оборачиваюсь, вскакиваю, швыряю вперед «РГД» – и побежал. Короткая очередь – труп, еще одна – и двое америкосов падают на спину. Один – так и не успев нажать на спуск своей винтовки; второй – разрядив магазин куда-то в пустоту, рядом с моей левой рукой. Мне стреляют в спину, резко разворачиваюсь – толстый негр с вытаращенными глазами поспешно меняет опустевший магазин. Стреляю – амер падает, и я, ощущая себя этаким неубиенным суперменом, бегу дальше.

– Не отставать! – командую и, продвигаясь вперед, понимаю, что выстрелов становится все меньше и меньше.

– Они отходят! – слышится бесконечно усталый голос ротного. Действительно, продвигаюсь вперед, не встречая сопротивления. Вижу мелькнувшую спину и, не задумываясь, жму на спусковой крючок. Бегущий падает. Впереди больше никого нет. Бой заканчивается, а вместе с ним постепенно уходит буря.

Остатки американского подразделения, опасаясь нашей авиации, спешно отходят, по-видимому туда, где у них оставлены машины.

– Доложить о потерях! – требует ротный.

После поступления первых докладов понимаю: преследования не будет, мы оставили здесь треть личного состава роты. Сообщение о том, что вертолеты будут готовы вылететь в ближайшие полчаса, радует, но веселее на душе не становится.

Глава 6

На свидание к Яне Бубликов не попал, он даже не успел забежать к ней, чтобы предупредить о выходе на задачу, уж больно быстро разворачивались события. К вертолетной площадке она пришла сама. Нет, не подходила близко – стояла на краю у одинокого дерева. Он помахал ей рукой. Она, кажется, взмахнула в ответ, вот только узнала ли она его? В боевом снаряжении они все такие одинаковые. Ступив на трап, он повернул голову, чтобы взглянуть на нее еще раз.

– Бублик, не тормози! – уже напирали сзади. Вздох Вадима потонул в окружающих звуках: стрекотал двигатель, свистели лопасти. Пригнулся, нырнул вовнутрь, плюхнулся на скамейку.

«Яна, Яна, Яночка, – как хорошее вино, перекатывал Вадим на языке имя волнующей его душу девушки. – Что делать, что делать, что делать? – это стучало сердце, задаваясь вопросом, как быть с его отсутствием на свидании. Стучало и не находило ответа.

Подпрыгнув, вертолет, набирая высоту и скорость, полетел к цели. Ребята вяло переговаривались, а ничего не замечавший вокруг Бубликов через открытый иллюминатор пристально смотрел на все уменьшающуюся и уменьшающуюся девичью фигурку. Сердце, будто испуганный заяц, продолжало взволнованно трепыхаться.

– Пошел, пошел, пошел! – торопит группник. Болотников прыгает и устремляется за пределы очерченного винтами круга, Бубликов бежит следом, падает в пяти метрах левее и сразу изготавливается к бою. Все как учили; все как положено. Сквозь шум винтов топот ног бегущих разведчиков.

– Куда поскакал? – орет Болотников на кого-то излишне поскакучего. За спиной набирают обороты лопасти. Вадим невольно оборачивается, чтобы увидеть отрывающуюся от земли машину.

– Двигаем! – доносится команда группника, и, поднявшись, личный состав вытягивается цепью. В стороне такой же длинной цепью тянется группа Леонова. Повинуясь команде, группа Панкратова переходит на бег. Жарко, разгрузка не дает дышать. Подскакивают не слишком плотно сидящие магазины. В рюкзаке что-то громыхает. Бубликов пытается вспомнить, что именно, и не может. Громыхание действует на нервы, и, похоже, не ему одному.

– Какого лешего, Юрич? – сквозь шумное дыхание рычит Болотников, и Бубликов в оправдание бурчит что-то невнятное.

Замкомандира группы обреченно машет рукой – на ходу что-либо перетряхивать все равно не будешь. Они бегут, идут и снова бегут. Вадим погружен в свои мысли, он даже не замечает момент, когда группа поворачивает вправо, зато долго пялится на брошенный парашют. И вот они снова бегут, кто-то передал по цепи, что двигаются по следу летчика. Только поди разбери, так ли это: до Бубликова уже натоптано столько, что отличить вражеский след от следов, оставляемых разведчиками, невозможно, разве что делая слепки и сравнивая отпечатки. Смешно. После небольшого, но закрывавшего обзор подъема открылся вид на широко раскинувшийся оазис. Лес, зеленка. Вот оно, место предстоящего поиска. «Иголка в стогу сена», – думает Бубликов. Не останавливаясь, вытаскивает бутылку воды и, сделав несколько глотков, возвращает бутылку на место.

Не доходя до леса пару сотен метров, группник подает команду рассредоточиться.

– Семен, Вадим, разошлись, – беря оружие на изготовку, следом за Панкратовым скомандовал Болотников, – смотреть в оба. Он может и на опушке нас ждать.

– А я бы не стал ждать, – негромко бурчит Бубликов, – плюнул бы и дальше пошел. Забился бы куда-нибудь в самую чащу и сидел как мышь.

– А может, он и сидит, – не стал спорить замкомгруппы. – Скорее всего, на опушке его и нет, но в готовности быть надо.

– А кто спорит? Это и так понятно, – отзывается Бубликов. Идущий правее от Ильи Буковицын молчит, сосредоточенно жуя неизвестно где сорванную травинку.

Зеленка – это не солнцепек, зеленка – это зеленка. Едва войдя в лес, стало понятно: здесь ощутимо прохладней.

«Еще бы горную речушку сюда, и красота!» – отирая рукавом выступивший на лбу пот, мечтательно вздохнул Вадим. – Сел бы на бережок и сидел. Яна рядом, пивко, рыбка вяленая…» Мечты уводили расслабившегося Бубликова все дальше и дальше в дебри его фантазий. Впервые за свою службу, вместо того чтобы, будучи настороже, глядеть вперед и по сторонам, прикрывая спину товарищам, он витал в облаках.

– Бубликов, стой! – зашипел на него Болотников, когда Вадим, так и не заметив подаваемых ему сигналов, продолжал движение, хотя давно следовало остановиться. – Ты что, спишь в хомуте?

Бубликов сморгнул, будто действительно прогоняя дрему, и виновато развел руками.

– Задумался, – признался он.

– Ты вообще о… очумел? – Язык как бы сам собой замер и выдал совсем не то слово, что собирался сказать Болотников. – Ты где – здесь или где? Тебе что, б… – новая запинка с заменой готового вырваться ругательства, – брат, пулю получить хочется? Если что, я жить хочу, понял?

– Да понял, не дурак. – Вадим чувствовал себя по-настоящему виноватым.

– Смотри у меня! – погрозился Болотников, и тут тишину леса пронзил крик.

– Черт! – выдал Бубликов, кидаясь под ближайшее укрытие. Крик боли разнесся по лесу эхом, но ожидаемого продолжения не последовало. Ни выстрелов, ни лишней шумихи. Вскоре стало понятно, откуда у крика «растут ноги».

– Группник америкоса повязал, – передали по цепочке.

– Значит, сейчас в обратку на эвакуацию повернем, – как о свершившемся факте принялся рассуждать Болотников о процессе возвращения, с перечислением всего того, что он сделает по прилете в ПВД. Илья еще продолжал разглагольствовать, когда пришло огорошившее всех сообщение:

– Эвакуация задерживается – песчаная буря.

А затем раздались выстрелы.

– Третья, четвертая группы с игиловцами схлестнулись, – подобно пролетающему ветру пронеслось по цепи.

Прошли какие-то секунды, и во всех микрофонах раздался голос группника.

– Козел! – окликнул Панкратов старшего головного разведывательного дозора, но услышали его все. – Выдвигаемся легким бегом. Работаем по старой схеме. Пока все не развернутся, огня не открывать… – короткая пауза и: – по возможности. Двигаем!

– Побежали! – скомандовал Болотников своей тройке и рванул первым.

Следуя по не раз и не два ранее отработанной схеме, группе следовало выйти противнику во фланг, остановиться, расположиться на местности и, переведя дыхание, одновременно всеми силами ударить. На деле все оказалось совершенно не так – головной разведдозор напоролся на вражескую подгруппу обеспечения и с ходу вступил в бой. Тройка Болотникова согласно все той же схеме ушла в сторону. Почти сразу вступив с противником в огневой контакт, она начала выравнивание фронта.

– Прикрой! – скомандовал Болотников и побежал вперед, упал, откатился влево, вскинул оружие.

– Пошел! – заорал он, и Вадим рванул через полянку. Тут же от пулевых попаданий под ногами забились фонтанчики земли, над головой пули тяжело зачмокали по древесным стволам, осыпая вниз кору и срубленные ветки.

«Не прицельно», – обрадованно подумалось Бубликову, когда он, благополучно добежав до намеченного укрытия, повалился на землю. Отполз немного в сторону и открыл огонь. Но тотчас едва не оказался скошен убийственной пулеметной очередью – засевший на взгорке пулеметчик бил прицельно, и с каждым следующим разом его пули ложились все точнее.

– Семен, – изо всех легких проорал Болотников, словно забыв, что у него имеется радиостанция. – Сними пулеметчика, Семен! – отчаянно попросил-потребовал он.

Выбравший где-то далеко позади позицию Буковицын не ответил, но пулемет смолк. Взятая Семеном на эту задачу ВСС «Винторез-М» работала бесшумно.

– Цель поражена, – донесся в наушнике голос Семена, и тотчас среагировал Болотников.

– Прикрываю, пошел! – скомандовал он Бубликову. Раздалась очередь. Вадим вскочил и побежал. Заметив впереди полыхающую огнем точку, пальнул на ходу. Стрелявший юркнул в укрытие. Вадим же в прыжке рыбкой ушел за бугорок и тут же снова открыл огонь.

– Прикрываю! – крикнул он сквозь треск собственного автомата. Секунда, и неподалеку шум падающего тела, тяжелое дыхание.

– Пошел! – Болотников начал прицельно стрелять по мелькнувшей за кустами тени.

Бубликов вскинулся и рванул наискосок. Фигуру негра он заметил только краешком глаза, а уж брошенную им гранату не видел вовсе, не видел до тех пор, пока ее округлая, в мелкую сеточку оболочка не коснулась земли под его ногами. Коснулась и тут же стремительно развернулась огненно-темной вспышкой. Вадима качнуло, обдало потоком воздуха, в нос ударила гарь, по внешней стороне левой ладони, державшей цевье автомата, растеклась боль, и из-под рассеченной осколком кожи стремительно закапала кровь. Бросивший же гранату негр отпрянул, стремясь уйти за укрывавшее его доселе дерево, но девятимиллиметровая пуля, толкнув в грудь, заставила несчастного, подогнув колени, по древесному стволу опуститься на землю.

Боковое охранение смяли довольно быстро и начали спешно продвигаться дальше. В наушниках время от времени звучал голос отдающего команды Панкратова. Когда же первая группа столкнулась с основными силами противника, налетел ветер, его порывы принесли мелкий песок и мельчайшую пыль. Окружающее пространство потонуло будто в туманном облаке. Но в отличие от тумана, песок бил в глаза. Так что тактические очки пришлись разведчикам весьма кстати.

– К центру плотнее! – опасаясь за своих бойцов, потребовал Панкратов и продолжил отдавать указания: – К головняку плотнее подходите! Визуальный контакт чтоб был. Приняли?

– Так точно! – отозвался Болотников, вслед за Бубликовым поспешно надевая очки.

– Друг друга не перестреляйте… – прозвучало как пожелание, и минутой позже донеслась новая Панкратовская команда: – Продвигаемся вперед, медленно.

Команда поступила, но над головой лежавших Болотникова и Бубликова непрестанно летели пули, не давая подняться. Пытаясь как-то выйти из затруднительной ситуации, Вадим, стараясь ничем не выдать своего передвижения, отполз вправо и открыл огонь, прижимая врагов к земле. Воспользовавшись моментом, начал стрелять и Болотников. Раз за разом щелкала винтовка Буковицына. Затем вовсю заработал пулемет нашедшего удачную позицию Чебурекова, и огонь противника тут же начал сходить на нет.

– Не отставать! – вновь донесся до всех командирский голос, и группа продолжила продвигаться вперед. Живые враги попадались все реже.

– Они отходят! – прозвучал в наушниках голос ротного. Выстрелы начали стихать. Команды на преследование нет. Ветер замедляет свой бег. Сквозь пыльную пелену просвечивает солнце.

– Вадим, «вертушки» вылетели! – сообщает Болотников, и устало улыбнувшийся Бубликов садится на землю. Все, можно расслабиться.

Но нет, судьба и в такой малости оказалась не настолько благосклонна к разведчикам, и взамен отдыха пришлось выносить из леса убитых и раненых. Их оказалось так много, что невольно закралась крамольная мысль: стоило ли пленение одного летуна жизни стольких парней? Утешало одно: убитых врагов по всему лесу валялось много больше.

Наконец все закончено. В ожидании вертолетов рота заняла оборонительную позицию, и майор Белов, выставив охранение, разрешил всем остальным отдых. Можно было даже позволить себе сон, но спать не хотелось, хотелось есть и пить – взятая с собой вода, помимо НЗ (неприкосновенного запаса), сберегаемого для раненых, заканчивалась.

– Чудо, что мы смогли их задавить! – Находившийся все время при командире сержант Синюшников допил последние капли остававшейся в бутылке воды и продолжил: – Я же на фотографирование с Беловым ходил. Если бы не ходил – никогда бы не поверил, ну мы их и накрошили! Девяносто восемь человек, и половина в полосе работы нашей группы. А еще ротный сказал: человек двести, не меньше, ушло. Изначально человек триста было. Без брехни! Как мы их положили – непонятно. Ротный говорит: думал, что все тут останемся. На «вертушки» только и надеялся, что прорвутся сквозь бурю. Точно без чуда не обошлось.

– Чудес на свете не бывает! – Болотников, разобрав автомат и разложив детали на трофейном рюкзаке, взялся за чистку. – А бывает выучка и профессионализм. Мастерство не пропьешь.

– Мастерство мастерством, – не стал лезть в бутылку Синюшников, – но пятикратный перевес… Не договорив, он замолчал, а подал голос сегодня почему-то молчаливый Козлов.

– Чудеса бывают, – уверенно заявил он, – еще как бывают! Со мной вот тоже чудо случилось, слава тебе, Господи! – Сказав, он истово перекрестился.

Болотников и еще несколько разведчиков недоумевающе вытаращились в его сторону. Столь искренней веры за старшим головной тройки раньше не наблюдалось. Нет, он конечно, как и многие, поминал Господа в бою, иногда, правда, и не очень лестно, и в церковь, возможно, перед отправкой в Сирию сходил. Но чтобы вот так, с фанатичным блеском в глазах? Даже после боя это было для него странным. Поэтому в первое мгновение у многих появилась мысль: уж не прикалывается ли тот, уж не богохульствует ли в своей якобы ревностной молитве? И не расплывется ли сейчас лилейной улыбкой? Но нет, Козлов оставался совершенно серьезен.

– Правду говорю, мужики! – начал он уверять продолжавших пялиться на него братьев-спецназовцев. – Чудо это было, не иначе! Я же сегодня на одного гада напоролся, он в меня прямо в упор стрелял. Не мог он промазать, не мог, а пули как будто вверх уходили. Я так и стоял (у меня патроны кончились), а он все стрелял, стрелял, стрелял. Стрелял и мазал. Я чуть в штаны не наложил. А как зарядился, так в него весь магазин одной очередью и выпустил.

– Повезло тебе! – глубокомысленно покивал Болотников.

– Какое, на фик, повезло! – возмутился Козлов. – Мужики, я же говорю: чудо!

– Конечно, чудо – в штаны не наклал, – усмехнулся Болотников, – а мог.

– Да пошли вы к лешему, – всерьез рассердился Козлов. – Я правду рассказал.

– Да верим мы тебе, верим, чего только со страха не покажется! Я вот тоже однажды… – начал старший сержант, но договорить ему не дали.

– Погоди ты! – одернул его Бубликов. – Рассказывать не хотел, все равно не поверите, да теперь ладно. Видите на руке ссадину?

– Ну видим, и что? – обиженно буркнул Илья, которому не терпелось рассказать только что выдуманную историю. – Царапина какая-то.

– Царапина, все верно, – согласился Бубликов. – А у меня, между прочим, граната под ногами разорвалась, точнее, между ног, а осколок только кожу на кисти процарапал да в ушах зазвенело. Как такое могло быть?

– Да говорю же, повезло! – упорствовал Болотников.

– Везет – это когда пуля мимо прошла, а когда граната под ногами взорвалась и ты живой – это что-то другое.

– А может, это не граната была? Маленький фугасик какой-нибудь? – выдвинул предположение Болотников.

– Да я видел ее! – помотал головой Вадим. – Прямо под ноги упала и грохнула, а негра того Семен снял. Он и взрыв должен был видеть. Семен, ты видел?

– Я и как гранату негр метнул видел, – отозвался Буковицын. – Я еще тогда удивился, как это: взрыв – а ты на ногах стоишь. Не убило – это ладно, – неопределенный взмах рукой, должный означать: «Что ж, мол, бывает». – А вот как ты целый совершенно остался, я тоже, хоть убей, не понимаю. Не могли все осколки мимо пройти!

– А что, если это фугас без оболочки был? – предположил Чебуреков, до того молчавший и только беспрестанно переставляющий пулемет с места на место. – В виде гранаты?

– А это идея! – тут же подхватил Болотников.

– А у них такие есть? – засомневался Бубликов, все же принимая такую версию как возможную. Во всяком случае, она все объясняла, а Козлову, вообще-то, могло и показаться.

– Да наверняка. – Схватившись за подкинутую идею, заместитель командира группы принялся ее развивать. – У них в этой ИГИЛ чего только нет! Всякой приблуды хватает. А это, может, фугас для работы в помещениях был. Кинул чуть впереди себя, противника глушануло, а сам ты целый остался. И внешний вид с гранатой один в один, чтобы панику навести.

– Но меня же не глушануло… – продолжал сомневаться Бубликов.

– Так то в помещении, а это на открытом воздухе. Разница – небо и земля.

– Может, и так, – согласился Бубликов, но небольшие сомнения остались…

Глава 7

В душе все переворачивалось – странно видеть людей, с которыми совсем недавно общался, мертвыми. Молодые, здоровые, они, казалось бы, вот только сейчас были живыми и жизнерадостными. Человеческая психика странна, она отказывается воспринимать факт того, что эти парни уже никогда не поднимутся и не станут прежними, – во всяком случае, моя отказывалась. Двое ребят из третьей группы были страшно изуродованы: прямое попадание гранатометных выстрелов, еще у двоих разбита пулями голова, лицо изувечено до неузнаваемости. Казалось бы, все это страшно, а вдуматься – естественное течение жизни, мы все когда-то умрем. Кто-то раньше, кто-то позже. И поди узнай, кто был более счастлив?! Продолжительность жизни не имеет значения. Не имеет значения, во что ты веруешь и веруешь ли вообще. За порогом смерти либо ничто – это для атеистов, либо рай или что там для верующих в богов? И в обоих случаях возраст смерти ничего не решает. Разве что длинная жизнь дает возможность для покаяния, для исправления собственных ошибок, а ранняя смерть даруется для недопущения изменения участи, что уготована душе в посмертии? Я скептик, я ничего не принимаю на веру. Я не безбожник, я, может быть, больше других жажду, чтобы Бог был, чтобы существовал некий добрый дядечка, создавший нас всех, но я никогда не мог понять Бога. Создать столь несправедливый мир – в чем гениальность божественной задумки? Или известное выражение «Что наша жизнь? Игра!» – имеет более глубокое значение, чем мы полагаем? Что, если этот мир подарен нам для познания самих себя? Что, если все эти трудности и беды служат одному – развеять нашу беспросветную скуку в райском будущем? Десятки вопросов, на которые у меня нет ответа. А парни лежат – безмолвные, неподвижные. Отбушевавший свое ветер покрывает лица серой, темнеющей в ранах пылью, начинают слетаться мухи. Вскоре их будет здесь сонм, гудящий, ползающий по телам сонм, и это тоже жизнь, и жизнь, более значимая для планеты Земля, чем наша – человеческая. Если хорошенько вдуматься, мы есть паразиты, уничтожающие все вокруг. Доминантное существо, как раковая опухоль пожирающее землю и обитающие на ней виды. А мухи? Да, мухи тоже могут убивать, нет, не убивать – способствовать убийству! Перенося, распространяя всевозможные заразы, но жизни они порождают больше. Ими питаются мелкие зверьки, птички, зверьками и птичками питаются более крупные божьи твари, и так до самого верха пищевой цепочки. К тому же муха, как это ни покажется парадоксальным, настоящий санитар природы – она утилизирует дерьмо и трупы. По всему выходит, муха для живого Земли, в отличие от нас, – благо. А разве не так?

Рокот вертолетов вывел меня из молчаливых раздумий. Раздумий глупых, бессмысленных, раздумий только для того, чтобы занять время.

– Товарищи, – командир роты обратился к личному составу, – в ближний вертолет грузим раненых. Убитых ребят в дальний.

Все правильно – из-под винтов летит поток пыли, зачем лишний раз подставлять под нее раненых парней? Мертвым пыль не страшна. Для них вообще в этом мире уже ничего не осталось страшного.

«МИ-8» садится совсем рядом, песок летит в лицо, наконец-то найденные очки позволяют не отворачиваться. Дверцы в вертолетах открыты, лестницы опущены. Все, грузимся.

Первыми в небо ушли «вертушки» с убитыми и ранеными. Затем мы. Взлетаем. Бойцы хмурые и неразговорчивые. Смерть любит тишину.

В пункте временной дислокации все как обычно: прилет, построение, только сегодня баня отложена, и оружие на этот раз мы чистим сами, за себя и за погибших товарищей, никто не протестует. Чистим почти молча. Ротный предлагал залить оружие маслом и отложить чистку на завтра, мы отказались. Завтра отдых. А сейчас чистка и баня. Но баня потом.

А после бани и плотного ужина меня неудержимо, прямо-таки с непреодолимой силой потянуло в библиотеку, благо она еще работала. Она вообще, как выяснилось, была открыта круглые сутки. Я тихо вошел в уже знакомое помещение. Ничего не изменилось, книги стояли на своих местах. А разве могло быть по-другому? Твердые цветные обложки неизъяснимым образом притягивали. Хотелось взять первую же попавшуюся книгу и раскрыть на любой странице. Книга в руках это… это… это книга. Не бездушный электронный носитель, а настоящее воплощение в бумаге чьей-то мысли.

Мои пальцы пробежались по корешкам стоявших на стеллажах книг. Приеду домой – обязательно сделаю книжную полку и куплю книги. Много книг. Куплю обязательно. Прямо передо мной собрание сочинений Льва Толстого. Взять, что ли, «Войну и мир» почитать? – мелькнула мысль, но тут же растаяла, наверное, это я для смеха так подумал, потому как перешел к очередной полке, и мои пальцы взяли другую книгу – «Лед» называется, Павла Корнева – один из заходивших в прошлый раз в палатку парней принес, поставил, сказал, интересная. Фэнтези, сказка то есть. Ну и что, я в детстве сказки любил. Возьму, почитаю. Не понравится – обратно принесу. На самом деле принесу, никакого желания у себя оставить нет. Хорошо, ну понравится она мне, ну оставлю у себя, и что? И зачем мне она в палатке, если я всегда могу ее снова в библиотеке взять? Действительно, ни к чему. Я, может, правда постоянно читать начну, время-то есть. Мы же почему мало читать стали – не только ведь из-за интернета-телевизора, тут и нехватка времени виновата. А может, от отсутствия наличия времени в первую очередь все и зависит? Это кино «на бегу» посмотреть можно, а книга – она времени требует и вдумчивости. А мы думать разучились. Ладно, пойду я. Книгу с собой возьму и пойду. Почитаю. Хоть отвлекусь. Столько за последние дни свалилось, не разгрести. Крутой замес пошел. Надо еще с этими амерами разобраться, а то непонятно что-то – кто за кого, с кем воюет. Путаться я начал, как бы и впрямь с катушек не слететь. Вроде и помню, что мы с американцами союзниками были, и вместе с тем мысль в голове настойчиво бьется, что вышли они из той коалиции давно (а как это давно, если еще несколько дней назад все по-другому было?) и теперь «умеренную» оппозицию вовсю поддерживают. Воюют почти в открытую. А турки, получается, за нас. Чудны дела твои, Господи! И еще я понял: Аравия нам войну объявила. Не так, чтобы в открытую (в открытую мы бы уже давно войска по полной сюда ввели и раздавили гниду), а по-подленькому – и войска под чужими флагами на фронт отправляет, и закупки оружия по всему миру осуществляет. И все это оружие живым потоком игиловцам идет. Нефть в мире подешевела до крайности, но нас это вроде как особо и не волнует, у нас производство в стране налажено, нам и самим той нефти надо. Опять непонятки. Я думал, у нас только оборонка еще работает, и то кое-как, а остальное промышленное производство развалили, только «сборочные цеха» пооставались, а оказывается, и нет, ошибался я: производство компьютеров с полным циклом налажено, и фармацевтика на подъеме, и тяжелое машиностроение в гору прет, только за последний год несколько новых станкостроительных заводов в строй ввели. А еще мне Леонов сказал, закон у нас, оказывается, введен по ограничению иностранной рабочей силы, (а я и не слышал о таком), и теперь китайцев и прочих гастарбайтеров мягко так выпирают на родину. А на производстве роботизация полным ходом идет. И это прямо-таки здорово, а то я уже думал все: Дальний Восток и половина Сибири скоро китайскими будут, а Москва с Питером куда-нибудь Средней Азии отойдет. Все, хорош за политику. Беру книгу и ухожу, а то здесь, в этом Храме Просвещения, какие-то мысли дурные в голову прут. Пойду, надо домой жене позвонить.

Книгу я прочитал, а затем, мучимый раздираемыми противоречиями, решился на разговор с ротным. Да, мы с ним не слишком ладили, это правда. И что? К кому еще идти? К замполиту или психологу? К шутам их! Лучше к Белову. К тому же в последнее время он как-то изменился, подобрел, что ли? Во всяком случае, поговорить с ним было уже можно. Правда, сказать я ему собирался не все. И вот, собравшись с духом, я пошел в канцелярскую палатку.

– Разрешите? – первым делом спросил я, расстегивая замок полога.

– Конечно, заходи, – гостеприимно отозвался Белов.

Я вошел и увидел сидевшего за столом ротного, перед ним была расстелена карта района предстоящих действий, рядом лежала стопка листов с оперативными сводками. Странно, обычно майор Белов играл в «танчики». Находившийся там же старшина в пику ему, как обычно, с усердным видом читал художественную книгу.

– Товарищ майор, Алексей Георгиевич, поговорить надо.

– Говори, – не отрываясь от документов, разрешил ротный.

– Серьезный разговор, товарищ майор, – я уже почти начал жалеть, что пришел, но после слов про серьезный разговор и ротный, и старшина отложили свои занятия и пристально на меня уставились.

– Рассказывай, внимательно слушаю, – поощрил меня командир роты. Я покосился на старшину, и он тут же подскочил.

– Все, я ухожу, мне по делам срочно, – засобирался он, и мне стало стыдно.

– Вадимыч, не уходи, я и с тобой тоже посоветоваться собирался, – приврал я, и тот тут же отказался от своих срочных дел.

– Что ж, Париж меня подождет, – с улыбкой сообщил он. А я начал свое «вступительное слово».

– Тут такое дело. Только между нами, хорошо?

– Ты, ей-богу, как ребенок, – покачал головой ротный. – Раз ты пришел к нам, то и разговор останется между нами. Из этой палатки он не выйдет. Или тебе торжественная клятва нужна? – Последнюю фразу он произнес тоже на полном серьезе.

Я невольно сглотнул. Увидев это, старшина протянул мне баночку с соком. Я отхлебнул, комок в горле исчез, и я продолжил:

– Алексей Георгиевич, помните тот разговор про американцев?

– А, этот, когда ты дурь на себя накинул?! – усмехнулся Белов. – Помню, конечно. А что?

Я почувствовал, что краснею, а спина покрывается потом. Никогда бы не подумал, что говорить будет так сложно.

– Дело в том, что в тот раз я сказал неправду, точнее, не совсем правду. Не дурачился я. – Положив вот таким образом начало беседы, я вновь отхлебнул сока.

– Не понял? – Ротный набычился, ну прямо почти как раньше. Вот-вот взорвется. И я поспешил пояснить:

– Не дурачился я, а забыл все начисто.

– Тут помню, тут не помню, прямо кино, – съехидничал старшина.

Я же говорю, ничуть не изменился наш старшинка, такая же заноза.

– Юрий Вадимович, помолчи, дай человеку рассказать, – цыкнул на него ротный, и я мысленно порадовался: если, как говорится, сразу с лестницы не спустили, то, по-крайней мере, выслушают и к доктору сразу не отведут. Да и потом вряд ли кому сдадут.

– Вадимыч, ты зря смеешься. – Я, взяв «вилы» наперевес, пошел в атаку. – Мы когда падали, я сознание потерял. Ударился, наверное. И почти что сразу очнулся, и вроде бы и не болело ничего, но с памятью какая-то ерунда приключилась, как-то выборочно все помню. И на самом деле как в кино получается, без смеха: «Тут помню, там не помню». И вроде мешать особо не мешает, а иной раз дураком себя чувствуешь. Вот я и решил с вами поделиться.

– Ну, поделился, а дальше что? – опять влез старшина. – Хочешь, чтобы мы тебя к доктору отвели?

Похоже, этот говнюк заподозрил меня в том, что я желаю симулировать амнезию и таким образом «списаться» с войны. А что? Бывали случаи. Но я старшинку разочаровал.

– К доктору я не хочу, сам можешь к нему идти, – не слишком злобно огрызнулся я, больше для порядка, мол, тоже зубки имеем. – Мне другое нужно, мне бы кто-то международную вкратце обстановку обрисовал: кто, что? Где враги, кто союзники? Чтобы мне как слепому котенку носом в столбы не тыкаться, дураком не выглядеть, – выдал я заранее приготовленную версию. О том, что у меня в голове целая альтернативная история складывается, я благоразумно решил помалкивать.

– А, вот оно что! – Ротный молчал, видно обдумывая полученную информацию, и старшина прочно взял ситуацию в свои руки.

– Да мы тебе сейчас все быстренько распедалим, – почти радостно откликнулся он. Удивительно, но теперь я был практически уверен, что старшина наш, в отличие от других, в своем поведении почти не изменился, я бы даже сказал – вообще не изменился.

– Что тебя в первую очередь интересует? – спросил он.

– Все, – выдохнул я. Раз пошла такая пьянка, почему бы не попользоваться? – Я же сказал: кто наши союзники, кто враги, кто нейтралы? А то у меня словно все в мясорубке перемешалось, как в тумане плаваю.

– Ты так прямо ничего и не помнишь? – вновь подал голос ротный.

– Ну почему, кое-что помню, – сознался я, не став, естественно, говорить, что у меня в голове крутится полная версия современных событий, только она, похоже, в корне отличается от предполагаемых интерпретаций, о которых я был наслышан в последнее время. И потому мне ударяться в собственные познания не хотелось, следовало сразу же навести их на мысль начать мое немедленное просвещение, и ход, как оказалось, я выбрал безошибочно верный. – Вы мне про америкосов расскажите и про турок.

– Да про турок что рассказывать? – лениво потянулся старшина. – Турки, они и есть турки. Если кратенько, то, как им в приеме в Евросоюз в категоричной форме отказали, так они сразу флаги и поменяли. Из НАТО вышли, с курдами договор об автономии заключили, войну ИГИЛ объявили. С нами вечный мир и дружба. А по США, опять же, если кратенько, то когда за исламистов взялись по-крупному, они, сославшись на экономические трудности, все совместные операции свернули, перед этим, правда, заявив, что ИГИЛ разбито и остались, мол, только умеренные оппозиционеры. Одним словом, манатки собрали и укатили. А теперь вовсе на стороне ИГИЛ выступают. Не открыто, конечно, официально они с ИГИЛ по-прежнему на ножах, вот только оружие американское сюда потоком идет, недели не проходит, чтобы америкосы через Аравию какой-нибудь борт с подарками для игиловцев не подбросили, даже «ЗРК» через третьи страны поставили. К тому же и их контингент численностью до двух дивизий на стороне ИГИЛ воюет. Иначе бы откуда у исламистов столько бронетехники и людей обученных? Вот это те самые две дивизии и есть.

– А что мировое сообщество? Есть же ООН, СовБез и прочее. Почему Америку не прижать? Доказательств нет?! Так мы же летчика захватили! Его миру и показать.

– Показали миру твоего летчика. – Майор Белов улыбнулся, но как-то кисло. – Ты думаешь, для чего я вас с самого начала предупреждал: не помни́те ему мордочку? Вот как раз для этого самого случая. Так что летчика представили в лучшем виде, а до него уже и морпехов пять десятков и танкистов вместе с танками, а что толку? Ответ один – ЧВК. И как с гуся вода. Но мы их все равно дожмем. Только численность коалиционных войск увеличим и по всему фронту в наступление перейдем. Франция свой контингент нарастить обещала, и Украина тоже.

– Украина? – Вот новость так новость, представить себе войска Украины, идущие в совместных с нами рядах, мне было практически невозможно.

– А что ты удивляешься? Украина с самого начала свой контингент ввела. Или ты и этого не помнишь?

– Не помню… – растерянно пробормотал я. Да обалдеть! Украина, и в одном «пакете» с нами? Тут невольно ум за разум зайдет. Эк меня переклинило! Хоть книги сочиняй. А может, так книги и пишутся? Ударился головой, мысль и поперла? Может, еще раз удариться, чтобы в обратную все вернуть?

– Украина, как только закон о втором языке приняла, так сразу и решила помочь братской России. Вначале они сюда вспомогательный корпус отправили, но народ потребовал более существенной помощи, тогда президент Овчаренко, – Белов назвал абсолютно неизвестную мне фамилию, – издал Указ о формировании добровольческих батальонов, а когда американцы на той стороне воевать начали, украинские батальоны до дивизии разрослись. Кто же американцам по шее надавать не хочет?

– А вот еще что, – вдруг вспомнил я, – а что за экономические трудности у Америки?

– Ты и это забыл? Тебя, я смотрю, надо не здесь просвещать, а на неделю в библиотеку за подшивки старых газет сажать. Но у нас нет свободной недели, поэтому опять же кратко: мы за последние три года весь свой СтабФонд из Америки вывели, а потом и вовсе от хождения в стране доллара отказались.

Сказать, что услышанное повергло меня в шок, было бы мало, это был полный… коллапс.

– А как же торговля? Нефть там и газ?

– За рубли. – Прозвучало это как само собой разумеющееся.

– А конвертируемость? – Я все больше и больше выпадал в осадок.

– Да отличная сейчас у рубля конвертируемость. Самая твердая валюта в мире. Мы как ввели энергорубль, отбоя от желающих его получить не стало.

– Какой-какой рубль? – Интересно все-таки.

– Э-нер-ге-ти-ческий, – по слогам произнес ротный. – Мы каждый свой выпущенный рубль единицей энергии подкрепили. То есть рубль ты всегда можешь обменять на строго определенное количество энергетического сырья. И это решительно все в мире изменило. Оно почему Аравия в открытую в войну на стороне ИГИЛа ввязалась? Потому, что покупать нефть за рубли стало выгоднее. Зная, сколько у тебя рублей, на годы вперед можно собственную экономику просчитать. И наоборот, посчитав, сколько тебе потребуется в ближайшие годы энергоносителей, можно рассчитать нужное количество рублей, и из этого исходить в своих планах. И не важно, будь то страна или фирма. И никаких колебаний цен. Устойчивое развитие. Программа нашего президента так и называлась: «Устойчивое развитие – стратегия будущего. Рубль в обмен на технологии». Он с этим предложением ко всем странам мира обратился, согласились не многие, но среди согласившихся оказался Китай – у них плановая экономика, и им эта модель показалась очень привлекательной. В первый же год у китайцев наметился дополнительный экономический рост. Да и другие страны, что решились на торговлю за рубли, тоже сразу свою выгоду ощутили, а вслед за ними потянулись. И им хорошо, и нам замечательно. У нас по всей стране высокотехнологичное производство открывается. Инфляция ноль, зарплата растет. Кому сейчас плохо, так только гастарбайтерам разным. Закон об эмигрантах приняли, если коротко, то это план их возвращения на Родину. Хотя чего плохого? Мы по всей Средней Азии заводы и фабрики строим, на условиях пятьдесят процентов плюс один голос. И все только рады. В СНГ уже некоторые подумывают союзное государство возрождать. Хотя наш президент говорит, что объединение – это все формальности, главное – экономику единым фронтом развивать: завод если строим всем миром, то и прибыль всем миром получаем, нужен нам научный институт или конструкторское бюро – так мы их не десять мелких поодиночке создаем, а два-три совместных, мощных, соответственно, полученными разработками коллективно пользуемся. Президент говорит: за пять-шесть лет везде автоматику введем, и тогда в день четыре-пять часов работать будем. А остальное время на спорт, на повышение собственной культуры, на воспитание детей.

Ротный рассказывает, а у меня мысли в голове роятся, будто не о моей стране он рассказывает, а о каком-то утопическом острове. Ну не может все настолько социально ориентировано быть. Мы же в капитализме живем, а капитализм – это вам не хухры-мухры. Капитализму прибыль нужна, и ему плевать, сколько человек на работе вкалывает. Точнее, наоборот, ему лучше, чтобы круглыми сутками. Это только при социализме учили, что по мере внедрения на производстве автоматизации рабочий день будет сокращаться, а при капитализме нет, как сто лет назад работали по десять-четырнадцать часов, так и сейчас работают. А живут когда, если еще и восемь часов поспать надо? А в магазин зайти? А ужин с завтраком себе приготовить? Вот и получается, что человек только и делает, что работает. А с прошлого года еще и в целях экономии отпуска в законодательном порядке до двух недель урезали: как же, кризис – мы же, как вдруг (неожиданно!) выяснилось, на нефтяной игле сидим. А то пятнадцать лет назад об этом не знали? Знали, но ничего не делали, только «славься!» и «ура!» кричали. Воистину, самый хороший раб – это тот раб, который о своем рабстве и не подозревает. Но ничего не попишешь, и я продолжил вслушиваться в слова меня просвещающих:

– Кстати, о детях, раз ты уж все равно толком ничего не помнишь. У тебя же двое? – спросил ротный, и я согласно кивнул. – Вот родите еще трех, и пожизненное обеспечение твоей супруге гарантировано.

– А пенсия? – невольно вырвалось у меня.

– Пенсия само собой, – сообщил старшина.

– Пенсию для гражданских, кстати, – командир роты многозначительно поднял вверх указательный палец, – сейчас к средней продолжительности жизни привязали. Пятнадцать лет разница.

– Это как? – не поняв системы отсчета, переспросил я.

– А вот просто. Пятнадцать лет разницы – это между выходом на пенсию и кирдык, так сказать, каюком. – И, видя мое полное непонимание, добавил: – К примеру, средняя продолжительность жизни – семьдесят лет, значит, на пенсию ты выйдешь в пятьдесят пять, – пояснил он.

– А если средняя продолжительность шестьдесят? – не удержался я от ехидного вопроса.

– Ну, это ты, конечно, загнул. Это не продолжительность – это смех. Но если исходить из этого, то сорок пять лет копеечка в копеечку. Но сама по себе такая арифметика неважная.

Он замолчал, а я задумался. Это что же получается: при таком раскладе государству не выгодна низкая продолжительность жизни, так? Обалдеть! Не то что сейчас… Тьфу ты, Боже мой, какой, на фиг, сейчас? Все в моей башке окончательно перепуталось. И все-таки ловко они придумали – пятнадцать лет. Надо же!

– А по мере внедрения автоматизации производства, президент сказал, этот срок будет увеличиваться, – добавил старшина.

– Понятно… – растерянно пробормотал я. Хотя что тут понятного? Как говорится, дело ясное, что дело темное. Как так может быть: помню одно, а на самом деле все получается по-другому? Чертовщина какая-то! Или шиза. Словно затмение нашло. С другой стороны, у всех людей свои фантазии. Вот книги – их же тоже писатели из своей головы вытаскивают, свои миры придумывают. Может, и у меня так? Подсознание после удара на поверхность вылезло и реальность собой подменило? Нет? Почему нет? Да запросто. Наверняка так иногда и бывает. И не у меня одного. Только рассказывать об этом никому не следует, а то точно в дурку определят. Придя к такому умозаключению, я обвел своих «гуру» признательным взглядом и совершенно искренне поблагодарил: – Спасибо!

– Разобрался? – Ротный посмотрел на меня все-таки с некоторым подозрением.

– Нормально. Кое-что вспоминаться начало, – без зазрения совести соврал я, – уже все на свои места вставать стало.

– Да все путем будет, – подбодрил меня старшина. Но он был бы не он, если бы не продолжил: – И стоять у тебя, касатик, будет, и вообще…

Нет, ну он точно ни капельки не изменился, как был заноза, так и остался! И слава богу – хоть что-то в моей башке неизменным сохранилось.

– Спасибо! – еще раз поблагодарил я и пошел к выходу.

– Голова не болит? – видимо, все же не выдержав потока нахлынувших сомнений, поинтересовался Белов.

– Нет. – На этот раз я не соврал и, опасаясь дополнительных вопросов, поспешно вышел. В голове стоял полный сумбур. Я бы даже сказал – каша.

Глава 8

Руку себе Бубликов новым белоснежно-белым бинтом перебинтовал сам. Перебинтовал, завязал на красивый бантик и пошел к Яне. Мысли его были и радостными и тревожными одновременно.

«Что я ей скажу? – рассуждал он. – Мол, вот он я, пришел? И что? И все? И ничего больше? Но она же мне нравится! Сказать ей об этом? А если она меня пошлет? Может, Яна просто смеется надо мной? Хотя что она, собственно, сказала? Ничего особенного – только и всего, что сообщила о предстоящем дежурстве. Какие из этого выводы? Да никаких. А я сразу решил, что это обещание встречи. Разлетелся. А я ей кто? Никто. Мы и виделись только раз. – Бубликов горестно вздохнул, но тут же заставил себя отбросить отчаяние. – Но потом, перед вылетом, она же помахала мне рукой, – мысленно возликовал он, и тут же его вновь начали грызть сомнения. – Мне ли? Кто сказал, что на вертолетную площадку она пришла ради меня? – От этой мысли Бубликова бросило в жар. – Да нет, да нет, нет, нет. Нет же, – принялся уговаривать он самого себя. – Не может быть у нее никого, она бы сразу сказала, а так: «Я в ночь заступаю на дежурство». Разве это не намек на возможную встречу? Сам пообещал… и не пришел. Но я же не виноват. Она знает, она видела, она знает, что я не виноват в этом. Внезапная задача. Но кто поймет этих женщин? Что, если она обиделась? Вдруг она решила, что я должен был предупредить? Как теперь оправдаться? Сможет ли она поверить, что не было, ну не было у меня ни минутки времени. Вдруг она подумала, будто я решил не приходить? Как же все не вовремя… Летчик этот, не мог на день позже полететь. Хорошо, вот я сейчас к ней приду, и что скажу? Здравствуй? А дальше что ей сказать? Не станешь же говорить: «Товарищ прапорщик, вы мне так нравитесь!» Глупо. Хотя мы вроде теперь на «ты». И что же, как вот так просто возьмешь и скажешь: «Яна, я в тебя почти влюбился?» А она прапорщик. Обалдеть! Вот не могла хотя бы сержантом быть! Хорошо, хоть не офицер. Вот засада. Как быть, особенно если она обиделась? Но мы все-таки на задаче были, и меня ранило. – Он покосился на свою забинтованную кисть, царапина на которой, покрывшись коркой, уже начала затягиваться. – Ну хорошо, зацепило… Слегка. Чуть-чуть, но могло же и убить? Могло. И что же все-таки ей сказать?» – Терзаясь всеми этими мыслями, Бубликов миновал посадочную площадку и оказался возле машин связистов.

Он увидел Яну первым, и все его мысли, все его приготовленные слова куда-то исчезли. Растаяв за созерцанием ее образа.

– Здравствуй, – просто сказал он и глупо застыл на месте, не зная, что сказать, как поступать дальше. Глупая мысль: «Вот я пришел», вертевшаяся у него на языке, так, по счастью, и не сорвалась.

А она, услышав его голос, развернулась, увидела окаменевшего Бубликова и тоже на мгновение окаменела, затем губы ее дрогнули, на глазах заблестели слезы. Яна совсем по-детски шмыгнула носом и, сделав три быстрых шага вперед, бросилась к нему на шею.

– Вадик, ты целый, ты живой, я так боялась за тебя, Вадик! – быстро-быстро зашептала она, девичьи губы заскользили по его лицу, и Бубликов почувствовал на щеках влагу падающих на них девичьих слез. – Вы так внезапно улетели. Я даже не успела с тобой попрощаться. А потом случился бой. – Она умолкла, уткнувшись ему в плечо. – А потом… потом появилось сообщение о двухсотых. Я так ревела, я так ревела, я так боялась больше не увидеть тебя! А когда… когда Чистильщик вышел на связь, сообщил, что у него потерь нет, я… – Она запнулась. – Мне стыдно, но у меня на душе стало так радостно, так легко, и мне было не важно, что погибли другие, главное – ты жив, ты жив! Я знаю, знаю, это неправильно, я понимаю, что это неправильно, но я ничего не могла с собой поделать. Когда надо было горевать, я смеялась – ведь ты был жив, и это главное. Прости меня! Наверное, я плохая, но я не хочу тебе врать, так было, и я такая как есть. – Она отстранилась, в ее глазах блестели слезы, щеки раскраснелись, и вся она казалась такой хрупкой, такой беззащитной. Ее глаза встретились с его глазами.

«Никому и никогда я тебя не отдам! Мы теперь всегда будем рядом!» – подумал Бубликов и еще крепче стиснул ее в своих объятиях. И их губы нашли друг друга.

В своей группе этой ночью Вадим так и не появился.

А в солдатской палатке тем временем крупный разговор произошел. Мои, как всегда, вяло, шутливо перебрехивались. Слегка матерились, но именно что слегка, без особых перегибов, там словечко, тут фразочка. Но что-то пошло не так, и до этого весьма снисходительно поглядывавшие на нас разведчики второй группы не выдержали. Может, нервы после понесенных потерь подкачали, может, еще что, но они с моими закусились. И, как выяснилось, из-за все той же проклятущей ненормативной лексики.

– И не надоело вам? – От этой гневно брошенной пулеметчиком второй группы рядовым Григорьевым фразы умолкли все – энергетика из нее так и сочилась.

– В смысле? – удивленно выпучился на него Болотников.

– Да без всякого смысла! – Это уже влез в разговор командир первого отделения все той же второй группы сержант Игнашевский. – Какой, к шутам, смысл?

– Тогда какие претензии? – набычился готовый рвануться в бой Болотников.

– Претензии? – переспросил Игнашевский. – Претензий к вам нет, но я, парни, не понимаю, почему вы друг с другом все время собачитесь?

– Мы собачимся? – на лице Болотникова отразилось искреннее недоумение. – А, это, – он вдруг сообразил, что их обычную безобидную и в какой-то мере разнообразившую жизнь пикировку, принимают почему-то за ссоры, – так это мы в шутку, для поддержания, так сказать, общего тонуса, – заверил он Игнашевского. – Не обращай внимания!

Игнашевский вздохнул, такой ответ его явно не устроил.

– Тонус поднимаете, а материтесь через слово. А еще клички какие-то дурацкие друг дружке придумали.

– Не клички, а боевые кликухи, – с оттенком гордости сообщил Козлов, в позе йоговского лотоса листавший взятую в библиотеке книгу.

– Вот именно – кликухи, – согласно кивнул Игнашевский. – Кликают вас, а не зовут.

– А че тебе не нравится? – продолжал напирать Болотников. Как ему в этот момент хотелось на ком-нибудь сорваться, одному Богу известно, но первым начинать скандал он не желал.

– Да при чем здесь нравится – не нравится, – отмахнулся от вопроса Григорьев. – Мы, конечно, понимаем: да, вы упали, ударились, но, может, хватит придуриваться? Стресс, он и есть стресс, и я бы на вашем месте никогда бы оказаться не захотел, но вы все живы остались, не то что… – он на секунду умолк, – наши ребята, что в гробах домой поехали, но вам пора и за ум браться. А то выглядите так, как будто вас подменили!

– Это вас подменили! – обиженно буркнул Болотников, хотел выдать нечто трехэтажное, но, внезапно устыдившись, делать этого не стал. – А мы какие были, такие и остались.

– Так и поговори с ними! – Григорьев безнадежно махнул рукой. – Вот нравится им язык поганить, и ничего не попишешь! – сказал и, присев на свою кровать, сокрушенно вздохнул. И наступила непроницаемая тишина.

Все молчали. Вокруг витало разлившееся в воздухе какое-то невнятное, неуловимое, невидимое и едва ощутимое чувство неловкости, даже, если хотите, некое не понятное разуму, но спеленавшее нас сетью подспудное ощущение стыда. Стыда, вызванного не глупыми претензиями Игнашевского и не искренними переживаниями за нас Григорьева, а стыда, идущего откуда-то из глубин самого себя. Чтобы хоть как-то уйти от грызущих мук совести, я достал из тумбочки книгу и погрузился в чтение. Все-таки взялся я за «Войну и мир», к третьему тому уже перешел. А ту самую первую книжку «Лед» я прочел залпом, за один день прочел. И книжка мне понравилась. И вообще читать понравилось. Давно не читал, а тут как прорвало. Книжку ту прочитал, и еще читать хочется. У «Льда» продолжение должно быть, не может быть такого, чтобы не было. Но в библиотеке я почему-то другую книгу взял, тоже нечто фантастическое – «Озорно, огромно, стозевно» называется, некий Бикбаев автор. Занимательная книжка оказалась, не простая, не сразу и въедешь, всерьез вчитываться пришлось, но прочитал с интересом. Лихо закручено. Пока во всех хитросплетениях разобрался – чуть голову не сломал, но оно того стоило. Потом повнимательнее биографию автора поглядел, а он, оказывается, неплохую армейскую школу прошел. Из-за него я и решил к армейским авторам присмотреться. Оказалось, хорошо бывшие военные пишут. Осипенко В. почитал, Воронина А. Я. тоже познавательная книжка. И с юмором у бывших вояк неплохо: над «Особой офицерской группой» Загорцева ржал, не могу. И так втянулся, что в библиотеке меня как прописали. Чуть свободное время, я в библиотеку. Смешно. Никогда бы не подумал, что могу так чтением заинтересоваться, ну тянуть меня стало в библиотеку с неудержимой, непреодолимой силой – и все тут, хоть убейся. Даже пару раз ужин пропустил. Да бог с ним, с ужином. Люди вон специально голодают, чтобы там всякий холестерин вымыть, организм очистить, так что и мне иной раз попоститься не помешает. Вот теперь и до «Войны и мира» добрался. Толстой, кстати, тоже из вояк. Может, потому и классиком стал, что на войне души людские обнаженными видел?

Мне у него описание псовой охоты понравилось. Да так, что я ни с того ни с сего стихами заговорил, даже на бумажку записал:

– Растерзать! —

зубы щелкнут кастетом.

Взвизгнет плеть, одарив скакуна,

И ударят слова, как дуплетом,

Нож сверкнет,

тихий стон,

тишина.

А потом будут крики:

– Ну, с полем!

Знатный нынче у графа трофей!

– Лет так двадцать, давай-ка поспорим,

Взял такого же наш Тимофей.

Будут спорить до хрипа, до драки,

За вином вспоминая те дни,

И уставшие в беге собаки

Лягут в серых полосах стерни.

Костерок разведут у болота.

Захрустят на костре вертела.

Отшумела сегодня охота,

И поземка следы замела.

Только крови багровые сгустки,

Как рябина, лежат на снегу.

Эх, охота борзая – по-русски,

Для потомков тебя сберегу.

Это типа у меня предисловие к травле получилось. И так вроде ничего строчки-то. А раньше я за собой ничего подобного не замечал. Нет, девчонкам в школе, конечно, что-то там рифмовать пытался, но не больше, а тут как нахлынуло. А почему бы нет? Может, я когда-нибудь и поэму по мотивам Толстого напишу? Вот в отпуск уйду и засяду. Другие пишут, а я чем хуже? Ничем. И с этими мыслями я вновь раскрыл «Войну и мир».

Все уже давно уснули, а я все читал и читал… Уснул я только под утро.

Сказано: «Жить в обществе и быть свободным от общества нельзя», и это верно. Царившая в ПВД обстановка самым невероятным образом сказывалась и на нас. Мы неуловимо менялись, и я едва ли не первый почувствовал это на себе, с головой окунувшись в чтение. Так что произошедшее, можно сказать, новостью для меня не случилось.

Кому первому пришла в голову идея всей группой бросить курить, так никто и не запомнил, но и не важно, главное, что после непродолжительной полемики решение большинством голосов – одиннадцать за, один против при одном воздержавшемся – было принято. Воздержался я – с самого начала самоустранившийся от принятия данной процедуры. Проголосовавшим же против оказался мой доблестный заместитель – старший сержант Болотников Илья Федорович.

– И что из того, что почти все в роте курить бросили? – заявил он. – Я пятнадцать лет курил – и еще столько же курить буду. И никто меня бросить не заставит! А так мы такими темпами, может, уже завтра и матом ругаться перестанем? – гневно выпалил он, но на его гнев никто не отреагировал, лишь посмотрели со снисходительной улыбкой: мат и без всяких решений и голосований в разговорах проскальзывал все реже и реже.

– Нет, вы как хотите, а я курить бросать не стану! – заявил Болотников, остальные пожали плечами и на этом поставили точку.

Вот так и вышло, что старший сержант Болотников, заместитель командира первой группы третьей роты отдельного отряда специального назначения, присоединяться к общему решению не стал и демонстративно отправился в курилку. А его, собственно, никто и не заставлял, даже слова против никто не сказал. Хочет человек свои легкие губить – пусть и дальше дым сосет, кому какое дело. Сказать не сказали, а неодобрительно вслед посмотрели, ведь это если бы каждый сам по себе курить бросал, тогда понятно, а тут, получается, коллектив решил. Так что была все же некая отстраненность. А старший сержант Болотников Илья Федорович вышел из палатки и со смутной тревогой на лице пошел в отведенное для курения место – посыпанная светло-желтым песочком площадка с двумя аккуратными деревянными скамеечками и металлической, блестевшей золотом бронзовой урной находились на отшибе. В курилке никого не было. Пребывая во все том же задумчиво-тревожном состоянии, старший сержант сел, достал сигарету и огляделся: ни одного окурка ни вокруг, ни в урне. Щелкнул зажигалкой, но прикуривать не стал – курить расхотелось. Тогда Илья встал, скомкал так и не зажженную сигарету и бросил ее в урну. Подумав, отправил туда же и только что начатую пачку.

– Да пропади они все пропадом! – в сердцах высказал он и быстрым шагом направился к спальному расположению.

А следующий день, с раннего утра, в расположение отряда на обычном неприметном «уазике» прибыл какой-то странный подполковник с пехотными эмблемами в петлицах. Встречать его никто не вышел, из чего можно было заключить, что человеком он был совершенно незначительным. Его даже некоторое время продержали на КПП, и только после звонка комбату приехавшего было разрешено пропустить за ворота и в сопровождении помощника дежурного проводить в штабную палатку. И вот с этого самого момента начались волшебные метаморфозы. То, что этот подполковник оказался не тем, за кого себя выдавал, стало ясно, когда минут через пятнадцать после его прибытия командир отряда вызвал к себе майора Белова. А еще через полчаса меня потребовал к себе ротный. И все это время незнакомый подполковник находился в отряде.

– Группа отдохнуть успела? – На заданный в лоб вопрос я утвердительно кивнул. И главное, не соврешь, все-таки три дня после крайнего боевого задания прошло. Белов одобрительно кивнул и сообщил без лишних предисловий:

– После обеда выход намечается.

– Кто? Что? Куда? Зачем? – Жизненно важные вопросы я выпалил как некую присказку.

– А вот этого я и сам не знаю. – В задумчивости ротный достал и начал разворачивать на столе карту, потом словно опомнился. – Да что это я? Пошли к комбату.

– Сейчас, только в берцы переобуюсь. – По случаю очередного дня отдыха я пребывал в тапочках, а на ЦБУ у нас строго – только по форме, и плевать на жару. Впрочем, там кондиционер. Так что сильно жарко не будет.

– Не надо, – Белов принялся складывать карту, – к комбату в палатку пойдем.

– О как! – вырвался у меня удивленный возглас. Это что-то новенькое, комбат раньше постановку задач у себя в палатке никогда не проводил.

– Сейчас все узнаешь, пошли, пошли! – поторопил меня ротный, спешно складывая почти расстеленную на столе карту.

Командир отряда подполковник Мохов сидел в кресле, стоявшем подле стола, на котором была расстелена карта, и пребывал в крайней степени задумчивости.

– Серьезная задача намечается, – без лишних предисловий сообщил он. – Выбор пал на твою группу. Ты у нас сейчас самый опытный, да и группа не в пример другим везучая. – Степан Игнатович сердито зыркнул на ротного. В гибели людей его никто не обвинял, больше даже удивлялись, как это он вообще сумел не только отбиться от противника, но и обратить того в бегство, но косой взгляд иногда бросали. Привычка у людей такая – виноватых во всем искать. И ничего не поделаешь: люди, а не ангелы.

– Когда и какая? – Я, повинуясь приглашающему жесту комбата, устало опустился на стоявший у стола стул. То, что везение имеет свойство когда-нибудь заканчиваться, – об этом я говорить не стал, чтобы ненароком удачу не спугнуть. Мы, спецы, народ суеверный.

– Сложная. – Командир отряда вздохнул и на миг ссверкнувшей в глазах неприязнью посмотрел на сидевшего напротив него пехотного (если судить по мотострелковым эмблемам) подполковника. – Работать придется одной группой, и на поддержку с воздуха тоже рассчитывать не приходится.

– Почему?

– Не знаю. Сказали, – опять быстрый взгляд на подполковника, – было бы можно применить авиацию – обошлись бы и без нас. Более того, ввиду совершенной секретности, рассчитывать вам приходится только на самих себя, впрочем, я это уже сказал. Так что постарайтесь не встревать, иначе, пока суд да дело, она уже залетела, – усмехнулся Мохов.

А я решил вставить свое слово:

– Товарищ полковник, как я понимаю, задача не простая?

Комбат хмыкнул:

– А как я понимаю, задача предстоит очень сложная, но какая конкретно, сказать не могу, конкретику вам объяснит товарищ… – Мохов запнулся, видимо зная настоящую войсковую принадлежность приехавшего «товаристча», и я понял, что нечто чуть ранее сверкнувшее в его глазах было вовсе не неприязнью, а чем-то другим, – …подполковник. Нас не посвятили, – добавил он с сарказмом.

– Даже так?! – сорвалось с моего языка невольное восклицание. Комбат неодобрительно покосился в мою сторону, но замечания делать не стал и продолжил как ни в чем не бывало:

– Хорошо хоть, при возникновении у вас чрезвычайной ситуации нас в известность поставить обещали. – Слова комбата прозвучали для меня не слишком оптимистично. – Так что, Виктор Петрович, не все так безнадежно, в случае чего надейся: четыре группы мы будем держать в готовности. И даже говорят, – он опять покосился на подполковника, – две пары вертолетов, аж сюда на площадку поставят. – Чувствовалось, что комбату ужасно не нравится происходящее, но какой-то спущенный сверху приказ заставляет его повиноваться. – В общем, Виктор свет Петрович, надейся, но не слишком рассчитывай: пока поднимемся, пока долетим, держаться долго придется.

– Я понимаю.

– Ну и славно, – вроде как обрадовался комбат, а на лбу залегла очередная морщина, и он повернулся к ротному. – Так, товарищ майор, – обратился комбат к Белову. – Мы с тобой пошли, пусть товарищи тет-а-тет пошушукаются.

Глава 9

Как выяснилось, батальонное начальство могло бы и не уходить, ни во что сверхсекретное подполковник меня не посвятил. Уточнил вооружение, количество личного состава, предупредил о готовности столкнуться с плотным минированием, ну так мы всегда готовы – в группе два миноискателя, и все поголовно в саперном деле неплохо подкованы. О характере предстоящей задачи не распространялся, только сообщил, что мне будет передано дополнительное снаряжение, и подчеркнул необходимость сохранения строгой, прямо-таки абсолютной тайны. Хотя что хранить, если он мне ничего так толком и не рассказал?

Пришлось до самого убытия носить на лице задумчивую мину посвященного в великий секрет мудреца.

Выдвигались мы вечером, ибо передвигаться, как мне сообщили, предстояло по ночам. Пайков получили на четверо суток, воды запасли на столько же. Вооружение почти штатное: три пулемета, две винтовки «СВДС», один АС «Вал», «РПГ-7» на этот раз мы не получали, зато у каждого второго автоматчика имелся одноразовый гранатомет.

Когда колонна из двух машин выехала с территории ПВД, к ней присоединился все тот же неприметный «уазик». Через час пути, проезжая какое-то полностью разрушенное село, «уазик» остановился и уже знакомый мне подполковник, как выяснилось лично сидевший за рулем, поднял руку, останавливая ехавшие за ним машины.

– Вылезайте, приехали, – распорядился он.

– К машине! – вылезая из кабины, в свою очередь скомандовал я. И сразу же до меня донесся голос Болотникова:

– Командир, в какую сторону сваливать?

И что я мог ему ответить, если по-прежнему оставался в неведении относительно дальнейших планов? Вот и вот-то.

– Да идите вы… вон в тот разрушенный дом идите, – выбрав направление, махнул я рукой на развалины, близ которых стоял подполковничий «уазик».

Мои парни пошли в указанном направлении, а я, гадая, в какую сторону нам предстоит отправиться, подошел к подполковнику.

– Товарищ генерал… – произнес я. Подполковник вздрогнул и резко развернулся в мою сторону. Похоже, я угадал – он вытаращился на меня, не понимая, от кого ко мне поступила такая секретная информация и, похоже, даже вознамерился задать каверзный вопрос: «Откуда, мол, дровишки?» – но я уже пошел напопятную, начав извиняться: – Простите, товарищ подполковник, машинально вырвалось, задумался.

– Задумался? – недоверчиво покосилось на меня его превосходительство, но развивать тему оно не стало.

– Товарищ подполковник, хотелось бы уточнить задачу.

Подполковник окинул меня взглядом, хмыкнул и, поманив старшего колонны замполита майора Звягинцева, приказал:

– Уезжайте! – Мой вопрос был им решительно проигнорирован.

– Как, прямо сейчас? – Звягинцев хотел добавить: уезжать, не дождавшись ухода группы? Но, видимо сообразив, что ему не предполагается знать направление нашего ухода, обернулся лицом к колонне и, не дожидаясь ответа подполковника, махнул рукой: «Разворачивайтесь!»

Грузовики попылили в обратный путь, мы же, спрятавшись в прилегавших к дороге развалинах, принялись ждать. Чего или кого, подполковник не пояснил, а, загнав свой «уазик» между двух стен обрушенного снарядом здания и надеясь на нас как на собственную охрану, завалился спать. А вот мне не спалось. Эта совершеннейшая секретность начала меня не по-детски напрягать. Мало того, что нам заранее отказали в поддержке с воздуха, так еще мы до сих пор не знали причины поднятой вокруг суеты. И мне это не нравилось. Очень не нравилось. Я чувствовал себя строителем древней гробницы, коему по окончании работ предстояло пойти на заклание. Конечно, сейчас времена были уже далеко не те, но в жизни и не такое случается. Хотя здраво рассудить, на заклание нас никто отправлять не собирался, более того, отправляют одну группу – значит, твердо рассчитывают, что сделаем что положено и вернемся никем и ничем не замеченными. А это в какой-то мере уже обнадеживает.

Я все еще продолжал размышлять над превратностями судьбы, когда с того же направления, что приехали и мы, показался неприметный «пазик». Обычный, советских времен, «пазик». Вначале я услышал звук его пыхтящего на всю округу мотора, и только потом из-за развалин показалась светло-синяя крыша.

– Олег, – окликнул я Литовцева, находившегося неподалеку от подполковничьего «УАЗ». – Разбуди товарища.

Но, сказав, понял, что опоздал: дверца «уазика» распахнулась, и из-за руля вывалился слегка сонный подполковник.

– Автобус, – сразу упредил я его вопрос. Подполковник удовлетворенно кивнул и, совершенно не заботясь о том, что его могут увидеть посторонние, вышел на дорогу. А «ПАЗ» меж тем, допыхтев последние остававшиеся до нас метры, чихнул клубом дыма и заглох, не доезжая до подполковника метров десять. С водительского сиденья выскочил седенький, но шустрый благообразный старичок и, радостно улыбаясь, направился к нашему сопровождающему. Обнялись они как старые знакомые, и почти тотчас обернувшийся к нам подполковник скомандовал:

– Быстро загружайтесь в «пазик»!

– Черт! – Я ругнулся. Мог бы и предупредить, тогда бы мы уже стояли в готовности. С другой стороны, если рассудить, минутой раньше, минутой позже – лично я пока в этом не видел никакой разницы, но тем не менее скомандовал: – Хватаем шмотки и в колымагу!

Мои разведчики засуетились, а наш сопровождающий продолжал командовать.

– Все сразу на пол, из окон не высовываться! – громко звучали его распоряжения. Со старцем он уже распрощался, и тот, шустро добежав до автобуса, занял водительское место. А я, наоборот, терзаемый разнообразными, по большей части негативными чувствами, двинулся к виновнику, или, точнее сказать, предвестнику нашего «путешествия».

– Задача, товарищ подполковник? – Разозлившись, я в очередной раз решил ему напомнить о том, что до сих пор пребываю в дебильном неведении.

– Тебе все объяснят, когда придет время, – опять отмахнулся от моего вопроса этот напыщенный индюк. – А на данный момент ты со своей группой поступаешь в полное распоряжение уважаемого Ибрагима. Его просьба равносильна приказу. Понятно?

– Так точно! – не слишком учтиво буркнул я.

– Дальше вы только с ним. Он – ваш проводник и начальник.

– Да черт бы вас побрал, – разозлился я, – но задачу вы мне поставите или нет? Я, в конце концов, кто – командир группы или поводырь вашего тощего старикашки?

– Старикашки? – усмехнулся подполковник. – Товарищ Ибрагим – один из самых почитаемых здесь, в Сирии, людей, мудрейший человек. У тебя, может быть, когда-нибудь выдастся возможность побеседовать с ним. Очень будешь удивлен. – И строго насупив брови: – Так, старлей, базар окончен! С этой минуты твой командир-отец – наш уважаемый старец. Понятно, надеюсь?

– Понятно, – глухо отозвался я. Действительно понятно, чего ж тут понимать-то? Старец уважаемый – наш начальник, и точка. А в остальном пустота. Сказав кучу всего, подполковник не сказал ничего. Какая мне разница, кем является мой проводник тире босс? Уважаемым или неуважаемым? Мудрым или последним тупицей? Мне гораздо важнее знать мою задачу и координаты места назначения. О чем я нашему теперь уже бывшему сопровождающему так прямо и сказал.

– Так что с задачей-то?

– Если тебя утешит, – иронично улыбнулся на мой вопрос мнимый подполковник, – то могу тебя заверить, что я и сам посвящен далеко не во все детали предстоящей операции.

– Утешило, – огрызнулся я, поняв, что дальнейшие вопросы бесполезны, и, мысленно плюнув на все, не прощаясь, развернулся и зашагал к автобусу.

– Ни пуха ни пера! – донеслось вслед.

– К черту! – машинально ответил я и, закинув в салон автобуса свой рюкзак, поднялся следом. Как выяснилось, сидушки в «пазике» оказались демонтированы. И потому, не мудрствуя лукаво, мы расстелили на полу коврики и улеглись спать. Хотя спать – это слишком сильно сказано. Не очень-то и получалось. Наш новоявленный водитель имел нехорошую привычку выбирать самые пыльные и самые разбитые дороги. Мы катили по просторам Сирии, подпрыгивая на ухабах и глотая кирпичи пыли. Дважды нас останавливали патрули, но после коротких переговоров оба раза мы благополучно ехали дальше. В салон автобуса никто не заглядывал. Незаметно наступил вечер. Дорога теперь пошла совершенно отвратная. Неожиданно старец – уважаемый, блин, екарный бабай – резко свернул в сторону, и по крыше автобуса застучали ветви деревьев. Судя по всему, «пазик» въехал в какую-то рощу.

– Выходить будем, долго идти будем, ночью идти, быстро идти будем, – заглушив двигатель, многословно и нараспев занудил старик.

– Выходим! – Чувствовал я себя сонным, куда-либо идти не хотелось, но вышел я под лучи ускользающего солнца одним из первых. И сразу же ко мне подошел наш проводник.

– Далеко идти, – сказал он уже совершенно нормальным и безо всякого восточного акцента голосом. И только сейчас я его разглядел: пожилой, но далеко не старый мужчина. Черты лица скорее европейские, чем арабские, и что-то еще… Вдумавшись, я понял: что-то в его облике напоминает мне Башара Асада – сирийского президента. У меня даже возникла мысль: не родственники ли они? Но я благополучно похоронил эти соображения под валом более насущных проблем и вопросов.

– Как далеко и куда? – надеясь внести в неопределенность нашего предприятия хоть какую-то конкретность, спросил я у старца.

В его метнувшемся на меня взгляде на миг мелькнуло недоверие, но уже в следующую секунду глаза старца (я почти автоматически в своих мыслях добавил «уважаемого») светились исключительно восточным лукавством.

– Я провожу, – пообещал он, и мне осталось только пожать плечами. Что ж, не хотят посвящать меня в тайны, «ибо тайна сия велика есть», пусть не посвящают. В конце концов, я здесь тупой исполнитель. И если кто-то мнит себя стратегом, то и х… хм – язык даже мысленно не повернулся выразиться нецензурным образом, и я закончил совершенно не так, как собирался: «Бог с ним!» По счастью, навигатором «ГЛОНАСС» нам пользоваться не запрещали, и что-что, а место теперешнего своего стояния я знал. Так что худо-бедно, но обратную дорогу мы найдем.

Всю ночь мы шли. Старичок Ибрагим оказался шустрым и с такой скоростью семенил своими сухими ногами, что мы местами едва не переходили на бег. А утро нас застало на вершине какого-то холма.

– На день здесь остановимся, – с радостной улыбкой сообщил старик.

Я не слишком уверенно кивнул и тут же начал соображать, каким образом нам укрыться на совершенно открытой местности. Вариантов было несколько, и все они требовали определенного времени, которого у нас как раз и не было. Но пока я раздумывал, наш «уважаемый Хоттабыч» поманил меня рукой, приглашая следовать за собой:

– Там разлом в земле, туда спустимся. День будем ждать, в ночь пойдем, – сообщил он.

И что я ему мог сказать по этому поводу? Ничего. Я по-прежнему не знал ни места назначения, ни цели своего странствия.

– Хорошо, – отозвался я, негромко скомандовал: – В расселину! – и сам первым отправился за шустро убегающим старцем.

Разлом оказался широким, с высокими глинисто-каменистыми стенами, позволявшими надеяться, что нам удастся найти тень, даже когда солнце окажется в зените.

– Данила-мастер, – окликнул я старшего радиста Синюшникова, которого я изредка позволял себе именовать по ассоциации его имени с камнерезом из сказки о Хозяйке Медной горы. Возможно, на этот раз меня подвигло к этому наличие в земле неизвестным (во всяком случае, конкретно мне) образом возникшей расселины, из которой при должном воображении можно было отправиться прямиком к Хозяйке.

– Я, товарищ старший лейтенант! – тут же отозвался Синюшников, так как по моему требованию на заданиях не отходил от меня ни на шаг.

– Данила, сбегай старших троек ко мне собери, плиз! – не столько скомандовал, сколько попросил я и принялся обустраивать выбранное под лежанку местечко.

Старшие прибыли почти сразу, а так как много я им говорить не собирался, то и садиться тоже не предложил.

– Охрану выставили? – в первую очередь спросил я, хотя прекрасно видел, как тройки, едва получив команду на привал, сразу же расползлись согласно обычной диспозиции (во всяком случае настолько, насколько это позволяла укрывающая нас расселина) и назначенные в охранение бойцы сразу же поползли вверх по склонам.

– Да.

– Так точно.

– Сразу же.

– Само собой.

– Хорошо, – я одобрительно кивнул. – Загоняться не будем, в день выставляем на фишку по одному человеку от тройки. Остальные пусть кушают, отдыхают.

– Разогревать можно? – задал отнюдь не маловажный вопрос Болотников.

Я задумался. Местность вокруг лысая, если наблюдатели тире охранение службу будут нормально нести, любое движение еще за два километра увидят. Так что я разрешил:

– Разогревайте. – На самом деле, почему бы не отведать горячей пищи, если обстановка располагает? Но я еще не закончил и обратился к старшим головной и тыловой троек: – Женя и ты, Костя, вы на входе и выходе в расселину, так что вам особое внимание. Бдите, чтоб нам потом щемиться не пришлось.

– Да мы и сами не дураки! – отозвался Козлов, и Мухин согласно кивнул.

– Когда выходим? – поинтересовался мой заместитель, и я только развел руками.

– Понятия не имею, скорее всего, в ночь. Ты у старца спроси уважаемого нашего.

– Так это он, что ли, тут рулит? – удивленно воскликнул Болотников.

– Угу, – покачал головой я, даже и не пытаясь строить из себя секретящегося всезнайку. Илья задумчиво почесал затылок.

– Я думал, он просто проводник.

– Не-а, – отрицательно помотал головой я. – Он сейчас у нас и проводник, и босс. Как шоколадка «два в одном».

– Абалдеть! – восхитился Болотников. – А куда мы идем, он не сказал?

– «Тайна сия велика есть», – продекламировал я нараспев, подражая первым фразам нашего старца. – Я так понимаю, старик знает, куда и зачем мы премся, но молчит как партизан.

– И когда он нас, так сказать, осчастливит своими знаниями? – поинтересовался Козлов.

– Понятия не имею, – честно сознался я. – А мне так уже по барабану. Главное – обратную дорогу мы найдем. – Моя рука коснулась лежавшего на рюкзаке навигатора.

– Заведет еще, как Сусанин, и будем мы по «тайге» агрюшек гонять.

– Главное, чтобы не они нас, – улыбнулся я. – Ладно, парни, хватит болтать, отправляйтесь к своим. Отдыхайте, кушайте. Еще неизвестно, какая нам ночка предстоит. А то еще та будет!

– Это точно! – согласился Болотников, и мои командиры отправились к своим тройкам, а я решил перекусить. Нагулянный со вчерашнего завтрака аппетит просил чего-нибудь на пакушати. Так что я, вытащив из рюкзака пакет с ссыпанными в него пайковыми продуктами, начал готовиться к трапезе. В первую очередь накрутил на баллончик с газом горелку. Накрутил и задумался. В полный рост выросла непростая дилемма: что сделать в первую очередь – вскипятить воду или разогреть какие-либо консервы? И у того и у другого имелись собственные преимущества: первоочередной разогрев консервы позволял сразу же приступить к трапезе, с другой стороны, вскипяченную воду можно было отставить в сторону, и пока я бы занимался консервами, кипяток слегка успел бы остыть и не был бы столь обжигающе горяч. В итоге я остановился на кипятке, тем более что помимо консервов, требующих разогрева, в пайковом рационе имелось и то, что я всегда поглощал в холодном виде. Так что пока в тонкометаллической кружке кипятилась вода, я вытащил из рюкзака взятую в столовой, тщательно упакованную в полиэтиленовый пакет, замечательно пахнувшую буханку хлеба, отрезал от нее приличной толщины горбушку, распечатал банку печеночного паштета и принялся кушать. Покончив с паштетом, я принялся за сосисично-колбасный фарш под названием «Нежный». Затем, подумав, вскрыл шпик. Казалось бы, слишком жирный, он отлично пошел с хлебушком и чесноком, так же честно стыренным в той же столовой. Хорошо, не совсем стыренным, а взятым у рачительного командира хозяйственного взвода – но в этом случае получалось, что стырил он. Но ведь это было сделано с благими намерениями! К этому моменту вовсю закипело в кружке. Вспомнив, что забыл приготовить многофункциональный нож, я поспешно принялся рыться в карманах собственного рюкзака. В конце концов он нашелся. По счастью, к этому моменту залить горелку выкипающая вода еще не успела. С помощью имевшихся на ноже плоскогубцев я отставил кружку в сторону и встал перед новой дилеммой: что разогревать – что-то мясное или мясо-растительное? Каша в четырех пайках имелась либо рисовая, либо гречневая; из мясного выбор был богаче: собственно тушенка, фрикадельки и тефтели (тефтели в двух экземплярах). Мясо-растительное меню состояло из трех вариантов: мясо с фасолью, точнее, фасоль с мясом, мясо с морковью и зеленым горошком и мясо с картофелем. По трезвому размышлению я остановился на мясе с морковью и зеленым горошком, как на наиболее витаминном, но одновременно менее калорийном продукте. Калорий в виде съеденного ранее я забросал в себя выше крыши. Поставив консервы на медленный огонек, я занялся приготовлением кофе.

Если кто-то думает, что этот простой процесс занял у меня не более нескольких секунд, то он жестоко ошибается. Приготовление кофе в сложных полевых условиях жуткого ничегонеделания не терпит суеты. И я не спешил. В первую очередь поставил перед собой все еще исходившую паром кружку, затем достал из пакета для продуктов упаковочку сахара, аккуратно стряхнув сахар на донышко пакетика, острым лезвием ножичка вскрыл верхнюю часть, затем все так же аккуратно высыпал сахар в кружку, скрутил упаковочку и положил ее в пустую посудину из-под паштета. Взял еще одну упаковочку сахара и проделал с ней те же самые манипуляции. Затем достал порционную упаковочку кофе, со всей аккуратностью надорвал ее по специальному надрезу, высыпал в наконец-то переставшую исходить паром воду, тщательно размешал пластмассовой ложечкой, которая тут же слегка покоробилась, но не сильно (вода успела слегка остыть). Тут же была вскрыта и вторая упаковочка кофе. Высыпав его в кружку, я еще раз все тщательно перемешал. Теперь черный кофе «два в одном» был готов, предстояло превратить его в кофе со сливками. Для этого потребовалось две упаковочки сливок. Сливки во избежание слипания пришлось засыпать при постоянном помешивании. И наконец все готово, можно приступать к кофеепитию, чем я и занялся. Перекусив и тщательно протерев кружку гигиеническими салфетками, я сложил все бумажные упаковки в одну из консервных банок и, замяв ее с боков, превратил в почти плоскую плюшку, так же поступил и с остальными банками. Получившиеся компактные металлические пластины уложил друг на друга и смял в один небольшой комок. Комок этот сунул в полиэтиленовый пакетик и, завязав его, положил в один из боковых кармашков рюкзака. С приемом пищи было покончено. Пребывая в сытно-благостном настроении, я перестелил коврик на более удобную площадку и лег спать. Почти сразу мне начал сниться сон, и был он настолько глупый и дурацкий, что я его сразу же постарался забыть. Но спать дальше не получилось, я проснулся, проснулся с головной болью и щемящим ощущением беспокойства, поселившимся в моей грудной клетке.

То, что старику стало плохо, мне сообщил вездесущий Бубликов.

– Товарищ старший лейтенант, – взволнованно начал он, – старик Ибрагим за сердце схватился, вас зовет.

– Иду, – тут же откликнулся я, вскакивая с расстеленного на земле коврика. Привычно подхватив автомат, я почти побежал, на ходу скомандовав все тому же Бубликову: – Групповую аптечку захвати и за мной!

Наш проводник расположился где-то ближе к первой тройке ядра, туда я и направился.

– Набегался, старый осел! – невольно, одними губами, ругнулся я, увидев беспомощно раскинувшего руки старика, лежавшего поверх расстеленного на земле войлока.

– Уважаемый, вы посылали за мной, – начал было я, объясняя причину своего прихода, но старик повелительно похлопал рукой по глинистой почве.

– Сядь рядом! – потребовал он.

Я послушно сел и почувствовал вставший в груди ком – словно часть боли умирающего старика передалась мне и я принял ее как свою.

– Я должен был сделать это сам, – произнес он тихим надтреснутым голосом, – но время оказалось неумолимо. Я умираю.

– Не спешите умирать, сейчас проглотите таблетку нитроглицерина или валидол под язык, и все будет нормально, – нарочито бодро заверил я его.

– Не надо меня утешать, я умираю и знаю это, – старик, пересилив боль, улыбнулся, – иначе бы я тебя не позвал. Я же сказал, что должен был сделать это сам, но настал мой последний час, и потому слушай. У меня не так много времени.

Он ухватил меня за руку и крепко сжал, будто опасался, что могу уйти. Я подсел ближе, и он начал рассказывать.

– Мы идем в древний город Аквашоро́х, – сказал он. Я такого города не знал и хотя был уверен, что на моей карте его нет, невольно потянулся к разгрузке, вытащил карту, заглянул в нее и обомлел: некий город Аквашоро́х расположился десятью километрами южнее того места, где мы остановились на отдых. Но такого не могло быть! Еще вчера на его месте со стопроцентной точностью находилась безлюдная горно-пустынная местность. Но и карта не могла врать! Но я же только вчера… С другой стороны, не мог же кто-то ночью перепечатать мою карту?! Вот ведь, тоже мне, бесовские игры разума. Может, я, разглядывая местность, его пропустил, проскользил взглядом мимо? Что ж, это гораздо более вероятно, чем появление на карте барабашек в виде целого города, чье название теперь прямо-таки красовалось перед моими глазами. А почему бы и нет? Да так оно по-любому и есть, иначе придется поверить в то, что у меня в голове завелись тараканы. Придя к такой мысли, я успокоился, а старик продолжал рассказывать.

– Они заминировали город и готовятся уничтожить, – он закашлялся, – стереть с лица земли.

Я невольно вспомнил судьбу древней Пальмиры и еще десятка древних памятников и задал вопрос, на который сам давно искал и не находил ответа.

– Почему они это делают? – поинтересовался я. Объяснить подобное варварство маниакальной страстью игиловцев к разрушению старины я не мог, должна быть иная, скрытая ото всех причина, и старик мог знать ответ.

– Они ищут очень древнюю реликвию. – Голос стал хриплым, иногда старик прерывался, чтобы восстановить дыхание – воздуха ему уже не хватало. – Двадцать пять лет назад предатель сообщил врагам, что реликвия все еще цела и ждет только своего часа, дабы предстать перед человечеством. Он сообщил им, что она надежно скрыта под слоем веков. Большего он, по счастью, не знал… – Старик замолчал, жадно хватая ртом воздух, я протянул ему бутылку с водой, но он отрицательно помотал головой и нашел в себе силы продолжить. – Враги искали ее по всему миру и, отчаявшись найти, стали уничтожать все, что могло ее скрывать, надеясь если и не уничтожить, то хотя бы навеки погрести реликвию под обломками разрушенных до основания древностей.

Старик в очередной раз умолк. Молчал и я. Его слова упали на благодатную почву. Подобно лучам солнца осветив мое сознание, они высветили то, что ускользало от моего понимания раньше. А я-то всегда гадал, зачем радикальные исламисты уничтожают исторические памятники. Ларчик, как оказалось, открывался просто.

– А статуи Будды в Афганистане – это тоже их рук дело? – спросил я, и Ибрагим утвердительно качнул бородой.

– Да. Уничтожение статуй Будды в Афганистане преследовало ту же цель. Они надеялись обнаружить реликвию за спинами каменных исполинов. Безумцы! Конечно же, ее там не было… – Старец прервался и некоторое время лежал, с трудом втягивая в себя воздух.

– Сейчас принесут лекарства, – сказал я, но он отмахнулся от моих слов, как от назойливой мухи.

– Я умру, и мне ничто не поможет, ибо настал мой час, – в очередной раз заверил он меня, и я не нашелся что ему ответить. Если судить по ночному пробегу, то до его смертного часа было еще как до Китая боком. А старик продолжал:

– То, что вы знаете, то, что стало известно миру, – лишь малая часть из всего уничтоженного врагами. О нет! – Видимо, увидев у меня в глазах незаданный вопрос, старик помотал у меня перед лицом своим костлявым пальцем. – Они делают это не сами! Им ни к чему пачкать свои никогда не знавшие труда загребущие ручки. Для этого у них всегда находились чужие. Враги уничтожали святыни специально взращенными силами. «Аль Каида», «Талибан», ИГИЛ – лишь слепое орудие, выполняющее чужую волю. Фанатики, они даже не догадываются, что за их спинами стоят ненавистные им банкиры и ростовщики, много лет назад захватившие власть над всем миром. Все, что они совершали, все их злодеяния делались с одной целью: удержать власть. Они разрушали страны, сталкивали народы, заливали кровью целые континенты. Их цель – извратить людей так, чтобы они окончательно превратились в тупых, но работящих скотов. И тогда их власть будет непоколебима. Но вражеские планы могут быть разрушены словом правды. Враги знают это и боятся – и потому, дабы навеки вечные скрыть-похоронить истину, взрывают и разрушают все, до чего могут безнаказанно дотянуться и где Древние, по их мнению, могли спрятать священную книгу.

– Книгу? – Я не был уверен, что не ослышался.

– Да, книгу. Древнюю книгу. Книгу мудрости, продиктованную, по преданию, самим Богом. Книгу, которая, вернувшись в мир, принесет правду и изменит его до основания.

– Почему ее нельзя было привнести в мир раньше? – задал я вполне резонный вопрос.

– Чтобы ее в лучшем случае назвали подделкой? – спросил он с интонацией взрослого человека, рассказывающего прописную истину младенцу.

– Да, такое возможно, – невольно согласился я.

Старик сжал на миг искривившиеся болью губы, кадык его дернулся, но когда заговорил, голос его звучал хотя и тихо, но ровно.

– Но, вероятнее всего, реликвию бы уничтожили. Даже сейчас… – голос говорившего вновь прервался, – даже сейчас есть опасность, что ей не позволят раскрыть свои страницы. Слишком многое может поменяться в мире… – Он опять замолчал. Молчал и я.

«Как? Каким образом какая-то, пусть и очень древняя, книга может повлиять на современный мир? Повлиять так, чтобы все перевернулось с ног на голову или, правильнее будет сказать, вернулось к исходному, переставив все с головы на ноги?» Мысли скользили с лихорадочной быстротой, рассуждения вели в глубины истории и тут же выбрасывали в воображаемое будущее. Будущее прекрасное и потому невозможное. Я, всю жизнь живший в окружении многочисленных страхов нашего современного общества, был не в состоянии поверить, что возможно другое общество – справедливое, спокойное, такое, где не боятся идти глубокой ночью по спящему городу; где не опасаются за судьбу дочери, отправившейся на вечернюю прогулку; не страшатся потерять работу; где бабушка, всю свою жизнь работавшая для страны, не вынуждена лазить по помойкам из-за невозможности прожить на свою мизерную пенсию; где бизнесмен не трясется за семью и за свою жизнь только потому, что кому-то приглянулся его бизнес; где дороги строят те, кто умеет их строить, а не те, кто подмазал кому-то лапу и им отдали подряд на эти работы; где не «оптимизируются» школы и не закрываются больницы; где политик отвечает за сказанное слово, а не говорит поверх него еще десять; где народ с каждым годом живет лучше, а не опускается на дно по «объективным» трудностям; где природные богатства используются во благо страны, а не проедаются из-за бездарности высшего руководства; где работают технологичные заводы; где мужчина, работая на производстве, может позволить себе растить десятерых детей, а мать, воспитавшая их, ни в чем не нуждается в старости; где ученый живет лучше, чем депутат, а депутат принимает такие законы, что в стране становится лучше жить; где милиционер или полицейский (не важно, как его назвать) получает деньги не только за то, что раскрывает преступления, но и за то, чтобы их с каждым годом становилось все меньше, а уничтожив преступность под корень, получает право на пожизненную пенсию; где армия столь могуча и крепка, что ни у кого даже мысли не возникает напасть на такую страну.

Я, не в состоянии поверить в такое утопическое будущее, вырвался из оков безумных мыслей и вернулся к действительности.

– Вы должны спасти ее! – Старик приподнялся на локте, и в этот момент к нам подошел Бубликов, державший в руках медицинскую аптечку.

– Вот, – сказал он, протягивая мне упаковку нитроглицерина.

Я взял одну таблетку, бутылку с водой и обратился к старику, которому каждый новый вздох давался все труднее и труднее.

– Выпейте, вам станет легче. – Я действительно надеялся, что от нитроглицерина ему станет лучше.

– Нет, – он отрицательно покачал головой, – мне ничто уже не поможет. Оставь свои потуги. Слушай.

Я вдохнул, поражаясь его упрямству, и в очередной раз обратился в слух.

– Аквашоро́х собираются взорвать завтра в полдень.

– Почему именно в полдень? – не удержался я от вопроса, предположив в этом какой-то скрытый, сакральный смысл.

Старик понял это и невольно, даже сквозь терзавшую его боль, улыбнулся.

– В полдень привезут кинооператоров, чтобы они могли запечатлеть последствия этого безумия.

– Понятно, – ответил я, поражаясь и проницательности уважаемого Ибрагима и собственной дремучести. Я ведь и сам мог бы догадаться, ведь нынешние фанатики любят выставлять свои злодеяния напоказ. Как же, они хотят, чтобы их, уродов, запомнили. Что ж, мы запомним!

– Надо забрать реликвию, – старик опять вцепился в мою ладонь. – Забрать и унести ее оттуда раньше, чем они взорвут город. Иначе она может погибнуть!

– Мы заберем, мы успеем, – боясь волновать старика, быстро пообещал я.

– Но! – Ибрагим поднял свой перст. – Запомни: сделать это надлежит скрытно. Понимаешь, скрытно!

– Я понимаю. – Я действительно понимал: объявив о минировании древних руин, игиловцы одновременно объявили, что приведут механизм подрыва в действие немедленно при любом намеке на попытку его разминирования.

– Вас не должны увидеть! – Старик задыхался. – Нам следовало спешить, но мы были вынуждены отказаться от переброски вас вертолетами… Мы боялись, что враги обратят на них внимание, поймут, куда они направляются, и приведут угрозу в исполнение… Мы не могли… мы не можем рисковать.

– Я знаю, знаю, – принялся заверять его я.

– В самом Аквашоро́хе сейчас никого нет, – уверенно заявил умирающий. – Мелкие банды игиловцев или, как вы их сами называете, «агрюш», расположились на его окраинах. Они ведут наблюдение, но в город, опасаясь собственных мин, заходить боятся. Незаметно проскочить мимо них в Аквашоро́х нельзя. Даже ночью…

Скривившись, старик приподнялся, сел, взяв в руки валявшуюся тут же небольшую палочку, с проворством профессионального чертежника набросал на земле два разных плана.

– Надо знать пути. Покажи карту, – потребовал он. Я не колебался ни секунды, достал и раскрыл перед ним секретный документ. Признаться, после всего сказанного и после столь умело начерченного плана я нисколько не удивился, когда старик, взяв карту, быстрыми движениями сориентировал ее на местности. Подполковник оказался прав: наш уважаемый старец был непрост, ох как непрост! Похоже, тот еще перец! А тем временем старик все той же палочкой уверенно показал на небольшое, расположенное неподалеку от Аквашоро́ха? селение. – Видишь?

Я кивнул.

– Это село разрушено войной, и сейчас там никто не живет. Вот на этой схеме несколько его улиц, – палочка ткнулась в один из планов, – но тебя должен интересовать только вот этот дом.

– Что в нем? – спросил я, надеясь, что наконец-то хоть чуть-чуть в конце тоннеля забрезжила искорка, отражающаяся от цели нашего задания.

– В одной из его комнат начинается подземный ход. – Голос старика обрел вдруг твердость, я даже понадеялся, что смерть его все же не заберет. – Он ведет в здание, расположенное на центральных улицах древнего города. Вот сюда. – Старик показал на точку во втором из его планов. – Вам надо дойти до площади, посреди которой вы увидите… – мои минутные надежды оказались тщетны, старик сдержал стон, губы его искривились болью, – площадь… высокие колонны… – Ему снова стало не хватать воздуха, дыхание сделалось затрудненным, видимо на то, чтобы чертить и показывать планы, у него ушли последние, перед тем собранные в кулак, силы. – Запоминай, запоминай, не записывай, никто не должен знать… Предатель все еще жив, мы так и не смогли распознать его, – прохрипел он сокрушенно. Выпустил из руки прутик и повалился на спину, я едва успел его подхватить и осторожно положил на войлок. А в голове у меня крутилась только что сказанная фраза: «Предатель жив, мы так и не смогли распознать его…»

Теперь стала понятна причина той самой сверхсекретности, с самого начала окружавшей наше задание. Предателем мог быть где угодно.

– …Запоминай, – Старик уже говорил тихим шепотом, и я не мог понять: от того, что боялся, что его услышат лишние уши, или от завладевшей его телом слабости. – Запоминай, – в который раз повторил он.

– Я внемлю, – слегка высокопарно заверил я и полностью обратился в слух.

– Третья по счету от заката колонна хранит тайну входа. Найди отпечатки перстов строителя, первый из которых находится… – Старик начал перечислять мне последовательность моих будущих действий. Действий, видимо когда-то им самим заученных наизусть, но ни разу в жизни ему так и не пригодившихся. Он никогда не был там, куда отсылал меня! Никогда! И тогда я понял, почему с такой легкостью старец, уважаемый старец, бежал всю предыдущую ночь. Его несла на крыльях надежда прикоснуться к реликвии, прикоснуться к тайне, к тайне, которую он оберегал всю жизнь, к тайне, которую оберегали его предки – многие поколения до нас. И вот когда заветная цель их жизней стала так близка, он беспомощным кулем лежит и умирает в безжизненной расселине. Умирает, так и не прикоснувшись к божественной мудрости. Впрочем, как и многие до него. Какая ирония, недотянуть один день, и какая горечь.

Я попробовал представить, что может чувствовать умирающий старик, и не смог. Как не смог бы заглянуть в его душу, душу человека, отказавшегося от житейских благ и кровных уз ради противостояния злу.

– Спустившись в подземелье, ступай все время по пути солнца, – шептал старик, и я едва слышно ему вторил. – Не сворачивай в комнаты, ничего не трогай, когда увидишь лестницу, идущую вниз, остановись…

Продолжая шептать, он сообщил мне, как обнаружить потайную комнату, я запомнил.

– Дверь откроешь ключом. – С этими словами он как фокусник вытащил откуда-то из складок одежды и подал мне фигурный ключ.

Я со спокойной торжественностью принял его.

– А этим жми отпечатки перстов строителя. – В ладони его левой руки появилась небольшая каменная палочка-ступка.

Я взял ее и, приложив руку к груди, в знак почтения тихо спросил:

– Уважаемый, кому надлежит доставить реликвию?

Старец на пару секунд закрыл глаза, будто таким образом ожидая прозрения, затем широко распахнул их.

– Футляр с книгой передашь генералу Юрьеву. Ты видел его, – сказал он, и на его губах на миг мелькнула неожиданно легкая улыбка, будто он наконец-то сбросил с себя неимоверную тяжесть.

Я утвердительно кивнул. Относительно подполковника мои догадки оказались верны. А старик поднял руку, привлекая мое внимание:

– Не открывай футляра-короба, тебе это ни к чему… Во многих знаниях много печали, – посоветовал он, деликатно намекая на то, что много знающие долго не живут.

А я мысленно хмыкнул и с нарочито покорным согласием кивнул:

– Сделаем все как ты сказал, уважаемый.

– Хорошо. – Казалось, он был удовлетворен моими ответами, но продолжал беспокоиться. – Помни главное: что бы ни случилось, книга должна уцелеть… Она один из трех последних лучиков, способных пробить мрак тьмы и принести надежду.

Из последней фразы можно было заключить, что подобная реликвия имеется в далеко не единичном экземпляре. Где хранились остальные реликвии, оставалось только догадываться.

– Повтори… то, что я тебе сказал. Повтори, как найти книгу! – внезапно потребовал старик, и я принялся путано, но в целом правильно повторять последовательность своих действий, Ибрагим то морщился, то одобрительно кивал, в целом же у меня все получалось вполне приемлемо.

– Расскажи еще раз, – попросил старик, и теперь я сообщил о порядке предстоящих действий без малейшей запинки.

– Хорошо. – Старец закрыл глаза, но губы его продолжали шевелиться. – Здесь похороните, – попросил он, – здесь я дома. Сообщать никому не надо. Мать Земля знает, где я лежу, а остальное мирское, – совсем как знакомый мне батюшка закончил он. Закончил, сжал губы и тихо умер.

Почва в том месте, где он лежал, оказалась глинистой, твердой – до вечера мы копали могилу. Затем, завернув умершего старика в плащ-накидку, осторожно опустили и аккуратно закидали землей.

Глава 10

До наступления сумерек оставалось еще достаточно времени, и, плотно перекусив, я полностью погрузился в мысли.

После рассказа старика все встало на свои места: и невероятная с самого начала секретность, окутывавшая наше задание, как сейчас выяснилось, требовавшаяся по причине подлого предательства; и невозможность задействовать транспортную авиацию из-за боязни спровоцировать подрыв города; и даже давно мучавшая меня загадка уничтожения религиозными фанатиками исторических реликвий. Еще я подивился тому, с какой легкостью старец называл властителей мира своими именами, не делая привычных отсылок к легендарным и практически полумифическим козлам отпущения – масонам.

Едва стемнело, мы вышли. Шуршал под ногами песок, хрустели камешки. Идти пришлось через оросительные канавы заброшенного и потому почти засохшего от недостатка влаги виноградника. Откровенно говоря, переваливание с бугорка на бугорок изрядно выматывало. Возможно, следовало с самого начала обойти эту плантацию, но теперь выбранный путь менять было поздно. В итоге на окраину разрушенного войной селения мы вышли за полночь. Еще какое-то время ушло на то, чтобы отыскать среди развалин нужный нам дом, согласно нарисованному плану находившийся на самой окраине селения.

– Этот? – тихим шепотом спросил меня шедший рядом со мной Болотников, когда я уверенно свернул за поваленные взрывом стены глинобитного забора.

– Бесспорно, – так же тихо ответил я ему, и в самом деле нисколько не сомневаясь в собственной зрительной памяти. Это был именно этот дом – дом, обозначенный на рисунке старца. Уже начало светать, и можно было разглядеть его обрушившиеся стены.

– Что, круговая? – предложил мой заместитель, имея в виду занятие вокруг строения круговой обороны.

– Да, – легко согласился я, так как уже и без того собирался отдать подобающую команду. – А старших троек ко мне, пойдем искать вход!

Когда вызываемые прибыли, мы, спотыкаясь на обломках того, что когда-то было большим красивым домом, пробрались в комнату, где, по уверениям умершего, как раз и находился лаз в подземный ход.

– И, ексель-моксель, и как это до него теперь добраться? – зловеще прошипел стоявший за моей спиной Мухин.

– Н-да, – принялся почесывать голову Болотников. Я тоже был слегка офонаревшим от представшего перед нами зрелища: стены завалились вовнутрь, а сверху на них лежали обломки крыши.

– По одному человеку на фишках, остальных сюда. – Чувствуя, как начался отсчет отпущенного нам временного лимита, я начал действовать.

Чтобы не мешали, мы выложили автоматы на поставленный на сошки «ПКМ»[8], сняли с себя и положили неподалеку разгрузки и принялись за дело.

Как чуть позже выяснилось, самым трудным оказалось растащить крышу. Ковырялись мы с ней долго. Вначале работали в маскхалатах, затем разделись до пояса. Солнце, неумолимо двигавшееся к зениту, жгло кожу, почти мгновенно стирая своими лучами выступающий на ней пот.

В конце концов с крышей мы разобрались и взялись за обломки стен. С ними пришлось повозиться тоже весьма изрядно. И вот наконец-то в одном из углов Болотникову удалось обнаружить искомое.

– Командир! – обрадованно воскликнул он. Я тотчас устремился к нему и увидел под завернутым углом старого исшарканного ногами ковра вмурованное в пол металлическое кольцо.

– Разбираем до конца! – скомандовал я, первым принимаясь оттаскивать из нужного нам угла обломки некогда стоявшей тут мебели. При виде конечной цели своего труда мы, несмотря на усталость, заработали быстрее, и вскоре нам удалось очистить ковер и оттащить его в сторону. Я подошел и взялся за изъеденное временем кольцо, чей возраст был на тысячелетия старше охранявшего его тайну дома. Я взялся за кольцо и вместо того, чтобы потянуть, как сделал бы каждый, не знающий, как им воспользоваться, повернул его на полный оборот против часовой стрелки. И тут же раздался хруст разъезжающихся плит каменного пола. Через минуту нашим глазам предстал скрытый от посторонних глаз древний подземный ход, ведущий в центр древнего города.

– Экипируемся, охранение сюда! – тут же скомандовал я, и когда все были готовы к движению, не собираясь понапрасну терять отпущенное нам время, подал очередную команду: – За мной! – и первым начал спускаться по идущей вниз каменной лестнице. Прежде чем ступить во тьму, взглянул на часы – время приближалось к полудню.

На то, чтобы пройти подземный ход до конца, потребовалось не менее получаса, еще пять минут ушло на отпирание выхода и на то, чтобы выбраться на поверхность, находившуюся на высоте полутора метров. Вход в подземелье мы оставили открытым, выставив у него в качестве охраны вторую тройку ядра, а вся остальная группа поспешила отправиться на поиски реликвии.

– Командир! – Идущий рядом радист ткнул пальцем в один из каменных блоков, обращая мое внимание на уложенные по его краям белые мешки с торчавшими из них проводами.

– Вижу, – спокойно ответил я.

– Заминировано, товарищ старший лейтенант! – не отставал от меня радист, видимо решив, что я пропустил его слова мимо ушей.

– Мне придется тебя разочаровывать, товарищ младший сержант Синюшников, но таких приготовленных для подрыва зарядов я уже увидел более десятка.

– Правда? – вроде как даже не поверил сперва мне радист, но я ткнул его носом, показав на очередной попавшийся на пути взрывоопасный предмет, и он прикусил язык.

А город оказался буквально нашпигован взрывчатыми веществами. Кто-то и впрямь не жалел средств для уничтожения руин древнего города. Мы продолжали медленно двигаться по улицам Аквашоро́ха. Местами они едва угадывались – мощеная мостовая была давно и надежно погребена под обломками искрошенного временем камня. Но долго идти нам не пришлось: нужная нам площадь находилась неподалеку. Петлять мы тоже не петляли – еще издали я увидел высившиеся над развалинами гигантские колонны. Вход в подземелье должен был находиться у подножия одной из этих громадин, каждая из которых оказалась обвитой толстыми колбасами пластида. «Третья по счету от заката». Вспомнив наставления старца, я машинально отметил местоположение солнца и, по компасу определив направление на восток, подошел к третьей по счету колонне. Теперь оставалось найти «отпечатки перстов строителя».

Я присел на корточки и, двигаясь «гусиным шагом», начал медленно обходить колонну по кругу. Первый след «перста» обнаружился почти сразу. Он находился, как и было сказано, на высоте «одного локтя» и нисколько не напоминал отпечаток человеческого пальца, скорее, походил на след случайно отпечатавшейся на камне ракушки. Второй отпечаток пришлось искать дольше, он был выше на один перст, правее на два локтя и скрывался под падавшей на него тенью от завязанной в брезент взрывчатки. Если бы не знал относительно точное местонахождение этой точки, я бы никогда его не нашел. Третий отпечаток нашелся на высоте двух локтей, четвертый… пятый… шестой… наконец все семь «следов перста строителя» оказались найдены. Я облегченно вздохнул и достал из кармана отданную мне стариком каменную палочку. Чтобы открыть проход, следовало надавить палочкой на «персты» в правильном порядке. Конечно, мне было понятно, что изначально в последовательность и расположения этих точек, и нажатия на них была вписана какая-то математическая формула и одно проистекало из другого, но мне, не искушенному в математике, недоставало знаний, чтобы вывести соответствующее соотношение, и потому только и оставалось, что воспроизвести наизусть заученную последовательность. Главное – не перепутать, а время начинало поджимать. Сжав палочку в руке, я, стараясь не зацепить плотно обтягивавший колонну «пояс шахида», сильно надавил на первую выемку. И ничего не почувствовал – камень не подался ни на миллиметр. Я надавил еще раз, теперь уже из всех сил, и что толку? В голове даже мелькнула мысль: не перепутал ли чего умирающий старик? И тут же еще более неприятное: «А что, если он пошутил?» Нет, я никогда бы не поверил такой глупости! И потому, прокрутив в голове последовательность нажатия этих древних «кнопок», я принялся приводить их в действие. Чтобы надавить на вторую выемку, пришлось даже слегка потеснить смертоносную «змею», а чтобы нажать на последнюю, седьмую, потребовалось встать на цыпочки. Встать, нажать и резко отпрянуть от внезапно раздавшегося под ногами грохота. Плита справа от меня, будто провалившись, резко рухнула под землю, открыв падающим почти отвесно лучам солнца идущую вниз каменную лестницу.

– Илья и радисты со мной, остальные на месте. Козел, ты за старшего! – скомандовал я и с оружием на изготовку начал опускаться в подземелье. Но почти тотчас понял: оружие здесь не потребуется – под ногами лежала многосантиметровая и, как мне показалось, многовековая пыль. Ни одного заметного отпечатка на каменном полу не наблюдалось.

Узкий каменный лаз уводил нас все дальше от входа и проникавшего в него солнечного света, вскоре тьма окутала нас со всех сторон, мне пришлось достать и включить электрический фонарик. Топот ног, мечущиеся по стенам тени. Лаз разветвляется на все новые и новые, уводящие вдаль ходы, возможно скрывающие свои собственные, не менее важные тайны, но я все время забираю вправо – «по пути солнца», как выразился умирающий. Иногда попадаются открытые двери, ведущие то в небольшие комнаты, то в гигантские залы, осветить которые света моего фонаря совершенно недостаточно, пару раз попадались ниши, в которых блестели какие-то украшения, но мы спешили дальше – ни я, ни мои спутники, получившие строгий приказ ничего не трогать, не обращали на них никакого внимания. Наконец ход пошел под уклон, внизу мелькнула узкая каменная лестница, и я понял, что мы пришли. Дальше нам не надо. Наша дверь где-то в стене, справа, тут рядом, не доходя до лестницы десяти шагов. Теперь следовало найти «черную кошку в темной комнате» – а именно обнаружить среди небольших бронзовых плиток, покрывающих каменные стены, одну-единственную, открывавшую проход к нужной нам двери. Я начал вспоминать наставления старца и, наконец вспомнив, уверенно надавил на одну из плит. Она с трудом подалась, и тут же целый фрагмент стены ушел в сторону, а нам открылся небольшой проход, перекрытый каменной дверью. На этот раз выискивать ничего не требовалось: в левой стороне двери виднелось узорное отверстие, напоминавшее обыкновенную замочную скважину. Я вытащил из кармана длинный изразцовый ключ и, вставив его, трижды повернул «по ходу солнца». Но дверь не открылась – с досады я пнул ее ногой, сверху посыпалась пыль. И опять несколько секунд ничего не происходило. Пыль с потолка продолжала сыпаться, я пнул еще раз, и дверь наконец-то поползла в сторону. Луч моего фонаря заскользил по помещению, открывая моему взору запыленную комнату.

Пыль покрывала все: и белую статую одетого в просторные одежды мужчины, и одетую в почти такие же, но еще более просторные одежды каменную женщину, и стоявший у их ног кувшин, и два вырубленных из камня кресла, и стоявший меж ними столик из белого мрамора. Все это в другое время само по себе могло бы представлять неимоверную историческую ценность, но не сейчас. А меня они в этот момент не интересовали вовсе. Мой взор притягивало другое – на каменном столике лежал кожаный короб. Я осторожно к нему приблизился и застыл столбом, не решаясь прикоснуться к его запыленной поверхности. За спиной сдерживали напряженное дыхание Болотников и оба моих радиста.

– Свети! – Я передал Илье фонарь и закинул автомат за спину. С детства мечтал найти клад, с детства грезил раскопками и древними тайнами. И вот сейчас стоял на пороге… нет, не открытия и даже не тайны, а чего-то большего – реликвии, способной, по словам уважаемого старца, перевернуть мир. Вещи, которую многие столетия тщетно пытались найти и уничтожить наши враги. Столетиями они подтирали и подменяли летописи, уничтожали свидетельства и памятники. Но в мире все еще оставался один экземпляр книги, которая, возможно, могла и должна была переменить все.

Я чувствовал, как учащенно бьется сердце, мне даже казалось, что в тесноте каменного помещения оно гремит полноценным набатом, но мне так только казалось. Сглотнув, я осторожно прикоснулся пальцем к коробу, служившему футляром таинственной реликвии. Невесомая пыль коснулась кожи. Я убрал руку – в пыли осталась небольшая ямка. Нагнувшись, я дунул, в воздух поднялось пылевое облако. Я подул сильнее, пыль полетела во все стороны, захотелось чихать, зато верхняя поверхность короба очистилась и стало видно, что кожа, из которой он сделан, темно-бурого цвета с выделяющимися местами еще более темными пятнами. Я дунул вновь, окончательно сдувая вековую пыль. Синюшников за моей спиной громко чихнул. Мне стало жарче, и я невольно потянул рукой край ворота. Стоять так дальше было глупо и не имело смысла. Старик сказал: «Брать футляр и уходить». Ну уж дудки, меня слишком долго держали в неведении, чтобы я вот так взял и отказался от познания тайны. Во многих знаниях много печали? И пусть. Ведь, с другой стороны, в знании сила. И я решился, но прежде чем попытаться открыть и увидеть содержимое короба, я повернулся к своим спутникам:

– Парни, я собираюсь открыть это, – кивок на покоящийся на столе футляр-короб, – если кто из вас боится древних демонов, – я ухмыльнулся, – тот может выйти и навсегда забыть, что кто-либо хотел его вскрыть, кто же пожелает остаться, пожалуйста, оставайтесь, но запомните: что бы там ни было, чего бы мы ни увидели, это должно исчезнуть из нашей памяти как страшный сон. Этого не было! Понятно?

– Так точно, – деревянными голосами и абсолютно по-военному ответили все трое. И никто не шелохнулся. Я одобряюще кивнул и осторожно взялся за стягивающие короб кожаные ремни. Они оказались на удивление эластичными. Щелкнули смыкавшие их замки, и я приподнял такую же кожаную крышку. Плотно вложенная в его отделанное мягкой замшей внутреннее пространство, там действительно лежала очень большая, да что там говорить, огромная, просто массивная книга. Блиставшая золотом своего оклада и украшенная невероятной вязью идущего снизу вверх с небольшим наклоном названия, она казалась волшебной. От всего ее внешнего вида веяло неимоверной древностью, и тем не менее замысловатая буквенная вязь постепенно складывалась в знакомое для меня слово.

– Авеста, – не веря своим глазам, вслух прочитал я. «Авеста»??? «Авеста» – это было невозможно! – легендарная книга сейчас лежала прямо передо мной. Можно было бы засомневаться, но стал бы кто рисковать жизнями стольких людей, если бы это было не так? Я, затаив дыхание, отцепил смыкавшие оклад серебряные цепочки, осторожно, опасаясь, что книга сейчас рассыплется (и все же не в силах противостоять искусу), перевернул страницу. Не знаю, что я ожидал увидеть, но только не это. Я был поражен и, вместо того чтобы хватать книгу и уходить, я как завороженный вглядывался в текст, именно что в текст, а не в бессмысленное для меня переплетение древних букв: текст ЧИТАЛСЯ! Это невероятно, это невозможно, но я мог прочесть написанную тысячи лет назад книгу. Я понимал не все слова, но смысл написанного становился мне понятен. Я стоял и, перебегая со строки на строку, не мог оторваться от открывшейся мне тайны. Тайны, которую я постиг, даже не зная общего содержания книги. Протоязык – язык, давший начало множеству разлетевшихся по всему миру языков, – являлся старославянским. Я замер как громом пораженный: получалось, старец был прав и вся деятельность ИГИЛ была направлена исключительно для уничтожения подобных доказательств. А стоявшим за спинами фанатиков лицам действительно было чего опасаться: если «Авеста» явится в свет, то не знаю, как там перевернуть мир, а историю переписать придется точно.

– Командир, – Болотников положил руку мне на плечо, и я с трудом, но очнулся от сковавших меня раздумий, – уходить надо.

– Ты видишь, что это?

– Да, – ответил он просто. И чтобы развеять мои сомнения в его понимании значимости данного события добавил: – Нам слишком долго и упорно историю писали не те люди.

Я кивнул, соглашаясь. Захлопнул книгу. Осторожно поместил ее в кожаный футляр. Закрыл его и затянул кожаные ремни.

– Данила, – окликнул я радиста, – снимай рюкзак!

Тот без промедления выполнил мою команду.

– Радиостанцию Веденину. – И уже обращаясь ко второму радисту: – Вадим, связь на тебе!

– Что, когда выйдем, с нашими связаться? – тут же откликнулся он.

– Нет, – я отрицательно покачал головой, – полное радиомолчание. Не забывай: мы на территории противника, а в этом районе работает несколько станций РЭБ[9]. Так что связь только в случае обнаружения. Будем надеяться, что обойдемся без связи. Данила, держи рюкзак.

Скомандовав, я взял со стола футляр с «Авестой» и со всеми предосторожностями опустил его в раскрытое зево «РР»[10].

– Отвечаешь головой, – на полном серьезе предупредил радиста и повернулся к Болотникову: – и ты тоже.

– Понял, не дурак, – ответил тот. А я продолжил:

– Поставишь его в свою тройку сразу за Бубликовым. Что бы ни случилось, вы должны доставить книгу в расположение наших войск и отдать генералу Юрьеву. Да не смотри на меня так – старик сказал. Да, это тот самый подполковник. Ему. Никому другому. Даже комбату или ротному. Никто, кроме нас, не должен знать. Я так понимаю, если наша миссия удастся, это будет только полдела. Откуда-то идет утечка информации, а книгу еще в Москву доставить надо. Но это уже не наши проблемы. И кстати, что у нас по времени? – спросил я и взглянул на свои часы.

– Черт! – До означенного момента подрыва оставалось совсем немного.

– Уходим!

Я дождался, когда все выйдут, и закрыл вход в помещение – три раза повернув ключ против движения солнца, то есть против часовой стрелки. Скрытый механизм пришел в движение. Что-то хрустнуло, заскрежетало, и каменная плита встала на место, скрыв за собой тайную комнату. Сунув ключ в карман, я покинул проход, задержался на несколько секунд, чтобы включить механику, возвращавшую на место стену, и побежал догонять своих спутников.

Уже на выходе вновь взглянул на часы: до момента «Ч» оставалось всего ничего, уехавшие за корреспондентами игиловцы уже должны были вскоре вернуться. Следовало поспешить. Хорошо, не пришлось долго возиться с поднятием плиты, закрывающей вход в подземные лабиринты, достаточно оказалось найти на площадке перед колонной выступающий из брусчатки камень и наступить на него ногой. Опять же с неимоверным грохотом все вернулось в начальное положение.

– Уходим. Бегом! – скомандовал я, и мы побежали. Вперед, направо, еще раз направо, обратно по уже знакомым улицам. Так что до подземного хода мы добрались быстро. Но не успел я подумать, сколь нам сильно сегодня везет, как из соседней улочки высыпала ватага игиловцев.

– К бою! – рявкнул я, вскидывая оружие, и тут до меня дошло, в каком городе мы находимся. Нет, я не имел в виду историческую ценность окружающих нас развалин, которым можно нанести вред пулями и осколками. О нет, все было гораздо приземленнее и страшнее: в моих мыслях фраза «в таком городе» означала лишь его сплошное минирование, и ничего больше. Один голый прагматизм и никакой романтики. От попадания пули какой-нибудь из заложенных по всему Аквашоро́ху зарядов мог бы и детонировать. А рвани один, и это неминуемо привело бы к детонации всего остального. Будь здесь исключительно тротил, к тому же без детонаторов, я бы еще решился на ведение боя, а тут едва ли не половину взрывчатки составляли самостоятельно скомбинированные смеси.

Глава 11

– Отставить, не стрелять! – рявкаю громче прежнего я и жестом вращающейся руки заставляю своих бойцов бежать дальше. У игиловцев соображалка работает хуже или же поскорее стремятся попасть к гуриям? Что вернее – не знаю, но они открывают беспорядочный огонь.

– Быстрее! – ору я, чувствуя собственную смерть обеими беспрестанно двигающимися лопатками. Головняк полностью скрывается в темном чреве подземного лаза, следом прыгает пропущенный Болотниковым вперед радист, затем прыгает он сам, я бегу следом, но останавливаюсь, дожидаясь чуть приотставший тыл. Пропускаю вперед Мухина и прыгаю последним, не забывая при этом нажать рычаг, запирающий за нами вход, при этом еще и успеваю увидеть, как пущенные нам вслед пули выбивают из стен древних зданий каменную крошку.

Сколько я пробежал шагов от входа? Восемь? Десять? Чуть больше, когда пуля одного из так и не образумившихся агрюш достигла совершенно закономерной цели? Не известно. Как не известно, успели киношники отснять столь желанные игиловцам кадры или нет, но картина разрушения должна была выглядеть поистине устрашающей – грохот разбежавшейся по городу почти что цепной реакции потряс землю. Монолитные стены подземного хода затрясло в лихорадочной дрожи, с потолка посыпалось, кое-где начали коробиться и выворачиваться каменные плиты.

– Живее! – потребовал я, но едва ли кому-либо из разведчиков требовалось понукание – быть погребенным заживо не хотел никто. Если так, то тогда уж лучше было бы остаться в городе вместе с теми, надо думать, мгновенно умершими игиловскими безумцами.

Бежали не останавливаясь, и обратный путь по подземному ходу мы преодолели минут за десять. Увы, у входа нас уже ждали, разве что нам повезло – не ожидали они нашего столь стремительного появления. Выбежавший первым Козлов срезал длинной автоматной очередью обоих сторожей, находившихся у входа. Упавший на землю Чебуреков прижал тех, кто находился в доме напротив. Федотов швырнул гранату через забор и, выбежав следом за взрывом, расстрелял каким-то чудом избежавшего смертельных осколков игиловского пулеметчика. Пока подразделение ИГИЛ, как оказалось, в тот момент усиленно молившееся где-то в тени чудом уцелевшего сада, опомнилось и схватилось за оружие, мы успели развернуться и приготовиться к бою.

– Связь с нашими! – приказал я Виденину. Теперь, когда мы себя обнаружили, смысла хранить радиомолчание уже не было.

– Что доложить? – спросил он, и я, не задумываясь, ответил:

– Ведем бой, требуется помощь, наши координаты, – сказал и отдал ему навигатор.

– И что еще? – Виденин уже готовился «качать» связь.

– Что задание выполнено. – В ожидании схватки я чуть было не забыл про самое главное.

– И все? – попросил радист окончательного уточнения.

– И все, – утвердительно кивнул я, разжевывать, что почем, не собирался, будучи в полной уверенности в том, что те, кому нужно, поймут, а остальным о том, что реликвия у нас в руках, и знать не положено.

К этому моменту стало понятно: вырваться отсюда без посторонней помощи вряд ли получится. Мы находились на окраине селения: впереди разрушенные постройки с десятками ИГИЛовцев, за спиной – открытая на несколько сот метров, совершенно голая местность.

– Командир… – Рядом со мной материализовался Болотников. – Командир, – повторил он, – что предпримем?

Вопрос был задан хороший, но путных ответов у меня на него не было. Прорываться, как я рассудил, дело гиблое. Отходить – голая как коленка равнина. Оставался еще подземный ход, по которому можно было бы отступить в Аквашоро́х… Видимо уловив мои сомнения, Болотников и предложил:

– Может, назад в город?

Я отрицательно покачал головой.

– Илюх, попробовать бы можно, но где гарантия, что ход не обвалился от сотрясавших почву взрывов? И даже если он уцелел, кто сказал, что выход из него не окажется завален каменными блоками?

– Давайте кого-нибудь по нему отправим, пусть проверит?

Я усмехнулся:

– Он сколько будет ходить? Все устали, так что туда-обратно, считай, больше чем полчаса. Думаешь, к тому времени нам кто-то даст возможность спокойно уйти в подземный ход?

– Гм… – Илья задумался.

– К тому же, – продолжал я, – слишком велик риск обвала, а я не хочу оказаться заживо замурованным в земляной толще.

– Ну да, так-то оно, конечно, – согласился Болотников и машинально прошелся рукой по заполненной магазинами разгрузке, как бы проверяя, все ли на месте.

– Так что выбор у нас один.

– Принять бой, – сделал верный вывод мой зам, – и держаться до последнего.

– Да, и желательно до последнего агрюши. – Я улыбнулся, теперь, после разговора с Болотниковым, решение принять бой казалось мне однозначно верным.

– Ладно, я пошел, – сказал Илья и направился к своей тройке.

– А я, пожалуй, по всем пробегусь, – пробормотал я себе под нос и, пользуясь замешательством противника, поспешил выполнить сказанное.

Пока я проверял, насколько подходящие для обороны позиции заняли мои разведчики, радист передал и принял сообщение.

– Командир, – обратился он ко мне, сияя улыбкой, как начищенный самовар – боком, – за нами вертолетное звено вылетело.

– Хорошо. – Приняв к сведению полученную информацию, я заставил себя выдавить на лице улыбку. И в самом деле, не разочаровывать же бойца, напомнив ему о том, что вылетели и прилетели – две большие разницы. До их прилета еще продержаться потребно. А это уйма времени. Меж тем противник, закончив собственное развертывание, решил завершить дело по-легкому.

– Русские, сдавайтесь! – прокричал выглянувший из-за глинобитной стены бородач. Судя по отсутствию акцента, один из последних остававшихся в живых «земляков».

С ответом мы не затянули и на выдвинутое предложение ответили снайперской пулей. Точнее, ответил Литовцев, и крикун с пробитой башкой повалился на землю. А кто виноват? Пусть не высовывается. Тоже, нашли что предлагать. Любой идиот знает, как сдаваться в плен к игиловцам. В случае проигранного боя лучше умереть сразу. Попадать в их лапы можно рекомендовать разве что только тем, кто жаждет принять смерть мученическую. Мы такой кончины себе не желали и потому предпочли драться.

Огонь из автоматов мы открыли, когда несколько агрюш тихой сапой попытались обойти нас с фланга. Панас с Каруселько отработали. И сразу на наши позиции обрушилась лавина свинца, поднявшая небольшую песчаную бурю из летящей во все стороны почвы. Головы не поднять. Если бы не «ТР-4/14»[11], привезенные тем самым подполковником и выданные перед выходом на каждого, наблюдение за противником существенно бы осложнилось. А так лежишь себе в укрытии и в окуляр поглядываешь. Цель выбрал и только тогда со стволом высунулся и выстрелил. Сменил позицию, посмотрел, выстрелил, опять сменил…

«ТР-4/14» с изменяющейся длиной, легкие, не то что те железяки, которые у нас до этого были, – вещь хорошая, а носить накладно.

– Олег, – вызвал я по рации одного из снайперов, – на крыше видишь типы суетятся? Возьми под контроль.

– Уже, – ответил снайпер, и один из «суетившихся» кулем свалился вниз, потом рухнул второй, третий куда-то делся сам, и почти приготовленный к открытию огня крупнокалиберный пулемет остался бесхозным.

– Командир, слева обходят! – доложился Болотников.

– Спокойно, – отозвался я, – далеко не обойдут.

И действительно, обход слева не имел смысла – слева только узкая линия деревьев, а дальше открытое поле. Большой толпой не полезешь. А если с дурма полезешь, то под выстрелами всего одного автомата окажутся сразу все наступающие. А они полезли и тут же за это поплатились. Агрюши на гибель своих соратников обиделись и постарались отомстить: нашу позицию прямо-таки закидали гранатометными выстрелами. Но без особого результата – докладов ни по убитым, ни по раненым не поступило. И сразу же игиловцы пошли в атаку. Их, сволочей, оказалось больше, чем я рассчитывал. Шквал огня, пули шлепают справа, слева, впереди, над головой, кроша камень, выбивая серую пыль из укрывающей меня стены, визжат осколки ВОГ, гранатометных выстрелов и прочего, прочего, прочего.

– Жека, прижми центр! – прохрипел я в рацию, требуя от головняка подняться и вести огонь по наступающим. Тем самым, возможно, обрекая кого-то на скорую гибель. Но иначе нельзя, иначе фанатики подойдут на излишне близкое расстояние, и тогда гибель будет грозить всем. Сам стреляю, стреляет распластавшийся справа и чуть сзади Виденин, тыловая тройка тоже в боевых порядках, вне боя остались мой заместитель старший сержант Болотников, младший сержант Синюшников и Бубликов – у них строгий приказ: «Не высовываться». Если совсем прижмет, задействуем план «Б» – начнем прорываться к винограднику. Точнее, прорываться будут они, а мы обеспечим прикрытие. Все это проносится в моей голове с какой-то отрешенностью, нет, не обреченностью, а именно отрешенностью, будто происходящее меня не слишком касалось, как в кино сопереживаешь, но издали. Из этого полубезумного состояния меня вывел незнакомый голос, донесшийся из моего «Авиатора»:

– Стриж Чистильщику: подлетное время семь минут.

И почти сразу же:

– Я Крокодил-2, я Крокодил-2, слишком плотный огонь, слишком плотный огонь, – сообщил командир экипажа вертолета прикрытия, явно оказавшись в огневой ловушке.

– Я Крокодил-1, у меня повреждения, ухожу на базу, ухожу на базу. Стриж, вы без прикрытия, как понял меня, Демьяныч? Как понял?

– Нормально все, Лева, – отозвался командир Стрижей, и тут же в микрофоне еще один голос:

– У меня штурман и бортач ранены, – сообщил командир экипажа Стрижа-2, – меняю курс.

– Уходи, – поддержал его решение командир пары. – Чистильщик, мы идем к тебе. – Теперь я наконец-то узнал голос командира Стрижа-1. – Принять сможешь?

– Попробую, – не стал я преувеличивать свои возможности, – центр площадки обозначу дымами, как принял?

– Принял тебя, жди в готовности. Иду к тебе.

– Стриж-1, Стриж-1, вернитесь немедленно! – потребовал неизвестный мне руководитель полетов.

– Нормально все, – отозвался Стриж-1, и я услышал шум приближающихся винтов.

– Илья, дымы! – Подав команду, я выстрелил в набегающего игиловца и перекатился в сторону. – Всем приготовиться, по моей команде огонь из всего оружия. В первую очередь отходит первая тройка ядра, – переиначил я порядок посадки в винтокрылую машину. – Остальные… – приподнявшись над служившим мне укрытием куском глинобитной стены, я начал стрелять в мелькающие среди развалин фигуры, и окончание фразы процедил сквозь стиснутые зубы: – согласно ранее купленным билетам.

Звук вертолетных винтов нарастал. Я сменил магазин, и в то же мгновение из-за небольшого взгорка вывалилась винтокрылая стрекозка. Стелясь по земле, едва не задевая колесами то там, то сям торчавшие из земли камни, «МИ-8» стремительно летел в нашу сторону.

– Огонь, из всех стволов! – рявкнул я, и тут же: – Илюха, пошел!

Скомандовал, и прямо перед моим лицом все расцвело взрывом, меня приподняло и швырнуло на обломки глиняной стены. Я потерял сознание. Когда очнулся, меня, крепко взяв под руки, куда-то тащили. Почувствовал боль в отбитой спине, и сразу же вернулись звуки: трещали выстрелы, свистела винтами «вертушка».

– Нате вам, твари! – орал Нигматуллин, его автомат рявкал короткими очередями. Лежа в кругу винтов, садил из пулемета Прокофьев.

– Отпустите меня! – рявкнул я, останавливая тащивших меня бойцов.

– Очухался, – без всякого пиетета выдохнул тащивший меня Литовцев и, остановившись, совместно с составлявшим ему пару Опанасенко поставил меня на ноги.

– Вперед, в «вертушку»! – опять рявкнул я, кроме отбитой спины, совершенно ни в чем не ощущая на себе последствий взрыва, и, выхватив свой ствол у Артура, развернулся к противнику.

– Живее, живее! – орал выскочивший из вертолета и отчаянно отстреливающийся Кузьма Иванович.

– Муха, отходи! – в свою очередь прокричал я, и ствол моего автомата окрасился пламенем.

– Пошел! – рявкнул Константин. Прокофьев вскочил, подхватил с земли пулемет и в три прыжка оказался около двери. Нигматуллин бежал следом, прикрывавший их Мухин, перезаряжая оружие, слегка задержался, но тоже уже успел вбежать под свод мелькающих над головой лопастей. Так что в момент, когда из-за ближайшего завала выглянул державший на плече гранатомет игиловец, оказался как раз на одной с нами линии. Стрелять я не мог, уйти в сторону, чтобы открыть огонь, не успевал, Кузьма Иванович, закинув автомат за спину, готовился убирать лестницу… Все складывалось сквернее некуда. Гранатометчик выстрелил – коричнево-зеленая боевая часть, выплюнутая огненной вспышкой, понеслась в нашу сторону.

– Звездец! – выдохнул я, даже не пытаясь бежать или падать на землю. Вертолет был обречен. Тем, кто сумел бы выжить, предстояло умереть чуть позже – на открытой площадке долго не продержаться. Граната приближалась, еще доля секунды, и все будет кончено. Неожиданно, будто ударившись в невидимую стену, гранатометный снаряд взорвался, дымное облако взрыва вспухло в метре от кончика вращающихся винтов. Меня обдало душной воздушной волной, и вокруг свистнули осколки, брошенный на колени Мухин оторопело пялился в землю.

– В вертолет быстро! – проорал я, и Костя рванул с места не вставая – на четвереньках. Затем вскочил и скачками влетел в открытую дверцу. Я успел заметить, что левый рукав у него разорван и светлая ткань быстро напитывается кровью.

– Взлетаем, взлетаем! – кричал борттехник.

– Получи, суки! – палил в иллюминатор Козлов, его активно поддерживали Федотов и севший у турели Чебуреков. Вертолет заскользил вперед, стремительно набирая скорость. Позади суетились упустившие добычу агрюши. Уф ты, опять повезло. Если не считать мелких царапин, отделались почти бескровно. Слева на горизонте виднелись горы, справа расстилалась сплошная зеленка, трижды из нее вслед нам неслись вражеские трассеры, но все разы проходили мимо. Один раз заработал курсовой пулемет, но когда ребята попытались обнаружить цель в иллюминаторы, ее уже нигде не было. Преодолев линию, разделяющую две противоборствующие стороны, «МИ-8» поднялся выше. К нему присоединились четыре дополнительно высланных вертолета сопровождения. Еще какое-то время спокойного полета, и вот мы дома. Внизу на площадке приземления стоял уже знакомый «уазик» – подполковник, а точнее, генерал-лейтенант Юрьев ждал нашего прибытия. Тут же крутил винтами новенький вертолет, покрашенный в цвета российского флага. Едва «МИ-8» коснулся почвы, Юрьев бросился в нашу сторону.

– Данила, доставай посылку! – Я повернулся к и без того суетившемуся у рюкзака радисту.

– Сейчас, сейчас! – заверил он, поспешно доставая и отдавая мне требуемое.

И я, приняв от него тяжелый футляр-короб, самым первым спустился по любезно опущенному Кузьмой Ивановичем трапу.

– Она на месте? – сквозь свист замедляющих ход винтов поинтересовался генерал.

И я, сделав вид «сие мне неведомо», неопределенно пожал плечами и невинно поинтересовался:

– Кто она? – но меня в очередной раз проигнорировали. Еще бы, судьбы мира решаются, а тут какой-то стралей со своими вопросами лезет!

– Давай сюда! – Генерал почти выхватил футляр из рук и, не сказав даже спасибо, быстрым шагом, почти бегом помчал к раскручивавшему винты правительственному вертолету. Что ж, мы «благодарнастев» и не ждали. Быть бы живу.

Глава 12

Передав футляр-короб, что называется, с рук на руки, я отправил своих ребят в расположение, а сам решил немного подзадержаться и подошел к курившим неподалеку летчикам.

– Слушайте, фигня какая-то получается! – начал было я, но был перебит мгновенно натопорщившим иглы штурманом.

– Это ты к чему? – насторожился он, но я сразу примирительно поднял руки, миролюбиво показывая раскрытые ладони.

– Нет, нет, мужики, все в порядке, без претензий! – заверил я по большому счету спасших нас летунов. – Наоборот, спасибо! Если бы не вы…

– Да ладно тебе, – отмахнулся командир, – но ты, кажется, с фигни начал?

– Ага, – не стал отнекиваться я. – У меня тут одна занимательная задачка нарисовалась, а кроме вас, мне обратиться не к кому.

– Послушай, не тяни, – нетерпеливо потребовал Кузьма Иванович, – давай по-быстрому, а?

– По-быстрому? Хорошо, – согласился я, – но слишком уж по-быстрому не получится. Тут дело такое, почти деликатное…

– Не тяни, а?

Я недобро взглянул на погоняющего, но отвлекаться на него не стал:

– Я, мужики, хочу, чтобы вы мне с самим собой разобраться помогли. А то всякая ерунда в голову лезть стала.

– И мне тоже, – брякнул Кузьма Иванович.

– Помолчи, – цыкнул на него командир, – дай человеку сказать.

– У меня с картой какая-то фигня последнее время творится, – сообщил я и вынужденно добавил: – или с головой.

– А поподробнее? – тут же заинтересовался штурман, и было в его взгляде что-то такое, что во мне почему-то появилась уверенность, что я обратился как раз по надлежащему адресу.

– Да этот город, Аквашоро́х, ума не приложу, откуда он взялся: пустота там раньше была. Вечером карту смотрел. А потом гляжу – город. Хоть убей, помню, не было на карте вчера этого «артефакта». – Я развел руками, показывая степень своего недоумения, и тут же увидел, как возбудился штурман.

– А я вам что говорил? – Он обвиняюще уставился на своих товарищей. – Не было этого долбаного города на карте, не было! А вы: мне померещилось, померещилось… И у кого белки в глазах чешутся? Говорю, у меня память! Не было такого города. Не было. Во всей Сирии такого города не было. Ни-ко-гда!

– А теперь есть, – задумчиво произнес командир. – Вот черт! И как это может быть?

– И тот лесок у меня на карте появился, – пришибленно сообщил штурман. Я тут же заглянул в свою карту: и верно, лес, на который мы тогда упали, теперь на карте был. Но ведь точно его раньше там не наблюдалось. Зуб даю! Какие-то чудеса и впрямь творились с моей картой – что-то на ней постоянно, пусть и неуловимо, но менялось.

– Чертовщина какая-то! – сделал общий вывод Дружинин.

– А мне тут еще сны дурацкие сниться стали, – рассеянно сообщил я.

– И мне, – опять встрял борттехник, – бабы почти каждый день снятся, и такие все впрямь дуры…

– Кузьма Иваныч, помолчи, не ерничай, – потребовал командир, и борттехник, приложив палец к губам, слегка попятился, выражая своим видом полную покорность.

– Давай свой сон выкладывай! – подбодрил меня штурман, и я, стараясь передать все как можно более дословно, начал рассказывать.

– Мы остановились на склоне холма, и я лег спать. Почти сразу уснув, вдруг увидел стоявшего перед собой высокого человека, лицо которого, как я ни пытался, разглядеть не удавалось, все остальное было настолько отчетливо, что больше напоминало явь, чем сон, и тем не менее разговор происходил во сне.

Человек кивнул, здороваясь, и мне показалось, что на его лице появилась снисходительная улыбка.

– Что ты решишь, если скажу, что вы провалились в параллельный мир? – Явившийся ко мне во сне незнакомец умел ошарашить. Что это был сон, я знал, я чувствовал это всеми, как говорят, фибрами души, но тем не менее всерьез прислушивался к словам говорившего. Было в нем что-то такое, что заставляло это делать. Спокойный ненавязчивый тон или то, с какой уверенностью он держался? Да и захоти я прогнать этот сонный морок, сумел бы это сделать? Не уверен.

– Имеет место быть, – произнес я чужую присказку.

– Прими как данность, – посоветовал он, – и многое станет понятно.

Хорошо сказано: «прими как данность». Естественно, это тут же примирит меня с самим собой. Объяснит все непонятные странности, и я перестану сомневаться в собственном безумии. Но не стану ли я тогда по-настоящему безумен?

– Я вижу тени недоверия и сомнения на твоем лице. Хорошо, не надо верить мне на слово, возьми на вооружение логику. С ума коллективами не сходят – опроси своих ребят. Впрочем, ты и без того знаешь: не тебе одному представляется окружающее странным. Поверь, ты совершенно нормален. Разве что, – незнакомец усмехнулся, – предположить: весь окружающий мир создан твоим воображением. Но тогда это действительно сумасшествие.

– К чему весь этот разговор? Не люблю, когда ходят вокруг да около. Что вам от меня надо? Я как-то не привык доверяться альтруистам. Во всяком случае, верить им на слово.

– Придется поверить. Доказательств моих чистых намерений у меня нет. К тому же это не совсем альтруизм. Случайным, невообразимо случайным образом вы угодили в пространственную воронку, поменялись местами: вы в этом мире, там ваши двойники. Но миры не могут быть одинаковыми. Каждый идет своим путем. Любое вмешательство извне может привести к фатальным последствиям в будущем. Хотя лично вам это вряд ли чем-то грозит. Даже ваши семьи и друзья не заметят подмены. Вы уже звонили жене, не правда ли?

– Да. – Я не собирался отрицать очевидного.

– Все как обычно, не правда ли? Разве что за исключением некоторых нюансов, которые вы предпочли не заметить. Подобные вашему провалы случались и раньше, но никогда прежде в миры не выбрасывало одновременно такое количество людей, да еще с техникой. Обычно это бывают одиночки, которые быстро адаптируются или сходят с ума. Как кому повезет. С вами все сложнее, мир может и не выдержать давления такого количества инородных предметов. Вы, как раковая опухоль, станете расползаться по планете своими потомками. Как вы знаете, раковые клетки поразительно живучи. Вы, наверное, уже не раз ощутили это на себе. Разве вас не удивляет поразительная выживаемость бойцов вашей группы? Выдержать натиск трех сотен боевиков – и ни одного раненого, провести еще тяжелейший бой – и отделаться одной-единственной царапиной… Не правда ли, поразительно?

Мне показалось, что этим словом он не столько показывал свое удивление, сколько подчеркивал нашу паразитарную сущность. Паразиты – вот кто мы в этом мире.

– Но постепенно ваш защитный иммунитет от воздействия этого мира станет слабеть. Мир начнет приспосабливаться под вас, вы – под него, эдакая взаимная мимикрия, сглаживание углов. Вначале у вас появятся раненые, затем убитые. Это неизбежно, вы на войне, а она, как химиотерапия, постепенно будет вас уничтожать – одного за другим. Будь вы мирными гражданскими людьми, так бы все и дожили до ста двадцати лет, не зная болезней, и заезжие доктора наук стали бы интересоваться секретами вашего долголетия. Но война высосет ваши защитные силы, и вы станете жить словно обычные граждане, болея и умирая, как все. Но останутся ваши инородные потомки…

– Что вы от нас хотите? Я слишком прагматичен, чтобы слушать подобные разглагольствования, – выразился я резко, излишне резко, но мне не терпелось получить ответ.

– Мы хотим вернуть вас домой, – спокойно пояснил незнакомец.

– Это возможно? – Я задумался. Подумать только: задумался во сне!!!

– Естественно, иначе мы бы с вами не разговаривали.

– Как? – У меня не укладывалось в голове: как сон мог быть столь убедительным?

– А вот это уже требует отдельного разговора, – сообщил он, и я, воспринимая все происходящее не иначе как сонную галлюцинацию, тем не менее не удержался от вопроса:

– И скоро он состоится?

(Неужели я начинал ему верить?)

– Я приду к вам, когда вы сами будете готовы принять мои слова как истину.

Он говорил «вы», и я не мог понять: обращается ли он так лично ко мне или имеет в виду всех нас сразу? Хотя это и не столь существенно.

А его слова-мысли проистекали дальше:

– Но прошу только, не затягивайте с принятием решения. Как я уже сказал, силы, защищающие вас от бед этого мира, постепенно станут ослабевать. Пули начнут преодолевать укрывающую вас защиту. Скоро у вас появятся первые раненые. Затем убитые. Первый труп будет означать, что вам нужно возвращаться тотчас же, захватив его с собой, и это непременное условие. Запомните: вы должны вернуться домой в точности в том же составе, в котором провалились в этот мир.

Говоривший не сказал «наш», он сказал «в этот», означает ли это, что он из какого-то иного – третьего мира, или же он обитает сразу в нескольких?

– Более того, возвращаясь, вы должны быть экипированы точно так же, как и при провале. Вплоть до последнего патрона.

– Как это возможно, если мы их расстреляли? – Мне, в отличие от незнакомца, была понятна вся невозможность соответствовать выдвинутым требованиям.

– О, это не проблема! – И вновь, как мне почудилось, незнакомец усмехнулся. – На здешних складах подобного добра навалом, для бездушных предметов не принципиально, что они сделаны здесь. Главное, чтобы ничем не отличались от произведенных там. На здешних складах вы найдете патроны тех же серий, что и ваши. Запомните основное правило: вы не должны иметь с собой ничего лишнего. Ничего отсюда. Никакого сувенира на память. Иначе ворота не раскроются, и вы погибнете, – уверил незнакомец. – Я еще приду к вам. Удачи! – пожелал он и исчез, будто растворился.

А я вдруг понял, что не сплю, лежу и таращусь в раскинувшееся надо мной бездонное голубое небо.

– Так как вы считаете, что это было – сон или явь? – спросил я своих собеседников. – В свете всех случившихся с нами необъяснимых странностей сказанное во сне не кажется мне такой уж несусветной фантастической глупостью. А вам?

Вертолетчики, пребывая в глубокой задумчивости, молчали. Штурман курил, командир пялился в горизонт, Кузьма Иванович обиженно сопел носом.

– Мужики, что молчим? – не выдержал я.

– А что говорить? – Кисляков отбросил в сторону вспыхнувший искрами окурок. – Визитер твой как-то не слишком на глюк похож.

– Мы и без него здесь себя иномирянами почувствовали: пить – табу, курить нежелательно, ругнуться по-настоящему и то не разрешается. Разрешается точнее, то есть ругайся, если невмоготу, никто, может, особо и не попрекнет, но так иногда посмотрят, что сам ругаться не захочешь. Вежливые все такие, упредительные. Да ладно бы хотя бы водку пили, а так ни рыба ни мясо.

– И как мы это все сразу не заметили? – сокрушенно покачал головой Кузьма Иванович. – Или заметили, но признаться боялись?

– Заметили, – нехотя согласился я. – Еще как заметили, и несостыковки заметили и несовпадения, внимание-то мы на них обратили, но сразу перевели в другую плоскость. Точнее, это я и перевел, – приняв основной удар на себя, я все же решил не оставаться в одиночестве, поэтому продолжил, а все остальные согласились. – А почему? Да потому, что человеческая психика такова, что в безвыходной ситуации преобразовывает или, точнее, подтасовывает факты в сторону наименьшего сопротивления. Так что, думаю, сон не совсем сном был и ноги нам делать надо из этого мира. Сейчас карты меняются, потом и мы меняться начнем.

– А я уже курить почти бросил, – соглашаясь с моими выводами, сообщил борттехник. Все-таки лучше принять иномирье, чем собственное сумасшествие.

– Вот и я говорю, – пользуясь неожиданной поддержкой, пошел я в наступление, – торопиться надо. Действительно, все меняется, и мы меняемся. Как бы поздно не стало, тогда зависнем мы тут. – Я поднял вверх указательный палец. – Не знаю, как вы, а я себе такой как есть нравлюсь и персональную свою личность терять не хочу. Нечего нам тут делать. Говорю, ноги делать надо.

– Вот и я так считаю, – снова поддержал меня Кисляков. – Вот если бы тут хотя бы водку, как у нас, пили…

– Не это главное! – остановил замечтавшегося о водке штурмана командир экипажа. – Вы самое главное упускаете: и жены, и дети, и все родственники, что находятся здесь, – не наши! Понимаете, не на-ши, – произнес он по слогам. – Может быть, они точно такие же, и даже лучше, но не наши. Понимаете?

Соображал я быстро и без промедления кивнул. Спину обдало холодом. Что, если мы действительно тут застрянем и я никогда не увижу своих любимых?

– Мать твоя еж… – выдохнул за моей спиной борттехник. – Это ж с кем я вчера по телефону разговаривал? Я ей такого наговорил… еж твою медь. То-то она так странно реагировала. Вот мужик прилетит, вот порадуется… – Кузьма Иванович умолк, погрузившись в полную задумчивость. Что он вчера наговорил жене своего двойника, оставалось только догадываться.

– А вот я, раз такое дело, может быть, и тут останусь, – внезапно поменял свое мнение штурман. – Нет, я точно тут соглашусь остаться! Детей у меня там нет, а жена – сволочь.

– Так ты одну сволочь на другую променять хочешь? – съехидничал командир, но штурман тут же поспешил возразить.

– А может, здешняя хорошая? – вкрадчиво предположил он.

– Может, и хорошая, – не стал спорить командир. – Но ты сам слышал: без тебя нам никак. Мы тут в одной лодке. И в вертолете должны быть все до единого, иначе кирдык и амба. Или погибнем, или тут зависнем. А у меня там жена такая красавица, здесь такой точно нет.

– Да, задачка! – сокрушенно помотал головой штурман. – Хорошо, я с вами, но с тебя бутылка. – И он почему-то посмотрел не на командира, а на меня.

– Черт с ней! – не стал упрямиться я, а то вдруг передумает? Уговаривать забабахаешься. – Значит, вы все за возвращение?

Летуны почти синхронно кивнули.

На этом мы и расстались. Вертолетчики потянулись к своей боевой машине, а я поспешил догонять давно скрывшихся за палатками бойцов. Что ж, я не свихнулся, и это радовало. А то, что объяснение с вертолетчиками прошло так гладко, по моему мнению, объяснялось просто: они не меньше меня сомневались в собственной дееспособности. И лучше уж поверить в иномирян, чем признать собственный слет с катушек. Теперь предстояло побеседовать с бойцами и постараться сделать так, чтобы телепатический сон приснился мне как можно раньше. Потерь в нашей группе по-прежнему не было, но меня сегодня оглушило взрывом, а нескольких бойцов можно было считать слегка раненными. Что будет следующий раз? Тем более, судьба подкидывала нам такие задачки что оставалось диву даваться, как мы до сих пор еще живы.

Итак, с вертолетчиками мы к консенсусу пришли, осталось побеседовать с бойцами. Я шел к расположению и в который раз прокручивал одни и те же мысли.

«И как мы до этого сразу не дошли? Как внимания на столь явные и постоянные противоречия не обратили? Ведь куча признаков к этому подводила. Точнее, и видели, и обратили, но принимать их как есть не захотели. И главное, это я от них первый и отмахивался. А все почему? Да потому, что человеческая психика так устроена: очевидное, но противное его представлениям человек отметает и факты в пользу привычного перетасовывает. Одним словом, как всегда, идем по пути наименьшего сопротивления». Рассуждать рассуждал, а как начать разговор с бойцами, я так и не придумал. Тему подняли они сами.

– Товарищ старший лейтенант, командир! – Едва я сдал оружие, ко мне подошел Болотников. – Поговорить надо. Вопросы у парней появились.

– И мне надо с вами поговорить, – обрадовался я.

– Тогда после бани? – предложил он. Что ж, можно было и после бани, но я решил не оттягивать.

– А почему после? В бане и поговорим, – выдвинул я встречное предложение.

– В бане так в бане. – Илья не собирался спорить и предлагать что-то иное.

Парная дышала паром. После местного пекла парилка самое то. Приятно пахло березово-дубовыми листьями и свежей осиной, досками из которой были обиты стены.

– Поддай парку! – Бубликов, озорно сверкнув глазами, вылил на каменную горку целую литровую кружку горячей воды, вверх тут же взвилось огромное облако пара. – Хорошо пошло!

– Ну, крендель, доберусь я до тебя! – беззлобно погрозился Болотников, поспешно закрывая ладонями уши. И тут же обжигающе горячая волна пара докатилась до сидящих на верхней полке. Ощутимо припекло кожу, кто-то, не выдержав, перебрался пониже.

– Переборщил ты, Бублик! – проворчал Козлов, но только что попрекавший Вадима Болотников, убрав с ушей ладони, довольно осклабился.

– Самое то! – Он поднял вверх большой палец. – Хорошо пропесочило! Молодца, Бублик! Сейчас еще веничком, в душ и в бассейн. Эх, теперь бы кваску!

– Так есть же квас, – отозвался Бубликов, – парни из четвертой роты целую упаковку подогнали. Они на аэродром ездили, а там земляки-летчики с грузами приземлились. Вот и отоварились.

– Мужики, вообще хорошо сидим! – радостно известил Болотников и сдунул с носа висевшую на нем каплю.

– В здоровом теле – здоровый дух! – поддержал его вновь залезший на верхнюю полку Козлов, а Бубликов, на несколько секунд шмыгнув за дверь, вернулся с двумя бутылками кваса. Тут же покрывшиеся водяными каплями бутылки сразу перекочевали из его рук на верхнюю полку. В этот момент в парилку заглянул я.

– Парни, вынужден прервать вашу идиллию, но пока никого постороннего нет, выбирайтесь в предбанник, разговор есть, – сказал я. Надеяться на то, что мы здесь будем все время находиться только одной нашей группой, было бы наивно.

Когда все расселись в предбаннике и разлили по кружкам горячий чай, я без всякого предисловия рассказал им про свой сон. Затем на некоторое время замолчал. Мои разведчики тоже молчали, видимо ожидая моих выводов, вместо них я пересказал свой разговор с вертолетчиками.

– А я что говорил? – первым откликнулся на мой рассказ Болотников. – Я же говорил, что тут долбанутые все. «Как вам не стыдно, говорят, ругаться!» – передразнил Илья интонацию Григорьева. – А нам не стыдно, мы матом не ругаемся, а разговариваем.

Он произнес это с такой легкостью, а мне вдруг стало стыдно. И ведь действительно, разговариваем. Правда, это там – дома, здесь как-то уже вроде бы и не очень. Язык просто не поворачивается. Может, прав ротный – мы сами русский язык и уничтожаем? Сами! И врагов никаких не надо. Зачем большие словари и учебники? Несколько матерных слов, с кучей их производных на все случаи жизни, и достаточно. Это наше поколение еще другими словами апеллирует, а наши внуки? Запретный плод сладок. Эх, что-то не туда меня понесло. И остановиться не могу, мысли так и скачут. Грустно мне что-то. Вот и мои пацаны сидят как пришибленные. Информацию переваривают. Похоже, и сами не дураки, о чем-то подобном догадывались, но одно дело догадываться, и совсем другое – вот так в лоб. Для сравнения: одно дело глядеть на ведро с ледяной водой, и другое – на себя его опрокинуть. Если верить мне, то мы в чужой мир провалились, а у меня парни в группе по большей части семейные, у кого по двое и трое детей. Невольно ум за разум зайдет. Не угробят враги – сам повесишься.

– Значит, летуны считают все это правдой? – еще раз решил прояснить момент Чебуреков.

– Считают. Они еще больше моего в этом уверены.

– А если они и вы ошибаетесь? – не унимался Чебуреков, червь сомнений все-таки еще грыз многих.

– Значит, мы шизанулись, – не вдаваясь в тупые разглагольствования, по-простому ответил я.

– Только так и без вариантов? – продолжал допытываться Чебуреков.

– Только так, – я качнул головой, – и никак иначе.

– Дилемма, – Чебуреков отхлебнул из кружки и довольно причмокнул: чай был сладкий и душистый.

– И что делать будем? – одновременно у всех поинтересовался Бубликов.

– Домой надо возвращаться. А то как там наши семьи, волнуются, поди, теперь? – внес свое предложение неженатый Прокофьев. Но у него там остались мама, папа, брат, сестра и еще куча родственников, бабушки, дедушки, так что волноваться действительно было кому. Только он упустил один момент.

– Вряд ли они станут волноваться, там как-никак наши двойники более правильные присутствуют. Сразу точно никто не хватится. Да и потом на радостях, что приехали, никто в тонкости вдаваться не будет.

– Ха-ха-ха, – вдруг ни с того ни сего расхохотался Буковицын.

– Ты чего? – выпучился на него Болотников. – С катушек слетел?

– Да нифига, – возразил Семен, едва сдерживаясь, чтобы вновь не расхохотаться, – я, Илюх, представил, как твою Настасию этот иномирянин шпиливилит.

– Да я тебя! – начал было Болотников, но осекся. – Дурак ты, Семен Семенович!

– Это почему же? – тут же перестал смеяться Буковицын.

– А потому. Как думаешь, что он, этот иномирянин, сейчас делает?

– В бане сидит, – уверенно заявил Опанасенко, – проблемы обсуждает.

– Правильно! – продолжил его мысль я. – Парни, – произнес я назидательным тоном. – Поймите, пока мы в командировке, хоть наши настоящие семьи и там, ничего страшного, непоправимого не произойдет. Факт, сомнению не подлежащий. А вот когда с войны вернемся, тогда появятся нюансы.

– Да какая разница? – с искренним непониманием уставился на меня сержант Каруселько. – Смысл что-то дергаться, чего-то там делать, если здесь то же самое?

– Рустам, извини, но ты, похоже, не догоняешь – Я взял со стола кружку с уже остывающим чаем. – Ладно, жены и дети – они не знают, что папки не настоящие, а мы? Наши-то дети все равно не здесь, а там. А тут, я уверен, тоже наверняка все хорошие, милые, но они чужие, не наши, это хоть надо понимать? Жить здесь, зная, что твои там, с чужим дядей?

– А-а-а-а, – задумчиво протянул Каруселько. – Тогда понятно, ну да, я как-то и не подумал. – И, покачав головой, согласился: – Ну что, тогда надо лететь, лететь надо!

– Нет, так не пойдет, нельзя вот так с кондачка решать, надо все взвесить, – попробовал удариться в рассудительность Козлов. – А вдруг как нет ничего? И все, о чем мы сейчас рассуждаем, на самом деле бред? Может, оно того и не стоит?

– Ага, прям мы тут все такие идиоты! – непонятно с чего обидевшись, проворчал Прокофьев.

Но Козлов не смутился и продолжил свою линию.

– Э нет, ты погоди, – потряс он в воздухе своей кружкой. – Ты меня послушай. Я ведь не спорю, я рассуждаю: мы ведь еще совсем недавно ни о каком другом мире и не помышляли. Все прекрасно и так объяснялось. Но вдумайтесь: что, если то, что с нами происходит, на самом деле есть некое коллективное помешательство? Приложило нас так о землю неудачно, и нет ничего? Бред один? И мы, как дураки, куда там полетим?

– Ты меня в сумасшедшие не записывай! – начал было вконец разобидевшийся Прокофьев, но Болотников примиряющее поднял руки.

– Спокойно, парни. Лететь – не лететь? Смысл спорить? Тут ведь на самом деле разницы действительно никакой нет, если полетим. Что мы теряем? Если это шиза, что нам грозит? Да ничего! Ну, полетаем лишний часок на вертолете и вернемся. Нас даже не спросит никто ни о чем. Все вопросы к извозчикам. А мы что? Наше дело телячье, сели и летим, – резонно заявил Болотников, и все сразу примолкли. По всему получалось – он прав, и дрова ломать совершенно ни к чему.

– А я возвращаться не хочу! – подал свой голос Бубликов, и присутствующие, мягко выражаясь, слегка офонарели.

– С какого перепугу? – не понял я. С чего бы это Бубликову не хотеть домой? Жены у него, конечно, не было, но родители, бабушка с дедушкой? Как так, не хочет он?

– Не хочу, и все, – попытался уклониться от заданного вопроса Вадим.

– Вадим, не мути! – потребовал я, давая понять, что не верю в его нисчегошное нехотение. – Может, ты боишься?

– Да ничего я не боюсь! – буркнул Бубликов. – Не хочу и все!

– Вадим Юрич… – произнес я с нажимом, но упершийся рогом гранатометчик только сопел и не спешил отвечать.

– Любовь он здесь закрутил. – Выдавший тайну товарища Буковицын довольно улыбнулся. – Он с Яной Нарышкиной встречается.

Ах вон оно что! Я попытался вспомнить эту самую Нарышкину, но толком так и не смог. В отряде у нас было две женщины, и обеих в лицо я особо не видел. Так, разок пробегала одна на горизонте, но какая из двух?

– Ну, встречаюсь, – не стал отрицать Бубликов, – и не полечу. Мне и тут хорошо.

– А родители? – вкрадчиво спросил я. – Тебе их не жалко?

– Так вы же сами говорили, там мой двойник будет. Им же даже и лучше. Они и не заметят, он-то гораздо правильнее меня. Они тут вон какие хорошие и порядочные. Добрые дела каждые пять минут норовят делать.

Я незаметно вздохнул – на жалость к родителям надавить не получилось. Ладно, хорошо, зайдем с другого бока.

– Вадим, – произнес я как можно более лилейным голосом. – Там тебя тоже Яна ждет. Как только прилетим, тут же обещаю отпустить тебя к твоей Яне.

– К моей? – Бубликов сердито фыркнул. – Там не моя. Моя тут. – Возражение было справедливым, пришлось пожертвовать тяжелой фигурой.

– Ты хочешь, чтобы все мы, – я окинул взглядом сидящих в молчаливом ожидании парней, – не попали к своим родным из-за твоей прихоти?

И тут Бубликов взорвался.

– Люблю я ее, товарищ старший лейтенант, люблю, понимаете? – сжав кулаки, вскричал он.

– Понимаю, – произнес я как можно спокойнее. – Но и ты пойми. Видишь всех этих ребят? У них там любимые, жены, родители, дети. Дети, понимаешь? Как с детьми быть? Чужим дядям на воспитание оставить?

Бубликов напряженно засопел.

– Пацаны, вы поймите, как же я могу? – Он обвел всех нас умоляющим взглядом. – Как мне-то быть?

– Юрич, – Болотников сочувственно похлопал Бубликова по плечу, – чаша весов, видишь, вот. – Илья поднял руки ладонями вверх, покачал их, изображая весы. – На одной стороне твое «я», на другой – все мы и наши родные. Видишь? Вот выбор. Ты не между Янами выбираешь, ты всех нас прокидываешь.

– Блин, мужики… Да что же это творится? Мужики, я… я… я с вами, но… прилечу – напьюсь, ей богу, напьюсь, командир…

– Напивайся, разрешаю! – легко согласился я и, почти как Вовка в Тридевятом царстве, подумал: «Нам бы только бы этого, прилететь».

– Ниче, Юрич, прорвемся! – подбодрил друга Болотников.

Я взглянул на Бубликова – тот ткнулся лицом в давно опустевшую кружку и молча глотал готовую вырваться наружу боль. Парня было жалко, но что попишешь? Выбирать не приходилось. В дискуссиях поставлена точка. Совет в Филях можно было считать закрытым.

Так что я, бросив парням казенное:

– Дальше работаем каждый по своему плану, – поднялся и, покинув предбанник, пошел в душ. По-быстрому домылся и, в надежде получить «инструкции» от незнакомца, отправился спать. Казалось, события сегодняшнего дня должны были натянуть мои нервы до крайности, при которой сон шел только, как кто-то мрачно пошутил, «на девятые сутки», но нет, сон одолел меня на удивление быстро. Не было ни моего привычного ворочанья с боку на бок, ни бесконечных глупых размышлений. Казалось бы, я только прилег, и вот уже перед моим взором появилось нечто в человеческом обличье.

– Доброй ночи! – пожелал явившийся в мой сон неизвестный.

– Доброй, – не слишком приветливо отозвался я. Отчего-то эта личность меня нервировала.

– Уверен, вам удалось прийти к взаимопониманию. – В его голосе слышалась насмешка, будто он заранее просчитал и предвидел нашу реакцию.

– Да, мы готовы, – со все возрастающей неприязнью подтвердил я его догадку.

– Что ж, – неизвестный удовлетворенно потер руки, – тогда, как говорили в старых сказках, слушай и запоминай.

– Внимаю, – в тон ему отозвался я.

– Вы должны вылететь четырнадцатого, – сказал он, и я машинально отметил, что это будет через два дня, – в то же время, на том же вертолете, в том же составе, с тем же имуществом, в точности повторяя тот злополучный маршрут. Экипировка, вооружение – все как в тот раз, без всяких исключений. И самое главное – ничего лишнего. Ничего из этого мира! – Пауза, и он снова повторил уже с нажимом: – Ничего из этого мира! Надеюсь, понятно?

Я согласно кивнул и вежливо поблагодарил незнакомца:

– Спасибо!

– Прилетишь домой, тогда и блага раздаривать будешь, – открыто усмехнулся незнакомец, и его фигура начала блекнуть. – Удачи! – пожелал он, и его голос потонул в завываниях ветра.

Я проснулся, за стенами палатки бушевала песчаная буря. И первая мысль: насколько реально было появление незнакомца? Сон или явь? Явь или сон? Или нечто среднее? Не разобраться. Но все во мне склонялось к материальному существованию незнакомца. И откровенно говоря, он меня разочаровал. Я ожидал нечто типа: «Встань на пенек, повернись вокруг себя на каблуках три раза, плюнь через плечо…» Оказалось, ничего подобного и почти ничего нового. Немного подумать, и я бы сам догадался, что как сделать. Что ж, будем считать, инструкции получены. Теперь следует рассказать об этом ребятам и сообщить вертолетчикам. Проблем быть не должно. ВПШГ[12] для группы я выбью, тут с этим как-то проще. А не выбью – пусть летуны вертолет угоняют. В конце концов, у кого жена красавица да искусница, у меня? У меня, само собой, тоже, но я-то женой не хвастаюсь, это все Дружинин заливает. Значит, ему больше всех и надо. Я взглянул на часы: десять вечера, уже почти все спят, поднимать людей, чтобы сообщить новость, которая не требует спешки, не имело смысла. Завтра, все завтра… Я закрыл глаза и провалился в сон. За окном продолжал выть ветер, крупный песок яростно бился о стены, тьма казалась непроглядной.

Утром, едва проснулся, меня вызвали к командиру роты. Затем мы – я, командир роты и еще два группника – сходили в штаб, где нас оповестили о приходе очередного БР. Как выяснилось, на завтра намечалась очередная задача, но я нисколечко не огорчился – она шла в масть, донельзя лучше соответствуя нашим планам. И, покинув штаб, я сразу же отправился к нашим вертолетчикам. Ветер стих, и о бушевавшей в ночи стихии теперь напоминал лишь слой принесенного ветром песка да согнутый, как от удара, пожарный щит.

Как выяснилось, вертолетчики еще спали. И причина тому была известна: получив свой очередной выговор, командир экипажа решил таким образом выразить свой протест. Как говорится, забил и положил. Забил, естественно, гвоздь, а положил болт – большой и толстый.

Я без зазрения совести вошел в палатку и громко гаркнул:

– Подъем, авиация, спецназ пришел! – несмотря на разницу в званиях (Дружинин Виктор Демьянович как-никак давно ходил в майорах, а Кисляков – в капитанах), общались мы по-простому.

– Барсук-марсук, говоришь… – потягиваясь, отозвался Дружинин. – Ну, заходи, что в дверях встал? Рассказывай.

– Да что рассказывать? Особо и нечего, – ответил я, затем вытащил из-под стола стул, сел к стоявшему посередине комнаты столу и выдал: – Послезавтра.

– Что – послезавтра? – спросонья мои воздушные – два в одном: таксисты и одновременно ангелы хранители – не поняли, о чем идет речь.

– Послезавтра старт, – чуть ли не торжественно объявил я.

– Так, а с этого места, господин Штирлиц, попрошу поподробнее, – приподнявшись на локте, потребовал командир вертолетчиков, при этом кровать под ним пронзительно заскрипела. А я, запустив руку в тарелочку со стоявшими на столе финиками, принялся́ доклада́ть.

– Тут и подробнее два слова. Вылетаем строго по времени, строго тем же маршрутом, строго тем же составом, строго с тем же имуществом. Кстати, боеприпасы на складе дополучите, там есть такой же серии.

– Уже получили, – отозвался сладко позевывающий борттехник.

– Уже?! – слегка удивившись такой оперативности, я начал рассказывать о своих умопостроениях. – Что ж, вопросов меньше. Да, считай, почти и нет. У нас завтра намечается боевой выход, задача суточная, вывод и эвакуация воздушным путем, так что будем считать: где-то там, – я показал пальцем вверх, – специально подгадали. Мы работаем в ночь, совершаем отрыв от противника и в означенной точке вы нас подбираете. Выбрасываем все лишнее и дуем к дьявольской воронке, или, правильнее, к воротам в другой мир. Вот и весь расклад до последней копейки. Заправиться только под завязку не забудьте, чтобы на крюк хватило.

– Этот щегол нас еще будет учить? – скривил рожу штурман. – Вырасти сначала! И запомни: домой прилетим – сразу за бутылкой приду. Ты обещал!

– Приходи, приходи, получишь свою бутылку.

– Смотри у меня. – Шутливо погрозив, Кирилл Алексеевич вдруг спохватился: – А у тебя что, есть?

– Есть, – сознался я, – но не дам, надо, чтобы все как тогда было, а то, не дай бог, кое-кто еще с похмелья в полет отправится.

– Так я и был, – обрадованно сознался штурман: призрак пол-литры явно замаячил на его горизонте. – А ну-ка, тащи свою бутылку! Раз сказано: все должно быть так, как в прошлый раз, значит, как в прошлый раз и будет. Тащи, говорю!

– Командир, – слегка протянув звуки, вопросил я, – он что, серьезно подшофе был?

– Был, был, – сокрушенно покачивая головой, подтвердил Дружинин.

– Видишь? – обрадовался штурман. – Говорю – тащи бутылку.

Я вздохнул, мысленно плюнул и отправился за столь вожделенной для Кислякова пол-литрой.

Мое возвращение было встречено песнями и плясками, разве что смущало отсутствие барабанов.

– Держи. – Я отдал бутылку и, посчитав свою миссию законченной, направился к выходу.

– И не подумай, что ты мне не должен, – донеслось мне вслед. – Эта бутылка не прихоти ради, а чистоты эксперимента токма для, – сообщил штурман.

Я хмыкнул и предпочел не отвечать. «Ты меня только домой вывези, – подумалось мне, – а там я тебе ящик поставлю».

А что насчет штурманского похмелья, то, признаться, так и не понял: правду сказал Дружинин или на пару со штурманом решил ограбить бедного спецназера?

Глава 13

На этот раз на задачу уходил весь отряд. Из остатков трех групп нашей третьей роты, доукомплектовав прибывшими на замену бойцами, сформировали две полноценные группы. Собирались неспешно. Время было определено заранее. Задача заключалась в следующем: командование группировкой решило нанести одновременный удар силами групп специального назначения по системе ПВО противника и по некоторым тщательно прикрытым от нападения с воздуха объектам. В свете готовящегося всеобщего наступления вывести из строя противовоздушную оборону игиловцев было более чем важно.

На склады РАВ (ракетно-артиллерийского вооружения) я, прихватив с собой пятерых разведчиков и уговорив пойти старшину, заглянул с самого утра. С выдачей боеприпасов в этом мире было попроще, верили почти что на слово. Никаких накладных. Пришел, заявку сделал, получил, расписался. Разве что присутствие старшины оставалось обязательно-неизменным. Список необходимого был известен, благо у меня черновой вариант БЧС[13] еще с того вылета в кармане завалялся, а в нем у меня все боеприпасы были расписаны. Мне даже бойцов на предмет, у кого что было, опрашивать не пришлось. Вот все согласно этому списку я и решил дополучить. Так сказать, чтобы не метаться потом в поисках.

– Куда тебе столько? – удивился начсклада, ибо пришедший со мной старшина уже ничему не удивлялся – в свете последних событий четыре БК вместо обычных двух уже не казались чем-то необычным. А два он уже нам выдал.

– Лишними не будут, – отмахнулся я от вопроса и достал свой «дополнительный» список.

– Патронов пять сорок пять… – заглядывая в него, начал перечислять я, а начальник склада кивал и указывал на стоявшие на стеллажах ящики.

Через пятнадцать минут все было получено: и патроны, и гранаты, и одноразовые гранатометы (той же самой партии, что и один из наших, оставшихся после того, первого в этом мире, боя), сигнальные ракеты и даже дымы.

– Все, парни, забираем и уходим, – сказал я бойцам, и мы, загруженные под завязку, направились к месту, оборудованному под снаряжение боеприпасов – нам еще предстояло вскрыть цинки и распределить полученное.

Придя туда, подозвал своего заместителя:

– Илья, я на постановку задач, а ты займись боеприпасами. Вот тебе список, раздашь согласно ему. И смотри, пусть сразу эти патроны отдельно кладут. У нас, кстати, где-то пакеты полиэтиленовые были, в них и закладывайте.

– А потом что с ними делать? – Болотников решил прояснить вопрос до конца. И правильно сделал, тем более что ответ у меня был уже готов.

– Пока в рюкзаки, а как в «вертушку» сядем, сразу скинем. И с собой не таскать, и не перепутает никто.

– Согласен. – Болотников забрал у меня список, и я почти бегом направился в палатку Центра боевого управления.

На постановку задач ушел час. Как выяснилось, моей группе предстояло, действуя в автономном режиме, скрытно и незаметно совершить тридцатикилометровый марш по тылам противника и уничтожить три машины ЗРК Patriot PAC-4, прикрывавшие левый фланг фронта противника, точнее, небольшой его участок. Атаковать цель надлежало ровно в три часа ночи. И это являлось не прихотью вышестоящего командования, а насущной необходимостью: начни кто-то атаку преждевременно, и на остальных объектах ПВО противника тотчас поднимется тревога. Решение было правильным, оспаривать его никто не пытался. Но принять решение в данном случае было гораздо легче, чем его выполнить.

Перед принятием окончательного решения ввиду важности предстоящих мероприятий комбат лично разъяснял каждому группнику его задачу. Дошла очередь и до меня.

– Виктор Петрович, значит, что по тебе… – он выдержал небольшую паузу. – Изначально планировалось поразить ЗРК противника с помощью переносных противотанковых ракетных комплексов, но после тщательного изучения местности командование пришло к выводу о невозможности их применения.

– Почему? – задал я резонный вопрос, хотя ответ напрашивался сам.

– Из-за рельефа местности, – выдал вполне ожидаемый ответ Мохов. – Он там такой «вывороченный», что мама не горюй. Вынести ПТРК на оптимальную дальность, дающую хоть какое-то преимущество его применяющим, не приставляется возможным. Поэтому командованием было принято решение об организации огневого налета с использованием одноразовых гранатометов «РПГ-26-1С» и «РШГ-2-2СН».

– «РПГ-26-1С» и «РШГ-2-2СН»? – вслед за комбатом повторил я. – А это с чем еще едят?

– Не забивай голову цифрами, по сути, эти только что поступившие на вооружение граники ничем особенным от своих предшественников не отличаются. Конечно, ряд преимуществ имеется: помощнее, более дальнобойные и более точные, но в остальном то же самое: привел в боевое положение, прицелился и стрельнул. – Комбат, по сути, отмахнулся от моего вопроса. Возможно, точных характеристик данных изделий не знал и он сам, но это действительно было не существенно, существенным являлось то, что работать по противнику придется накоротке.

На свидание к Яне Вадим пришел, как и обещал, ровно в шестнадцать ноль-ноль, не опоздав ни на минуту. С полного согласия командира группы последние дни все свое свободное время Бубликов проводил с полюбившейся ему девушкой. Они не скрывали, да и изначально не собирались ни от кого скрывать свои отношения. Будь у Вадима возможность пойти в загс, он бы, не задумываясь, предложил ей сделать это. Но загса здесь не было, а до консула, или кто там еще имел право заключать браки, было далеко. Но едва ли Вадиму приходилось жалеть об этом – они с Яной любили друг друга и были счастливы.

– Мы на задачу уходим, – явившись пред ней, почти сразу сообщил он.

– Знаю. – Девушка прикусила губу, приподнялась на цыпочки, заглядывая ему в глаза. – Когда же все это закончится? Когда закончится эта война? – В ее бесконечно глубоких глазах растекалась грусть.

Она ждала ответа, а он молчал, не зная, что сказать, и вместо ответа притянул девушку к себе и заключил в объятия…

Несколько часов, проведенных с Яной, промелькнули для Вадима одной минутой. Время, выделенное ему на свидание, подходило к концу. Все слова, казалось, были сказаны, губы болели от крепких поцелуев, но они все никак не могли расстаться. На душе Вадима стояла тоска, а в сердце расползалась невыносимая боль, происходившая от осознания предстоящего ухода. Хотелось сознаться в задуманном, хотелось сказать правду, и вместе с тем он не имел права так поступить. Прибавить к своей боли еще и чужую? Пусть лучше Яна остается в неведении.

– Я так боюсь за тебя! – словно предугадывая будущее, обреченно произнесла она. – Я боюсь, что ты не вернешься. Но ты ведь вернешься? Обещай, что ты вернешься? – Она заглядывала ему в глаза, но не находила в них ответа. – Я так боюсь за тебя! – снова повторила она, на это раз голос звучал еще тише и неувереннее.

– Я хочу вернуться. – Соврать ей Вадим не смог, а сказать правду не имел права. И от этого становилось еще горше.

Уже уходя, он оглянулся. Яна, не стесняясь, плакала, смахивая текущие по лицу слезы своей маленькой ладошкой. Махнув на прощание рукой, Вадим круто развернулся и буквально бегом выскочил из палатки. Сердце бешено колотилось.

«Может, у нас будет ребенок, сын?! – подумал он, и следующая мысль скрутила его сознание непередаваемой горечью. – Но он вырастет без меня. – Горячий ветер, дунувший в лицо, казалось бы, выжал из горла всю остававшуюся в нем влагу. – Надеюсь, тот другой станет ему хорошим отцом. – Вадим с огромным трудом сглотнул стоявший в горле комок. – А я воспитаю его сына как своего», – твердо решил он и зашагал дальше в полной уверенности в том, что тот, второй – его двойник, его копия, – поступит точно так же.

Прежде чем выйти на строевой смотр, моя группа собралась на крайний инструктаж:

– Берем только то, что было тогда. Ничего лишнего! – в очередной раз строго-настрого наказал я. – Все должно быть в точности один в один. Мы не знаем, как эта чертова вороночная система устроена, но мне отчетливо дали понять, точнее, четко сказали: ничего из этого мира с собой брать нельзя! Ни-че-го! Всем ясно?

Тяжело вздохнув, Каруселько вынул из кармана и положил в оставляемый в палатке рюкзак пачку пятитысячных – накануне полученную от командования премию.

– Идиот! – не выдержал я. – Зачем ты их в карман засунул? Рюкзак к тебе и так попадет. Все, что в нем лежит, твоим и останется. Вам всем понятно? Ваши вещи – это ваши вещи! Я уверен, дома вас ждут точно такие же ништяки!

– Так надежнее, – несколько растерянно пробормотал Рустам, потом добавил: – и так бы в два раза больше было.

– Ну, ты и даешь! – воскликнул Чебуреков. – Товарищи, вы понимаете: этот хмырь хотел обжулить своего же двойника!

Послышался смех, но не слишком веселый.

– Товарищ старший лейтенант, – спохватился Синюшников, – но полученные нами на складе патроны, они же из этого мира, как же так?

– Хороший вопрос, могли бы и раньше задать. – Я посвящал их в разговор с незнакомцем не полностью, и этот аспект опустил. – Но я проверял: все патроны на здешних складах одних партий с нашими, совпадает все, и по винтовкам, и по пулеметам. В точности все совпадает. Пришелец в моем сне говорил об этом и не соврал. Понятно?

– Понял, не дурак, дурак бы не понял, – отозвался радист, и мы продолжили обсуждать предстоящее событие. А чуть в стороне ото всех сидел притихший, предававшийся горю Бубликов. Все понимали его тоску и предпочитали лишний раз не трогать.

«Такая малость…» – Бубликов задумчиво вертел в руках фотографию, в последнюю встречу подаренную ему Яной. На фото она улыбалась. И от этого становилось только хуже. Он никогда больше не увидит ее улыбку. Яна оставалась здесь, а он… Он покидал ее. Навсегда. И что с того, что там, дома, его должна была ждать такая же девушка? Такая же, но уже не она. Не она. Клон. Милый, хороший, точно такой же, но клон. Другая… Тяжело вздохнув, Вадим положил фотографию на колено, затем опять взял в руку, вновь положил, взял и так много-много раз подряд. «Фотография – такая малость…»

Что у меня имелось для выполнения задания? Координаты объекта, численность личного состава и примерное нахождение постов охраны. После надлежащей доразведки вполне достаточно для успешного выполнения задания.

Вооружились мы (даже без учета «дополнительно» полученного вооружения) очень и очень плотно. Я рассчитывал не только поразить вражеские зенитно-ракетные комплексы, но и сразу, благодаря внезапности, разделаться с большей частью охраны, тем самым предотвращая возможное преследование. Так что «РПГ» и «РШГ» были у всех, кроме старшего радиста и пулеметчиков, а у некоторых, кто поздоровее, даже по два. На спине только маленькие рюкзачки под воду, все не помещающиеся в разгрузочный жилет боеприпасы в мародерниках. Разгрузки забиты магазинами, как обычно. Ручные гранаты – по две «Ф-1», и по две «РГД-5». Я решил, что этого хватит. Из продуктов – шоколад, орехи. Воды по три полуторалитровых бутылки. Идти предстояло хоть ранним утром, но в день. Потом еще неизвестно сколько красться к объекту, выискивая место для наблюдения. И все это на солнцепеке, да пусть даже и в тени, но при сорока, а то и пятидесятиградусной жаре! Пить будешь как лошадь. Все это мы приготовили и легли спать. Но мне не спалось. Я лежал, ворочался с боку на бок и думал, рассуждал: «Послезавтра домой, послезавтра мы дома. МЫ. Мы – это хорошо, вот только вопрос: все ли мы будем к этому моменту живы? Нам ведь не только предстояло просайгачить по тылам противника тридцать верст, но и вступить с ним в непосредственный контакт. Как хорошо звучит: «Непосредственный контакт!» О как! А на деле это означало, что нам предстоит ввязаться в ближний бой, где счастливый итог – уравнение со многими неизвестными. Лотерея: повезет – не повезет. Общеизвестно, что на глобальной войне группа спецназа по большей части шприц одноразовый. Сделал противнику смертельную инъекцию, и в мусорные отходы. Редко кому удастся до второго применения дожить. А чем здесь не большая война? Разве что сплошная линия фронта не всегда есть. А так, если в чем-то просчет окажется, так там и останешься. Всей группой. А ведь послезавтра домой. Но перед тем бой. На душе тоскливо, тоскливо. Интересно, как себя чувствовали наши деды, когда вот она – руку протяни – Победа, а впереди еще один, последний и решительный? Умирать за секунду до заветной цели обидно. Как тот старик. Но они: и старик, и наши деды – в земле похоронены. Нет, не так, на своей Земле похоронены. Как сказал старик: «Мать Земля знает…» Вот: «Мать Земля знает!» А я где, случись такое, лежать буду? Даже пальцем с нашей Земли направление не показать, потому как нет такого направления, воронка только».

Из тисков рассуждений меня вывел чей-то глухой, прозвучавший над самым ухом, голос.

– Товарищ старший лейтенант.

Я открыл глаза и увидел склонившегося надо мной Прокофьева.

– Тебе чего, Глеб? – вытаращился я на него.

– Товарищ старший лейтенант, – мне показалось, что в свете горевшего в палатке ночника губы пулеметчика слегка подрагивают, но, возможно, это были лишь тени, – я вот тут подумал…

– Думать – это хорошо, – со вздохом одобрил я, – не в час же ночи.

– Товарищ старший лейтенант, вы же все равно не спите.

– Ну, не сплю, не сплю, – не стал я его разубеждать, тем более что он сказал правду.

– Так вот, я подумал, товарищ старший лейтенант… – Его затянувшееся вступительное слово начало напрягать.

– Ты скоро разродишься или нет? – шикнул я на него.

– Подумал… – Он все не решался начать рассказывать про свое «подумал». – Подумал вот… Вот если мы все равно не у себя дома. Может, оно того, может, ну его к лешему?

– Кого – его? И кого к лешему? Глеб, не говори ребусами, задолбал, а то сейчас в лоб дам, и весь разговор. Давай выкладывай.

– Охо-хо-хо… – По-старушечьи разохавшись, он наконец-то выдал: – Может, нам не надо никакого задания, а?

– Это ты о чем? – переспросил я, хотя прекрасно понял, куда он клонит. Кто бы мог подумать: Прокофьев – и туда же! Никогда раньше в трусах не числился, и вот надо же, захватило.

– Мы же не в своем мире находимся, зачем нам тут во что-то вмешиваться? Не наша это война.

– И что ты предлагаешь?

– Да как что, товарищ старший лейтенант, как что? Нам же не обязательно на объект идти! Высадимся, где-нибудь неподалеку перекантуемся, а утром доложим, что все, мол, чики-пики, и на эвакуацию, а там раз – и дома.

– Вот ты о чем! А что, глянь, дельно придумал… – в голосе у меня прозвучал круто замешанный на иронии упрек, а в душе… Не сам ли я из-за этого полночи ворочаюсь? То-то и оно. Я почувствовал, как от этого признания лоб у меня покрылся испариной. А может, и впрямь Глеб дело говорит? Может, так и поступим? Или нет? А с чего я вообще мучаюсь? С чего голову ломаю? Сам же сказал – это Земля не моя, не наша это Земля и мир не наш, с чего тогда напрягаться? Рисковать зачем? Вот прилетим к себе, тогда другое дело. Черт, соблазн-то какой! И главное, никто не подкопается, наши двойники на той стороне наверняка постараются. В жизни не поверю, что они со своими принципами от задачи откажутся. Прилетим на все готовенькое. Нормально так. А как же они, двойники наши? Им что, под трибунал? И вообще, мы что, их хуже? И что из того, что в другом мире живем, у нас тоже понятие о чести имеется. А, будь оно все проклято!

– Глеб, нельзя так, нехорошо! – сказал я. Уже без всякого упрека добавил: – Я и сам в раскоряку, вот так бы бросил все и домой, но нельзя. Тут тоже наши люди живут. Мы с тобой завтра доложим об уничтожении не уничтоженных ЗРК, и сколько самолетов собьют? А сколько мальчишек погибнет, когда их авиация прикрыть не сможет? Видишь вот, нельзя нам по-легкому, никак нельзя!

– Да я, товарищ старший лейтенант, так, я ничего, я думал, может, можно как-то… – И следом за маленькой паузой: – Больно умирать не хочется! До дому бы дотянуть.

– Дотянем, – ободрил я его, – сто пудов дотянем.

– Вы меня, если что, с собой заберите, ладно?

– Прокофьев, блин! – Если бы не ночь, я бы на него так наорал, так наорал, а тут только зашипел слегка. – Ты глупостей не говори! С такими мыслями на задачу не ходят, понял? Ты что, хочешь, чтобы я тебя отстранил и мы без одного пулеметчика пошли?

– Да нет, товарищ старший лейтенант, это я так, не подумавши, – принялся оправдываться он. – Нормальные у меня мысли, а просто не спится, вот всякая чушь в голову и лезет.

– Лезет ему, – уже примирительно, по-отечески проворчал я. – Смотри, чтобы в рот ничего не залезло. Не спится ему. Спи иди давай.

– Иду, товарищ старший лейтенант, иду. – Шлепанье тапочек, негромкий скрип кровати. И вновь наступила тишина. Она окутала меня, понесла за собой, и я наконец-то провалился в сон.

Глава 14

Команда «Подъем» прозвучала еще в темноте. Но смотр на этот раз затянулся. Приехавшее начальство, беспокоясь об успехе предстоявшего задания, с умным видом разглядывало полученное для его выполнения оружие. Мир другой, а как все знакомо. Так что к ожидающим нас вертолетам мы вышли с получасовым опозданием.

– Грузись, парни, грузись, время! – торопил стоявший у трапа Кузьма Иванович. И у него, кажется, существовали на то основания: были там какие-то странные заморочки с временными рамками. Комбат говорил, но я не запомнил. Он же про трудности летунов рассказывал, а мне своих хватает, чтобы я еще и чужие запоминал. Но, увы, их трудности могли вылезти боком и всем прочим, то бишь и нам. И я решил поторопиться.

– Побежали, парни, побежали! – начал я подгонять своих людей, но запротестовал шедший рядом со мной и, судя по всему, не собиравшийся бежать Болотников.

– Командир, какой смысл? – спросил он.

– Да вон, торопят, – начав говорить, я и сам задумался. И ведь точно, выигрываемые от нашей спешки пять-десять секунд, как бы я ни желал, существенно в данный момент на что-либо повлиять не могли. Так что я махнул рукой и негромко буркнул: – Отставить!

Странно, но услышали меня все.

Я заходил в вертолет крайним. И только сел, как из кабины пилотов вынырнул ухмыляющийся Киселев.

– Здорово! – дыхнул он на меня чесночной колбасой. Нет, запаха перегара не ощущалось, значит, и правда оставил водку на завтра.

– Здорово, – шлепнул я его по протянутой ладони.

– Без изменений? – уточнил он.

Я кивнул:

– Все как договаривались.

– Тогда с Богом! – посерьезнел штурман и скрылся в кабине.

– Парни, выкладывайте боеприпасы! – обратившись к бойцам, потребовал я, имея в виду нашу «домашнюю заготовку».

– Куда складировать? – отозвался Чебуреков и растерянно заозирался по сторонам.

– Кузьма Иванович, – я повернулся к борттехнику, – куда всю нашу приблуду девать? – Я показал на вытащенные из рюкзачка пачки патронов, гранаты, дымы и прочее.

– Да вот хоть сюда. – Загоруйко тычком пальца указал место для складирования приготовленного на переход имущества. И туда тотчас началось «паломничество».

Меняется за окном пейзаж, проносятся поля, дома, сады, мы стелемся над землей, отрываясь все дальше и дальше от вертолетов сопровождения. Крайние пятнадцать минут нам предстоит лететь в гордом одиночестве – командование решило, что так больше шансов пройти незамеченными. Может, и верно. «МИ-8» летит так низко, что кажется, еще чуть-чуть, и его колеса коснутся почвы. Корпус дрожит, уши закладывает, когда машина резко уходит вниз или вверх, сообразуясь с рельефом местности. До точки высадки всего ничего. Счет идет уже не на минуты – секунды. Вертолет замедляет скорость и зависает, мои готовятся к высадке, вертолет касается колесами поросшей травой почвы.

– Первый пошел! – звучит не как приказ, а скорее как напутствие. Один за другим мои спецназеры выпрыгивают и разбегаются, занимают круговую оборону. Я следую за ними. Все. Наша стрекоза гудит все сильнее и наконец срывается с места.

– Уходим в лес! – Мой голос потонул в свисте винтов уходящего на бреющем вертолета. Команду продублировали, и группа стала быстро вытягиваться в цепь – общее направление идущему первым Козлову я задал еще при подлете. Через считаные секунды мы уже спрятались под лесным пологом и, не сбавляя темпа, повернули на юго-восток. Теперь, когда мы вошли в привычный ритм движения, я мог некоторое время спокойно предаться своим мыслям. А мысли мои, которые должны кружиться вокруг предстоящего задания, с мальчишеской безрассудностью умчались к дому, к моим любимым, к моим родным и ненаглядным. Странно думать, что нас сейчас разделяют не просто километры дорог, но и само пространство. Другой мир. Никогда бы в жизни не подумал, что столкнусь с таким бредом. И тем не менее бред вдруг стал явью. Но ничего, одни сутки, всего одни сутки продержаться и выжить. Выжить и продержаться. Я вновь вернулся к мучившим меня ночью сомнениям. Главное – выжить, уцелеть в предстоящем ночном бою. А в том, что будет бой, что одним коротким огневым налетом, как в своих стратегиях рассчитывало высокое начальство, не обойдется, сомневались только безнадежные оптимисты. А любой бой – это лотерея, а я нутром чувствовал: свой лимит везения или, если хотите, защиты я уже выбрал. Умирать на похожей, но все же чужой земле, планете, мире, как ни назови – разницы никакой, не хотелось. Умирать вообще нигде и никогда не хочется. Но умирать здесь не хотелось особенно.

Темп мы взяли высокий и, несмотря на то что постоянно требовалось что-то обходить, близ заданных координат вышли в два часа пополудни. Два часа у нас ушло на то, чтобы скрытно выдвинуться на удобные для наблюдения позиции. И, сохраняя скрытность, приступили к рекогносцировке. Как вскоре выяснилось, зенитно-ракетные комплексы и приданные для его охраны подразделения размещались на опушке леса, близ небольшого, покинутого жителями селения. Выставив охранение и организовав наблюдательный пункт, я дал команду остальным: спать. Ночь предстояла бессонная, но едва ли кто по-настоящему спал. Нервное напряжение нарастало.

Увы, полностью выявить расположение всех вражеских позиций не удалось. Тем не менее главное наблюдатели сделали: все три замаскированные ЗРК были обнаружены, закоординированы и нанесены на карту. Впрочем, координаты нам сейчас не требовались, достаточно было знать их месторасположение на местности. Выявили мои ребята и приспособленное под казарму одиночное здание, и несколько постов охранения. Разобравшись с полученными в ходе наблюдения сведениями, я наметил окончательный план действий. Часть группы в качестве подгруппы обеспечения мной было решено скрытно разместить в лесу, в готовности в любой момент открыть по противнику огонь из стрелкового оружия, чем отвлечь на себя внимание охраны и прикрыть отход подгруппы захвата-нападения, если этого потребует складывающаяся на тот момент обстановка.

– Виденин, – тихим шепотом подозвал я к себе одного из радистов. – Обойди всех, и старших троек давай ко мне! – Ввиду близости противника радиостанциями мы пользоваться не рискнули. – Только по-тихому, – предостерег я, и боец растворился в окружающей нас зелени. Когда все собрались, я расстелил на земле карту, поверх нее положил чистый лист бумаги А4 и принялся рисовать план предстоящих действий.

– Илья, – в первую очередь я обратился к своему заместителю, – ты со своей тройкой, радистом и со второй тройкой ядра выдвигаешься вот сюда. – Я показал ему точку на карте и следом на только что нарисованной мной схеме.

Болотников утвердительно хмыкнул.

– Займете позиции и не чих-пых, понятно?

Илья хмыкнул вновь.

– Ждете моей команды или сигнала красной ракеты. Без команды не стрелять. Толку от вашей пальбы будет немного. Так что задача твоей подгруппы состоит исключительно в том, чтобы отвлечь на себя внимание. И кстати, все гранатометы передаешь в головняк и тыл.

– Это почему? – удивленно спросил Болотников. – Нам, может, тоже пригодятся.

– Не пригодятся, – уверенно заявил я. – Во-первых, потому что нам будут нужнее. Во-вторых, у тебя в лесу они все равно далеко не улетят. Понятно?

– Понятно, – без особого энтузиазма ответил Болотников.

– Теперь вам, – обратился я к старшим идущих со мной троек. – Я иду первый. – И видя, что мои командиры готовятся запротестовать, поднял руку в предостережении. – Это не обсуждается! Далее по порядку: Козлов, Чебуреков, Синюшников, Прокофьев, Мухин, следом оба пулеметчика. В замыкании Нигматуллин. Двигаемся вот здесь, – провел кончиком сорванной тут же травинки по линии на карте, – прикрываясь частоколом леса, выходим сюда. Достигнув вот этого возвышения, рассредоточиваемся и открываем огонь на поражение. Быстро уничтожаем все три ЗРК, обстреливаем казарму и в темпе сваливаем. При рассредоточении головняк уходит вправо, тыл – влево, я и радист в центре. Я с радистом бью по центральному комплексу, вы, соответственно, – по занимаемым флангам. Пулеметчики в готовности прикрыть нас огнем. Отход осуществляем в том же порядке. Козлов, ты идешь первым. Я отхожу вместе с пулеметчиками. Вопросы?

Ответом послужило молчаливое согласие.

– Вопросов нет. Хорошо. – Я мысленно потер руки. – Доведете все это до личного состава. Выходим как стемнеет. – И почти весело: – Все свободны!

Отпустив старших троек и оставшись в одиночестве, я в очередной раз подумал о том, сколько раз в жизни мне приходилось полагаться не столько на собственное умение или гениальную проработанность планов, а на ее величество госпожу Удачу. Вот и сейчас, кроме прочих неприятных моментов, которые могли вмешаться в успешность выполнения задачи, весь первоначальный расчет по сохранению собственно самой группы как живой боеспособной единицы строился на невозможности противника быстро осуществить преследование и на нашем умении с невероятной скоростью раствориться в окружающей зеленке, на пути к которой во всей свой красе как раз и вставала госпожа Удача. Так и хотелось сотворить какую-нибудь мольбу, а то и принести символическую жертву. Я невольно усмехнулся своим мыслям: уже давно было позади тысячелетие крещения Руси, а языческие корни нет-нет да и выплывали наружу. Хорошо ли это или плохо? Наверное, ни то ни другое, раз Бог един. А разве не так?

Стемнело быстро. Группа разделилась на части и двумя пунктирами растеклась в стороны.

То, что все идет не так, как планировалось, стало понятно, когда я, выйдя из леса и начав двигаться вдоль его опушки, вдруг понял, что вместо ожидаемого поля, засаженного какой-нибудь пшеницей, передо мной оказались тростниковые заросли. Высокие, почти непролазные. Видимо, воды Евфрата нанесли здесь плодородный ил, и теперь во влажной, питательной почве вовсю разрослось это достигающее высоты много выше человеческого роста влаголюбивое растение. Подкрасться к нашей цели по нему бесшумно было совершенно невозможно. И потому, подняв руку, я остановил подгруппу, показал знаками: «Садись. Наблюдай», – и тихим шепотом окликнул Козлова:

– Чи, позови Мухина – и ко мне.

Женькино: «Мухина, к командиру!» – послышалось мне едва уловимым шипением, звуков голоса Чебурекова я уже не расслышал.

Через несколько десятков секунд старшие троек появились около меня и тихими тенями застыли в ожидании распоряжений. Я же освежил в памяти план местности и понял: выбора не оставалось.

– Так, парни, – сказал я, – как планировали не пройдешь – прямо густой тростник, при каждом шаге он будет шуметь и шелестеть на целый километр. Правее сплошные кустарниковые заросли, при их густоте да еще ночью бесшумно нам не пройти. В момент спалимся.

– Да, не вариант, – согласился Мухин.

– Короче, парни, путь у нас один: взять левее.

– Но там все голо, как на ровной доске, даже лежа не спрячешься!!! – с недоумением прошипел Козлов.

– Ты прав, местность открытая. Опасно, я не спорю, и откровенно говоря, путь рассчитан на удачу, но он небезнадежный. Так что, парни, я готов рискнуть и положиться на волю случая. К тому же другого у нас выбора, собственно, и в самом деле нет.

– Думаете, нас не обнаружат?

– Считаю и надеюсь, что наблюдателей они сюда не выставили.

Козлов вздохнул:

– Тогда идем?

– Идем, только предупредите всех: полнейшая тишина.

– Само собой, – откликнулись Козлов и Мухин. Я отослал их на свои места в боевом порядке и вывел личный состав на открытую со всех сторон местность. Мы рисковали. Сказать, что риск был велик, – это не сказать ничего. Обнаружь нас кто-либо сейчас, и наша гибель стала бы неизбежной. И я приказал ускориться. Трудно совместить быструю ходьбу и ходьбу тихую, но, видит Бог, мы старались. И, похоже, нам это удалось, а возможно, мы в очередной раз поймали за хвост госпожу Удачу. Как бы то ни было, но мы преодолели открытую местность и, пойдя под уклон, оказались в небольшой низине, вполне достаточной для того, чтобы укрыться от внимания противника. Спустившись в нее, я поднял руку, снова останавливая шедших за мной бойцов. Прежде чем идти дальше, мне следовало провести небольшой инструктаж. Ведь вскоре нам предстояло войти в заброшенный населенный пункт, в котором вполне могли находиться не только голодные крысы, но и гораздо более неприятные игиловцы. Так что в преддверии возможных неожиданностей и неприятностей небольшой инструктаж был просто жизненно необходим. Но собирать всех, что называется, «в круг» я не рискнул. Уверенности в том, что нас до сих пор никто не заметил, у меня не было. Так что я решил не рисковать и инструктировал, подходя персонально к каждому и из раза в раз шепотом повторяя одно и то же. Первым я проинструктировал Козлова.

– Мы сейчас начнем движение и вскоре войдем в село. Если нас обнаружат и я дам команду на отход, а у тебя потеряется связь с группой, то двигаешься строго на Полярную звезду. При пересечении леса поворачиваешь на сорок пять градусов влево, то есть берешь азимут триста пятнадцать градусов и, придерживаясь этого направления, топаешь, а лучше бежишь пару километров. Если не собьешься, то выйдешь точно на основной пункт сбора. Понятно? – спросил я.

И Евгений едва слышно ответил:

– Да.

– Хорошо, раз понятно. Но это все на случай неожиданного встревона и конкретной задницы. То есть когда уже все и ты один.

– Понял, – шепнул Женька, и я продолжил инструктировать.

– Но надеюсь, этого не произойдет и мы благополучно войдем в заброшенное село. Там идет накатанная игиловцами грунтовая дорога, мы по ней и пойдем.

– Прямо по дороге? – протестующе зашипел Козлов. – Это же стремно! Товарищ старший лейтенант, какой дурак до такого додумался?

– Погоди, не шебуршись, – остепенил его я и тут же добавил ложку меда: – Согласен, даже самый-самый последний-распоследний дурак не пойдет к охраняемому объекту противника по открытой со всех сторон местности, и уж тем более по дороге.

– Так и я об этом говорю! – обрадовался своей правоте Козлов.

– Но ведь в этом и весь фокус! Пойми, как раз на том, что никто по дороге не пойдет, расчет и строится. Противник наш тоже, поди, не дурак и считает так же, как и все умные.

– А мы, значит, не умные; мы, значит, дураки?!

– Угу, – подтвердил я. – По всему получается, что именно по дороге надо и идти. На ней нас никто не ждет. – Я замолчал. И уже устало, прекрасно понимая всю авантюрность задуманного: – По крайней мере, тут у нас есть хоть какой-то шанс. Ни при каком другом раскладе у нас вообще нет никаких шансов. Откуда бы и как ни заходили, везде шума наделаем.

– От зараза! – ругнулся Евгений, когда ему наконец-то стала понятна безальтернативность высказанной идеи.

– Да-да, именно так. В общем, Жень, сейчас делаем небольшой крюк, выходим к селу, а затем топаем прямо на позиции ЗРК. Если мой расчет верен, то у нас все получится.

– А если нет?

– А если нет, то нет. – Сказав эту фразу, я почувствовал себя великим мыслителем. А Евгений вдохнул и обреченно выдохнул:

– Кто бы спорил…

Остальных я инструктировал проще, не отвлекаясь на вопросы и ответы. «Я так решил, и баста». А иначе бы мы на одном месте до утра простояли. И без того проваландались слишком долго, и теперь требовалось спешить.

В какой-то момент мне показалось, что нас обнаружили: на позициях ЗРК замелькали фонари, засигналили машины. Но я ошибался – нам не закричали: «Эй, русский, сдавайся», не загрохотал вслед прилетевшим пулям пулемет, не случилось ровным счетом ничего. Постепенно все звуки стихли, и над объектом вновь воцарилась сонная тишина. Свежело. Ночная прохлада сотнями знобливых мурашек заползала под одежду. Вскоре мы благополучно вышли на окраину селения. Когда до ближайших домов оставалось метров двести, я остановился и прислушался. Стоявшая тишина не успокаивала – пугала. Сколько раз в такой же тишине я сам готовился отдать команду на открытие огня? Не раз и не два. Пребывая в тревоге, я осмотрел местность в ночной прицел – ничего.

– Чи, – тихонько окликнул я шедшего за мной Козлова и поманил его рукой, надеясь, что он увидит подаваемые знаки.

– Чи, – так же тихо отозвался Евгений и, осторожно приблизившись, встал рядом.

– Оглядись в тепловизор, – попросил я, и Козлов поднес к глазу окуляр мерно гудящего прибора.

Через некоторое время он сообщил:

– Чисто.

«Что ж, – подумал я, – будем надеяться, что прибор не обманул», – и с этими мыслями я двинулся дальше. Остальные потянулись следом. Теперь я шел еще медленнее: и потому, что быстрее идти было трудно полуослепшему Козлову, и потому, что впереди просматривались заросли каких-то густых кустарников, за которыми вполне мог укрываться противник.

Отклоняясь в сторону нужной нам грунтовой дороги, я взял правее. На пути вновь начал попадаться тростник. По счастью, он рос здесь небольшими участками, которые вполне удавалось обходить.

Уже почти выйдя на дорогу, я в очередной раз глянул в «ночник»[14] и обомлел. На одном из находившихся на левом фланге деревьев отчетливо просматривалась человеческая фигура.

«За нами ведут наблюдение?» Мелькнувшая в голове мысль преобразовалось в желание подать команду к бою, она же заставила пригнуться. Мой маневр тут же повторили и все остальные. Затем появилась мысль применить бесшумник, но что-то меня снова остановило, возможно, тому виной была все та же пресловутая тишина. Если на дереве находился вражеский наблюдатель, то почему по нам до сих пор не открыт огонь? И почему не поднят по тревоге личный состав?

Я поднял руку, в свете звезд Козлов должен был ее видеть, затем плавно опустил ее вниз, показывая «садись», и когда тот сел, указал направление особого контроля. Евгений тут же взял темную тень на прицел, а я с оружием на изготовку крадучись направился к замершей на дереве фигуре. Шел и одновременно всматривался: человек стоял на ветвях, слегка приподняв правую ногу и ухватившись левой рукой за идущую над его головой ветку. Стоял и не предпринимал никаких действий, будто спал. И это, кстати, меня как раз нисколько не удивляло: если люди спят на посту стоя, то почему бы кто-то не мог делать этого, привязавшись к стволу дерева? Разгадка «спящего» обнаружилась, когда до него оставались считаные метры и сквозь фигуру начали просвечивать звезды. Я глухо выругался: каким-то образом часть листьев на дереве сплеталась в невероятный узор, образующий отчетливую человеческую фигуру. Еще раз мысленно выругавшись, я вернулся к своей подгруппе и продолжил путь.

Глава 15

Признаться, это не слишком приятная прогулка, когда ты каждую секунду ожидаешь летящей в тебя пули. Я старался быть как можно внимательнее, но все же, если бы не раздавшийся храп, мы бы так и оставили за своей спиной тройку вражеского охранения, но нам повезло: один из часовых всхрапнул. Это и решило их участь. Я остановил группу и, стараясь ступать как можно осторожнее, совершенно неслышно подобрался к спящим. Несмотря на ночную тишину, три выстрела из «ПСС» прозвучали практически бесшумно. Хотя лично мне казалось, что от этих щелчков сейчас пробудится вся округа. Это как с тем же тепловизором – держишь его в руках, и его гудение кажется оглушительным, но стоит его положить и отойти в сторону на пять шагов, как звук исчезает полностью. А время шло, до момента «Ч» оставалось совсем немного времени, а мы все еще не вышли на ударную позицию. Следовало поторопиться. Но торопиться я не стал. Главное, как мне думалось, не начать слишком рано и не подвести товарищей, а минутой позже ничего страшного – не опоздаем. Пока с атакованных объектов передадут сообщение, пока руководство сообразит, что к чему, и отдаст команду на поднятие тревоги, пройдет не одна минута. Так что однозначно какое-то время у нас еще было, и спешить я не стал. И все же, по счастью, на точке, с которой удавалось разглядеть все три зенитно-ракетных комплекса, мы оказались вовремя. Тютелька в тютельку.

«Расходимся», – показал я знаками, и когда все, выстроившись в одну линию, положили гранатометы на плечи, взял на прицел зенитно-ракетный комплекс, стоявший в центре игиловских позиций.

«Как швейцарские часы», – мелькнула мысль, прежде чем я нажал спуск одноразового гранатомета. Ориентируясь на меня, отработали и остальные. Не все выстрелы попали в цель, но два из трех ЗРК оказались уничтожены сразу, и только третья, самая дальняя, установка пока оставалась неуязвима.

– Огонь по третьей! – уже не таясь, гаркнув во всю свою командирскую глотку, скомандовал я. – Пулеметчики, огонь!

Вкинув второй «РПГ» на плечо, я снова выстрелил. Грохнуло и справа от меня, и слева, и три снаряда – три реактивные гранаты – понеслись к единой цели. И почти сразу три огненные вспышки расцвели на корпусе американского «Пэтриота». Тут же занялось топливо, и следом землю потряс еще один, гораздо более мощный, взрыв.

– По казарме! – скомандовал я и опустошил имевшийся у меня третий одноразовый гранатомет.

И сразу в нескольких местах ночь окрасилась вспышками ответных выстрелов.

– Отходим! – скомандовал я. Задачу мы выполнили, теперь следовало «сделать ноги».

– Федотова зацепило! – Крик Козлова перекрыл выстрелы.

– Радиостанции, всем включить радиостанции! – спохватился я, с началом боя хранить радиомолчание стало бессмысленно.

В свете разгорающихся пожаров из поврежденной казармы выбегали люди, кто-то из них падал, попадая под наши пули, кто-то делал это сам и открывал ответный огонь. Ночь окончательно расцвела. Трассеры, разрывы гранат и ВОГов, с шипением улетающие в небо осветительные ракеты. Противник опомнился и теперь стягивал силы, охватывая нас неровным полукругом. И я понял, что без помощи нам отсюда не вырваться.

– Илья, они в твоем распоряжении, придави их! – то ли попросил, то ли потребовал я. В любом случае наши, похоже, только этого и ждали. Не успела моя последняя фраза отзвучать в эфире, как во фланг противника полетели пули. Далекие, не слишком прицельные, но все же заставившие агрюш на время забыть о преследовании и озаботиться собственными задницами.

– Уходим, в темпе! – Я поменял магазин и вслед за пулеметчиками начал отступление. Козлов уже ломился сквозь тростник, проламывая дорогу, Мухин тащил на себе раненого Олега, затем бежали все остальные, колонну замыкал я.

– Машины! – предупредил Нигматуллин, первым заметивший мелькнувшие на горизонте фары.

«Черт, вот гадство! Как они так быстро отреагировали? Или случайное совпадение? Хотя что это меняет?» – одна за другой мелькают мысли. Мысли мыслями, но надо действовать.

– Ускориться! Быстрее, ребята, быстрее! Стас, – окликнул я Нигматуллина. – Помоги Косте.

– Я, есть! – тут же отозвался тот, и в отсветах пожарищ я увидел подбежавшего к Мухину Станислава. Вдвоем они подхватили раненого и потащили его вперед.

Мы отходили с максимально возможной скоростью, но машины приближались слишком быстро.

– Женя, уводи ребят! Серый, Глеб, – я остановил пулеметчиков, – вон на тот взгорок вперед, бегом! Шибче, ребята, шибче! – скомандовал я и первым начал подниматься вверх. Вспомнив про ведущего бой Болотникова, нажал кнопку тангенты.

– Болото, как обстановка?

– Сложная и напряженная, – отшутился Илья (со стороны леса продолжали нарастать выстрелы).

– Начинай отход! – приказал я, понимая, что свою задачу подгруппа Ильи выполнила – с базы мы вырвались. А дальше уже как повезет – подъезжающая колонна оказывалась вне досягаемости его оружия, помочь нам он ничем не мог. – Жди нас на основном пункте сбора. Не появимся по времени, выводи людей самостоятельно. Как понял? Прием.

– Принял, – просто, коротко, никаких там: «А как же вы? Без вас мы не уйдем!» – четко, по-военному. Принял и пошел выполнять. Так и должно быть. Тем более что через позиции охранения ЗРК ребятам не прорваться, а идти вокруг, навстречу нам, долго и потому бессмысленно. Пока дойдут, мы либо уйдем в лес, либо на подходах к нему лежать и останемся.

Глава 16

Только вбежав на взгорок, замечаю, как тяжело дышится, ощущение такое, будто я только что километр за рекордное время отмахал. Вершинка слегка покатая, под ногами трава, снизу, частично закрывая обзор, вытягиваются верхушки тростника.

«Вот тут и заляжем, – замелькали мысли. – Дорогу должно быть видно хорошо, а нас в темноте не сразу заметят. Вот огонь откроем, тогда по полной и получим. Нам их только остановить, прыть, так сказать, сбить, азарт остудить, чтобы в погоню сразу не бросились. А мы тут долго не задержимся – знай только «попа, попа, держи мои ноги». Кажется, эта поговорка раньше звучала как-то иначе, вот только как, хоть убей, не помню, но смысл правильный.

Я опустился на землю, автомат к плечу, ствол в сторону приближающихся фар, слева и справа от меня распластались пулеметчики.

– Сергей, Глеб, максимально длинными очередями, – требую я. – Понятно?

– Так точно! – отзывается Чебуреков, и я слышу, как он гремит лентой – перезаряжается, и правильно делает. Пусть заряженная лента целиковая будет. Машины совсем близко, свет фар бьет в оптику, как бы не засветить, но не должно, последние модификации ночных прицелов вроде бы светоустойчивые. Домой вернемся, надо будет повнимательнее инструкцию прочитать. Никогда не любил заниматься изучением матчасти, а вот, глядишь ты, желание появилось. К чему бы это? Я бы сейчас вообще многое бы поизучал, древнюю историю, например. Будь у меня вторая жизнь, я бы в археологи пошел. Раскопки, тайны всякие. Поездки в разные страны опять-таки. Эх. Что-то уж больно быстро эти машины подъехали…

– Огонь! – кричу я, и мой автомат выплевывает длинную очередь. Перестук пулеметов заглушает все остальные звуки. Гаснут фары, но факелом взвивается вверх пламя, образовавшееся на месте ближайшего автомобиля – бронебойно-зажигательные пули моих пулеметчиков не оставили ему шансов. В ночи сверкают многочисленные вспышки выстрелов – противник открыл беспорядочный огонь во все стороны. Сверкают в воздухе огненными росчерками трассирующие пули. От второй машины тянется вверх черный дым, через секунду ее охватывает пламя.

– Уходим! – кричу я добивающим ленты пулеметчикам, мы поднимаемся и бежим вниз, по склону взгорка шлепают пули. Нас заметили. Но поздно – обратный скат надежно защищает нас от врагов, жаль, что временно. Бежим вперед.

– Ложись! – кричит Чебуреков, и я слышу, как рубит тростник ударившая впереди очередь. Нас не видят, но количественное преимущество врага позволяет ему стрельбой наугад перебить нас как куропаток. Одна надежда на везение.

– Бежим! – командую я, вскакиваю и со всей дури несусь дальше. Слышу, как тяжело дышат мне в спину мои пулеметчики. Срезаемый пулями, валится вниз тростник. Еще немного, и мы выйдем к лесу. Светает. Черт, нам еще предстоит преодолеть небольшой открытый участок. Сорок метров, какие-то сорок метров… «Сороковые роковые», – вспомнилось так некстати. Бегу дальше. За спиной крик боли, шум падающего и ломающего тростник тела.

– Мать твою за ногу! – мысль вырывается звуком.

– Командир! – пронзительный голос Глеба перекрыл звуки выстрелов. – Серегу ранило!

Мог бы и не орать, я и без него понял, что дело плохо.

– Глеб, пулеметы хватай! – кричу, а сам, не разбираясь, куда и как ранило Чебурекова, наклоняюсь, хватаю его обмякшее тело, взваливаю на плечо и чувствую, как трещит позвоночник.

– Серый, до чего же ты тяжелый! – вырывается звуком очередная мысль.

Чебуреков что-то сквозь стон невнятно бормочет. Надо было бы обезболивающее сделать и рану перевязать. Если, не дай бог, артерию задело, то угроблю парня. А если на месте перевязывать начну, угроблю всех троих. Каждая секунда дорога. По вспышкам видно, что за нами бегут. Твари! Прокофьев вскидывает пулемет.

– Не стреляй! – приказываю я. Нас не видят, тростниковые стебли и еще не рассеявшиеся утренние сумерки надежно скрывают нас от глаз противника. Игиловцы бьют наугад. Глеб понимающе кивает. В предутренней мгле его раскрасневшееся лицо кажется темно-серым. Тяжело переставляя ноги, я пытаюсь бежать. Хорошо хоть, мы выбрались на тропинку, протоптанную ушедшими с Козловым разведчиками. Дышать тяжело, на губах привкус железа. Остановиться, отдохнуть нельзя. А впереди еще открытая прогалина, с которой мы и ушли на крюк. Метров сорок, кажется, где-то так. Пять секунд, даже меньше, это если на беговой дорожке и в кроссовках. Моя стометровка – двенадцать секунд. Сколько мне понадобится времени, чтобы преодолеть ее сейчас? Что-то больно бьет по голени. Надеюсь, это была какая-то вывернувшаяся из-под ноги коряга. Но даже сквозь усталость чувствуется, как по коже течет что-то мокрое. Какие глупые мысли, как может что-то течь что-то не мокрое? Кровь… значит, попали… Но я бегу, значит, царапина. Почти ранили, а почти не считается. Немного потерпеть…

– Сдавайтесь! – по-русски орет установленный на крыше одной из машин мегафон. Ага, счас, сука, разбежался! Только ботиночки почищу и рот розовой водой прополощу. Твари! Нам бы только полянку перескочить, а там лесок, даже если не оторвемся, будет где укрыться, а оборону держать мы можем. Учили. Хрен вы нас возьмете, сволочи! Упасть бы на краю поляны, передохнуть, а потом рвануть со всей дури! Да кто же мне передохнуть позволит? А если упаду, подняться смогу ли? Легкие уже на хрип изошли. Ничего, еще немного, по-любому немного. Так и так. Либо… либо. А вот и полянка. Господи, помоги!

– Глеб, давай, Глеб… Не смотри на нас… в лес уходи. – И как некую заманушку: – Прикроешь нас оттуда… понял?

– Ага, ага… понял, понял… – хрипит Прокофьев и начинает меня понемножку обгонять. Дается ему это с трудом – два пулемета и стрессовость ситуации его изрядно вымотали. «Давай, Глеб, давай», – мысленно прошу я и всем корпусом вываливаюсь под взоры преследователей. Но прежде чем они успевают открыть по нам прицельный огонь, из лесных зарослей по игиловцам слаженно бьет автоматно-винтовочный залп.

«Козел, блин! Сказал же, уходи! – негодую я с нескрываемой радостью. Агрюши падают, кто-то – ища укрытие, кто-то – не ища больше ничего. Они мечтали о гуриях, но их тела теперь в крови, рвоте, моче, экскрементах. Кому что досталось. Кому-то только кровь, кому-то все скопом. Грязь и кровь, кровь и грязь – одно не бывает без другого. Посеешь ветер, пожнешь бурю. Буря сметает все.

Я достигаю первых деревьев и падаю. Легкие разрывает кашлем. Голень ноет болью. Блин, Чебуреков же! Он без сознания, и уже достаточно светло, чтобы осмотреть его раны. Рядом задыхается Глеб, но его пулемет бьет почти не останавливаясь. К нам бегут. Встаю на колени, достаю промедол, нахожу только одну рану – пулевая в голову. Черт! Убираю обезболивающее обратно в коробочку. Достаю ИПП (индивидуальный перевязочный пакет). Дрожащими руками рву упаковку. Начинаю бинтовать, чувствуя, как кто-то делает то же самое с моей голенью. Значит, все-таки достали. Фигня, жить буду!

– Товарищ старший лейтенант, – голос радиста звучит как из колодца, – надо уходить.

– Уходим… – Мои легкие сейчас лопнут, я захлебываюсь нестерпимым кашлем. Летящие в нас пули лежатся все точнее. – Глеб, вперед. Пошли… – кашляю. – Пошли!

Тороплю, жду, когда понесут раненого, и сам спешу следом. Тело дрожит от перенапряжения. Боже, мы в лесу! Знаю, что нас все равно станут преследовать, но радуюсь, будто все уже закончилось. Козлов отдает какие-то команды, я не вмешиваюсь, у меня нет сил, надо немного отдышаться. Слава богу, задачу мы выполнили! Но у нас два трехсотых, черт бы побрал! Что с того, что мы выполнили задачу? Выполнили, да, а зачем? Зачем нам эта задача? Сдалась она нам! Этот мир чужой. Чу-жооой. С большой буквы чужой, и все тут чужое. Распроклятуще чужое, и нечего из-за этого людей ложить! Но, с другой стороны, наши двойники сейчас, поди, тоже рискуют жизнями. Они уж точно себя не спрашивают: Зачем? Почему? Они лучше, чем мы, они правильнее. ИГИЛ несет зло, а зло нужно побеждать.

– Командир, – в микрофоне слышится голос Болотникова. – Мы идем навстречу.

– Что? – сегодня погода такая, что ли, никто не выполняет моих приказов, а я еще радовался: «Принял к исполнению, не задавал вопросов». Вот потому-то и не задал, что сразу выполнять не собирался. Навстречу он идет, вошь ядреная!

– Командир, мы близко!

И молчащему, но прекрасно слышащему нас Козлову:

– Козел, не перестреляй нас, – просит Болотников, явно нарочно путает ударение кликухи.

– Я тебя потом дома убью! – обещает командир головного разведывательного дозора.

– Заметано! – смеется в ответ Илья. И тут нас настигают очереди.

– Ложись, ложись! – Мухин падает за дерево. Грохот его автомата вклинивается между очередями противника.

– Отходи! – кричит начавший прикрывать его Нигматуллин.

С рук бьет из «ПКМ» Прокофьев.

– Отход! – приказываю я и прикрываю пулеметчика. Первые солнечные лучи освещают бегущих по лесу игиловцев. На них знакомая форма. Нет, это не ИГИЛ, это американцы. Сказал бы, что разница невелика, кого бить, если бы амеры не были лучше обучены. Их не так уж и много, несколько десятков. Но у меня от двух БК осталось семь магазинов. Немало, но для затяжного боя недостаточно. Сомневаюсь, что у ребят больше. Начинаю по полной экономить патроны.

– Жека, не останавливайся, – голос Болотникова звучит совсем рядом, – беги дальше. Командир, – это уже по рации, – не останавливайтесь. Давайте, давайте. Пусть прут!

– Принял. Отходим, отходим. – Мой зам неплохо замаскировал свою подгруппу. Конечно, я устал и острота зрения упала, но пройти буквально по головам и не увидеть?! Молодцы! И когда только успели? Четыреста метров вперед протянем и ждем. Ждем все, кроме тех, кто несет раненых, – они идут дальше. Значит, остаемся: я и Прокофьев. В голову приходит мысль, что я так и не доложил о выполнении задания. На первой же остановке Синюшникова за хобот, без доклада не будет авиации. Не будет авиации – не будет ничего. Я побежал вперед, догоняя радиста, помогавшего тащить раненого Чебурекова.

– Синяк, связаться с «Центром», доложить… – требую я.

– Я уже, – выдает пыхтящий от усталости Синюшников.

– Что – уже? – естественно, я понимаю, о чем речь, но требую подтверждения собственной догадке.

– Доложил: задание выполнено, запросил поддержку. – Отчет полный, не придерешься.

– Тебе кто команду давал? – попытался все же рявкнуть я, но получилось нечто жалостливо-хриплое.

– Вас не было, и я решил, все равно докладывать надо, и доложил. – Все-таки в его голосе слышится хоть какое-то извинение. И что с ним делать? Вот ведь. Какие-то бойцы у меня чересчур самостоятельные стали. Рога кому-нибудь одному пообломать…

За спиной застучали автоматы, подгруппа Болотникова, подпустив противника практически в упор, вступила в бой. Рвутся ручные гранаты. Сработала именно для такого случая взятая на задачу «МОН»[15]. А мы уже преодолели отмеренные мной четыреста метров. Я хотел остановить одного пулеметчика, но все остальные остановились сами.

– Сил нет… – Синюшников хватает ртом воздух. Рядом, шлепнувшись на задницу, пытается отдышаться насквозь пропитавшийся потом Мухин. Козлов и Нигматуллин все же находят в себе силы разойтись в стороны и там падают, изображая наблюдение за флангами. На поставленных на землю носилках лежат раненые – Федотов пытается улыбнуться, Чебуреков по-прежнему находится без сознания.

А перестрелка продолжается.

– Отходи! Илья, отходи! – хриплю я в микрофон рации. Болотников не отвечает. – Болото, отходи! – вновь требую я.

– Отходим! – доносится до меня голос младшего сержанта Каруселько, и по телу пробегает холод нехорошего предчувствия.

– Рустам, что с Болото?

– Ранен. – Ощущение такое, что отвечающий продолжает стрелять, а это значит, остановить американцев не удалось. Задержать – да, изрядно потрепать – несомненно, но остановить не получилось. Отдыхать моим парням некогда. Время ушло.

– Мужики, подъем! Глеб, занимай позицию. Пулемет Чебурека мне! – Отдав указания, я забираю «ПКМ», устанавливаю его за небольшим бугорком и, вернувшись метров на десять назад, достаю гранату, привязываю ее скотчем к дереву, отгибаю усики предохранительной чеки и самым тщательным образом их распрямляю. Пробую, достаточно ли легко вытягивается, и, удовлетворенный, перехожу к другому дереву. Там повторяю манипуляцию со следующей гранатой, затем с третьей и четвертой. Покончив с одним делом, принимаюсь за другое – достав из кармана давно припасенный провод от ПТУР (противотанковая управляемая ракета), начинаю готовить растяжки. Привязать к дереву, отмерить необходимую длину. Делаю все без суеты – ориентируясь на приближающиеся выстрелы. И вот готово, осталось только зацепить проволоку за кольца. Но это быстро, секундное дело, подходящие карабинчики я приобрел по случаю на распродаже. Теперь пропустить своих. Топот ног, шуршание листвы, треск ломающихся веток – тяжело пыхтящие бойцы проносят мимо меня стонущего Болотникова. Опанасенко, баюкая раненую руку, проходит следом. В замыкании пятится Каруселько.

– Все, – докладывает он, и я согласно киваю. Доклад мне не требовался – я считал. Теперь быстро зацепить карабины, замаскировать травой и ветками проволоку. Это нетрудно, лес густой, трава высокая.

– Глеб, длинную очередь, и отход. Слышишь? – Я закидываю автомат за спину и падаю за «ПКМ» Чебурекова.

– Так точно, – угрюмо отзывается мой пулеметчик и добавляет: – у меня две ленты осталось.

– Принял, – отвечаю я и начинаю вслушиваться. Иногда доносятся выстрелы – амеры простреливают местность впереди себя. Они не спешат, спешить им некуда, там, куда нас гонят, лес заканчивается. На плоской равнине отступать некуда, придется принимать бой. Я дожидаюсь, когда в поле зрения появится как можно больше солдат противника, и жму на спусковой крючок. Крики, вопли. Рядом разражается бранным грохотом пулемет Глеба. Правда, неизвестно, больше бранится «ПКМ» или сам Глеб, во всю чихвостящий проклятых америкосов.

– Отходим! – на всякий случай кричу я и, добив в ленте последние патроны, бегу вслед за мелькающим за стволами деревьев Прокофьевым. Бегу и жду. Жду, сработает ли моя ловушка или будет обнаружена. Взрывов все нет. Сволочи американцы идут медленно, осторожно. «Наверное, нашли, гады…» Я не успеваю закончить мысль, как гремит взрыв, а следом еще один, еще и еще. Как хорошо-то. Получилось как нельзя лучше. Тут же рисую картину: амер снял одну растяжку, услышал хлопок отстрела, кинулся в сторону, спасаясь от взрыва, и сорвал все остальные. Нормально так! Мы продолжаем бежать, постепенно нагоняя основную часть группы. Выстрелы позади стихли. Нас никто не преследует. Похоже, американцы решили прекратить погоню. Или продолжать ее как-то еще. Их можно понять, в конце концов, лично этим воякам данная война и в дуб не уперлась. И это хорошо.

– Товарищ старший лейтенант. – Из кустов выныривает Синюшников. – Стрижи на связи, – сообщает он.

Мое сердце радостно подпрыгивает. Хотя, казалось, у него уже и не осталось сил для такой прыти.

– Где они? – Если вертолет придется ждать долго, то американцы свою точку зрения на пацифизм могут и пересмотреть.

– Сказали, через двадцать минут будут. – Данила смахивает грязной ладонью катящийся по лицу пот и пытается улыбнуться. – Дойдем, товарищ старший лейтенант? Дойдем?

– Дойдем, – уверенно заявляю я. До означенного места эвакуации остается не так чтобы и далеко, это если ничто не мешает. А если на руках раненые? Но должны успеть. Должны. – Сообщи: будем вовремя, – приказываю я радисту, и он начинает что-то бурчать в микрофон. А я, пока он спешит выполнить полученное приказание, мысленно прокручиваю свои последующие действия. Преследователей за спиной нет, и я могу себе это позволить. Первое, что необходимо сделать: выкинуть все боеприпасы. Второе – снарядить магазины и ленты. Третье – выбросить вскрытую упаковку. Вот вроде и все. И всего-то? Но это потом, сейчас самое главное – дойти.

Глава 17

В двадцать минут мы не уложились. Вертолет уже вовсю нарезал круги, когда мои разведчики наконец-то высыпались из леса. Точно так – именно что высыпались. Все одновременно. И только мы с Прокофьевым да Мухиным чуть приотстали.

– Чистильщик Стрижу, Чистильщик Стрижу, прием. – Выбираясь на опушку, я вызвал на связь кружившийся над нами борт.

– На приеме Стриж для Чистильщика.

– Даем дымы. – Зеленый цилиндр полетел в траву, и тут же оттуда потянул оранжевый шлейф дыма.

– Вижу, – отозвался Стриж, и пятнисто-желто-зеленая машина скользнула вниз. Колеса коснулись земли, и «вертушка» мягко просела, качнулась на амортизаторах и застыла. Из открытой дверцы, яростно жестикулируя, высунулся Кузьма Иванович. Лестница уже была опущена вниз.

– Раненых, живее! – скомандовал я и невольно оглянулся в сторону леса.

Мухин и Прокофьев распластались на земле и, наставив стволы на ближайшие заросли кустарников, по-прежнему прикрывали наш тыл.

– Живее! – рявкнул я на замешкавшегося Опанасенко, ну вот ни на столечко не давая ему поблажки из-за его ранения. И тут же по рации: – Глеб, Костя, вперед!

Они поднялись и побежали, я же стоял, вглядываясь в лес, и только когда Прокофьев и Мухин пробежали мимо, развернулся и, моля Бога, чтобы ничто мне не прилетело в спину, побежал следом.

«Неужели? – вырвалось у меня, когда я, тяжело дыша, заскочил в чрево «вертушки». – Мы сумели! Мы смогли! Теперь совсем немного, совсем чуть-чуть», – подумал и сразу же начал пересчитывать бойцов: все. Хотя куда они могли бы деться? Но пересчитал, и на душе стало спокойнее.

– А вас потрепали… – без видимых эмоций выдал выглянувший из кабины штурман, и никакие привнесенные нами запахи не смогли заглушить идущий от него перегарный фан.

– Блин, амброзия! – сморщился я и попытался улыбнуться.

– Домой парни, домой! – дохнул он и скрылся в кабине. Я взглянул на часы. До времени «Ч» оставалась самая малость. Но вертолету предстояло сделать солидный крюк. А это время. Успеем ли? За ответом я обратился к борттехнику:

– Что с графиком?

– Нормально, успеваем. – Успокаивая меня, он поднял вверх большой палец. Я облегченно вздохнул и занялся насущными вопросами.

– Так, парни, – сказал я, – достаем все оставшиеся боеприпасы и по одной единице швыряем все вниз.

– Может, расстрелять? – предложил Каруселько, кивая на проносящуюся за иллюминатором зеленку.

– Не настрелялся? – буркнул я и замолчал, раздумывая над высказанным предложением, но прийти к определенному решению так и не успел, Рустаму ответил Буковицын, раньше меня сообразивший, что почем.

– А гильзы ты ползать собирать будешь? Их же тоже выбрасывать надо… – резонно заметил он.

– Опсь, а я как-то и не подумал! – осознав собственную ошибку, прикусил губу любитель пострелять на халяву.

А я продолжал ставить задачу:

– Гранаты, дымы тоже вниз, только глядите, чтобы под нами никого не было. Из мирных, – тут же поправился я.

Сидевший на скамеечке Кузьма Иванович подергал меня за штанину.

– Петрович, мы сейчас над гористой местностью пойдем, – сообщил он, – там пустынно и лысо, как на… бильярдном шаре. Там все и выбросите.

– А это мысль. Спасибо! – поблагодарил я Кузьму Ивановича и внес в свои прежние указания некоторые коррективы. – Так, бросать начинаем чуть позже, когда скальник пойдет, понятно? – Ответа я не ожидал и потому продолжал без запинки: – И, парни, пошевелитесь, нам еще и зарядиться надо, и за раненых разрядить-зарядить. Оберточную бумагу тоже за борт, только случайно патрон не выбросьте.

– Не выбросим, – за всех заверил меня Козлов и громче, чтобы, видимо, слышали все остальные: – Домой больно хотца! Парни, серьезно, будьте внимательнее, – попросил он, и салон вертолета наполнился новыми звуками: щелканьем разряжаемых магазинов, сопением особо усердных, треском раздираемых упаковок, и все это через нескончаемый протяжный стон тяжелораненого Болотникова.

– Командир, командир, – его голос был едва слышен, и мне пришлось стать на колени и наклониться, чтобы разбирать произносимое: – моих не оставляй, ладно, а?

– Ты что такое говоришь, Илья? Мы домой летим, Илья, домой!

– Не долечу я… – На губах раненого запузырилась кровь.

– Отставить паникерство, товарищ старший сержант! – нарочито бодро потребовал я.

– Хорошо, командир, хорошо, будем жить, командир. Ты только мне пообещай, если что, ты моих не оставишь? Всегда поможешь, хорошо?

– Помогу, клянусь! – абсолютно честно заверил я и, чтобы он не поверил в то, что я смирился с его гибелью, тут его же и заверил: – Ты не умрешь, не с чего тебе умирать.

– Больно мне, командир, очень больно!

– Терпи, Илья Федорович, терпи! – попросил я и невольно взглянул на обвязанного бинтами заместителя. В него угодило пять пуль, одна из которых пришлась по касательной в голову. Делать обезболивающее ему, как и Чебурекову, мы не рискнули.

– Терплю… – Произнесенное слово я угадал скорее по губам, нежели действительно услышал. За бортом расстилался горный пейзаж. Время от времени до ушей доносились хлопки взрывов, это мои разведчики избавлялись от лишних гранат. Патроны, кувыркаясь, прыгали по камням, упаковочная бумага кружила в воздухе. Я взял руку неподвижно лежащего Чебурекова, прижал палец к запястью – пульс бился. Посмотрел на улыбающегося Федотова и тоже улыбнулся: по счастью, пока все были живы.

Мой заместитель вновь застонал, закашлялся, по щеке побежала струйка крови. Я взял за руку и его. Сердце сжал обруч, я видел, как силы покидают моего боевого товарища, и ничего не мог сделать.

– Терпи, терпи, скоро уже, скоро, терпи, – без конца повторял я, – немного осталось. Терпи, Илюха, терпи.

В ответ Болотников что-то простонал, но я не расслышал и стал торопить время: «Быстрее, быстрее, быстрее». Я понимал, что счет идет на минуты – спасти Болотникова могла только срочная операция.

– Ничего, скоро прилетим, все будет нормально, все будет хорошо! – принявшись вновь уговаривать раненого, я взглянул на выверенные перед полетом часы – до времени «Ч» оставалась одна минута. Взглянул на Болотникова. Тот лежал с закрытыми глазами, стонал, но умирать вроде бы пока не собирался.

«Вот и дотерпели», – почти радостно подумал я. Все притихли в тревожном ожидании. Артур Опанасенко баюкал раненую руку. Евгений Козлов грыз ногти. Семен Буковицын пялился на свою винтовку. Младший сержант Каруселько, сжав челюсти, ерзал зубами. Сержант Прокофьев укладывал в короб ленту. Сержант Мухин жевал галету. Сержант Нигматуллин откручивал и закручивал дульный тормоз-компенсатор. Младший сержант Синюшников и сержант Виденин ковырялись с радиостанцией. А бледный как смерть младший сержант Бубликов, сидя на уголке скамейки, сжимал и разжимал кулаки, сердце его едва стучало, жизнь, поделившаяся на «до» и «после», казалась конченой.

Я еще раз обвел всех взглядом. Раненые, слава богу, оставались живы. До времени «Ч» теперь осталось только пять секунд. Вот он, знакомый оазис. Четыре, три, два, один, ноль. Ну же, ну…

Вот оно! Случилось! «МИ-8» будто ударился о стену, нас закружило и с бешеной скоростью потащило вниз. Ну, держись! Скоро дома, скоро дома! – начал твердить я, стараясь перебороть страх. Деревья приближались, а впереди была земля.

Вертолет падал. Его крутило и бросало в воздухе, как раскрученную на нитке марионетку. Ледяной страх, в первую секунду все же ударивший под дых кулаком тупого ужаса, отступил под моей уверенностью в том, что все будет хорошо. Все идет как и должно идти – «МИ-8» свалился в штопор на пятьдесят восьмой минуте, строго по графику. Но все равно страшно. Я посильнее ухватился за скамью, скользнул взглядом по лицам бойцов. Знаем же, что к чему, а нет, все равно боязно: лица – каменные маски с застывшей мимикой. Вот такой неподвижный серый мрамор. У Нигматуллина губы нервно подергиваются и глаза блестят. Подбодрить бы ребят, да, боюсь, петуха дам. Лучше уж так. Молча пытаюсь улыбнуться, ближе всех сидящий ко мне Синюшников морщится – наверное, улыбка получилась еще та. Сколько осталось? Две секунды? Три? Чуть больше? Мы так долго валимся вниз! Скорее бы! Сколько нервы-то мотать можно? Ничего, скоро будем дома! Будем. Уши закладывает от перепада давления. Болью отзываются перепонки. Три тысячи метров падать – это долго. Надеюсь, такой жесткой посадки, как прошлый раз, не будет. Тогда нас прилично тряхануло. Ну да ладно, пара синяков не повредит. Скорей бы! Что-то слишком долго текут крайние мгновенья, оставшиеся перед возращением домой. Дом – милый дом! В круге иллюминатора померк свет – вертолет завалился набок, теперь перед глазами только желто-серая поверхность приближающегося бархана. Бархана! Значит, точно почти дома. Сейчас я должен на потерять сознание. Вот сейчас, сейчас. «…Я б хотел… Нет! Нет! Твою мать…»

Страшный удар потряс бархан до основания, и наступила сыпучая тишина.

А по серо-желтому песку склона ветер тащил маленькую, постепенно исчезающую фотографию счастливо улыбающейся девушки… Навстречу ей в зыбком мареве катилась ее точная копия. Наконец они встретились, схлопнулись в оранжевой вспышке и исчезли.

12–21 декабря 2015 года

Примечания

1

Подорваться – делать что-либо поспешно, очень быстро.

2

Боекомплект.

3

Переносной зенитно-ракетный комплекс.

4

Неприкосновенный запас.

5

Центр боевого управления.

6

Пункт временной дислокации.

7

Частная военная компания.

8

Пулемет Калашникова модернизированный.

9

Радиоэлектронная борьба.

10

Рюкзак рейдового.

11

Трубка разведчика 2014 года принятия на вооружение.

12

Воздушно-поисковая штурмовая группа.

13

Боевой численный состав.

14

Ночной прицел.

15

Мина противопехотная осколочная направленного действия (поражения).

Content

Анатолий Гончар
Привал с выдернутой чекой

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Примечания