Андрей Колганов

Жернова истории 3

(самиздат, название рабочее)

Пролог

Холодный ноябрьский ветер швырял в лицо стоявших на перроне Белорусско-Балтийского вокзала людей мокрый снег. Не спасали от него и перекрытия над перроном – ветер легко обходил эту преграду. Приходилось надвигать кепку пониже, и поглубже прятать нос в поднятый воротник пальто. Лиде было не легче – модная шляпка, пожалуй, была еще худшей защитой от снега, нежели кепка. Обоих детей мы сразу засунули в купе, чтобы оградить их от пронизывающего сырого ветра, а сами вышли попрощаться с провожающими.

Лазарь Шацкин, пожимая мне на прощание руку и крепко обнимая, тихонько проговорил:

– Ничего, Виктор, это еще не последний бой. Мы еще посмотрим, чья возьмет…

– Не драматизируй! – отвечаю ему, не понижая голоса. – Это даже еще не бой, а так… Заминка. А потому обойдись, пожалуйста, без резких движений. Главное сейчас – не позволить нашим недоброжелателям приписать нам подрыв партийной дисциплины, фракционность, и прочие штучки, кричать о которых они большие мастера.

Говорю, но сам не очень-то верю в действенность подобных рецептов. Когда-то давно – лет пять или шесть уже прошло? – сам предлагал нечто подобное Троцкому. А теперь приходится уговаривать самого себя…

Заставить страну выкарабкаться из той колеи исторического развития, что была проложена в мое время, оказалось не так уж и сложно, по большому счету. Гораздо сложнее оказалось не дать стране сползти в эту колею обратно. Не случайно же она там в свое время оказалась? Были ведь на то причины, и весьма серьезные, и, главное, никуда эти причины не делись.

– Не беспокойся! – Лазарь, который так и остался в душе юным комсомольским вожаком, не теряет оптимизма. – Отсидишься пока в Швейцарии, – тебе же не привыкать? – шутит он. – А мы тут разберемся аккуратно, что к чему.

Да, хорошо, что в Швейцарии. И пост экономического советника в представительстве СССР в Лиге Наций – не самое худое место. Да еще и жена рядом будет, в качестве переводчицы при нашем представительстве. И дети с нами. Ведь могла судьба и куда как круче повернуться. Но все же не повернулась.

Все-таки изменилось кое-что в СССР, изменилось. Вот и в Лигу Наций вступили на четыре года раньше. А отзыв всех советских представителей из Коминтерна? Хотя резиденция руководящих органов осталась в Москве, и из МОПР представители ВКП(б) не вышли, но шаг беспрецедентный. Конечно, зарубежная пресса почти сразу закричала, что это просто хитрый маневр Кремля (причем доля истины в этом, несомненно, есть), впечатление было произведено немалое.

Однако не меня сейчас не это занимает. Машинально беру Лиду под локоть, помогаю подняться по ступенькам в вагон. На площадке оборачиваюсь. Михаил Евграфович, ссутулившись, не скрывает слез, то и дело вытирая их носовым платком. После резкого сокращения числа сотрудников в аппарате Коминтерна он оттуда формально ушел, и теперь возглавляет маленькое, якобы независимое, бюро переводчиков, работающее по контракту с ИККИ. Жаль его – он как-то постарел последнее время. Хотя слово «сдал» к его состоянию не подходит, – он все еще довольно энергичен, – но годы берут свое. А перетащить его в Женеву не удалось. И так место для жены с боем выцарапал. Хорошо, что Трилиссер не испугался, нажал кое-где по своей линии…

Недолго мне довелось проходить членом ЦК, недолго. Три года – от съезда до съезда. Жернова истории сделали еще один оборот, однако же и на этот раз мне удалось как-то увернуться от «пожатья каменной десницы». До следующего раза? Пока мне, можно сказать, отчаянно везло…

Слышен приглушенный снежной круговертью гудок паровоза. Через несколько секунд поезд заметно дергается и начинает ползти вдоль перрона. Проводница захлопывает дверь, и недовольно бурчит:

– Не стойте на площадке, граждане! Проходите в свое купе! – но, не дождавшись от нас реакции, первая покидает тамбур. Я же, повинуясь внезапному порыву, притягиваю к себе жену, – а ее бросает мне навстречу, когда поезд дернулся на выходной стрелке, – и начинаю жадно целовать. Отрываясь, чтобы перевести дыхание, шепчу:

– Лида, милая… Чтобы ни случилось – я люблю тебя. Люблю все сильнее и сильнее… – и снова следуют горячие поцелуи.

Однако и окончательно голову терять не следует. Лида вдруг отстраняется от меня, и я с секундным запозданием соображаю: нас же дети в купе ждут! Нет, малышей надолго бросать не годится. Старшему еще и четырех нет, а мы их одних оставили! Вот шляпа, прости господи, забыл про все…

Устраиваемся в купе, младшая тут же лезет к маме на колени, а старший солидно сидит напротив меня: вроде как и под боком у мамы, и в то же время сам по себе. А сколько с ними было переживаний! Точно, как раз незадолго до XIV съезда Лидуся мне рассказала, что у нее не будет детей. События тогда понеслись вскачь, заботы валились со всех сторон, но эта заноза прочно сидела у меня в сознании. Однако сделать что-нибудь удалось не сразу. Слишком уж напряженной была ситуация.

Мыслями я вернулся в 1925 год. Что же меня тогда больше всего занимало?..

Глава 1

Lithogaea

Почти весь июнь 1925 года я насиловал свою память. Именно свою, а не Осецкого. Малейшие детали относительно поисков алмазов, которые всплывали в сознании, тут же заносились в блокнот. Особой секретности соблюдать не стоило – что, например, скажут человеку середины 20-х годов такие пометки, как: «Красновишерский район», «Далдын» и т.п. географические наименования?

Далеко не сразу вспомнилось мне, и к кому можно обратиться с этим делом. Лишь недели через две всплыла в памяти фамилия Федоровский – кажется, он ездил в 1931 году в Южную Африку и после этой поездки высказал гипотезу о сходстве ее геологического строения и строения Сибирской платформы. Когда, наконец, число припомнившихся опорных точек показалось мне достаточным, чтобы с их помощью заинтересовать геологов, я обратился к уже испытанному приему.

Устроившись теплым июньским вечером на диване рядом с Лидой и обняв ее за плечи, спрашиваю:

– Как ты, дорогая, относишься к бриллиантам?

– Пф! – немедленно фыркает в ответ жена. – Барская забава! Что я тебе, нэпачка какая-нибудь, чтобы бриллиантами увлекаться?

– А к алмазам? – продолжаю свои расспросы.

– Какая же разница… – начинает было Лида, но тут она останавливается, задумывается на минуту, потом неуверенно отвечает:

– Кажется, делают какой-то алмазный инструмент… Да, и очень дорогой. За валюту покупают за границей.

– А почему за границей? – не перестаю допытываться.

– Так нет у нас алмазов, – пожимая плечом, как будто я спрашиваю о чем-то само собой разумеющемся, бросает она.

– А если есть?

Реакция Лиды была моментальной:

– Ты что-то знаешь? – развернувшись ко мне лицом и воткнув в меня пристальный взгляд своих карих глаз, громко прошептала она.

– Беда в том, что знаю только я, – вздыхаю по своей дурной привычке. – А все геологические светила уверены, что алмазов на территории СССР быть не может. Разве что академик Вернадский питает некие неопределенные надежды, что алмазы все же могут найтись. Но для геологов он – чистый теоретик, и уж во всяком случае, никакими поисками на основе таких неопределенных надежд заниматься никто не будет. Да и где искать?

– А ты знаешь, где? – Лида уже загорелась азартом поиска неведомого.

– Кое-что знаю. Но чтобы это «кое-что» вызвало к жизни работу геологических поисковых партий, мне потребуется твоя помощь, – с этими словами сильнее притягиваю ее к себе за плечи и прижимаюсь щекой к ее щеке.

– Моя? – она предпринимает не слишком уверенную попытку отстраниться и снова заглянуть мне в глаза.

– Да, – ослабляю свои объятия и киваю в ответ. – Мы с тобой прямо сейчас займемся изготовлением очень убедительного повода приступить-таки к изысканиям.

Предложенная мною мистификация, вопреки опасениям, не вызвала у моей чекистки никакого протеста. Напротив, она весьма ретиво принялась за дело. Уже на следующий день, положив перед собой изготовленный, после нескольких попыток, образец почерка, она стала писать под мою диктовку. Первый черновик оказался неудачным – слишком уж часто Лида сбивалась на привычные ей начертания букв, на характерные для нее связки при письме, иногда забывала про «яти» и «ижицы». Да и моя диктовка тоже подчас спотыкалась. Однако я заметил:

– Пусть в письме останется несколько исправлений и зачеркиваний. Правдоподобнее будет. Ты как зачеркиваешь неправильно написанное слово?

– Прямой чертой, – отозвалась Лида.

– А тут зачеркивай наклонным зигзагом.

Пришлось испортить немало листов бумаги, перенести работу на следующий день, но, в конце концов, на стол лег экземпляр, который, как мне показалось, можно было показывать кому угодно без боязни, что автор письма может быть установлен по почерку. Я вчитался в крупные, нарочито старательно, «по-гимназически», исполненные буквы:

«Дорогой Даниил Сергеевич!

Пишу тебе не своей рукой – я едва выкарабкался из сыпняка, как тут же подхватил испанку. Я не в силах уже держать перо. Боюсь, дни мои – если не часы – сочтены. Посему ничего не остается, как хотя бы через тебя уведомить мир о той работе, которую я вел в глубокой тайне последние двенадцать лет. Не осмеливаюсь писать о том в открытую, но ты человек грамотный, и должен догадаться, о чем веду речь.

Наверное, я умру неисправимым романтиком. Когда в начале века до меня дошли слухи о находках на территории России, первым делом я начал собирать слухи сии из чистого любопытства. Затем, когда некоторые свидетельства показались мне заслуживающими доверия, загорелся мыслью перепроверить их. И – началось!

Двенадцать лет жизни и все немалые сбережения истрачены мною в экспедициях, полных лишений и опасностей. Жена моя от меня отвернулась, родные и близкие дружно сочли опасным чудаком. Но хватит лирики. Результаты, полученные мною, смею надеяться, заслуживают внимания, и от них может произойти немалая польза Отечеству. Буду краток.

Самые первые, и, как потом оказалось, самые легкие находки сделаны мною на Среднем Урале в районе мелких притоков Вишеры, в междуречье Вишеры и Чусовой. Несомненное рассыпное месторождение обнаружено на речке Большой Колчим от ее среднего течения до горы Колчимский Камень. Оно, прямо скажу, не слишком богато, но там получены образцы отменного качества, едва ли не превосходящие лучшие из известных. Место сей находки может быть отыскано по следующим приметам: следуя вверх по Вишере от поселка Вижаиха, известного своим металлургическим заводом, можно достичь сельца Колчим, стоящего близ устья названной реки. А далее надо лишь подняться на два десятка верст по сей реке. Не сомневаюсь, что дальнейшие поиски в окрестностях Вижаихи могут принести и новые открытия.

Другое перспективное место лежит примерно в 110-120 верстах к северо-востоку от Архангельска, вблизи Белого моря, по течению реки Золотица, верстах в 50-60 от побережья. Хотя усилий моих оказалось недостаточно для отыскания коренного месторождения, но отдельные находки в речных отложениях и характер геологического строения местности, наличие там соответствующих пород, заставляют думать, что я был на верном пути.

Более всего, однако, меня занимают перспективы самого, пожалуй, глухого угла нашего Отечества – а именно, Иркутской губернии в той ее области, что населена якутами. Я решился предпринять туда три экспедиции, стоившие наибольших страданий и лишений, так же после сообщений о занимательных находках, опубликованных местным краеведом. Но проделанная работа стоила тех жертв, коих она потребовала. Левый приток реки Вилюй в среднем ее течении – река Марха и ее собственный приток Далдын, и правый приток Вилюя, расположенный выше по течению – Малая Ботуобия, – настолько многообещающи, что у меня нет ни малейших сомнений, куда должны быть направлены дальнейшие усилия.

Дело, впрочем, осложняется не только неустроенностью края и донельзя суровой природой. Налицо настороженность, отчужденность и даже чуть ли не враждебность туземного населения. Настроение якутов сразу менялось, когда они узнавали о цели наших поисков. Над ними довлеют, по всему видно, какие-то местные суеверия. Однако же – вот парадокс! – именно якут-проводник нашел великолепный экземпляр карбонадо, очевидно, никак не соотнося этот темный камушек с обычным обликом сего минерала.

Дело даже не в отдельных находках, хотя они с несомненностью подтверждают мои слова. Там едва ли не повсюду встречались мне свидетельства сходства геологического строения сих мест с известнейшими в мире месторождениями. Судя по результатам геологической съемки местности, стоило бы продолжить поиски и значительно севернее реки Далдын, в бассейне реки Оленёк.

К сожалению, не зря у нас говорится, что нет пророка в своем Отечестве. Когда со своими находками показался я в Горном департаменте, геологические светила высмеяли самое намерение искать в обследованных мною местах, объявив найденные мною пиропы обыкновенными гранатами, а кимберлит – столь же банальным энтрузивным туфом. Мои же собственные сравнения найденных образцов с теми, что хранятся в минералогической коллекции, заставляли упорствовать в своем мнении. Однако меня встречала лишь глухая стена непонимания. И даже два отличнейших образца кристаллов из бассейна Вишеры нимало не поколебали скептицизм ученых мужей! Они готовы были, в угоду своим замшелым теориям, отрицать очевидное!

Теперь же дело моей жизни и вовсе грозит сгинуть безо всякой пользы. Вернувшись в прошлом году на Урал, я подхватил сыпняк. Пока валялся в бреду, кровавая усобица охватившая землю нашу, сделала свое черное дело. Нанятые мною рабочие разбежались, запасы экспедиции разграблены, коллекция образцов и взятые пробы расточены неведомо куда. Сам же я изнурен новою болезнью, и уповаю теперь единственно на то, что мое письмо тебя достигнет, и труды мои не пропадут втуне. Коли Господь попустит мне выжить, заклинаю…»

Ни даты, ни подписи на письме не было – текст обрывался на полуслове. Кстати, немало времени было убито как раз на то, чтобы последнее слово пришлось аккурат на конец последней строки, уместившейся на листе бумаги. И бумага была взята не простая – для окончательного варианта был использован пожелтевший листок с перечеркнутым штампом Союза земств и городов, завалявшийся среди черновиков у меня в Управлении.

Теперь мне предстояло найти Федоровского. Смутно припоминалось, что он, вроде бы, являлся профессором Горной академии. Зайдя на работе в Научно-технический отдел, чтобы узнать, где эта самая Горная академия располагается, я выяснил, что профессор Николай Федорович Федоровский не только преподает в Московской горной академии по адресу Большая Калужская, 14, но является членом коллегии Научно-технического отдела ВСНХ СССР. Но, поскольку заседания коллегии в ближайшее время не предполагалось, пришлось тащиться на Большую Калужскую. Не ближний конец от Варварки!

Однако же и там меня ждала неудача. Мне сообщили, что занятий у профессора Федоровского сегодня нет. Однако некоторая надежда все-таки осталась:

– Скорее всего, он сейчас у себя, – пояснил мне сотрудник учебной части.

– У себя? – не понял я.

– Ну да, он же теперь директор «Lithogaea».

В результате моих расспросов словоохотливый сотрудник поведал, что два года назад Н.Ф.Федоровский оставил кафедру в Московской горной академии и стал директором Института прикладной минералогии. Этот институт как раз и был создан на базе первого в России частного научно-исследовательского института со столь удивившим меня названием «Lithogaea» («каменная земля» по гречески). В 1918 году основатель института купец В.Ф.Аршинов передал его Советскому государству, а с февраля этого года он получил название Институт прикладной минералогии и металлургии.

– Для него новое здание начали строить в Старомонетном переулке, – рассказывал мой собеседник, – но пока Николай Федорович располагается в старом здании «Lithogaea» неподалеку, на Большой Ордынке.

Да, знать бы, где упасть… От ВСНХ до Большой Ордынки было гораздо ближе, чем до Большой Калужской. А теперь надо тащиться примерно полпути обратно.

Однако мои мытарства все же были вознаграждены, и в довольно симпатичном особнячке в стиле «модерн» я таки встретил Федоровского. Узнав, что я представляю ГЭУ ВСНХ, он тут же завел разговор о недостаточности финансирования своего института.

– Погодите, Николай Федорович! – остановил я его. – Дойдем и до финансовых вопросов. Тем более, то дело, с которым я к вам пришел, так или иначе так же может упереться в финансы.

– А что за дело? – наконец поинтересовался директор. Тут внезапно проклюнулась память – на этот раз не собственно моя, а Осецкого, – и я вспомнил, что мой собеседник не только крупный специалист в минералогии, ученик В.И.Вернадского, а еще и один из организаторов Свеаборгского восстания 1906 года, делегат партийных съездов, видный большевик, пользовавшийся доверием В.И.Ленина и состоявший с ним в переписке.

– Разбирая на днях свои бумаги, я натолкнулся на любопытный документ, – начинаю забрасывать удочку. – История его такова. В 1920 году мне довелось служить в охране тылов Западного фронта, и при разгроме одной из банд нам досталось в качестве трофея некое письмо. Никакого военного значения оно не имело, и потому было отложено в сторону, а потом завалялось среди моих бумаг. И вот теперь, случайно наткнувшись на него и бегло просмотрев, я решил показать письмо вам, ибо там речь идет явно о каких-то геологических поисках.

После этого монолога достаю сложенный вчетверо и достаточно потертый на сгибах пожелтевший листок бумаги, несколько дней пролежавший под прямыми лучами солнца, чтобы и чернила успели немного выцвести.

Развернув листок, Федоровский бегло пробежал его глазами, затем еще раз, уже внимательнее.

– Ну, что там? – не скрывая своего нетерпения, спрашиваю профессора.

– Судя по всему, речь идет о поиске алмазов, – чуть помедлив, откликнулся Николай Федорович, вынырнув из напавшей на него задумчивости. – Вот видите, тут упоминается кимберлит. А вот тут еще – карбонадо.

– Я человек, несколько далекий от геологии, и в этой терминологии не разбираюсь, – не надо показывать себя слишком осведомленным. – Но, насколько мне приходилось слышать, наша страна не имеет месторождений алмазов?

– Это верно, хотя в прошлом веке в районе города Кушвы, на Крестовоздвиженском прииске, отмечались единичные находки. А мой учитель, Владимир Иванович Вернадский, перед самой империалистической войной что-то говорил о сходстве геологического строения Сибирской и Южноафриканской платформ, и выражал надежду на алмазоносность Сибири.

– Но можно ли доверять сведениям из этого письма? – выражаю умеренный скептицизм.

– Разумеется, я не стал бы верить всему безоговорочно, – подтвердил высказанные сомнения профессор Московской горной академии. – Но проверку организовать стоило бы. Если тут хотя бы на десять процентов правды…

– …То мы можем получить собственный алмазный инструмент и великолепный экспортный товар, – подхватываю недосказанную мысль. – А алмазный инструмент – это точное машиностроение и сверхглубокое бурение в твердых породах.

– Но экспедиции, что в Архангельскую губернию, что в Якутию, да даже и на Урал, обойдутся очень недешево, – покачал головой Федоровский.

– Это понятно. Надо готовить обоснование. Я же, со своей стороны, поддержу вас во всех инстанциях, где только смогу.

Вернувшись после работы домой, на Большой Гнездниковский, с порога заявляю Лиде:

– Получилось! Директор Института прикладной минералогии и металлургии заинтересовался нашим письмом. Будем пробивать экспедиции через Гелоком и НТО ВСНХ.

– Ура-а! – негромко крикнула моя жена, несколько раз хлопнув в ладоши.

– А тебе за отлично выполненную работу полагается премия…

– Какая? – тут же интересуется Лида.

– В отпуске в сентябре поедем вместе с тобой. В Крым, в Саки.

– Это что за место такое? – моя любимая на мгновение сморщила носик. – Никогда не слышала.

– Там знаменитая грязелечебница. Еще Пироговым основана. Говорят, дает поразительные результаты при лечении бесплодия.

При упоминании об этом лицо Лиды потускнело, но она выразила твердое согласие:

– Хорошо. Поедем!

Молодец она у меня. Правильно держится. А вот я, шляпа, чуть не упустил важный момент: был же в Московской горной академии – так надо было к ректору, к Губкину, заглянуть, еще одну удочку забросить. Стоит еще раз поднять вопрос насчет разведки на нефть в Башкирии и Татарии. Бурили там уже недавно, но неглубоко, и ничего не нашли. А он, кажется, как раз это дело и пробивал…

Тогда же, сразу после первой встречи с Федоровским, мы с ним вдвоем принялись прокручивать колесики бюрократической машины. Конечно, ссылаться на анонимное письмо, и кричать – «мы будем искать алмазы!» – мы не собирались. Впрочем, не совсем так. Проверку наличия месторождений на Урале пробивали, что называется, в лоб – все-таки тамошние находки были достаточно широко известны, и тут можно было не скрывать своих намерений.

Не забыл я заглянуть и к Губкину. Иван Михайлович произвел на меня впечатление очень увлеченного, горячего человека. Когда зашел разговор о неудачном бурении на нефть в Поволжье, он буквально вскипел:

– Эти недоумки в Геолкоме прямо-таки смотрят в рот Калицкому! И Тихонович, и даже Голубятников! А еще старый друг называется! Видите ли, следы нефти на поверхности – это остатки незначительных, старых, уже исчезнувших месторождений. Дурачье! Никто не хочет сообразить – это ведь выходы нефти из глубинных пластов по рукавам. И чтобы вскрыть эти месторождения в куполах осадочных пород, надо бурить, по меньшей мере, глубже шестисот метров, а то и глубже километра. А бурили-то едва на триста! – Да, крут профессор. Вот дай такому власть, небось, стопчет своих оппонентов – и не заметит даже.

– Погодите, Иван Михайлович! – останавливаю фонтан эмоций. – Меня переубеждать не надо. Я в геологии почти ничего не понимаю, но уверен, что ради поиска новых месторождений стоит рискнуть, и положиться на ваши выкладки. Без новых источников нефти нам очень скоро придется туго. Но предложение Богдановского о едином центре геологоразведки Геолком завернул, а Госплан дал отрицательное заключение на проект создания специального треста для поисков нефти в Урало-Поволжье. Президиум ВСНХ тоже в довольно резких выражениях высказался против…

– Я и говорю – недоумки! – снова вспыхнул Губкин.

– Погодите! – снова останавливаю его, поднимая руку ладонью вперед. – Против решения Президиума ВСНХ я, как вы понимаете, пойти не могу. Раз уж они записали в протоколе, что «волжская нефть Губкина такая же авантюра, как курское железо»…

– Это вранье! – почти кричит профессор.

– Я покопался в этом вопросе. Железной руды под Курском полно, и руды хорошего качества. Тут правда целиком на вашей стороне, – пытаюсь одобрительными словами притушить страсти Ивана Михайловича. – Другое дело, что сейчас нам чисто экономически не поднять освоение этого месторождения – нужны колоссальные единовременные капитальные затраты. Но мы отвлеклись. Раз нам не удается переупрямить Геолком и Президиум ВСНХ, то, может быть, стоит пойти обходным путем? – вижу, как профессор блеснул круглыми стеклами очков, уставившись прямо на меня. – Обратиться прямо в «Азнефть», к Серебровскому. Он недавно закупил в Америке новое буровое оборудование…

Не дав мне договорить, мой собеседник воскликнул:

– Точно! Александр Павлович – умница человек. Он поймет, не может не понять. Я немедленно напишу ему письмо…

Вот так и сложилась моя командировка в Баку. Выхлопотать ее оказалось несложно: постоянные конфликты нефтяных трестов («Азнефть», «Грознефть», «Майкопнефть») с могущественным Нефтесиндикатом из-за политики цен и регулярных задержек платежей за поставленную нефть и нефтепродукты давали для этого достаточный предлог.

Поезд, под ставший уже привычным перестук колес и паровозные гудки (память о «бархатном» бесстыковом пути и электровозах постепенно подергивалась дымкой забвения…), принес меня в столицу Азербайджанской Советской республики. Александра Павловича в конторе не оказалось – после недолгих расспросов я разыскал его в Черном городе. Город действительно черный – копоть от старых нефтеперегонных заводов наложила отпечаток на все вокруг – на дома, здания мастерских, складов, заводских контор. Копоть лежала и на вытянутых ввысь дощатых пирамидках нефтяных вышек, так непохожих на знакомые мне сборные решетчатые металлические конструкции.

Серебровский на берегу Бакинской бухты наблюдал за работами по засыпке участка бухты, примыкавшего к промыслам Биби-Эйбат, – с этой насыпной площадки предполагалось провести бурение большого числа скважин, обещавших стать высокодебитными. Поздоровавшись с Серебровским (уже знакомы были по делам в ВСНХ), спрашиваю:

– Что, расширяетесь?

– Да, ищем возможности освоить новые нефтяные поля. Здесь, на Апшероне, перспективы нового бурения невелики. Нет, кое-какой прирост за счет недавно разведанных нефтеносных участков мы получить сможем, и даже немалый, но разведочное бурение новых перспектив уже не обещает. Надо идти за нефтью в море. А это очень сложно и дорого. Однако, вот, выкручиваемся, – он показался рукой на развернувшиеся вовсю земляные работы. – У нас часто к старым спецам относятся с недоверием, а зря. Тут инженер Потоцкий командует. Старик, ослеп совсем, но дело знает великолепно и я за этот участок спокоен.

– А я к вам как раз по этому поводу, – начинаю свой разговор.

– Что, по поводу спецов? – Александр Павлович, не отрываясь, смотрит на то, как кипит работа.

– Нет, насчет перспектив расширения нефтедобычи, – после этих слов мой собеседник круто разворачивается и я встречаюсь с пристальным взглядом. – Раз уж тут у вас горизонты ограниченные, не попытать ли счастья в другом месте?

– В каком? – сразу же интересуется Серебровский.

– В Поволжье.

– Э-э, бросьте, – он машет рукой. – Геолком против и ВСНХ этот проект зарубил.

– Что же вы думаете, я не в курсе решений собственного ведомства? Потому и обращаюсь к вам. Разве вам не хочется заполучить большое перспективное месторождение? – Черт, неужели не решится?

– Перспективное? – Александр Павлович качает головой. – Это журавль в небе. Даже если там есть нефть, то одних только разведочных работ на много лет требуется.

– Нефть есть. И даже известно, где.

Серебровский смотрит явно скептически:

– Вы же, насколько я знаю, не нефтяник. И вообще не геолог…

– А авторитет Ивана Михайловича для вас что-нибудь значит? – с этими словами достаю из портфеля и протягиваю ему письмо Губкина.

Начальник «Азнефти» разворачивает листки, пробегает их глазами… С волнением жду его реакции. Наконец, он снова поднимает взгляд:

– Это слишком серьезное дело, чтобы решать его на ходу, – промолвил он. – Давайте, проедем ко мне, и там обстоятельно все обсудим.

Как оказалось, Серебровский подразумевал не контору, а собственный домик из четырех комнат, располагавшийся на окраине Баку. Там как раз началась сборка первых коттеджей, прибывших из США в виде комплектов деталей. С ними прибыли в Баку доселе практически невиданные тут вещи – газовые плиты, стиральные машины, пылесосы. И теперь по подряду со Стройкомитетом приступили к возведению большого поселка для рабочих из домов, изготовленных по американскому образцу.

Александр Павлович очень гордился этим своим начинанием:

– …А еще мы закупили в САСШ футбольные мячи, и теперь у нас будет своя футбольная команда! – с увлечением рассказывал он. Но, когда я мягко вернул его к поднятой проблеме, он заметно поскучнел:

– Положим, буровые станки, трубы и насосы у нас есть. Иван Семенович Плескачевский – тоже, кстати, старый специалист, – нашей конторой «Техснаб» заведует. Такие закрома отгрохал на побережье… У него там черт с рогами только не сыщется, а коли чего нет – он из-под земли добудет. Но вот финансы… Финансы поют романсы, – эта шутка, однако, самого Серебровского к веселью вовсе не располагала. – Нефтесиндикат обдирает нас, как липку. Денег на такие масштабные проекты нам не наскрести.

– Так у вас же золотые россыпи в руках! – восклицаю в нетерпении. Жарко… И даже слабые ветерок, веющий с Каспия, не помогает. Вытираю платком вспотевшее лицо и продолжаю: – Газовые плиты, стиральные машины… Неужто на них не будет спроса?

– Это же валюта! – отзывается мой собеседник. – Кто позволит? Один раз выгорело, но больше… – он машет рукой.

– А самим производить? Или религиозные убеждения не позволяют? – чего это меня за язык потянуло?

– При чем тут религиозные убеждения? – недоумевает Серебровский.

– Что же вам еще может помешать?

– Такое производство с нуля не создашь! – кипятится Александр Павлович. – Вы сами инженер, в одном политехническом учились, должны ведь соображать!

И вправду, Серебровский, как и Осецкий, оба учились в Брюсселе, и даже могли там встречаться. Однако, тогда не довелось. Прав нефтяник, прав. Наладить такое производство можно, но это дело дорогое и небыстрое. Тем не менее, чую, мы еще вернемся к этому разговору. А сейчас…

– Ну, Москва тоже не сразу строилась. Что же касается денег на нефтеразведку, тут одно решение я вижу. Все равно нам этой инстанции не миновать.

– Какой инстанции?

– Партийного комитета! – объясняю своему собеседнику. – Если «Азнефть» захочет вести разведку на территории Башкирии, значит, надо идти к Сергею Мироновичу. Пусть связывается с ответственным секретарем Башкирского областного комитета РКП(б). Кто там сейчас? Кажется, Разумов? Если договорятся, то Михаил Осипович запряжет свой Башкирский Совнархоз, Киров – Азербайджанский, и пусть совместно подсобят нашему общему партийному делу. Или дать стране больше нефти – дело не партийное?

– Эк ты завернул, – прямо-таки умиляется Серебровский, – словно на митинге вещаешь. Но, если подать под таким углом зрения, может и пройти. В самом деле, под лежачий камень вода не течет. Пойдем к Миронычу! Завтра же!

Глава 2

Крым

Чего мне стоило, при всех моих возможностях, как ответственного работника ВСНХ, приобрести в летний сезон билеты на юг – рассказывать не буду. Не меньших хлопот стоило выдрать и путевку в Сакскую грязелечебницу для Лиды. Одно хорошо: шел обычным путем, через профсоюз советских работников и Санаторно-курортное управление Наркомздрава, в систему которого эта лечебница входит. Не пришлось толкаться ни в Санупр Кремля, ни в Хозяйственное управление ЦИК. Вот не люблю я в таких высокопоставленных конторах одалживаться. Правда, и самый обычный путь оббивания порогов наших учреждений вымотал немало нервов. Но, раз уж дал обещание – надо было идти до конца.

Еще задолго до приезда на Курский вокзал память ехидно подсказывала мне, что значит ехать поездом без кондиционера на юг по августовской жаре. Самолеты до Симферополя еще лет десять летать не будут, поэтому выбора не было. Конечно, классный вагон давал кое-какие преимущества (хотя бы не было такого столпотворения, как в общем), но от жары он спасал ничуть не лучше – солнце раскаляло их всех одинаково.

Лиду явно обуревали противоречивые чувства. С одной стороны, она была откровенно рада вырваться из московской деловой суеты и поехать вдвоем со мной в отпуск. С другой стороны, она время от времени задумывалась о цели этой поездки, и тогда на лицо ее наползала тень. Отвертеться от постоянно лезущих в голову мыслей о том, поможет лечение или не поможет, ей было никак невозможно. Однако она держалась стоически и даже ни разу не заговорила со мной на эту тему. И правильно – начать еще и разговоры, значит, вконец себя растравить.

Южно-провинциальный Симферополь мы почти не разглядели: так, промелькнула что-то за окном вагона. Потом я бегал узнавать насчет автобуса на Евпаторию – железнодорожная ветка Сарабуз-Евпатория, спешно построенная в 1915 году по временной схеме, за годы гражданской войны пришлась в негодность, и движение по ней до сих пор не было восстановлено. Пока ждали автобуса, прикупили у торговцев на привокзальной площади немного винограда, большую белую лепешку, и не спеша все это уговорили. Наесться чем-нибудь поплотнее по местной жаре не возникало никакого желания.

Поездку на автобусе по местной дороге приятной никак назвать было нельзя. Жара, пылища, ухабы… Как-то вытерпев почти два часа, затраченных на дорогу, мы, наконец, прибыли в Саки. В этом году восстановление крымских курортов практически завершилось. Открылся санаторий для крестьян в принадлежавшем царю Ливадийском дворце, принял первых ребятишек пионерский лагерь «Артек»… В Саках тоже был наведен относительный порядок – все довоенные грязелечебницы и гостиницы для санаторных больных были восстановлены. Тем не менее, как и до революции, курортные учреждения не могли предоставить ни лечение, ни проживание для всех желающих, и поэтому многие устраивались здесь жить и пользоваться лечебными грязями «диким» способом.

Жена, имея на руках путевку, получила место в лечебнице, а мне пришлось искать пристанища в частном секторе. Через некоторое время удалось снять комнатку в довольно чистой хате у рыбацкой семьи, переселившейся сюда с низовьев Дона еще в прошлом веке. Вообще Саки производили впечатление большой деревни, и лишь здания лечебниц, диагностического института, поликлиники, несколько особняков – все дореволюционной постройки, да еще красивый парк, посаженный более тридцати лет назад, придавали этому местечку курортный облик.

Татарского населения, вопреки моим представлениям, в Саках оказалось очень мало. На весь поселок, насчитывающий примерно две с половиной тысячи жителей, татар набиралось, пожалуй, вряд ли многим больше двух десятков семей. Явно преобладали русские уроженцы, хотя и малороссийский говор можно было услышать нередко.

На следующий день решался вопрос с назначением лечения. Лида не стала слишком распространяться о том, что сказал ей врач, а поведала довольно скупо:

– Назначили грязевые аппликации гальваническим методом. Десять раз через день. Записали меня на сеанс в одиннадцать тридцать. Так, дай прикину, – и она забормотала под нос, – полчаса отдыха до начала процедуры, еще полчаса сама процедура, полчаса отдыха в грязелечебнице и еще полчаса полежать у себя… Так все время до обеда и пройдет.

– Нормально, – отозвался я, – после обеда сделаем перерыв, а потом – на пляж.

– Не выйдет, – охладила мой пыл жена. – В день процедур на солнце вылезать не рекомендуют, и даже от длительных прогулок советуют воздержаться.

Ладно, – отвечаю со всей покладистостью, – значит, в день процедур погуляем немножко в парке, да посидим в теньке.

Так мы, собственно, и поступали. А в свободный от процедур день мы выбирались на пляж даже дважды – пораньше с утра, пока было еще не слишком жарко, и ближе к вечеру, когда солнце повисало низко над горизонтом, и его лучи уже не были столь безжалостно палящими, как среди дня. Добираться туда было не слишком удобно – пешком, по дамбе через рукав Сакского озера и затем по открытой местности, где негде укрыться от солнца, до села Федоровка на берегу. И эта не слишком приятная прогулка занимала не меньше часа в один конец. Вечером мы засиживались на пляже до сумерек, потихоньку уходя от прочих отдыхающих далеко влево, к пустынной песчаной косе, отделявшей от моря озеро Кизил-Яр. Когда на небе высыпали первые звезды, на Сакском пляже уже не оставалось почти никого, а на песчаной косе, где уединялись мы с Лидой, не видно было ни души на добрых две версты в обе стороны. Можно было преспокойно купаться без этих дурацких костюмов, к виду которых я так и не мог притерпеться, да и неудобства раздельного проживания вполне можно было компенсировать под звездным небом…

А в разгар дня единственным местом в Саках, где можно было приятно провести время, был курортный парк, располагавшийся у самой грязелечебницы, рядом с берегом озера. Парк поражал разнообразием высаженных там пород деревьев. Положим, вяз, ясень, березу, сосну, дуб, клен, акацию, можжевельник и кедр я еще мог распознать. Но вот с уверенностью отличить, скажем, кипарис от туи, мне было уже не под силу. А перед многими растениями, происходившими явно не из средней полосы, и, пожалуй, даже не из Европы, я и вовсе вставал в тупик. Лида потешалась над моими попытками сообразить, что это такое и откуда попала в парк очередная диковина:

– Неужели ты глицинию от тамариска отличить не можешь?

– Так это глициния или тамариск? – допытываюсь у нее.

– А я и сама не знаю! – со смехом признается она.

– Где же ты тогда слов таких нахваталась?

– Это мой врач рассказывал, – продолжая улыбаться, объясняет она. – Старожил он тут, еще до революции у Налбандова в институте работал. Большинство деревьев тогда было не выше, чем в два человеческих роста. Садовник, что за ними ходил, все ему и поведал – что за деревья, да откуда привезены.

Какая она у меня красивая, когда улыбается… Когда грустит, впрочем, тоже – но мне больше нравится, когда на лице у нее играет улыбка. Поэтому я стараюсь сделать все, чтобы у нее стало больше поводов улыбаться. Строго слежу за санаторным режимом, стараюсь регулярно подкармливать ее фруктами, местным виноградом, свежей рыбой – благо, мои хозяева предоставляют такую возможность. Денег не жалко, лишь бы на пользу пошло. Да и семейке, меня приютившей, лишний приработок совсем не помешает.

Бедно здесь живут. Есть места и победнее, но и здешних зажиточными не назовешь. Вообще на всем курорте лежит печать скудости, которую не могут преодолеть пока еще поневоле скромные усилия Советской республики по налаживанию санаторно-курортного дела для трудящихся. Лечебницы с закрытыми процедурными отделениями, которые позволяли бы использовать грязелечение независимо от погоды и в любой сезон – нет. Мест для размещения прибывающих лечиться всего пять сотен и еще около трехсот человек могут получать процедуры амбулаторно. Комфорт… Тут, пожалуй, вообще забудешь, что есть такое слово. Поселок не электрифицирован – одно это создает уже массу проблем. Водопровод и канализация есть только в грязелечебницах. Вот так живешь в Москве и начинаешь потихоньку забывать, в каких условиях существует большинство твоих сограждан. А ведь Саки не просто деревня, а все-таки курортное место.

В те часы, когда Лида на процедурах, гуляю по поселку, стараюсь приглядеться к тому, как живет глубинка. Первое впечатление о скудости здешней жизни не меняется, но к нему прибавляется новое ощущение – жизнь потихоньку налаживается. Не такими темпами, и не в таких масштабах, как это кажется из Москвы по статистическим сводкам, и не так, как это можно увидеть в крупнейших промышленных центрах, но все-таки глубинка оживает.

Признаки оживления можно увидеть, даже не отходя от грязелечебницы: прокладывается новый рельсовый путь для вагонеток, которыми доставляют целебный ил со дна Сакского озера, несколько новых вагонеток уже дожидаются открытия этого рельсового пути, заканчивается бетонирование бассейна-накопителя для лечебной грязи. На окраине поселка у берега видна суета на территории небольшого предприятия. Заканчивается строительством… склад? Или новый цех? Нет, несмотря на сходство этого строения с кирпичным сараем, это все-таки не склад – вон, тянут какие-то трубопроводы и затаскивают в большой проем ворот нечто, очень похожее на химическое оборудование. Подхожу поближе и вижу свежую вывеску «Сакский химический завод». Большинство строений, впрочем, совсем не новое.

Погуляв еще немного, натыкаюсь на натуральный соляной промысел, где вовсю кипит работа. Вот уж не знал, что соль еще и тут добывают. Через несколько дней прогулок вокруг поселка набрел еще на одно предприятие. Штабеля готовой продукции достаточно красноречиво говорили о его профиле: кирпич и черепица. Так Саки, получается, не только курорт и деревушка, населенная рыбаками да садоводами-огородниками, но еще и промышленный поселок? Впрочем, промышленность эта производит весьма хиленькое впечатление по сравнению заводами крупных городов, где и техника, и условия труда тоже далеко не самые передовые.

Да, в таких местах весьма наглядно убеждаешься, какого масштаба рывок нам надо совершить, чтобы жизнь в стране хоть отдаленно стала походить на желанное социалистическое будущее. А сколько крови и пота этот рывок будет стоить?

Мои мысли по странной прихоти скакнули к строящемуся цеху местного химзавода. Беспорядок на этой стройке был истинно российский. А что будет, когда вся страна превратится в большую стройку? Я довольно хорошо себе представлял – что. Хотят сам к строительному делу отношения не имею, но работы специалистов как раз об этих временах приходилось читать. Ведь есть же у нас превосходные инженеры – организаторы строительного производства. Шухов – руководивший возведением спроектированный им башни для радиостанции имени Коминтерна на Шаболовке, Винтер – в моем времени строивший Днепрогэс. Других я не припомню… А, нет, вспомнил еще одного – Весник, ныне заместитель директора Амторга в США, которому предстоит возводить комбинат «Криворожсталь». Но этот – из молодой поросли, не из старых спецов.

Так вот надо срочно засадить таких людей за подготовку правил организации строительного производства. Технические «Строительные нормы и правила» у нас какие-то есть, а вот с организацией и планированием строительного производства – разброд. Чтобы не рвались возводить корпуса в чистом поле, а обеспечили сначала подъездные пути, складирование строительных материалов и оборудования, протянули коммуникации, обеспечили жилье и бытовые удобства для рабочих. Впрочем, строители лучше меня разберутся, что и как в этом деле следует зарегламентировать. Нужны строгие правила и подготовленные по этим правилам специалисты – уже сейчас, до начала строительного бума. Зря, что ли, столько копий было сломано вокруг Комитета по стандартам? Забить все это жестко в государственные стандарты – и нещадно драть за отступления от них.

Это – одно из средств, которые позволят поднять эффективность строительства, и избежать того разбазаривания капиталовложений, которое случилось в моем прошлом. Значит, планы можно будет сверстать менее напряженные…

Мои мысли не преставали крутиться вокруг этих проблем даже тогда, когда я вышел с женой на прогулку по парку. Лида некоторое время была задумчивой и молчаливой, а потом внезапно спросила:

– Ты, часом, не забыл, что мне втолковывал насчет индустриализации? У меня голова кругом идет – я все никак не могу сообразить, как нам связать концы с концами. Получается, не хватит нам средств, чтобы и новые отрасли создать, и сельское хозяйство поднять, и поднять уровень жизни рабочих.

Невольно вздрагиваю. Мысли она мои, что ли, читает? Ведь почти об этом же самом сейчас думал! А она между тем продолжает:

– Боюсь, не миновать нам тех проблем, о которых ты рассказывал, и придется крепко залезть в карман и крестьянину, и рабочему. А иначе где средства наскрести на скачок в будущее?

– Есть, есть способы обойтись без того перенапряжения сил, на которое пришлось пойти там, в моей истории, – медленно, не переставая раздумывать, отвечаю на ее слова. – Некоторые проблемы из неопытности и ошибок вытекали, а не из объективного стечения обстоятельств. Вот здесь можно дела поправить, и серьезно.

– Ты о чем? – немедленно уточняет жена.

– Два главных просчета были допущены, – объясняю свой взгляд на случившееся. – Первый: кинулись обобществлять сельское хозяйство внезапно, очертя голову, наломали дров – и в результате крепко подорвали сырьевую и продовольственную базу промышленности, особенно по части производства потребительских товаров. Второй: попытались ускорить темпы создания новых отраслей, нерасчетливо расширили фронт капитальных работ. А это повлекло за собой рост незавершенного строительства, необходимость занять на предприятиях и стройках больше работников, чем предполагалось, за счет массового притока неквалифицированной рабочей силы из деревни. В результате себестоимость производства не сокращалась, а росла. С производительностью труда было ровно наоборот: расти-то она росла, но очень медленно. Итог: пришлось финансировать промышленность за счет печатного станка, обесценения рубля и падения реальной зарплаты.

– Но как же так? – возмущается Лида. – Неужели не нашлось специалистов, которые объяснили бы, что к чему?

– Как не найтись? Нашлись, – говорю со вздохом. – Но если с трибуны партийного съезда бросают лозунг – «те, кто болтает о снижении темпов нашего строительства, являются агентами наших классовых врагов!» – что ты на это ответишь?

– Все равно, вопреки всему, надо разъяснять, что допустимо экономически, а что – нет! – горячится моя жена.

– Надо, – соглашаюсь с ней. – Только вот в те времена родилась невеселая фраза: «Лучше стоять за высокие темпы, чем сидеть за низкие». И никакой шутки в этой фразе не было, уверяю тебя. Специалистов, отстаивавших обоснованные плановые расчеты, просто обвинили во вредительстве и дали немалые сроки.

– Так ты думаешь, и у нас… – она недоговорила фразу, но смысл вопроса и так был ясен.

– Я не пророк. Но вот предотвратить подобный поворот событий постараюсь всеми силами! – Спокойнее, не кипятись. Без запальчивости, не повышая голос, а то на нас оглядываться начнут. – Надо за оставшиеся три-четыре года как-то ухитриться приучить ЦК и Политбюро к такому порядку, при котором любое хозяйственное решение может приниматься только после совета с экспертами… со специалистами, – возвращаюсь к более привычной ныне терминологии. – Да и в самом деле планирования надо будет кое-что подправить так, чтобы любой шапкозакидательский проект выходил боком его инициаторам, а не тем, кто против него возражает. Есть уже кое-какие задумки… – на этом мой голос стихает.

– Какие задумки? – теребит меня Лида.

– Слушай, у меня мозги на этой жаре буквально плавятся, а ты хочешь, чтобы я тебе тут детальный план реорганизации нашего планового хозяйства развернул – который и мне самому еще не во всем ясен! – взмолился я, стараясь придать голосу возможно более шутливые интонации.

– Ладно, страдалец, – смеется красивая молодая женщина, идущая со мной под руку, – пошли, присядем вон на ту лавочку в тенек, чтобы ты у меня совсем на солнце не растекся!

На черноморское побережье Крыма наползали стремительные вечерние сумерки. Небо, еще слегка подсвеченное догорающим закатом, темнело на глазах и, не успело оно еще превратиться в черный ночной бархат, как на нем уже начали проступать искорки звезд. А потом, когда на западе осталась лишь едва рдеющая тонкая багровая полоска, над нашей головой раскинулась звездная сеть, где глаз легко различал очертания созвездий, знакомых еще по школьному курсу астрономии, и Млечный Путь пролегал сквозь бездонное пространство своей загадочной и манящей россыпью звезд.

Вечер, на глазах превращавшийся в ночь, еще не остудил горячий песок, да и нагретое за день море не спешило отдавать тепло. Можно было лежать на пляже, не боясь замерзнуть. Облизнув горько-соленые от черноморской воды губы, я опустился на еще пышущую жаром поверхность пляжа, а Лида, отжав свою шикарную косу, которую никакими усилиями не удавалось запихнуть под купальную шапочку, пристроилась рядом со мной.

Вечерний бриз был почти не ощутим, и море лишь тихонько шуршало у кромки берега…

– Ну, что, мозги у тебя больше не плавятся? – вдруг тихонько поинтересовалась жена.

О чем это она? Не сразу и сообразишь. А, это насчет нашего разговора сегодня в парке! – все-таки вспомнил я. Вот настырная…

– Не плавятся, – отзываюсь. – Зато они другим заняты.

В самом деле, рассуждать о плановом хозяйстве совершенно не хотелось. Хотелось лежать, смотреть в бархат неба над головой, и целовать жену. Но когда я так и попытался сделать, Лида строго произнесла, отворачивая лицо в сторону:

– Вот пока не расскажешь все по порядку, о «другом» можешь и не думать! – не без ехидства в голосе выносит жена свой приговор.

– Всего мне и за неделю не рассказать! – пытаюсь воззвать к ее милосердию.

– Не увиливай! И прекрати меня соблазнять, – (убирая мою руку со своей груди), – успеешь уложиться в час-полтора, тогда я и сама охотно соблазнюсь!

Самый тяжкий вздох, какой я только смог изобразить, нисколько не повлиял на непреклонную волю жестокосердной красавицы. Еще раз вздохнув, уже потише, пытаюсь собраться с мыслями.

– Если вкратце, то главную ставку сделаем не на количественное наращивание фронта работ – хотя и без этого никак не обойтись. И все же главное вижу в том, чтобы не гнаться только за объемом производства, а обеспечить рост производительности труда, снижение себестоимости продукции, на этой основе – рост внутрипромышленных накоплений, что позволит увеличить возможности финансирования капиталовложений. Опережающая подготовка кадров, на которой мне удалось настоять – один из кирпичиков в фундамент такой политики. Надо будет еще постараться как можно шире протащить в практику результаты разработок Гастева и Керженцева по научной организации труда.

Одновременно надо ослабить нашу зависимость от хлебозаготовок. С развитием кооперации на селе и с механизацией сельского хозяйства уже кое-что предпринимается. Думаю, на съезде будут приняты решения на этот счет. Кроме того, надо всеми силами пытаться разнообразить наш экспорт, сделать его более эффективным. Скажем, вместо круглого леса экспортировать пиломатериалы и столярные изделия. К сожалению, чтобы перейти на экспорт целлюлозы, бумаги, картона нужны весьма крупные капиталовложения. А еще надо обеспечить прекращение или значительное сокращение импорта сырья для легкой промышленности – кож, хлопка, шерсти, шелка. Большую часть из этого мы можем производить сами.

Следующий пункт – нужен грамотный подход к плановой работе. Не переносить бездумно фабрично-заводское планирование на уровень всего народного хозяйства. Обязательные задания должны существовать только в пределах государственного заказа, ограниченного нашими бюджетными возможностями. Остальное – контрольные цифры. И в достижении этих контрольных цифр нашу промышленность и сельское хозяйство надо заинтересовать.

– Как заинтересовать? – вклинивается с вопросом Лида. – Премии давать за достижение контрольных цифр?

Пользуюсь моментом, чтобы немного перевести дух после длинного монолога, затем отвечаю:

– Это самый примитивный подход. Нет, лучше сделать немного сложнее. Контрольные цифры – это должен быть не просто набор показателей, которых надо достигнуть. Это должны быть ориентиры, определяющие цели нескольких важнейших государственных программ. И тем, кто будет работать в соответствии с заданиями этих программ, надо будет предоставлять всякого рода льготы – налоговые скидки, кредиты по сниженным ставкам, может быть, и прямые субсидии, валютные квоты на импорт, таможенные преференции и т.д. Примерно так. Это даст возможность соединить реальный хозрасчет трестов с плановым управлением народным хозяйством, а не загонять предприятия под плановые задания из-под палки. Вот, вроде, в основном и все.

– А как ты заставишь принять свои предложения? – да, жена поставила передо мной самый болезненный вопрос. Похоже, в мудрости того, что я предлагаю, она не сомневается, но вот в мудрости наших чиновников – очень даже.

– Положим, в Госплане и Наркомфине, да и среди кадров ВСНХ, найдется немалое число специалистов, которые могут меня поддержать. Но вопрос и в самом деле непростой, потому что слишком много развелось у нас руководителей, которые, кроме командных методов, ничего не освоили. Вот этих переупрямить будет трудно, – признаю стоящее передо мной препятствие. – Эх, ведь если даже в армии проводить наступление в стиле – «Шашки наголо, вперед, марш!» – то очень просто в результате лоб себе разбить. Наступление готовить надо: подвезти боеприпасы, снаряжение, вещевое снабжение, продовольствие. Для этого нужно рассчитать потребность во всем этом, обеспечить транспорт, складирование, хранение, распределение по частям и соединениям. Нужно определить направления ударов, маршруты выдвижения войск, рассчитать скорость выдвижения, провести разведку местности и ее инженерную подготовку… Да еще черта с рогами надо сделать, а не ограничиваться криками «ура, вперед!». Тем более в экономике без трезвого расчета – никуда. А многие норовят одними окриками управлять! – почувствовав, что меня заносит на эмоции, останавливаюсь и подвожу черту. – В общем, буду сколачивать коалицию из разумных руководителей и спецов, и драться за то, что считаю правильным. Но…

– Но? – Лида тут же реагирует на заминку в голосе.

– Больше всего меня беспокоит, как бы споры с оппозицией не обернулись политической травлей всех, кто проявил несогласие по тому или иному вопросу. В такой обстановке будет невозможно вести нормальную дискуссию по хозяйственной политике, сопоставляя различные подходы.

– Оппозиция только мешает! – запальчиво восклицает жена. – Гнать бы таких в три шеи! Если они не понимают, что такое партийная дисциплина – скатертью дорога!

– Скатертью… Это еще ничего. А вот как ты посмотришь, если несогласных с генеральной линией станут объявлять контрреволюционными заговорщиками, убийцами и шпионами? – не без горечи спрашиваю ее.

– Как? Ты хочешь сказать, что в твоем времени… Не может такого быть! – в запальчивости выкрикивает Лида.

– Было. Было, к сожалению. И я постараюсь сделать все, чтобы здесь такое не повторилось! – произношу последнюю фразу, невольно стискивая кулаки.

– Справишься? – голос молодой женщины, которая лежит рядом, касаясь моего плеча, полон тревоги.

– Гарантий никто не даст. И в одиночку, конечно, такое дело не поднять. Но, если ты будешь рядом, непременно справлюсь! – с последними словами широко улыбаюсь. И, хотя я смотрю в звездное небо, какое-то чутье придает мне уверенность, что и жена тоже улыбается. Приподнимаюсь на локте и осторожно тянусь к ней губами. Лида тоже приподнимается, медленно оплетает меня руками, – чувствуется, что они у нее полны скрытой силы, – и наши губы встречаются…

Потом мы снова лежим на песке, плечо к плечу, и смотрим на сверкающие драгоценности, прихотливо разбросанные в глубокой бездне пространства.

– Я люблю тебя… – произношу шепотом, но в почти полной тишине мой шепот слышен не хуже, чем крик. Она в ответ не произносит ни слова, а только трется щекой о мое плечо. Но мне и этого достаточно…

Глава 3

Перед съездом

После возвращения из отпуска решил проштудировать газеты, которые в Крыму видел лишь от случая к случаю. Читая международные новости, обратил внимание на комментарии по поводу июньской ноты Великобритании Густаву Штреземану, и тут вдруг вспомнил: Локарно! После первого озарения на меня снизошел скептицизм: ну да, будут в конце года Локарнские соглашения, но мне-то что с того? Хотя… Если подверстать сюда еще кое-какие прогнозы и соображения, то можно сотворить небольшую сладкую плюшку. Только вот для кого?

Так, подумаем. Дипломатов среди круга моих знакомых нет, разве что Красин. Но он сейчас за границей. Тогда Коминтерн? Но среди руководящих деятелей у меня тоже контактов не имеется. Тогда… Тогда… Остается только Трилиссер. Не все из моей информации ему будет интересно, но кое-что – наверняка. Что же, закрепить хорошие отношения невредно.

Через два дня передаю записку о перспективах соглашения между Германией, Францией и Великобританией о гарантиях западных границ (при отсутствии аналогичных гарантий относительно границ восточных); о возможном свержении Пилсудским власти восстановивших против себя общественное мнение Польши эндеков; о необходимости предотвратить обострение конфликта между КПК и Гоминьданом в Китае.

Записка короткая, всего две странички. Заместитель председателя ОГПУ быстро просматривает ее.

– Возможно, возможно… – бубнит он себе под нос по ходу чтения. Потом отрывает глаза от записки и спрашивает меня:

– Вы уверены, что Пилсудский пойдет на переворот?

– Я не пророк, – развожу руками. – Но обстановка в Польше обостряется, уже были стычки между боевиками ППС и эндеков. Если события будут и дальше развиваться в том же направлении, то для Пилсудского как раз появится подходящая возможность, чтобы использовать свое влияние в легионерском движении и отыграть то, что он потерял два года назад. Думаю, многие политические силы его поддержат, чтобы не допустить развития народного возмущения снизу.

Трилиссер кивнул, и заметил:

– А вот дела Компартии Китая – это не наша компетенция. С этим надо идти в Коминтерн.

– Вот и сходите! – твердо отвечаю на это заявление. – У меня в руководстве Коминтерна знакомых нет. Кроме того, думаю, и Наркомат по иностранным делам эта бумага может заинтересовать. Знаю, что между Дзержинским и Чичериным не самые лучшие отношения. Но в интересах дела лучше переправить записку именно Чичерину.

Трилиссер грустно посмотрел на меня и промолвил:

– Передам. Дело нехитрое.

– Авторство залегендировать сумеете? – этот вопрос меня интересует, потому что не хочется светить свою слишком уж разностороннюю информированность.

Трилиссер еще раз смотрит на мою записку и замечает:

– А, так вы ее специально не подписали. От чего же так?

– Думаю, что ни НКИД, ни Коминтерн не отнесутся с восторгом к пророчествам хозяйственника из ВСНХ, – пытаюсь оправдать анонимность своего документа.

– Ладно, сообразим что-нибудь. – И с этими словами заместитель председателя ОГПУ убирает два моих листочка в сейф.

Следующий замысел, на долгосрочные последствия которого у меня были большие расчеты, было решено реализовать через Николая Ивановича Бухарина. Узнав расписание его лекций в Комакадемии, ловлю его в перерыве, представляюсь, и вручаю ему конверт с просьбой посмотреть и высказать свое мнение. Бухарин взял, пообещал не откладывать надолго, и на том мы расстались. А через несколько дней меня на работе застал телефонный звонок из секретариата Бухарина.

Николай Иванович пригласил меня в свой кабинет в редакции «Правды», на Тверской, 48 (на моей памяти это дом имел номер 18б и стоял он немного в другом месте – передвинули в 1978 году при расширении комбината «Известия») – то есть совсем недалеко от дома Нирнзее, где теперь квартировал и я вместе с Лидой и Михаилом Евграфовичем. Довольно симпатичное здание в стиле модерн – бывший Дом Сытина, где размещалось его издательство «Русское Слово». Кстати, Иван Дмитриевич и сейчас здесь проживает.

Вхожу в подъезд, над которым закреплены буквы «ПРАВДА», повторяющие шрифт, каким печатают название газеты. Невольно бросаю взгляд направо, где помимо желания бросается в глаза здоровенная, раза в три больше, чем у «Правды», вывеска «ПОХОРОННОЕ БЮРО» и ниже, мелкими буквами – «Краснопресненского районного Совета», а еще ниже вертикальные вывески, обрамляющие витрину, предлагают «гроба, венки» и прочие похоронные принадлежности, а так же «прием заказов на похоронные процессии». Веселенькое соседство…

Николай Иванович встречает меня радушно, но разговор сразу начинает с укоризны:

– Право слово, не ожидал! Что же вы в капитулянтство-то ударились в своем меморандуме?

– И где же вы разглядели у меня капитулянтство? – спокойно интересуюсь у него.

– Как же! А ваши предложения пойти на поклон к социал-демократии? А ваше предложение РКП(б) выйти из Коминтерна? Это уже вообще что-то немыслимое! – горячится член Исполкома Коминтерна и кандидат в члены Политбюро.

– Во-первых, Николай Иванович, никаких предложений пойти на поклон к социал-демократии в моей записке нет, и где вы их сумели там вычитать – ума не приложу. Что-либо выходящее за рамки уже известной тактики единого фронта мною не предлагается. Другое дело, что я придаю этой тактике более существенное значение, нежели это принято сейчас в Коминтерне.

– Ну, хорошо! Не на поклон, – покладисто уступает Бухарин, – на уступки, на компромиссы.

– Николай Иванович! Мне что, вам азы политграмоты читать? – укоризненно качаю головой. – Революционной ситуации в мире нет, и в ближайшей перспективе не просматривается. В отдельных странах, где действуют партии Коминтерна, до революционной ситуации тоже далеко. В таких условиях строить тактику на идейной девственности и принципиальной бескомпромиссности – это, извините, хуже, чем глупость. Учитывая же, что главный двигатель мировой революции сейчас – это хозяйственные успехи СССР, то именно это должно быть заботой коммунистических партий, а не булавочные уколы, наносимые своей буржуазии, в сочетании с чрезмерно крикливыми лозунгами.

– Вы что же, отрицаете необходимость руководства коммунистическими партиями классовой борьбой, ведущейся против буржуазии собственных стран? – Бухарин прямо-таки возмущен.

– Да с чего вы взяли? Вовсе не отрицаю! Ведь союз с социал-демократами именно для такой борьбы и нужен. Неужели вы всерьез верите, что большинство рабочего класса идет за социал-демократами, а не за коммунистами, по глупости или недомыслию? Нет, сейчас рабочему классу их политика больше по душе. Пока нет революционного кризиса, позиции реформистов неизбежно будут сильнее. А без союза с большинством рабочих никаких серьезных ударов по буржуазии не нанести, да даже и серьезного нажима не организовать. Взгляните, наконец, правде в глаза. Или «тьмы низких истин нам дороже нас утешающий обман»?

Николай Иванович кривится:

– Предлагаемый вами компромисс приведет к тому, что социал-демократия задавит коммунистических рабочих своей мелкобуржуазной психологией численно и идейно.

– Иными словами, вы не верите в правоту коммунистического дела, и полагаете, что коммунистическая идеология может уцелеть только внутри изолированных сект? – тут же парирую его довод. И, чтобы не дать его минутной растерянности перерасти в обиду, перевожу разговор в другую плоскость:

– Еще раз повторю: на данном этапе единственным железным аргументом в пользу коммунистических идей для рабочих капиталистических стран будут успехи социалистического строительства в СССР. Вот на каком поле мы можем и должны переиграть социал-демократию! А для этого надо заставить не только ее, но и буржуазию Запада играть по нашим правилам.

– Как это у вас получится? – скептически роняет Бухарин. – Так они и взялись плясать под вашу дудку!

– Не под мою дудку они будут плясать, а подчиняться логике отношений в мировом хозяйстве, – должен же Бухарин, как экономист, прислушаться к такого рода аргументам. – Нам сейчас необходимо наладить нормальные экономические отношения с ведущими капиталистическими державами, чтобы получить от них самую современную технику и специалистов, ее освоивших. Политическое же обеспечение таких отношений должно состоять в том, чтобы не запугивать капиталистов ультрареволюционной фразой. Тогда они гораздо охотнее продадут нам ту веревку, на которой мы их повесим.

– Что же, мы должны публично отречься от своих революционных целей, раскаяться, попросить прощения и заверить, что мы больше не будем? – голос Николая Ивановича полон сарказма.

– Глупости не надо городить! – позволяю себе вспылить. – Наша позиция должна состоять в том, что мы, во-первых, уверены в перспективе мировой коммунистической революции; во-вторых, считаем, что революцию ни в одну страну нельзя экспортировать извне. Поэтому, не отрекаясь от солидарности с партиями Коминтерна, и не отказываясь от их поддержки, занимаем позицию полного невмешательства во внутренние дела тех стран, где действуют эти партии. Более того, поскольку программные цели РКП(б) и этих партий различны – ибо мы уже совершили свою революцию, а они нет – нет смысла объединяться с ними в одной организации с единой программой. Тем самым мы только облегчим этим партиям ведение революционной борьбы, вырвав из рук буржуазии возможность причислять их к «агентам Москвы».

– Что-то вы, дорогой, какую-то странную логику исповедуете, – не поддается на мои аргументы Бухарин. – Сплошные софизмы: разрыв с компартиями как лучший способ их поддержки, надо же!

– Да не разрыв! – стараюсь сдерживать себя, чтобы не начать кипятиться. – Выход из Коминтерна должен носить в большей мере формальный, нежели фактический характер. Я же ясно написал об этом в записке!

– Казуистика все это! – машет рукой Бухарин. – Лучше вам этакие завиральные идеи оставить, а то найдутся партийные товарищи, которые на это взглянут куда как строже, чем я.

И ведь он прав – найдутся. Уж если милейший Николай Иванович встретил мои идеи в штыки, то уж наши левые загибщики такое кадило раздуют – упаси бог! Может быть, надо было сразу зайти с другого конца – с хозяйственного? Пережду немного – и надо будет попробовать.

Очередной рабочий день начался для меня неожиданно – с вызова к председателю ВСНХ СССР. Феликс Эдмундович, поздоровавшись со мной, спросил:

– Как вы смотрите на преобразование Главного экономического управления в Планово-экономическое управление? В связи с назревающей разработкой перспективного плана развития народного хозяйства вам предстоит немалая плановая работа, в том числе на создание общесоюзного плана развития промышленности, согласование его с союзными ведомствами через Госплан, и на руководство плановой работой ВСНХ союзных республик. Тем более вы являетесь одним из инициаторов перспективного плана.

– Возражений у меня нет, но почему вы интересуетесь у меня, а не у Манцева? – задаю закономерный вопрос. И правда, почему этот разговор ведется без председателя коллегии ГЭУ?

– Василий Никитович переходит на работу в Наркомторг, заместителем наркома, – огорошил меня Дзержинский, и у меня в душе тут же зашевелились нехорошие предчувствия, получившие немедленное подтверждение. – А коллегии ВСНХ я полагаю предложить на пост начальника ПЭУ утвердить вас.

«Во влип», – тут же выдало испуганное подсознание – «как теперь все это разгребать?». Но отступать некуда, и разве же не я сам ставил перед собой ту гору задач, которую теперь можно будет решать несколько более эффективно, поднявшись на одну служебную ступеньку выше? А теперь что, от своих же собственных задумок увиливать, испугавшись ответственности?

– Постараюсь оправдать ваше доверие, – только и оставалось сказать в ответ.

Через несколько дней коллегия утвердила мое назначение. Приняв дела у Манцева и проводив его на новую работу в Наркомторг, сажусь в непривычное еще начальственное кресло и задумываюсь. Что делать дальше? Самым важным на новом посту видится мне разработка идеологии планирования, от которой будет зависеть и механизм контроля за выполнением плана, и в целом система управления экономикой. И пока Госплан, Совнарком, ЦК РКП(б) и все прочие не закоснели в своем видении планового управления, как всеобъемлющей иерархической системы командования сверху, надо протолкнуть иную идеологию. Общие черты ее я уже попытался сформулировать для себя в разговоре с женой во время поездки в Саки. Но чтобы убедить десятки и сотни специалистов, да и политическое руководство, нужно будет говорить на более конкретном языке и иметь серьезные аргументы в руках. Тут с плеча не руби, надо готовиться. И я решил готовиться – и заодно подкинуть верхам идею проведения всесоюзного совещания работников центральных плановых органов.

Мой помощник, Илюхов, был посажен за разработку весьма важного, не несколько более простого предложения – перевода трестов на систему заводского хозрасчета. Это можно было решить на уровне Президиума ВСНХ, но дебаты будут отчаянные – некоторые руководители трестов будут яростно противостоять идее повысить экономическую самостоятельность входящих в них предприятий. И в этом они найдут поддержку у многих директоров, которым выгодно прятать свою бесхозяйственность в общей отчетности треста. А ведь еще на XII съезде Троцкий с жаром говорил о роли отчетности и калькуляции себестоимости. У нас же до сих пор, несмотря на все мои старания расширить экономическую учебу хозяйственных кадров, иной директор до сих смотрит в листы с калькуляцией как неграмотный в газету. Введение заводского хозрасчета заставит их покрутиться, и лучше высветит, кто чего на самом деле стоит.

Не забыл я и о том деле, которое закрутил в начале лета – об организаций экспедиций по поиску алмазов. Разумеется, как мы и решили с Федоровским, засылка партий в Архангельскую и Иркутскую губернии шла под предлогом комплексной геологической съемки ранее не обследованных местностей – благо, что еще весной 1925 года (еще до моей авантюры с письмом) удалось пробить через Совнарком кое-какие ассигнования на геологоразведку в Якутии. А Восточно-Сибирскую экспедицию ориентировали еще и на золото.

Возглавлявший эту экспедицию Сергей Владимирович Обручев намеревался продолжить дело своего отца, Владимира Афанасьевича – известнейшего ученого, члена Ученого совета в институте Федоровского (а так же автора фантастического романа «Плутония», вышедшего только что, в 1924 году). Он, помимо преподавания в Горной академии, как раз и занимался в Институте прикладной минералогии планированием изучения богатств Восточной Сибири. Владимир Афанасьевич в свое время исследовал золотоносность бассейна Бодайбо, а его сын хотел продвинуться дальше на север – на Колыму и Индигирку.

Осенью 1925 года, после совещания, утвердившего в общих чертах план геологических исследований на полевой сезон 1926 года, Федоровский пригласил младшего Обручева к себе в кабинет. Как мы с ним и договорились, Николай Федорович намеревался приоткрыть «двойное дно» направлявшихся экспедиций только считанным, особо доверенным людям.

– Взгляните, Сергей Владимирович, – он развернул перед Обручевым небольшую «слепую» карту Якутской области, на которой некоторые речки бассейна Вилюя были помечены штрихами красного карандаша. – Есть непроверенные данные, что в этих местах отмечались находки пиропов и породы, аналогичной кимберлиту.

– Что!? – Обручев весь как-то подобрался. Ему не нужно было долго втолковывать значение подобных находок.

– Успокойтесь, не надо так волноваться, – охладил его Николай Федорович. – Я же сказал: данные ненадежные. Вот если бы вы смогли выделить несколько человек для взятия проб в этих местах, мне стало бы как-то спокойнее. Нет – значит, нет, и не будем гоняться за миражами. А поскольку пока кроме миражей, у нас ничего не имеется, думаю, распространяться на эту тему с кем бы то ни было не стоит.

Сергей Владимирович едва заметно дернул щекой:

– Да… Пожалуй, пока действительно не стоит возбуждать необоснованных надежд. В том числе и затем, чтобы не навлекать на себя обвинений в беспочвенном прожектерстве.

Впрочем, перед экспедицией на Урал, на Вишеру, задача была поставлена совершенно открыто. Факты находок алмазов на Урале не были тайной, и тут можно было не напускать туман секретности. А вот перед Архангельской экспедицией была поставлена лишь задача тщательной геологической съемки местности, и дано негласное указание сосредоточить внимание на определенных районах по среднему течению реки Золотица (вплоть до проведения разведочного бурения) – и только. Ведь если Якутская экспедиция могла при удачном стечении обстоятельств быстро подтвердить сообщенные Обручеву-младшему сведения, то насчет Архангельской у меня совсем не было такой уверенности. Вроде бы там на поверхности находок не было…

Отправка экспедиций для разведки новых золотоносных районов вновь напомнила мне об идее, которую я вынашивал еще со времен поездки в 1924 году на Дальний Восток – о расширении льгот для золотодобывающих артелей и частных старателей, об улучшении их снабжения и о повышении закупочных цен на золото. Эти меры, безусловно, требовали немалых расходов, но могли развернуть огромный контрабандный поток золота за границу внутрь страны, на государственные закупочные пункты. Однако я помнил и о том неприятии, на которое натолкнулись мои предложения во время отчета комиссии, проверявшей состояние борьбы с контрабандой на Дальнем Востоке. Ведь буквально незадолго до этого – в 1923 году – дальневосточные власти, главным образом под давлением Москвы, взяли курс на вытеснение частника из золотодобычи. И что же, признать все ошибкой и повернуть обратно? Это было не в привычках любого чиновника.

Записка на соответствующую тему, подготовленная по горячим следам, сначала долго болталась у меня в портфеле, пока я сдавал дела в Наркомвнешторге, искал работу, устраивался в ВСНХ… Отправленная в Коллегию Наркомфина и в Правление Госбанка, записка долго блуждала по бюрократическим лабиринтам, направляясь на согласование в Наркомторг, Центросоюз, во ВЦИК и в Совнарком, в областные и краевые СНХ, которым подчинялись местные золотодобывающие тресты, обрастая по пути противоречивыми резолюциями и экспертными заключениями. В конечном итоге дело кончилось ничем – у меня недостало упорства даже для того, чтобы хотя бы одна высокая инстанция разразилась каким-нибудь окончательным заключением, пусть даже резко отрицательным. В общем, нельзя даже сказать, что дело похоронено по первому разряду – оно было просто погребено под завалами бумаг где-то в чиновничьих кабинетах.

На этот раз я решил действовать и хитрее, и основательнее. Вызываю своего помощника, Илюхова, и передаю ему сохранившуюся копию своей старой записки:

– Вам поручение, Сергей Константинович. Надо обновить и конкретизировать расчеты, содержащиеся вот в этом старом документе. А именно, надо подсчитать: на сколько может вырасти сдача золота государству при различных вариантах повышения закупочной цены, и каков будет прирост прибыли от этого шага. Чтобы повышение цены не было пустым звуком, ибо там, на местах, важны не столько деньги, сколько наличие товара, которые на эти деньги можно приобрести, рассчитайте еще вот что: какие потребуются ассигнования на указанные в документе льготы старателям и артелям, какие товарные фонды надо выделить для снабжения золотодобытчиков (рабочих государственных трестов ведь тоже надо нормально кормить!), какие нужны расходы по транспортировке всего этого в места добычи и т.д.

Сергей молчит некоторое время, переваривая услышанное, потом робко замечает:

– Виктор Валентинович, но у нас, в ВСНХ, только общие отчеты местных совнархозов. А конкретных данных по местным золотодобывающим трестам – объемы добычи, численность работников, расположение приисков, потребность в снабжении, – там, скорее всего, и нет! Без этого же как посчитать?

Мне тоже приходится задуматься, но ненадолго:

– Данные по золотодобыче, точнее, по сдаче золота, с разбивкой по трестам наверняка есть в Госбанке. А по поводу остального – телеграфируйте в местные СНХ. Пусть дадут цифры прямо из трестовских отчетов, – это дело простое, никаких дополнительных данных специально собирать не надо. Добавьте в телеграммах – дело на контроле Президиума ВСНХ.

Что дело будет на контроле Президиума, сомнений не было – ведь именно перед этой инстанцией я собирался ставить вопрос на первом этапе. Но пока еще до этого дойдет: получить запрошенные данные – дело небыстрое. Хорошо, если через месяц придут, а ведь и расчеты сделать надо.

Гораздо быстрее двигалось дело с организацией акционерного общества «Востокнефтепром». Сергей Миронович не только не забыл о нашем разговоре, но и сумел подписать под затеваемую авантюру не только Разумова, но и ответственного секретаря Татарского областкома РКП(б) Ивана Титовича Морозова. Судя по всему, у них загорелись глазки при виде возможности найти на своей территории месторождения нефти. Они прекрасно понимали, что если удача окажется на их стороне, то это неминуемо означает дополнительные бюджетные ассигнования, рост промышленности – как минимум, нефтеперегонной, ремонтной, и, чем черт не шутит, может быть еще и машиностроения для нужд нефтедобычи и нефтехимии. Конечно, затевать поиски на местные средства, в обход ВСНХ – это тяжеловато. Но зато выигрыш каков будет! А тот факт, что Азербайджан тоже на это подписывается вместе со своим могучим трестом «Азнефть», вселял в них надежду, что это не совсем уж авантюра.

В общем, Серебровский отбил мне телеграмму, что согласие сторон получено, размеры взносов в уставной капитал согласованы, и дело осталось за малым – получить согласие ВСНХ и зарегистрировать устав акционерного общества в Наркомюсте. Согласие ВСНХ? Геолком и Президиум ВСНХ тут же станут на дыбы, узнав, что речь идет о категорически отвергнутом ими проекте бурения на нефть за Волгой. Можно, конечно, исключить из числа учредителей трест союзного подчинения «Азнефть» и оставить все на уровне местных совнархозов, тем самым обойдя согласование с ВСНХ, или, точнее, оставив это согласование целиком в моих руках. Но без участия «Азнефти» ничего не выйдет. Блин! Что же делать?

Целый час прошел в лихорадочных раздумьях. В голове рождались и отвергались вариант за вариантом. Наконец, хватаюсь за телефон и прошу соединить меня с Баку. На всякий случай, заказываю разговор сразу на два номера – с кабинетом председателя правления «Азнефти» и с его квартирой. Жду. Час жду, два… Наконец, междугородний вызов. Повезло – Серебровский все еще на работе, и не на промыслах, а у себя в кабинете.

– Александр Павлович! – кричу я в трубку (слышимость – ни к черту). – Нельзя называть акционерное общество «Востокнефтепром». Президиум ВСНХ зарубит на корню, как пить дать! Назовите «Волго-Уральское общество геологоразведки» и поставьте целью разведку на калийные соли и бурение артезианских скважин с глубоким залеганием водяных пластов. Или еще чего в таком духе придумайте. А нефть в процессе поисков найдем случайно! И всех предупредите насчет конспирации! Иначе ничего не выйдет.

Глава 4

Готовлюсь к съезду

Между тем неумолимо приближалось время открытия партийного съезда, и чем ближе была дата открытия, тем больше беспокойства я испытывал. Тогда, в 1925 году, мне было понятно, что борьба на съезде сложится не так, как она шла в реальной истории, хотя состав основных противоборствующих групп оставался примерно тем же. Однако перемены оказались значительно глубже, чем я ожидал.

Лишь много позже 1925 года мне стали известны подробности той напряженной закулисной борьбы, которая развернулась перед съездом. Зиновьев, а еще в большей мере Каменев, Евдокимов, Лашевич, Сафаров, Смилга и другие сторонники оппозиционной группы, начавшей формироваться вокруг руководителей Ленинградской парторганизации, приступили к активной вербовке сторонников среди губернских и республиканских партсекретарей. Большинство партийных руководителей не спешило выдавать авансы оппозиции, однако, практически все они вдруг заторопились в Москву, стараясь побывать и в Секретариате ЦК, и в Оргбюро, и успеть перекинуться словами с членами Политбюро ЦК…

* * *

Сталин уже несколько дней ходил злой, как черт. Развернувшееся паломничество партийных секретарей из губерний и республик в Москву навевало на него черную тоску. Выторговывают себе и своим людям посты в ЦК, Секретариате, в губкомах, в коллегиях наркоматов. И ведь никто прямо не говорит, все бочком, бочком. Клянутся в верности генеральной линии партии, а за этим так и слышится: «если мы не получим желаемого от нынешнего большинства в руководстве, так мы на съезде можем и за новое проголосовать…». Мразь!

Больше того – если бы речь шла только о местах, то какие-то разумные решения найти можно было бы, чтобы сохранить на съезде большинство голосов. Но они же на расширение своих полномочий вполне явственно намекали. И кто – те, кто раньше ему в верности клялся! Голощекин, Шеболдаев, Эйхе, Кабаков, Варейкис… Даже Каганович. Когда его первым секретарем на Украину утверждали, готов был чуть ли не в ножки кланяться, а теперь тоже задом крутить начал!

Все эти проблемы задевали не только его, но и всю партийную верхушку. Злило же Сталина то, что он не видел никакой возможности выпутаться из этой истории, кроме как договорившись со всеми остальными членами Политбюро. Значит, опять гнилые компромиссы, опять никакой единой линии, никакой твердой власти.

«Так, спокойно!» – остудил свои разгоряченные мысли Председатель Совнаркома. Если назначение секретарей губкомов, окружкомов и т.д. эта братия на прошлом съезде у меня из рук выбила, то, может быть, есть способ их прижать с какого-то другого конца? И тут Иосиф Виссарионович застыл, как громом пораженный. Есть, есть такой способ! Ох, не зря он не верил тогда, что троцкисты из чистого прекраснодушного идеализма гвалт насчет демократии подняли. Это ведь для них была единственная возможность вопреки большинству ЦК протащить своих людей на руководящие посты – стоило только назначение секретарей отменить, и…

Для таких ловких демагогов, как они, удалось же тогда заполучить больше трети голосов на уездных и районных партконференциях. И это – без всяких организационных рычагов в руках, и притом даже, что Троцкий их прямо не поддержал, а так и пытался усидеть между двумя стульями.

Так-так, эту мысль надо не упустить, спокойно додумать до конца. Если ввести выборность секретарей ниже губернских, то сами губернские секретари теряют рычаги прямого влияния на подбор нужных людей. Больше того, выбранный таким способом состав губкома секретарь сам будет вынужден умилостивлять, чтобы под ним кресло не зашаталось. Да, но как повернуть самих партработников среднего и нижнего звена в нужную сторону?

А так же, как троцкисты. Предложить этим партработникам что-то вкусненькое и заманчивое. Не каждому персонально, а всем вместе. Политику, укрепляющую их положение и их авторитет. Хотя… и персонально можно предложить. Через Совнарком. Должности в хозорганах – привлекательная штука. А чтобы она стала еще более привлекательной, за чистую партработу можно вкусностей давать поменьше. Урезать им привилегии. Нечего нам пустых партийных говорунов подкармливать. Пусть сверхпринципиальный Дзержинский порадуется, а заодно пробивает эту идею на Политбюро. На ответственную хозработу будем подбирать из партактива людей головастых и рукастых, на которых можно опереться в серьезном деле, а не только гораздых глотку на собраниях драть.

Не откладывая, Сталин попросил секретаря соединить его с Троцким:

– Лев Давидович? Если не слишком занят, загляни ко мне в Кремль. Есть очень серьезный разговор.

Когда Троцкий к концу рабочего дня появился у него в кабинете, Председатель СНК СССР радушно поздоровался с ним, чем сразу настроил своего собеседника на подозрительный лад.

– Лев Давидович, думаю, настала пора двинуть вперед практическое воплощение резолюции прошлого съезда о развитии рабочей демократии.

Сказать, что Троцкий был ошарашен, значит не сказать ничего. Какую же интригу затевает этот грузин? Сталин между тем продолжал:

– Когда ваши сторонники перед XIII съездом пытались раскачивать партийную лодку, устраивая общепартийный крик вокруг этого вопроса, я, как и большинство ЦК, был резко против. Но это не значит, что все мы тут собрались сплошь любители партийной бюрократии. Надо просто понимать, что эта зараза пустила у нас глубокие корни, и лихим лобовым наскоком ее не взять. Надо действовать постепенно, и не поднимая лишнего шума, – Сталин посмотрел Троцкому прямо в глаза. – Я хотел бы попросить вас мобилизовать своих сторонников на проведение очень негромкой и очень нужной работы – тихонько, без устройства собраний и митингов, поговорить персонально с партактивом среднего звена, особенно с теми, кто может пойти делегатами на съезд. Поговорить о введении полной выборности партсекретарей ниже губернских, и об отмене обязательного утверждения результатов этих выборов вышестоящими инстанциями, – тут Иосиф Виссарионович замолчал и стал ожидать реакции Троцкого. Тот не заставил себя долго ждать:

– А не получится ли так, что за подобную агитацию нам потом пришьют ярлык фракционеров, раскачивающих партийную лодку? – едко осведомился член Политбюро.

Сталин коротко усмехнулся в усы:

– Не беспокойтесь. На днях я сам выступлю со статьей по этому поводу, и вы сможете на полном основании ссылаться на меня. С другими членами Политбюро переговорю сам. Перед съездом надо будет провести соответствующее решение, чтобы на самом съезде представить его как позицию большинства. В этом я тоже рассчитываю на вас, – Иосиф Виссарионович поднялся из-за стола, протягивая руку на прощание, давая понять, что все уже сказано, и теперь решение за Троцким.

Лев Давидович уходил из Кремля с двойственными чувствами. Подвох тут точно есть, как же без него – без этого Сталин не был бы Сталиным. Не ясно пока, какой именно. Но если удастся и в самом деле протащить выборность секретарей, тут открывается поле для борьбы, способной опрокинуть любые интриги…

* * *

Мне, разумеется, тогда было ничего не известно о замыслах Сталина, – у меня и своих забот хватало. Сокольников и Крупская – вот кто занимал тогда мое внимание. Их участие в «новой оппозиции» Зиновьева и Каменева в условиях, когда большинство Политбюро далеко не полностью имело возможность контролировать подбор делегатов съезда, в противоположность тому, что было в прежней истории, могло привести к резкому обострению противостояния на XIV съезде. Надо было найти способ, как предотвратить их участие в оппозиции. Не только потому, что усиление Каменева и Зиновьева было нежелательным, но и потому, что такими кадрами, как Крупская, и, особенно, Сокольников, разбрасываться не стоило. Участие же в оппозиции, скорее всего, лишило бы их возможности занимать в будущем ключевые посты.

Поговорить с Надеждой Константиновной было достаточно легко – время от времени мы встречались на заседании коллегии Комитета по подготовке трудовых резервов. И вот, сентябрьским вечером 1925 года, по окончании заседания коллегии, мне удалось выпросить у Крупской несколько минут для личного разговора. Затевать интригу, ставящую целью поссорить ее с Зиновьевым, я не стал – не мастер в подобных делах, да и не было в моем распоряжении ничего такого, что можно было бы превратить в яблоко раздора. Поэтому иду в лобовую атаку:

– Надежда Константиновна! Очень опасаюсь, что на предстоящем съезде разгорится серьезная внутрипартийная драка. И очень не хотел бы, чтобы вы в нее оказались втянуты.

– О чем это вы, Виктор Валентинович? – Крупская снимает очки и смотрит на меня своими большими, навыкате, глазами. Да, с щитовидной железой у нее дела не очень… – Какая драка? И я тут при чем?

– При чем? – не принимаю ее недоумение за чистую монету, но стараюсь говорить возможно более мягким тоном. – Да при том, что Зиновьев рвется в бой против большинства Политбюро, а вы, как я опасаюсь, можете последовать за ним.

– А за кем мне следовать? За Сталиным, что ли? – не выдерживает и почти взрывается моя собеседница. Да, характер у нее не сахар… – Григорий Евсеевич, во всяком случае, защищает принципиальную революционную линию. Он верный ученик Владимира Ильича! А этот… – Крупская не скрывает своих эмоций. – Этот всех под себя хочет согнуть.

– Надежда Константиновна, я понимаю, что подчас бывает трудно отделить личные отношения от политики, – держу себя в руках, стараясь быть как можно вежливее, но чувствую, что мои усилия пропадают втуне. Черт, ну как же объяснить ей, что поддержка Зиновьева ведет в тупик! – Григорий Евсеевич, действительно, прилежный ученик, и довольно ловко повторяет заученные теоретические формулы. Вот только применять их к реальным обстоятельствам он ни черта не способен. Даже если поверить его крикам о недооценке кулацкой опасности, – а я в них нисколько не верю! – то провести свою собственную политику нажима на зажиточную верхушку деревни у него кишка тонка. А вот Сталин, при всех его диктаторских замашках, в случае необходимости как раз с этой задачей справился бы.

– Да уж, давить он умеет… – саркастически бросила Крупская.

– Рассуждения Зиновьева о справедливости нельзя вообще брать всерьез, – нет, похоже, ее никакими аргументами не прошибешь. Личная неприязнь к Сталину и дружба с Зиновьевым перевешивают все. – В его устах – это чистая демагогия. Не человеку, собравшему вокруг себя подхалимов и проходимцев, которые с его благословения запускают обе руки по локоть в кассу Коминтерна, добывая себе и своему патрону средства на сладкую жизнь, рассуждать о попрании справедливости! Да и о поддержке мировой революции – тоже…

– Как вы смеете распространять эту грязную клевету про Григория Евсеевича! – ее лицо потемнело от гнева, а руки нервно зашарили по столу. Не нащупывает ли, чем бы эдаким, потяжелее, в меня запустить?

– Не приучен передавать слухи, – отвечаю спокойным сухим тоном. – Говорю лишь о том, чему сам был свидетелем. Но дело даже и не в этом. Зачем вообще нужно поднимать знамя внутрипартийного раздора? Чтобы вдрызг разругаться, и чтобы потом победители сводили счеты с побежденными? Вы этого хотите?

– Партийную линию необходимо выправить! – решительно заявляет мне секретарь ЦК и заместитель наркома просвещения.

– Склокой на съезде вы ничего не добьетесь, – меня охватывает усталость. Похоже, весь разговор впустую. – Впрочем, решение в любом случае за вами, – поднимаюсь со стула. – Всего хорошего. Очень не хотелось бы, чтобы в результате вас выкинули из Секретариата ЦК, потому что это повредит вашей, да и нашей общей работе по ликвидации неграмотности и подготовке кадров.

В квартире на Большом Гнездниковском появляюсь злой, как черт. На себя, в первую очередь. Никуда не годный из меня дипломат. Боюсь, что такой же облом будет и с Сокольниковым. И ведь до него еще добраться надо. А выходов на наркома финансов у меня нет. Конечно, можно пойти по официальному бюрократическому пути, но, во-первых, это потеря времени, и, во-вторых, не хотелось бы свою встречу с Григорием Яковлевичем делать слишком уж явной.

Когда, вымыв руки, сажусь за накрытый Лидой стол, она усаживается напротив меня. Поднимаю глаза, и вижу ее заботливый, слегка встревоженный взгляд. Чует, что со мной не все в порядке, но допрашивать не торопится. Хорошая мне все же досталась жена: не терзает вопросами, понимая, – все, что нужно, расскажу сам. Привыкли мы уже полностью доверять друг другу, ведь какая иначе семейная жизнь?

Вся моя накипевшая злость куда-то улетучивается. Быстро доедаю обед, встаю, пододвигаю стул и сажусь рядом с Лидой, обнимая ее за плечи и прижимаясь щекой к ее щеке, вдыхая запах ее волос… Так не хочется вываливать на нее груз своих проблем, но – надо! Нельзя таиться друг от друга.

– Боюсь я, Лида… – тихо шепчу ей на ухо.

– Боишься? Чего? – она берет мою голову в ладони и пристально смотрит прямо в глаза.

– Назревает большая драка в партии. Зиновьев и Каменев хотят отобрать большинство в ЦК и в Политбюро у Сталина, Рыкова и Томского. Недовольных результатами нашей политики среди партийных работников немало, и новая оппозиция старается объединить их вокруг себя, – начинаю объяснять жене причины своего беспокойства. – Но еще хуже то, что они стараются использовать карьеристские элементы в местных парторганизациях, по существу обещая им создать в ЦК своего рода «губкомовское большинство». А состав делегатов съезда фактически формируется как раз на уровне губкомов, так что от их позиции будет зависеть очень многое. Не хочется мне что-то проверять на деле, что станет с партией, когда ее руководство превратится в союз губернских секретарей, – осторожно высвобождаю свою голову из нежных рук Лиды и снова прижимаюсь к ней щека к щеке.

– Погоди! – она отстраняется немного и снова пытается заглянуть мне прямо в глаза. – У тебя, там – так и было?

– Нет, – качаю головой, – у нас Сталин оставался генсеком ЦК, и за четыре года обеспечил такой подбор партийных кадров на местах, что мог не бояться никакой оппозиции. Явное большинство делегатов съезда и все местные делегации, кроме ленинградской, гарантировано шли за большинством ЦК и лично за Сталиным. А теперь у оппозиции есть немалые шансы если и не переиграть большинство, то уж выторговать у него значительные уступки. При этом Зиновьеву с Каменевым как раз ничего не светит, а вот губернские секретари могут отхватить себе, в обмен на поддержку большинства, немалые посты в центральном руководстве и едва ли не решающее влияние на общепартийную политику. – В дальнейших рассуждениях необходимости не вижу. Главное сказано.

Лида, умница, тут же схватывает существо моих опасений:

– Это что же, ЦК может стать таким… такой… – она пытается на ходу подобрать точное слово, – такой местнической лавочкой?

– Станет, – киваю в ответ, – если большинство не сумеет переломить ситуацию. Главное – исключить саму возможность торга за руководящие посты под обещания «правильного» голосования на съезде, чтобы не превратить это в регулярную практику.

– Но ведь наши партийные чинуши точно станут торговаться! – с негодованием восклицает моя жена. – Что я их, не знаю, что ли?

– Вот и я не представляю, как большинству ЦК удастся избегнуть необходимости договариваться с руководителями губернских и республиканских делегаций на съезде, – тут у меня, по так и не изжитой вредной привычке, вырывается тяжелый вздох.

– А что же делать? – Лида явно расстроена нашим разговором.

– Как ты понимаешь, повлиять на позиции делегатов я не могу. Но вот с некоторыми крупными фигурами, сочувствующими оппозиции, можно было бы поработать. Вот я и попробовал сегодня поговорить с Крупской…

– И что? – не выдерживает даже короткой паузы жена.

– И ничего. Плохой из меня дипломат, – в раздражении дергаю щекой.

Но делать нечего, я должен попытаться оторвать наркома финансов от оппозиции, иначе потом буду есть себя поедом за упущенную возможность. Вот только как к нему подойти?

– Лида, а среди круга знакомых Михаила Евграфовича не может найтись кто-нибудь, кто близок с Сокольниковым? – жаль, сам Осецкий с Сокольниковым лично нигде не пересекался.

– Так папа сам у него служил! – тут же вырывается у моей жены.

– Где? В Наркомфине? – спрашиваю немного удивленно.

– Почему в Наркомфине? – теперь настает ее очередь удивляться. – Папа в девятнадцатом и в двадцатом несколько месяцев служил военкомом дивизии у Сокольникова в 8-й армии.

Да, точно, Сокольников же командовал этой армией, когда она взяла Ростов-на-Дону и Новороссийск. Помнится, он тогда еще обвинил 1-ю Конную в грабежах и мародерстве.

– Военкомом дивизии? – переспрашиваю вслух. – Так мы с ним, небось, в одном звании?

– В Красной Армии званий нет! – с легкой ноткой раздражения напоминает мне супруга. Да, это я маху дал. Вроде бы уже не первый год здесь, а вот поди ж ты…

– Виноват, в одной должностной категории, – тут же поправляюсь.

– Папу по возрасту даже на воинский учет не поставили, – поясняет Лида.

Когда дома появился Михаил Евграфович, уговорить его связаться с Сокольниковым стоило немалых трудов.

– Кто он, а кто я? – отбивался он от моей просьбы. – Да ведь даже и телефона его не знаю, ни служебного, ни, тем более, домашнего.

Домашний телефон и я тоже не знал, а вот служебный с готовностью продиктовал своему тестю, под обещание, что он завтра же с утра непременно свяжется с Григорием Яковлевичем:

– Хотя у нас чинопочитание уже глубокие корни пустило, но не думаю, что Сокольников от своего боевого товарища по гражданской отвернется, – втолковываю ему. – Тем более, что вы у него отнюдь не рядовым служили.

Долго ли, коротко ли, но на третий день Михаил Евграфович все же созвонился с наркомом финансов и уговорил его принять меня для приватной беседы.

В назначенное время подъезжаю к Сокольникову домой. На звонок дверь открывает изумительно красивая молоденькая еврейка. Так-так, значит, наш нарком уже успел жениться третий раз. И новую жену его зовут…

– Здравствуйте, Галина!

– Мы, кажется, незнакомы? – без тени смущения или кокетства, но с очень серьезным выражением на лице спрашивает она.

– Я-то с вами точно знаком, но до сих пор, увы, лишь заочно, – делаю намек на комплимент, а затем поясняю:

– Григорий Яковлевич любезно пригласил меня встретиться.

– Гаря! Это к тебе пришли! – кричит Серебрякова, повернув голову так, чтобы ее голос долетел вглубь апартаментов. И, обращаясь снова ко мне:

– Проходите, пожалуйста.

Разговор, как я и опасался, не заладился с самого начала. Едва я успел заявить, что опасаюсь нежелательных для Сокольникова последствий выступления вместе с оппозицией, как он резко прервал меня:

– Кто вас подослал? Куйбышев? Сталин? Так скажите им, что я своими политическими убеждениями не торгую!

– Конечно, не торгуешь! Ты их просто разбазариваешь! – от злости на себя и на упертого наркома перехожу на «ты» и на повышенный тон. – Ради сомнительного удовольствия публично облаять лично тебе неприятных людей ставишь под удар все, что было сделано тобой самим в ходе денежной реформы! Выскажу, значит, все, что думаю, а там – хоть трава не расти! Пусть горят синим пламенем и сбалансированный бюджет, и устойчивый рубль! Так, что ли?! – чтобы не сорваться на крик, шиплю, как рассерженный кот.

Скольников немного опешил от такого напора и вслед за мной также перешел на «ты»:

– Так чего ты от меня хочешь? Чтобы я сапоги этой братии лизал?

– Я хочу лишь одного – чтобы ты, как цербер, стерег устойчивость рубля и бездефицитность бюджета! – четко, размеренно, чуть не по слогам рублю эту фразу. – Настают такие времена, что ведомственный напор на бюджет возрастет стократ. Все будут требовать денег на индустриализацию – Сталин, Троцкий, Дзержинский, Пятаков, – и я вместе с ними, – Рудзутак, Фрунзе… А ты стой, как стена! Иначе рухнет наша финансовая система…

– Вот именно! – горячится Сокольников. – Эти деятели манкируют элементарнейшими правилами ведения финансового хозяйства. А ты хочешь, чтобы я их оставил в покое. Если съезд их не остановит…

– Съезд их не остановит! – перебиваю его, не заботясь об элементарных правилах вежливости. – Больше того, даже если, паче чаяния, победит Зиновьев, он точно также побежит запускать печатный станок, чтобы гасить пожар экономических проблем ассигнациями! Или вы его настолько плохо знаете? – пытаюсь сбавить тон и перехожу на «вы».

– Знаете что, – Григорий Яковлевич тоже вернулся к обращению на «вы», – в своих отношениях с Зиновьевым я как-нибудь разберусь сам!

– «Как-нибудь» может слишком дорого стоить. И не только лично вам, – вот ведь, и этот упрямый, как карабахский ишак. Знает же прекрасно про злопамятность Сталина, и все равно лезет подставлять голову. Черт с ней, с его головой, в конце концов, но дело же пострадает!

– Довольно! Я вас выслушал, как и обещал. А теперь – всего хорошего! – не дал мне развивать аргументы нарком.

Да, как и ожидалось – дипломат из меня не вышел.

Глава 5

XIV съезд ВКП(б)

Декабрь принес немало отличий от известного мне хода истории. Во-первых, съезд собирается все-таки в Ленинграде. Переноса заседаний в Москву, как в моем времени, не произошло. И это меня тревожило. Неужели оппозиция набрала столь большой вес? Во-вторых, не было известного мне выступления Московской парторганизации накануне съезда против позиции, занятой ленинградцами. В-третьих, изменилась повестка дня съезда. С докладом о задачах хозяйственного строительства выступал, как то и было, Каменев. А вот с отчетным докладом ЦК – Рыков. Что же, Сталин в кусты решил податься? Не похоже. Но как же тогда это понимать?

Отзвуки полемики с группой Каменева-Зиновьева донеслись и до нашего наркомата. Сгоряча на партсобрании ввязался в дискуссию – больно злой был после своих неудачных дипломатических маневров – и на тебе, поплатился избранием делегатом на партконференцию Бауманского района. А там мало, что выбрали делегатом на Московскую губпартконференцию, так еще и членом райкома избрали! Хорошо хоть, что на губернской конференции РКП(б) ни делегатом на съезд не послали, ни в губком не выбрали. Но гостевым билетом на съезд я обзавелся: не лишне будет взглянуть на это представление своими глазами.

Таврический дворец, употребляя банальное, но точное сравнение, гудел, как растревоженный улей. Доклад Рыкова никаких неожиданностей не внес. В нем были лишь весьма мягкие ответы на ту полемику, которая велась оппозицией перед съездом, а в главным образом лишь констатировалась последовательная линия ЦК на разрешение основных проблем социалистического строительства. Организационный отчет ЦК – тоже. Разве что я обратил внимание, что с ним выступил не Молотов, как в моем времени, а Бубнов. С отчетом Центральной ревизионной комиссии – никаких перемен. Как был Курский, так и остался. А вот затем съезд затаил дыхание…

Председательствующий тов. Антипов огласил заявление, которое подписали шестьдесят девять делегатов с решающим голосом, с просьбой предоставить содоклад по отчетному докладу ЦК.

– Согласно ї4, принятому сеньорен-конвентом съезда, – пояснил Антипов, – по заявлению не менее сорока делегатов с решающим голосом им должно быть предоставлено право выступить с содокладом. Содокладчиком от своего имени подписавшиеся товарищи выставляют тов. Зиновьева (Долго не смолкающий шум в зале).

Да, история уже совсем не похожа на ту, которая известна мне. Я, конечно, не помнил по именам всех, кто подписывал заявление в Президиум съезда, и даже точное их число не осталось в памяти, но что их было не больше пятидесяти человек – в этом был уверен. Теперь, оказывается, шестьдесят девять… И это значит, что подписавшиеся не ограничиваются членами одной лишь ленинградской организации.

Выступление Зиновьева начинается после очередного перерыва, открывая собой третье заседание съезда. Поначалу мне кажется, что его речь построена столь же неубедительно, как и известная мне: попытка подобрать из партийной печати более или менее неудачные высказывания отдельных партработников, и на этом основании выстроить концепцию о смешении госкапитализма с социализмом, недооценке кулацкой опасности и т.д., имеющих, якобы, широкое хождение в партии. Но затем Зиновьев делает ход, которого, твердо уверен, не было в моей истории:

– Все эти высказывания вовсе не означают, что в партии существует некая особая политическая линия, отклоняющаяся от недавно принятых решений, в том числе решений XIV партконференции. Тем более это не означает, что такую линию гласно или негласно поддерживает большинство ЦК. Ничего подобного! (Шум. Голос из зала: «К чему тогда все эти речи?»).

– Тут товарищи задают вопрос – если разногласий нет, зачем же тогда вы полезли на трибуну с содокладом? У нас действительно нет разногласий с ЦК ни по основной политической линии, ни по практическим мерам для осуществления этой линии. И содоклад вовсе не означает, что мы хотим противопоставить себя большинству нашего Центрального Комитета. Для чего же тогда потребовался содоклад? – Григорий Евсеевич, слегка задрав подбородок, в этакой надменной позе оглядел зал, немного притихший в ожидании, чем же ответит руководитель Ленинградской парторганизации на им самим поставленный вопрос. И он ответил:

– Мы лишь хотели показать партии, что у нас существуют настроения – не какая-то особая политическая линия, а пока лишь настроения, – толковать партийные решения в духе ослабления нажима на кулака, забвения или замазывания его эксплуататорской сущности, чуть ли не союза с ним, конечно, ради благой цели – подъема сельскохозяйственного производства. В партии гуляют и такие настроения, что не надо беспокоиться насчет госкапитализма, что раз у нас государственный сектор являет собой предприятия социалистического типа, то все уже хорошо и распрекрасно.

– Повторю еще раз: никаких разногласий с ЦК по основным политическим вопросам и вопросам хозяйственного строительства у нас нет! (Шум, аплодисменты ленинградской организации). Но нас беспокоит тот факт, что ЦК настроен благодушно по поводу распространения весьма, на наш взгляд, опасных настроений. Разумеется, когда соответствующие заявления делают крупные политические фигуры, ЦК их поправляет – но на том все и ограничивается. Большинство руководства нашей партии пока не осознало, что это не просто обмолвки или неудачные формулировки, а симптом весьма неприятной тенденции (Шум, выкрики: «Где ты тенденцию-то углядел?»). Я уже приводил немало цитат, из которых ясно следует, что такая тенденция есть.

– Но особенно нас насторожил тот факт, что когда ленинградские товарищи попытались указать на эту тенденцию, против них была развернута самая активная полемика. И это – лучшее доказательство того, что мы правы, и эти подспудные настроения, о которых я только что говорил, получили широчайшее распространение в нашей партии. Нас с полным правом могут спросить – а что же вы предлагаете, кроме опасений и предостережений? Лекарство против благодушия, против стремления некоторых наших товарищей застрять в нэпе не просто всерьез и надолго, а чуть ли не навсегда, может быть только одно – развертывание наступления социализма по всему фронту. И в первую очередь мы должны обратить перспективы нашего строительства лицом к пролетарским массам. Нужно продумать, как мы можем напрячь свои силы и сделать рывок в преодолении нашей культурной и технической отсталости, открыв перед рабочим классом широкие горизонты. Тогда и вопрос союза с крестьянством, за недооценку которого нас пытаются упрекать, будет поставлен на новые, гораздо прочные основания, и дело построения социализма будет надежно обеспечено! (Шум, выкрики: «Правильно!», «И что же в этом нового?». Часть зала аплодирует).

Затем Зиновьев переходит к вопросу о партийном строительстве. И вот тут в зал брошена кость, за которую, как он надеется, должны ухватиться многие партийные работники из числа делегатов съезда:

– Есть один перекос в организационном строительстве нашей партии, на который, к сожалению, не обратил внимания в своем докладе товарищ Бубнов. Это отнюдь не какой-то принципиальный политический вопрос, это вопрос во многом даже технический, и решается он гораздо проще, чем, например, увеличение доли рабочих от станка в составе членов партии. Речь идет о том, что в составе Центрального Комитета явно недостаточным является представительство губернских и областных партийных организаций. (Шум в зале). Было бы глупостью вводить в ЦК представителя от каждого губкома, но при обширности нашей территории, при огромном разнообразии местных условий, было бы желательно, чтобы представители с мест имели бы больше голосов при выработке общепартийной политики. (Шум, аплодисменты, выкрики: «Правильно!», «Нам местничество в ЦК ни к чему!»).

Становится ясно, что при всех вариациях, сегодня, как и в известной мне истории, речь идет не столько о политических расхождениях, сколько о том, чтобы под разговоры о них сместить распределение сил в Центральном Комитете. И противники Зиновьева с Каменевым, в общем, достаточно хорошо показали, что суть содоклада Зиновьева, как и ведшейся до этого ленинградцами полемики, только в том и состояла, чтобы раздуть обмолвки, ошибки, а иногда и вполне сознательные формулировки отдельных товарищей до масштаба общепартийных разногласий.

Последовавшее вскоре выступление Крупской меня разочаровало. Треть речи – в защиту Зиновьева, две трети – с нападками на Бухарина. Да еще Стокгольмский съезд не к месту притянут, что сразу же было понято как сигнал: оппозиция решений большинства может и не признать. Все, как и было. Как я ни лелеял надежду, что какие-то зерна сомнения мне удалось заронить, оказалось – напрасно.

Оставалось ждать, сработает ли мой последний козырь, который был пущен в ход, когда мы расставались с Сокольниковым. Тогда было сказано на прощание, уже почти в дверях:

– Хорошо, Григорий Яковлевич, я вас не убедил. Но гляньте хотя бы на эти тезисы. Мне точно известно, что именно по этим пунктам вас будут бить на съезде, и бить крепко! – с этими словами протягиваю ему три листочка бумаги, с отпечатанным на машинке текстом.

Нарком финансов посмотрел на меня безо всякой приязни, но листочки, чуть поколебавшись, взял. И вот теперь наступает черед выступления Сокольникова.

Начинает он с осуждения тех совершенно нетоварищеских обвинительных формулировок, насчет ликвидаторства, аксельродовщины и т.п., которые были сделаны в статьях «Московской правды» в адрес ленинградцев. Глупец! Так ничего и не понял. И здесь все усилия впустую…

Но затем речь Сокольникова несколько меняет направление:

– Говоря о характере ведущейся полемики, я не могу не упомянуть о том, что товарищи ленинградцы в этом отношении тоже не безгрешны. Когда мы здесь говорили о коллективном руководстве ЦК нашей партии, то мне показались совершенно неуместными те личные выпады, к которым прибег в своем выступлении товарищ Каменев. (Шум). Мы можем и должны добиваться того, чтобы в разрешении важнейших политических и практических вопросов в ЦК и в Политбюро соблюдалась действительная коллегиальность. Но подменять этот вопрос личными выпадами против товарища Сталина никуда не годится. Мне, может быть, тоже не всегда нравится характер товарища Сталина. Но я должен настоятельно рекомендовать Льву Борисовичу не подменять деловое разрешение организационных вопросов личной склокой. (Голос из зала: «Это верно!». Неясные выкрики со стороны ленинградской делегации).

– Выступая против тех или иных ошибок в толковании политики партии, ленинградцам и их сторонникам следовало бы задуматься и над собственными ошибками. Мне тоже случалось допускать ошибочные суждения. Все помнят, что под влиянием слишком широко понятой коммерческой целесообразности я предлагал в свое время отступить от монополии внешней торговли слишком далеко, и ЦК меня поправил. Точно также мое предложение о превращении некоторых наших из рук вон плохо работающих гострестов в частнохозяйственные предприятия с участием иностранного капитала под чисто коммерческим углом зрения, было, может быть, и правильно. Но теперь я понимаю, что политически оно было недостаточно продуманным, ибо в обстановке первоначального отступления в период нэпа могло дать повод к панике, к настроениям «отступай, братцы, дальше!» (Смех в зале). Ведь именно про такого рода предложения Владимир Ильич в свое время заявлял, что при панике надо ставить пулеметы и командовать «огонь!» (Шум, редкие аплодисменты).

– Мне кажется, что товарищи ленинградцы, правильно заостряя вопрос на угрозе хозяйственного укрепления кулака и на недостаточном внимании с нашей стороны к поддержке бедняцких хозяйств, все же недооценивают роль середняка, несмотря на все их формальные оговорки. Между тем наша политика должна быть нацелена в первую очередь на рост продуктивности середняцкого хозяйства и на вовлечение его в кооперацию, ибо без этого не обеспечить ни надежное снабжение городов, ни развитие хлебного экспорта. Ведь последний вопрос является одним из ключевых для судьбы социалистического строительства. Без его разрешения мы не сможем в должной мере обеспечить закупки оборудования для развертывания нашей промышленности. Разумеется, ставка на хлебный экспорт – отнюдь не наш идеал. Мы не собираемся идти по пути царской России – «недоедим, но вывезем!». Это есть лишь временная мера, которая позволит нам наладить собственное производство машин и оборудования, и тем самым освободит нас от угрозы попасть в экономическую зависимость от капиталистических держав. (Сталин: «Вот именно!». Голос из зала: «Об этом надо думать, а не кричать о кулаке!»).

Чтобы не вздыхать слишком часто, медленно и незаметно выпускаю из себя воздух, который уже набрал в легкие. Сокольников все же отчасти принял во внимание мои подсказки. Теперь, как я догадываюсь, выстрел за Сталиным…

Пока я слушал речь Сталина, прежний вариант которой хорошо мне был знаком по изученному вдоль и поперек стенографическому отчету XIV съезда ВКП(б), никак не мог отделаться от ощущения, что передо мной какой-то другой Сталин. Тот Сталин не обращал внимания на вполне выявленный в выступлениях других делегатов факт, что оппозиция, не имея существенных разногласий с большинством, пытается их выискивать. Напротив, он ставил всякое лыко в строку (пользуясь тем же приемом, что и его оппоненты), выискивая у оппозиции недопустимые политические и идеологические уклонения от партийной линии.

Этот Сталин выражал сожаление, что оппозиционеры не смогли подняться выше личных амбиций и оказались не способны к дружной совместной работе с партией:

– Когда мы в 1923 году спорили с левыми загибщиками, кричавшими о засилье бюрократизма и требовавшими безудержной демократии, спор шел вокруг реальных разногласий. Мы действительно тогда по-разному смотрели на ряд серьезных вопросов. Теперь же оппозиция заявляет, что разногласий нет, и тут же пытается их выдумать, обвиняя большинство ЦК в недооценке кулака, в забвении проблемы государственного капитализма и в невнимании к вопросам равенства.

– Хорошо, допустим, мы действительно что-то недооценили и что-то упустили из виду. Думаю, подавляющее большинство делегатов съезда уверено, что это не так. Но на минуту допустим, что оппозиция права. Что же нам надо сделать, по мнению оппозиции, чтобы выправить линию? Оказывается, что ни по вопросу о госкапитализме, ни по вопросу о равенстве оппозиция вообще не может предложить ничего внятного. Относительно же политики в крестьянском вопросе оппозиция предлагает нажать на кулака и помочь бедняку. Сколько же можно зады повторять? (Шум в зале). Неужто можно вообразить, будто наша партия настолько глупа, что все никак простейших прописей не усвоит? (Выкрики: «Азбуке они нас учить будут»! Смех в зале).

– Сколько тут Зиновьев с Каменевым ни трясли цитатами из своих речей и статей, где им довелось иногда сделать поклон в сторону середняка, практически о поддержке этой самой массовой фигуры в нашем крестьянстве они сказать так ничего и не сподобились. Ладно, на нас они разобиделись, так что и вовсе слушать не хотят (Смех в зале). Тогда прислушались хотя бы к товарищу Сокольникову, который, при всех своих ошибках и загибах, роль середняка, во всяком случае, оценил совершенно верно. (Шум, выкрики: «У них и меж собой согласья нет!»)

– Товарищи, думаю, что партии хватит отвлекаться на разбирательство вопросов о том, каких левацких глупостей может нагородить в Ленинграде товарищ Залуцкий, или ляпнуть невпопад товарищ Саркис, или, наоборот, какую правоуклонистскую дурь может измыслить и протащить в печать товарищ Богушевский. Мы – люди практические, и собрались здесь, чтобы решать насущные практические вопросы. Поэтому пустой болтовне о недооценке или переоценке чего-то там в крестьянском вопросе партия должна противопоставить ясную и четкую программу конкретных действий. И такая программа у нас есть, товарищи! (Шум в зале. Выкрики со стороны ленинградской делегации: «Покажите вашу программу!»).

– Специалистами ВСНХ, Госплана, Наркомзема и Наркомфина разработан план, рассчитанный на шесть-семь лет. В перерыве в фойе делегаты могут получить брошюрку с изложением этого плана… (Выкрик Евдокимова: «Специалистами Наркомзема? Там же эсеровское засилье!»).

– Если кому-то кажется, будто ЦК пребывает в неведении относительно политической физиономии специалистов, привлеченных к этому делу, то он глубоко заблуждается. Да, нам пытались некоторые господа подсунуть свои народнические фантазии. Но наши товарищи коммунисты, работавшие над этим планом, быстро вправили им мозги в нужном направлении! (Смех в зале). Шарахнуться от спеца, зараженного эсеровскими или меньшевистскими, а то еще и кадетскими настроениями, проще простого. А вот вы заставьте таких спецов поработать на наше, коммунистическое дело! (Шум в зале). Должен прямо сказать – партийная прослойка наших наркоматов с этой задачей справилась! (Аплодисменты).

– В самом кратком изложении разработанная программа подъема сельского хозяйства сводится к тому, чтобы развернуть реализацию ленинского кооперативного плана на основе механизации и внедрения современной агротехники. На первом этапе предполагается создать машинно-тракторные станции, обеспечить их квалифицированными кадрами механизаторов, агрономов, зоотехников и на этой основе качественно улучшить работу существующих коллективов, оказать помощь окрестным единоличным хозяйствам и возможно шире вовлечь их в простейшие формы кооперации. На втором этапе мы будем опираться на вступившие в строй новые тракторные заводы и заводы сельхозмашин, строительство которых уже начинается, на массовый приток на село квалифицированных кадров, подготовку которых мы разворачиваем уже сейчас. Благодаря этому мы намереваемся существенно расширить кооперативные гнезда, группирующиеся вокруг МТС, и, в конечном счете, сделать кооперативный сектор на селе наиболее мощным. Когда у нас будет такой кооперативный сектор, можно будет уже ставить задачу вовлечь в кооперацию большинство крестьянских хозяйств.

– На какие принципы будет опираться этот план? Во-первых, полная добровольность кооперативного движения. Только так мы сможем завоевать доверие крестьян. Во-вторых, ни в коем случае не гнаться за химерой 100% обобществления крестьянских хозяйств. Коллективы мы будем строить только там, где это экономически обосновано, там, где это даст нам немедленный эффект роста производства, там, где для этого нами созданы необходимые условия и со стороны техники, и со стороны кадров. В-третьих, не пытаться обобществить все, вплоть до последней курицы. Мы должны гибко использовать все формы крестьянских коллективов, рожденные жизнью: и артель, и ТОЗ, и коммуну, и посевное товарищество. Наконец, нужно вовлечь все крестьянские производственные коллективы в кооперативную систему сбыта и снабжения, обеспечив так же и возможно более широкую контрактацию крестьянских посевов.

– Товарищи могут спросить: а как же кулак? Опасность, исходящую от хозяйственного роста кулака, мы видим. Поэтому ЦК и поправил товарища Бухарина с его лозунгом «Обогащайтесь». Мы не против роста благосостояния мужика. Ведь не все зажиточные крестьяне – кулаки. С теми, кто не занимается кабальными сделками, ростовщичеством, спекуляцией, мы воевать не собираемся. Однако не всякое обогащение мы поддерживаем. Поэтому тот, кто хочет обогащаться на горбу односельчан, кто попытается ставить палки в колеса нашему кооперативному плану, кто попробует играть против нас на хлебном рынке, тот узнает, что пролетарская диктатура – это не пустое слово. Вот, товарищ Дзержинский не даст мне соврать (Шум, смех, аплодисменты в зале).

– Установление правильных взаимоотношений с крестьянством, перевод его на рельсы кооперации, обеспечение хлебного экспорта и снабжения городов, позволяют нам ставить вопрос не только о росте нашего хозяйства, но и о его коренной социалистической реконструкции. (Оживление в зале). Мы должны подвести под наше социалистическое строительство прочную базу современной машинной техники. СССР должен в кратчайшие сроки превратиться из страны, ввозящей машины и оборудование, в страну, производящую машины и оборудование! (Аплодисменты в зале).

– Дело это очень непростое, и приниматься за него следует, имея в руках хорошо рассчитанный план. Наш съезд должен утвердить директиву на разработку такого долгосрочного плана индустриализации страны. К этому делу следует привлечь наши лучшие, проверенные партийные кадры, а так же наши научные силы. Здесь требуется подход решительный, без крохоборчества, без оглядки назад. Но в то же время план должен опираться на строгий расчет наличных сил, учитывать и те факторы, которые пока не находятся под нашим контролем. Имеются в виду колебания в урожайности из-за погодных условий, колебания крестьянского рынка, которым мы пока еще не вполне овладели, колебания мировой хозяйственной конъюнктуры. Поэтому, полагаю, план надо будет рассчитывать в нескольких вариантах, в зависимости от указанных обстоятельств.

– Теперь несколько слов о госкапитализме. Все, что товарищ Зиновьев смог тут нам рассказать по части практической работы для превращения наших социалистических по типу предприятий в предприятия подлинно и до конца социалистические – похвастаться успехами производственных совещаний в Ленинграде. Слов нет, ленинградский пролетариат – один из самых передовых отрядов нашего советского рабочего класса, и мы им по праву гордимся (Аплодисменты. Крики: «Да здравствует пролетариат города Ленина!»). Но разве к этому сводится весь вопрос? Разве одних производственных совещаний достаточно, чтобы покончить с бюрократизмом, бескультурьем, технической отсталостью, наблюдающимся кое-где отчуждением между рабочей массой и директорами? Нам необходимо не только втягивать рабочих в производственные совещания, но, прежде всего, обратить внимание на пробуждение самостоятельной активности рабочих, на инициативы, идущие снизу, из самой толщи пролетарских масс. Эти инициативы свидетельствуют о том, что передовые рабочие действительно стали воспринимать дело развития производства как свое собственное дело. Значит, таким инициативам нужна всемерная поддержка, им надо дать верное направление, обеспечить твердое партийное руководство! (Оживление, аплодисменты). Сделано ли это? К сожалению, далеко не везде.

(«Вот зараза, – подумал я, – о хозрасчетных бригадах не упомянул, а о верном направлении и твердом партийном руководстве не забыл. Как бы такие призывы не обернулись вожжами и кнутом для рабочих инициатив!»).

– О равенстве тоже следует сказать. Хорошо, что удалось общими усилиями уговорить Григория Евсеевича заменить в его статье «Философия эпохи» общие рассуждения о равенстве точным марксистским положением о том, что мы основу равенства видим в уничтожении классов. Но это ведь тоже прописи! Проблема равенства на самом деле есть, проблема серьезная, и к ней ни в коем случае нельзя подходить с напыщенными буржуазными фразами о равенстве вообще. Ленин в своей известной работе «Государство и революция» отмечал, что на первой фазе коммунистического общества различия останутся, и различия несправедливые. А можем ли мы эту несправедливость уменьшить? Как? В какой степени? Вот какие вопросы надо было перед собой поставить, если уж взялся рассуждать, ни много ни мало, как о философии эпохи.

– И здесь нам нужны не общие рассуждения, а выверенные практические шаги, а потом тщательная проверка и оценка того, что этими шагами достигнуто. Большинство Центрального Комитета поручило мне поставить перед съездом вопрос: не должны ли мы, помимо тех ограничений заработков, которые установлены для членов партии, пойти на известное сближение фактического материального положения руководящих работников и рядовых тружеников? Здесь, в отчете Центральной Ревизионной Комиссии товарищ Курский говорил о чрезмерных расходах на содержание дома отдыха ЦК в Кисловодске. Действительно, не годится цекистам создавать для себя столь явно привилегированное положение по части расходования народных средств.

– Но как нам поступить? Урезать расходы и превратить хорошо обеспеченное учреждение в весьма посредственное? Думаю, лучше пойти не по пути нарочитого аскетизма, а поступить иначе: сделать наши дома отдыха и лечебные учреждения доступными для передовых рабочих и крестьянского актива. (Аплодисменты). Заодно это откроет нашим партийным работникам дополнительную возможность тесно пообщаться с рабочим человеком. И не мешало бы нам с вами, товарищи, не в порядке наказания, а порядке обыденной практики, время от времени проводить отпуск в самых обыкновенных домах отдыха для наших рабочих и крестьян. Глядишь, кое-кто начнет порезвее разворачиваться по части реального улучшения пролетарского и крестьянского быта! (Смех, аплодисменты). ЦК предлагает создать комиссию под руководством товарищей Дзержинского и Курского, с тем, чтобы продумать и другие шаги такого рода и вынести их на утверждение одного из ближайших Пленумов ЦК.

– Не могу обойти стороной и вопросы партийного строительства, потому что и тут оппозиция сумела замутить воду. О приеме в партию рабочих от станка говорилось уже достаточно. Но оппозиция все время кричала о коллегиальном руководстве и о партийной демократии. Чем повторять все одно и то же, следовало бы сказать: коллегиальность надо обеспечивать так-то, партийную демократию развивать таким-то образом. Сказано это было? К сожалению, нет

– Вопросы-то ведь, товарищи, серьезные, и партии стоит обратить на них внимание. Не следует забывать резолюцию XIII съезда о развитии рабочей демократии. Однако все эти игры в оппозицию отвлекли нас от действительно насущных дел, и недоработку эту надо исправить. От имени ЦК предлагаем, во исполнение резолюции XIII съезда, следующее: ввести полную выборность членов комитетов и секретарей партийных организаций и отменить их утверждение вышестоящими партийными инстанциями, для всех партийных организаций, кроме республиканских, краевых, областных и губернских (Шум, нарастающие аплодисменты в зале). Думаю, что наша партия достаточно окрепла после смерти Владимира Ильича, чтобы мы могли всецело довериться нашим партийцам, и перестать заниматься их мелочной опекой! (Аплодисменты).

– Оппозиция болтает, партия работает. Думается, наш съезд поставил перед всеми нами вполне конкретные задачи, за разрешение которых надо взяться со всей присущей нашей партии энергией и твердостью. Что касается оппозиции, то никто не думает отсекать ее от нашей работы. Товарищи, прибегшие на съезде к оппозиционным выступлениям, известны нам как проверенные, крепкие, способные работники. И если они не на словах, а на деле признают решения съезда, им будет предоставлена полная возможность включиться в работу по реализации этих решений, в том числе и на руководящих партийных постах. Уверен, что в этом вопросе нас целиком поддержат ленинградские рабочие-коммунисты, и все вместе мы добьемся полного единства нашей партии, железной дисциплины в наших рядах! (Длительные аплодисменты).

Так закончил свою речь на съезде Сталин.

Глава 6

На съезде и после

С некоторым опасением жду, как поведет себя на съезде Троцкий. Отмолчится, как это было в моей истории, не желая ни присоединяться к большинству, ни поддерживать своих недавних гонителей – Зиновьева и Каменева? Или, после долгого воздержания, не выдержит, и полезет в драку?

Полез… «Слово предоставляется товарищу Троцкому» – слышу я голос председательствующего.

Лев Давидович начал с того, что саркастически заметил:

– Григорий Евсеевич! Лев Борисович! Неужели у вас в Ленинграде и в Москве не нашлось более важных дел, кроме как затевать игру в оппозицию? Так загляните ко мне, на Мясницкую, в Научно-технический отдел, я вам столько поручений надаю – мало не покажется! (Смех, аплодисменты в зале. Неразборчивые выкрики со стороны ленинградской делегации).

– Смех смехом, товарищи, но выслушав содоклад оппозиции, я так и не понял, – ради чего он затевался? Себя наособицу показать? И что же, мы для того съезды партии собираем, чтобы чьи-то амбиции тешить? (Куйбышев: «Им амбиции дороже всего!»). Думаю, всем уже понятно, что этот оппозиционный водевиль с треском провалился. Мы тут люди сдержанные, актеров освистывать не стали, хотя стоило бы! (Смех, выкрики «Верно!»).

– Этот эпизод партия скоро оставит позади. И говорить бы о том не стоило, но, боюсь, многие наши товарищи из-за нелепой оппозиционной выходки могут повернуться спиной и к тем вопросам, вокруг которых затеяла возню оппозиция. А ведь некоторые из этих вопросов действительно серьезны. Например, вопрос о госкапитализме и о степени социалистической зрелости нашего государственного сектора. Однако я не буду здесь затевать теоретических дебатов на эту тему, именно потому, что оппозиция превратила деловое обсуждение данных вопросов в предмет политического скандала. Обсудить их непременно нужно, но в более спокойной обстановке, без трескотни и взаимных политических выпадов.

– Точно также некоторые товарищи могут усвоить себе легкомысленное отношение к кулацкой опасности. Дескать, оппозиция нас пугала кулаком, а мы не боимся! Между тем в перспективе, если кулак сумеет накопить достаточные хлебные запасы, нельзя исключать с его стороны попыток сорвать нашу хлебозаготовительную кампанию и по-своему отрегулировать хлебный рынок. (Шум в зале. Выкрик со стороны ленинградской организации: «Мы предупреждали!»). Поэтому следует не повторять, как попугаи, насчет кулацкой опасности, а загодя разработать практические меры противодействия таким попыткам.

– Товарищи ленинградцы! Вас тут совершенно справедливо ткнули носом в то, что наша задача – не устраивать склоку вокруг любого невпопад сказанного слова, не отвлекать партию на прения по поводу недооценки или переоценки, а ставить и решать насущные практические вопросы социалистического строительства. Вот на некоторых таких вопросах мне и хотелось бы заострить внимание.

– Товарищ Сталин как-то бросил фразу «Кадры решают все!». Положа руку на сердце, в этом нет большого преувеличения. Намечаемые съездом директивы по составлению перспективного плана социалистической реконструкции народного хозяйства предполагают широкое развертывание капитального строительства, создание целого ряда новых отраслей промышленности. Для них потребуются сотни тысяч, даже миллионы новых рабочих. Взять мы их сможем в основном из деревни. Я уверен, что наша крестьянская молодежь сумеет овладеть самой современной техникой! (Аплодисменты). Но для этого мало одной грамотности, нужная серьезная учеба у настоящих мастеров. А ведь у нас и с грамотностью далеко еще не благополучно. Об этом фронте работ забывать нельзя, квалифицированные кадры надо готовить уже сегодня, а не тогда, когда выяснится, что к новым фрезерным станкам или блюмингам некого поставить. Однако же начатая нашим Комитетом по трудовым резервам работа по подготовке кадров для социалистической реконструкции народного хозяйства натыкается на равнодушие некоторых наркоматов и трестов, которые все никак не повернутся лицом к решениям партии и не торопятся развернуть эту работу с должным размахом. А ведь время не ждет!

– Второй важный вопрос – это вопрос технической политики. Мы можем овладеть новой техникой, закупленной за рубежом, мы можем наладить собственное производство машин и оборудования. Но это не даст нам еще полной независимости от империалистических держав, товарищи! (Шум в зале. Оживленный обмен мнениями в президиуме). Научиться делать машины, сконструированные и выпускаемые на Западе – это еще полдела. Надо научиться самим разрабатывать машины и оборудование, стремясь от копирования зарубежных образцов перейти к производству техники, превосходящей зарубежные образцы! (Шум, отдельные аплодисменты).

– Дело это очень непростое и довольно долгое. Поэтому начинать надо уже сейчас. Надо при каждом крупном заводе и тресте создать конструкторские бюро. Нужно максимально использовать для этого имеющиеся у нас инженерные и технические кадры. Разумеется, мы не сможем сразу и одновременно решать все задачи по обеспечению нашей научно-технической независимости. Поэтому имеющиеся ресурсы должны быть сконцентрированы на тех направлениях, которые будут признаны важнейшими. А для этого необходим орган, который координировал бы научные и инженерно-конструкторские работы во всесоюзном масштабе! (Шум в зале).

Товарищи! Не будем обольщаться – задачи перед нами стоят неимоверно сложные. Однако я уверен, что наша партия, как всегда, окажется на высоте этих задач, и нам еще удастся своими глазами увидеть могучую поступь нашей экономики, закладывающей прочное основание для дела социализма! (Аплодисменты).

Уф, отлегло! Лев Давидович оказался достаточно осторожен и присоединился к большинству, хотя и сделал несколько реверансов в сторону оппозиции, хорошо замаскировав их язвительными выпадами в ее адрес, а заодно снисходительно потрепал по плечу Иосифа Виссарионовича. Никак от позерства не может полностью избавиться.

Голосование резолюции по отчету ЦК дало оппозиции несколько больше голосов, чем было в моей истории – 89 вместо 65. Однако все равно перевес голосов делегатов на стороне большинства ЦК и Политбюро был решающий, и при выборах руководящих органов партии Сталин, Рыков, Томский, Дзержинский, Куйбышев, Угланов и их сторонники сумели провести своих людей. Почти никаких уступок нажиму со стороны секретарей губкомов сделано не было. Оппозиция тоже получила свои места в руководящих органах, но весьма скупо. В ЦК ВКП(б) – съезд переименовал Российскую коммунистическую партию (большевиков) во Всесоюзную коммунистическую партию (большевиков) – вошло почти столько же оппозиционеров, сколько и было до съезда, но, поскольку число членов ЦК было увеличено, удельный вес оппозиции упал. Незначительно расширилось в ЦК представительство губернских и республиканских секретарей – и это все уступки, которые они получили.

Пленум ЦК, прошедший сразу после съезда, закрепил позиции большинства в центральных органах. В Оргбюро от оппозиции не прошел никто, в Секретариате оказалась одна Николаева (Крупскую, как я и опасался, не избрали). Сами Зиновьев с Каменевым остались в Политбюро, но были переведены в кандидаты.

Еще в ходе съезда надежные делегаты и члены ЦК начали работу в Ленинграде, благо, что съезд там и проводился, – прошли митинги и собрания на целом ряде крупных заводов. Решения съезда формально поддержали все, но вот добиться организационных перемен в ленинградской парторганизации оказалось значительно сложнее. Тем не менее, оппозиционную верхушку Ленинградского губкома, горкома и городских райкомов значительно проредили, а С.М.Киров, как и в моей истории, заменил Зиновьева на всех постах – и в горкоме, и в губкоме, и в Северо-Западном бюро ЦК. Вскоре Л.Б.Каменев лишился поста председателя СТО, будучи назначен на должность наркома внутренней торговли (объединенного наркомата внутренней и внешней торговли, как в известном мне варианте истории, здесь не создавали). Председателем же СТО стал Рыков.

Теперь для меня главным, не решенным пока еще вопросом было то, во что конкретное выльются директивы ЦК по составлению перспективного плана индустриализации страны. Конечно, мои соображения у Дзержинского есть. Но Дзержинский, при всем его авторитете, это еще не весь ВСНХ. А ведь кроме ВСНХ есть еще Госплан, СТО, Наркомфин и Госбанк, НКПС, Наркомзем, Наркомвнешторг и Наркомторг, Центросоюз… Есть, кроме того, немало партийных деятелей, которые двери в Совнарком ногой открывают – и у всех свои интересы. Но главным техническим звеном будет, конечно, Госплан. Вот с его президиумом и надо будет в первую очередь налаживать отношения. Для этого намечаемое (с моей подачи) всесоюзное совещание работников центральных плановых органов будет как раз к месту.

Пока еще до совещания оставалось немало времени, надо было, не затягивая с его организацией, держать на контроле осуществление тех инициатив, которым я уже успел дать ход. Две из них продвигались пока более или менее успешно, а вот по третьей меня ждал провал, причем уже повторный. Но – по порядку.

Идея с переходом на заводской хозрасчет нашла даже более широкую поддержку, чем можно было предположить заранее. Идея, что называется, овладела массами, и уже начала жить самостоятельной жизнью, вовлекая в этот процесс фигуры покрупнее, чем ваш покорный слуга. Оставалось лишь позаботиться о том, чтобы по пути из этой идеи не выпали некоторые важные элементы, и прежде всего – обучение руководящего персонала предприятий хотя бы азам экономической грамотности. Уж в калькуляции себестоимости-то мы их должны научить разбираться!

Сколько у меня сгорело нервных клеток, пока документы об организации «Волго-Уральского общества геологоразведки» проходили через Президиум ВСНХ – не сосчитать! Но как-то обошлось. Пропустили. Хотя и задавали неприятные вопросы, но по бумагам у нас там нефтью и не пахло, так что тормозить нас все же не стали. Регистрация в Наркомюсте тоже прошла не слишком гладко – заставили переделывать устав, найдя, к чему придраться. Однако беспокойства это доставило меньше – принципиально вопрос был уже решен, а с юридическими закорючками специалисты разберутся. И вот, после регистрации в Наркомюсте возникло акционерное общество с довольно уродливой аббревиатурой «Волургео». И кто эту гадость в документы вписал – руки бы ему оборвать!

Так как Сергей Миронович из Азербайджана переместился в Ленинград, то его место занял Рухулла Ахундов. Ротация партийных кадров произошла в результате съезда и в Татарской АССР: Морозова сменил Хатаевич. Только в Башкирии Разумов пока оставался на месте. Как повлияет смена руководителей на позицию местных Совнархозов? Предугадать было трудно, но пока палок в колеса никто не ставил, и дела нового акционерного общества катились по заведенной бюрократической колее. Был утвержден состав правления, появились банковские счета, стали составляться сметы, закупаться оборудование, наниматься персонал, составляться планы геологоразведочных работ на весеннее-летний сезон 1926 года.

А вот с идеей дать льготы старателям и артельщикам, как их тогда называли, золотничникам, – полный облом. Уже на уровне Президиума ВСНХ. Правда, в протоколе заседания написали не «отклонить», а «отложить» и «поставить на контроль», назначив ответственным вашего покорного слугу.

Основная претензия со стороны членов Президиума заключалась в том, что проект недостаточно проработан – а именно, не проведено предварительное согласование предложений с Наркомфином, Госбанком, Наркомторгом и Центросоюзом, а так же с губернскими и областными СНХ, которым подчинены золотодобывающие тресты. Эти возражения тут же нарвались на резкую отповедь с моей стороны:

– Полагаю, что мы должны выносить решения исключительно с той точки зрения, пойдут ли предлагаемые шаги на пользу Советской республике. А вот принимать, либо, напротив, отклонять рассматриваемые проекты лишь потому, что они согласованы – или не согласованы – с Наркомфином и Центросоюзом, – это не партийная, а чисто канцелярская, бюрократическая точка зрения!

Спорить с такой постановкой вопроса никто не вызвался, но рожи у некоторых членов Президиума кислые… Другое возражение оказалось посильнее, потому что было облечено, как и моя отповедь, в правильную идеологическую оболочку. С этим аргументом вылез Пятаков, – видимо, и в силу своих «левых» убеждений, и припомнив мне споры на прежних заседаниях Президиума ВСНХ.

– Товарищ Осецкий все никак не может излечиться от пылкой любви к частнику. Партия ставит перед нами задачи по вытеснению частного капитала, а тут, видите ли, надо частнику целую кучу льгот предоставить, ибо получается, что пропадем мы без частника! – саркастически заявил Георгий Леонидович. – Причем надежды на частника возлагаются не в производстве каких-нибудь галстуков или тележных колес, а в таком наиважнейшем деле государственной важности, каким является золотодобыча. Нет, я решительно отказываюсь это понимать!

Пересказывать весь бурный обмен мнениями не буду. О решении Президиума уже было сказано. А вот после заседания меня пригласил в свой кабинет Дзержинский. Несколько томительных секунд длилась пауза. Феликс Эдмундович смотрел куда-то в сторону, видимо, погруженный в свои мысли. Затем он повернул лицо ко мне и спросил:

– Вы поняли, почему я не поддержал ваше предложение? Потому, что оно действительно не проработано.

– Но как же, ведь представлены все необходимые расчеты, – пытаюсь оправдаться в его глазах. – Что же до согласований…

– Не в согласованиях дело! – прерывает меня председатель ВСНХ. – Во-первых, вы не смогли представить убедительных обоснований, что немалые затраты по обеспечению льгот действительно дадут прирост сдачи золота государству. Во-вторых, вы не смогли убедительно показать, стоит ли игра свеч. Объем старательской добычи золота невелик, и не больше ли прирост мы получим, потратив средства на механизацию добычи в гострестах? И, в-третьих, почему вы предлагаете предоставить преимущества частным старателям и артелям, а для рабочих государственного сектора подобных же льгот не предусматриваете?

Да, мое начальство, как всегда, смотрит широко и на перспективу. Если двигать предложение о льготах на уровень Совнаркома, то надо подкрепить его всеми аргументами, какими только возможно. Так, и что же я могу ответить Феликсу Эдмундовичу?

– Полагаю, на местах могут вернее оценить, какие именно льготы и в каком объеме дадут рост притока старательского золота на заготовительные пункты. Поэтому немедленно отправляю соответствующие запросы в наш трест Дальзолото Дальпромбюро ВСНХ и в местные золотодобывающие тресты: Уралзолото, Башкирский горный трест, Казвосзолото, Каззапзолото, Лензолото, Енисейзолото, Якзолтрест, Алданзолото и прииски Дальбанка, – уф, кажется, ничего не забыл? – У них старательское золото между пальцев утекает, мимо золото-скупочных пунктов в руки контрабандистов. Уж мне ли об этом не знать? Зря, что ли, огреб кучу неприятностей после работы в комиссии ЦКК-РКИ по борьбе с контрабандой на Дальнем Востоке?

Феликс Эдмундович не прерывает, смотрит, пожалуй, заинтересованно, поэтому продолжаю:

– Что касается значения старательской добычи, то она сейчас составляет около 60%. И именно эта львиная доля большей частью не попадает в руки государства! – начинаю понемногу горячиться и повышать голос. Надо остыть. После короткой паузы начинаю говорить поспокойнее: – Наращивание механизированный добычи – правильный путь, но капитальные вложения для этого нужны гораздо больше, чем на льготы старателям и артелям. Но даже и тогда, когда мы механизируем добычу, не менее четверти придется на небольшие бедные россыпи, которые выгодно разрабатывать только старательским способом.

– И последнее. По поводу льгот работникам государственных золотодобывающих предприятий. Вы правы, этот момент я не прояснил, – ну, что тут попишешь? Что упустил, то упустил, надо исправляться. – Правда, значительная часть льгот членам артелей и индивидуальным старателям, работающим по договорам или по допускам государственных приисковых предприятий, как раз и состоит в распространении на них тех льгот, которые уже имеют рабочие госсектора. Но вот льготы по сельхозналогу и трудгужповинности для них и членов их семей тоже надо ввести. Да и льготный порядок снабжения через специальные кооперативные лавки в зависимости от объема сданного золота следует распространить и на рабочих государственных приисков, – кажется, все. Сказать мне больше нечего. Вопросительно смотрю на Дзержинского.

– Вот когда все эти вопросы конкретно проработаете, я вас поддержу, – с поощрительной улыбкой говорит председатель ВСНХ. – И по льготам, и по повышению скупочной цены золота, и по особому порядку снабжения золотничников. А так вы поторопились, и дали повод чрезмерно осторожным товарищам под предлогом несогласованности предложения отложить его. Хорошо, что категорически не задробили. Золота нам нужно много, куда как больше, чем получается добыть сейчас. Но все же с вашим увлечением частником, как мне представляется, вы теряете верный взгляд на стратегию развития золотопромышленности.

– Стратегия состоит в массовой механизации золотодобычи и в расширении геологоразведочных работ. Это же очевидно. Да ведь и 1-й Всесоюзный золотопромышленный съезд только что признал необходимость и внедрения индустриальных методов добычи и извлечения золота из породы, и проведения планомерных поисков и разведки новых месторождений золота. Но это дело дорогое и не быстрое, а золото нужно уже сегодня, если не вчера, – возражаю своему начальнику. – И единственный доступный ресурс, который можно взять немедленно – развернуть огромный контрабандный поток золота обратно, в государственный карман. Постановление СНК СССР «О мерах к подъему государственной и частной золотопромышленности» от 23 сентября 1924 года как раз вопросы льгот старателям не решает, и тем более не обеспечивает получение реального товарного эквивалента за сданное золото в местах его добычи. И пока, кроме моего проекта, других решений ведь никто не предложил!

Феликс Эдмундович недовольно скривился, но лишь на какое-то неуловимое мгновение:

– Вот поэтому я и буду вас поддерживать, хотя эти заигрывания с частником в сфере золотодобычи мне не по душе.

* * *

Председатель Совнаркома, после того, как схлынула горячка напряженных недель, посвященных кадровым переменам в Ленинградской парторганизации, вернулся к вопросам менее срочным. И среди этих вопросов был один, о котором он вспоминал регулярно: Троцкий. Но, разумеется, не одним лишь Львом Давидовичем исчерпывались заботы Сталина. Помимо текущих хозяйственных вопросов, находилось у него время и для мелочей, на которые он, так или иначе, обратил внимание, предчувствуя таящиеся за этими мелочами проблемы. Одной из таких мелочей был странный тип, Виктор Валентинович Осецкий.

Ответственный работник Наркомвнешторга, затем ВСНХ. Неглуп, выступил с несколькими полезными инициативами. Однако поддерживает связи, сам перечень которых настораживает. Тем не менее, предпринятые по просьбе Сталина поиски подноготной этих связей ничего предосудительного, вроде бы, не показали. Никто из тех, с кем контактировал Осецкий, ничего не скрывал. Да, были встречи, были разговоры. Какие? Обсуждались разного рода перспективные деловые предложения. Вроде и придраться не к чему – наоборот, получается этот Виктор Валентинович со всех сторон полезным человеком. Вот только его связь с Троцким…

Это была единственная ниточка, наличие которой обе стороны, которые она связывала, не афишировали. Но Сталин не был бы Сталиным, если бы не попытался докопаться до истины. И кое-какой улов заброшенный невод принес. Земля, знаете ли, она слухом полнится… Однако полученный результат поставил Иосифа Виссарионовича в тупик. Судя по сообщениям его информаторов, Троцкий именно после разговора с Осецким призвал своих сторонников прекратить дискуссию по письму 46-ти. И затем этот амбициозный политик ушел с головой в хозяйственный вопросы, и, хотя время от времени вставляет какие-нибудь политические шпильки, как давеча на съезде, но никакой особой политической игры пока не выстраивает. И что характерно, те же информаторы утверждают, что опять-таки Осецкий обрабатывал Льва Давидовича в том духе, что не надо лезть в политику, а надо сосредоточиться на конкретных хозяйственных делах.

Это, конечно, хорошо, что Лев малость присмирел. Но в чем тут выгода Осецкого? Какая-то игра с дальним прицелом? Да, пока он полезен, но лучше на всякий случай держать его под присмотром. А для этого… Для этого накинем-ка на него партийную уздечку. Пусть будет на виду, под рукой. И пока его активность – по делу, не мешает ему заодно прибавить авторитета. Как говорят информаторы, у него в ВСНХ натянутые отношения с Пятаковым. Вот и сделаем этому левацкому загибщику противовес. Решено, на ближайший Пленум ЦК поставлю этот вопрос. По согласованию с Дзержинским, конечно.

Ладно, Осецкий – это все же мелочь. Во всяком случае, пока. Важно другое – так или иначе, пока Троцкий занят экономикой, это облегчает положение на фронте борьбы с Зиновьевым и Каменевым. А раз так, надо товарищу Троцкому помочь еще глубже увязнуть в этих делах. Чего он там на съезде домогался? Общесоюзного ведомства, занимающегося научно-технической политикой? Вот и дадим ему такое ведомство. И посмотрим, как он увязнет в организации науки и техники со строптивыми академиками и старорежимными профессорами, при нехватке кадров, засилье старых спецов, и тощем бюджете. Тут не раскомандуешься, как в Реввоенсовете!

Едва решение о создании Государственного научно-технического комитета прошло через Совнарком и ЦИК СССР, как внутренние проблемы на какое-то время были оттеснены на задний план внешними.

Тревожный сигнал поступил из Польши: Пилсудский двинул войска на столицу, в Варшаве развернулись уличные бои. Полной неожиданностью этот военный мятеж для Сталина не стал – ИНО ОГПУ еще в сентябре 1925 года предупреждал о возможности такого поворота событий. Но тогда, в предсъездовской горячке, это не привлекло особого внимания, как и сведения о возможном заключении соглашений между Англией, Францией и Германий о гарантиях границ и приеме Германии в Лигу Наций – тоже, кстати, подтвердившиеся уже в декабре. Теперь же председатель Совнаркома вспомнил, как в записке ОГПУ формулировалась цель возможного переворота: предупредить массовые выступления снизу против правительства эндеков и небольшими уступками погасить нарастающее возмущение трудящихся, прибегнув к социальной демагогии в духе Польской партии социалистов, где Юзеф Пилсудский сам некогда состоял. Так, значит примерно в таком духе надо через Исполком Коминтерна срочно дать директивы компартии Польши. А не то эти деятели, с радости, что эндеков поперли долой, еще поддержат Пилсудского…

* * *

За бурными событиями XIV съезда как-то смазалось впечатление от заключения Локарнских соглашений. Нет, советские газеты не преминули разоблачить очередной сговор империалистических хищников, лицемерно прикрытый фразами об укреплении мира в Европе. Однако общее внимание в декабре 1925 года было обращено все-таки на внутрипартийную борьбу. Мое внимание было сориентировано точно так же, и все же удовлетворение от того, что прогноз, вброшенный через Трилиссера наверх, оправдывается, я испытал.

Но вот об одном зарубежном событии 1926 года, которое в моем прошлом вызвало немалое возбуждение в стране, в этом прогнозе упомянуто не было. И не потому, что я о нем забыл. После того, как была сорвана афера с «письмом Зиновьева» и выборы 1924 года не дали победу консерваторам, оставив у власти лейбористско-либеральную коалицию, события в Великобритании уже не могли развиваться так же, как было известно по моей прежней истории.

Впрочем, изменилось не все. Точно так же был допущен на внешние рынки дешевый немецкий уголь, чтобы дать возможность Германии выплачивать репарации, и точно так же это вызвало кризис в британской угольной промышленности, как и желание шахтовладельцев вылезти из кризиса за счет рабочих. Ожидаемо было и возмущение шахтеров, и выделение в 1925 году правительством субсидий на поддержание уровня зарплаты в отрасли – только не на девять месяцев, как это сделали консерваторы, а на год. Создана была и правительственная комиссия, призванная определить пути оздоровления ситуации в угольной отрасли. Но, так или иначе, 30 апреля локаут владельцами шахт объявлен не был, и не началась майская всеобщая стачка. Нарыв все-таки должен был лопнуть, но когда и как?

А вот переворот Пилсудского произошел, как и было предсказано. Раскрыв 14 мая свежую газету, читаю о походе Пилсудского на Варшаву и об уличных боях в польской столице. И здесь не ошибся! Приятно оказаться удачливым пророком, хотя никаких видимых последствий это для меня и не повлекло. Никто не торопился выразить мне свое восхищение, почтительно восклицая: «А ведь вы опять оказались правы, Виктор Валентинович!».

После того, как долго остававшаяся загадочной охота за моей персоной благополучно прекратилась, «Зауэр» я стал обычно оставлять дома. И если бы не постоянные увещевания жены, настаивавшей на том, что навыки и стрельбы, и рукопашного боя требуют регулярных тренировок, не стал бы больше появляться ни в динамовском тире на Лубянке, ни в спортивном зале того же общества на Цветном бульваре. Но под ее давлением время от времени все же приходится выбираться и туда, и туда, с трудом загоняя свою лень в подполье. А в это воскресенье, 16 мая, Лида вознамерилась провести занятия на природе, в уже знакомом нам местечке близ Зосимовой Пустыни.

К вокзалу нас привез новенький трамвайный вагончик, который я сначала принял за обычный, дореволюционной постройки, из числа капитально отремонтированных на заводе СВАРЗ. И лишь когда он остановился рядом с нами, успел сообразить, что этот лишен большого фонаря на крыше, благодаря чему стал малость ниже ростом. «Наверное, из числа тех, что Моссовет заказал через ГОМЗ на Коломенском заводе», – припомнил информацию, что проходила через мои руки.

Середина мая в этом году оказалась теплой, если не сказать – жаркой, так что нам не пришлось повторять подвиги первого выезда в здешний лес (предпринятого в апреле прошлого года) и тащиться через непролазную грязь. Да и зеленело вокруг все уже весьма буйно, хотя ландыши еще только показали стрелки с крохотными зеленоватыми бутончиками. Но ничего, если тепло продержится еще несколько дней, появятся целые ковры маленьких душистых колокольчиков белоснежного цвета.

Вдоволь порезвившись, расстреляв по две обоймы патронов, и наставив друг другу синяков и защипов в рукопашной, мы повалились передохнуть на зеленый ковер. Лида медленным движением положила мою руку себе на живот, всхлипнула, потом закусила губу, унимая слезы, и, старательно сдерживая предательскую дрожь в голосе, выдавила из себя:

– Зря только в Крым ездили. Ничего не вышло. Пустая я. Не помогли эти грязи…

– Не помогли за один раз, помогут за два. Надо будет – и третий раз съездим, – голос у меня сейчас твердый, даже жесткий. Иначе нельзя.

– Ты сам-то веришь, что поможет? – жена приподнимается на локте и наклоняется надо мной, заглядывая прямо в глаза. Да, ей скоро двадцать шесть. По нынешним понятиям – совсем перестарок для рождения первого ребенка. Годы уходят и надежда тает.

– Верю, – мой голос спокоен, без всякого нажима, но по-прежнему тверд. Смотрю на нее, не отводя взгляда. – Прежде всего, я верю в тебя. В то, что ты не сдашься, не сломаешься, не раскиснешь, и пройдешь через все возможное и невозможное, чтобы добиться своего. Поэтому летом мы снова едем в Саки.

Беру ее руку в свою, и поочередно согревая каждый пальчик дыханием и отмечая мимолетными прикосновениями губ, заканчиваю каждый выдох словами. Паузы между ними получаются довольно заметными, поэтому выходит что-то вроде:

– …Радость моя… ненаглядная… хочу… чтобы ты… радовалась… вместе со мной. …Послушай… как заливаются… птицы… над нашей… головой. …Взгляни… на бег облаков… по синему… небу…

У меня не хватает выдержки на самом последнем пальце: поворачиваюсь и жадно ловлю ее губы своими, машинально смахивая рукой прошлогодние пожухлые травинки, приставшие к ее роскошным волосам (и зачем она их так коротко стрижет?). А затем мы лежим молча, вглядываемся в высокое небо над нами, слушаем щебетание весенних птах, и чувствуем, как бьются рядом наши сердца.

Когда мы занялись немудреной трапезой, Лида поинтересовалась:

– Ты вчера допоздна задержался на работе, сказал, что был очень серьезный разговор с Дзержинским. На ночь глядя больше ничего говорить не стал, обещал рассказать на свежую голову. Я жду.

Да, и верно. Был такой разговор, и было обещание жене с утра обо всем поведать. Слово надо держать.

– Феликс Эдмундович поставил меня перед очень нелегкой проблемой, – начинаю медленно, подбирая слова, чтобы точнее передать ход своих мыслей. – Он хочет рекомендовать меня кандидатом в члены ЦК.

– В ЦК? – недоверчиво переспросила Лида. – Это за какие такие заслуги?

– Вот в том-то и дело, что не знаю я за собой никаких таких заслуг, – подтверждаю ее сомнения. – Ведь самый высокий партийный пост, до которого я сейчас добрался – член Бауманского райкома. Да и то совсем недавно избрали, ни с какой стороны себя еще показать не успел.

– Как же тогда это понимать? – моя любимая встревожена. – Дзержинскому нужна дополнительная поддержка в ЦК? Но он никогда всяких там групп вокруг себя не сколачивал…

– Вот и я весь в сомнениях. Феликс Эдмундович, вроде бы, меня достаточно ценит. Но зачем ему нужно тащить меня в ЦК? От него ли ветер дует? – высказываю мучающую меня догадку.

– А от кого же еще? – дергает плечом жена. – Ты же ни с кем больше с партийного Олимпа не связан. Разве что Красин… Но ему-то зачем?

– Ситуация непонятная, и это меня беспокоит не на шутку. Не хотелось бы попасть в игру, правила которой мне неизвестны. Но, с другой стороны, попробуй, откажись – сразу станут глядеть как на человека, бегущего от ответственности, – резюмирую, наконец, свои сомнения.

– Не отказывайся, – после недолгого молчания подводит черту Лида. – Тебе от подобных вызовов уклоняться нельзя. А в ЦК ты сможешь добиться большего. Ты ведь с самого начала решил не отсиживаться в уголке со своими знаниями? – вопрос риторический, и она сама не ждет на него ответа. – Тогда вперед!

И вечный бой, покой нам только снится

Сквозь кровь и пыль…

Я бормочу под нос строфы Блока, а жена пристально вглядывается в меня, как будто силясь разглядеть нечто, ранее ускользавшее от ее внимания, а потом бросает:

– Вот именно!

Глава 7

План или приказ?

На Пленуме ЦК ВКП (б) присутствую первый раз. Волнуюсь, а как же! Сейчас этот партийный ареопаг значит куда больше, чем станет значить в последующие времена. И состав его более узкий, и, считай, каждый – личность с серьезной биографией за плечами. До единогласного решения вопросов редко доходят, а больше спорят до хрипоты. Не превратились еще в машину для штампования постановлений, подготовленных Политбюро. И тот факт, что мою кандидатуру на Политбюро наверняка обкашляли, прежде, чем на Пленум выносить, стопроцентных гарантий не дает. Могут и прокатить, хотя сие и маловероятно. А вот черных шаров накидать – запросто. И потянется за мной репутация человека, которого в ЦК и мытьем, и катаньем едва пропихнули.

Мою персону на кооптацию кандидатом в члены ЦК представляет, само собой, Дзержинский. Расписывает в красках мою биографию – и как я бился за интересы Советской Республики в бурном 1918 году в Германии, и на важнейших торгпредских постах за рубежом, и в качестве начальника отдела импорта НКВТ, и мои новейшие заслуги расписал, представив чуть ли не главным закоперщиком в деле разработки перспективного плана социалистической реконструкции народного хозяйства (хотя в этом деле многие отметились). Вот на этот последний аргумент особо напирал, аргументируя необходимость ввести меня в ЦК – ибо все важнейшие вопросы подготовки и реализации грядущего пятилетнего плана именно ЦК и будет решать. А сегодняшний Пленум как раз имеет в повестке дня пункт: «Директивы по составлению пятилетнего плана социалистической реконструкции народного хозяйства СССР».

К этому проекту и ваш покорный слуга руку приложил, но, помимо меня, Дзержинского, Пятакова, Квиринга, там еще куча народу потопталась. И коллегия Госплана, и Наркомфин, и НКПС, и Наркомзем, и Наркомвнешторг с Наркомторгом, и Николай Иванович Бухарин лично редактировал – про всех, пожалуй, и не знаю. Конечно, и мимо СТО с Совнаркомом – значит, мимо Рыкова со Сталиным – этот проект тоже не прошел. Да и Томский, как глава ВЦСПС, тоже вряд ли в стороне остался. В общем, продукт коллективного творчества.

В своем конечном виде директивы Пленума оказались довольно похожи на то, что мне помнилось по своему времени, только еще более куцые, потому что готовились на полтора года раньше и в более сжатые сроки. И так же, как знакомые мне, руки особо не связывали. Поэтому вид грядущего пятилетнего плана будет в большей мере зависеть от той кухни, где он непосредственно будет готовиться. И, конечно, от того, в какую сторону будет смотреть высшее партийное руководство к моменту утверждения самого плана. А так, конечно, есть и слова о преимущественном развитии тяжелой промышленности, но и производству товаров народного потребления призвано внимание уделить, и не забыта оглядка на крестьянский рынок, и в вопросах социалистического преобразования деревни имеются предостережения против торопливости.

По поводу директив особых споров не было – наспорились еще до того, в кулуарах ведомств. Как ни странно, «организационный вопрос» – то есть моя кооптация кандидатом в члены ЦК – тоже особого возбуждения не вызвал. Только напутствовали добрым словом, что мне надо как следует постараться, чтобы себя проявить, и доказать свое право быть в высшей партийной коллегии. Проголосовали. Всего два голоса против, и трое воздержались. Уф! Вот и не знаю теперь – вздохнуть с облегчением, или начать всерьез волноваться за свою дальнейшую судьбу?

А еще на Пленуме Курский выступал от комиссии, образованной по решению XIV съезда. Вынес на обсуждение резолюцию «О компании по борьбе за личную скромность партработников». Вкратце суть предложений комиссии (куда и Дзержинский входил, и кое-что для подготовки этой резолюции поручал и мне) сводилась к следующему. Размер партмаксимума поднять со 180 до 250 рублей – в моей истории, помнится, увеличили только до 225. Одновременно норму отчислений с дополнительных заработков сверх партмаксимума так же поднять – с 20-40% до 50-75% (а вот этого в моем прошлом и вовсе не было). Все полученные таким образом средства направлялись на материальную помощь остро нуждающимся членам партии. Докладчик признал необходимым провести повышение окладов низшим категориям советских работников и освобожденных партработников:

– Положение этих товарищей, особенно семейных, прямо-таки нищенское. Для них не то, что каждый рубль, каждый пятачок на счету. Поэтому низший предел ставок этих работников предлагается установить для сельской местности в восемнадцать рублей, и для городской – в двадцать четыре. Это, конечно, очень мало. Однако пока на большее у нас бюджетных возможностей нет.

Другие пункты резолюции касались уже не зарплаты, а разного рода льгот. Курский предложил ввести полную оплату за использование членами семей льгот, положенных высшим партийным и советским служащим – например, за поездки на служебных автомобилях, пользование домами отдыха и санаториями Санупра ЦК и Хозяйственного управления ВЦИК. Это вызвало в зале нарастающий шум. А когда докладчик заявил, что в указанных домах отдыха и санаториях треть мест будет резервироваться для передовиков производства, раздались выкрики с мест:

– И сейчас путевок на лето не хватает! А теперь, что, и зимой их будет не достать?

– А вы путевки приобретайте через профсоюз и Санаторно-курортное управление Наркомздрава. Так вам, по новому положению, и дешевле выйдет, – не без некоторого сарказма в голосе отозвался Курский. – Заодно почувствуете, чем народ дышит.

Шум в зале заседаний не утихал. Конечно, все присутствовавшие были на съезде, и слышали аналогичное предложение из уст Сталина. Но почему-то большинство не восприняло эти слова всерьез, или думало о них как о некой неопределенной перспективе. Между тем Курский продолжал:

– Категорически воспретить практику устройства при партийных и советских учреждениях разного рода закрытых для посторонних торговых и обслуживающих заведений, организации закрытых распродаж товаров и тому подобное. Признано допустимым сохранить закрытые ателье только в системе НКИД и ОГПУ из соображений секретности. Столовые в советских и партийных учреждениях по-прежнему будут снабжаться по особым нормам, однако разделение внутри этих столовых на категории обслуживания необходимо прекратить. Спецхозяйства, снабжающие продуктами питания высшие советские и партийные органы, выводятся из подчинения Управлений делами ЦК, ВЦИК и Совнаркома, лишаются особого статуса, за исключением системы контроля безопасности, и переводятся на обычный порядок ведомственной подчиненности. Особый порядок снабжения членов Политбюро, Совнаркома и ВЦИК ликвидируется, за исключением требований, диктуемых режимом охраны.

Эти положения уже не встречали выкриков с мест. Даже самые эмоциональные товарищи смекнули, что без санкции Политбюро Курский о подобных вещах не заговорил бы. Но самый интересный момент прятался не в проекте резолюции, а в разрабатывавшейся на основе нее инструкции, где указывалось, что премии и надбавки хозработникам за производственные успехи, наряду с гонорарами за художественные произведения, научные разработки, рационализаторские предложения и оплатой педагогической работы отчислениями в Фонд помощи нуждающимся членам партии не облагаются. Тем самым председатель Совнаркома делал работу на должностях в хозяйственном аппарате более привлекательной, нежели чисто партийную, и, соответственно, получал в руки возможность раздачи вкусных плюшек, приглашая кого-либо на работу в аппарат хозяйственного управления.

Разумеется, партия, как инструмент руководства страной, вовсе не ставилась на второе место. Просто отныне в ее структуре те, кто получал доступ к хозяйственной работе, приобретали заметные преимущества.

После Пленума, заставившего меня немало поволноваться, чтобы отвлечься, веду жену в кино. Давно обещал сводить ее на «Броненосец „Потемкин“», и вот теперь выполняю свое обещание. Премьера прошла еще в январе, огромные очереди остались в прошлом, хотя и сейчас пришлось отстоять немалый хвост в кассы кинотеатра «Художественный», чтобы получить места заранее.

Хотя я и видел этот фильм не один раз, он не перестает производить впечатление. Что же касается здешних зрителей, включая и мою жену, то большинство из них работа Сергея Эйзенштейна держит в напряжении весь сеанс, и аплодисменты в зале вспыхивают не сразу, а лишь тогда, когда полностью гаснет экран и зажигается свет. Но зато аплодисменты нарастающие, становящиеся прямо неистовыми.

А ведь Константин Шведчиков, нынешний руководитель Совкино, монополизировавшего прокат фильмов в стране, хотел положить «Броненосец „Потемкин“» на полку. И что интересно – из коммерческих соображений. Он, видите ли, полагал, что в нэповское время «агитка» не даст кассовых сборов в СССР, и уж тем более ее не примет зарубежная публика. Прослышав об этом еще в прошлом году, я решил отправиться к Константину Матвеевичу и попытаться вразумить его. Несмотря на то, что из-за двери его кабинета раздавались голоса, свидетельствующие, что там идет разговор на повышенных тонах, давлю колебания и заглядываю внутрь.

По неожиданному совпадению, разговор шел как раз о «Броненосце „Потемкине“». Посреди комнаты возвышался Маяковский, и, опираясь на массивную трость, громогласно вещал:

– Я бы мог доказать вам это на множестве примеров, но вы бы их не поняли. Но я предупреждаю вас – то, что вы сделали с фильмом Эйзенштейна, будет печальным эпизодом не в его биографии, а в вашей, – и он подкрепил свои слова энергичным ударом трости об пол.

В комнате я не сразу заметил присутствие еще одного человека. Это оказался Вацлав Сольский, с которым мы однажды виделись в «Доме Герцена», а потом вместе сидели в номере у Раскольникова. Он тоже обратил внимание на вошедшего и после короткого обмена взглядами кивнул мне, как старому знакомому.

Тем временем Владимир Владимирович выпалил еще несколько фраз в том же духе, каждый раз энергично пристукивая тростью. Было видно, что Шведчиков порывается ему ответить, но не ему было спорить с Маяковским. При робких попытках собеседника вставить слово Владимир Владимирович просто повышал свой и без того неслабый голос и продолжал говорить. В заключение он заявил, шагнув вплотную к столу и угрожающе нависнув над сидящим Шведчиковым:

– Я требую, чтобы «Броненосец „Потемкин“» был отправлен заграницу немедленно! – с этими словами он развернулся к двери.

– Вы закончили? – раздался голос Шведчикова. – Если закончили, то разрешите и мне, грешному, сказать несколько слов.

Маяковский ответил в своей обычной манере. Обернувшись, уже в дверях, он произнес:

– Я еще не закончил и не закончу в течение ближайших пятисот лет. Шведчиковы приходят и уходят, но искусство остается. Запомните это! – и с этими словами он захлопнул за собой дверь.

Попытки Вацлава Сольского продолжить увещевания начальника Совкино были безуспешны. Шведчиков, уязвленный словами Маяковского, распалился и почти кричал:

– Публика за рубежом будет шарахаться от этих авангардистских вывертов! Разве это эйзенштейновское кинотрюкачество может поспорить с лентами Голливуда?!

Поняв, что Константин Матвеевич уперся, я покинул кабинет, так и не раскрыв рот. Надо действовать иначе. Не подкинуть ли через Михаила Евграфовича в Коминтерн идею затребовать ленту для показа в рабочих клубах на Западе?

Не знаю уж, с моей подачи или нет, но фильм все же попал в Германию, имел там оглушительный успех, и вот теперь пожинает заслуженные лавры в советском прокате.

После моей кооптации в члены ЦК ВКП(б) у меня состоялся серьезный разговор с Дзержинским.

– В Политбюро придают очень большое значение подготовке пятилетнего плана, – начал Феликс Эдмундович, строго глядя мне прямо в глаза. – Поэтому на вас лежит большая ответственность. Вам необходимо наладить дружную работу с коллегией Госплана, чтобы подготовить хороший, основательный документ. Фактически он будет задавать программные установки работы всей партии на ближайшее пятилетие.

– Для налаживания такой работы я возлагаю большие надежды на Всесоюзное совещание работников центральных плановых органов, которое намечено на июнь сего года, – отвечаю ему. – Планово-экономическое управление выносит на совещание два больших доклада – о концепции плановой системы управления народным хозяйством и о технике плановой работы. Тезисы первого доклада скоро будут готовы и я тотчас же вас с ними ознакомлю.

– Я предвижу на этом пути немалые трудности, – как будто не обратив внимания на мои слова, продолжал председатель ВСНХ СССР. – С одной стороны, нам надо расшевелить сонное болото бюрократической самоуспокоенности, в котором тонет всякое живое дело. С другой стороны, будет немало охотников подойти к пятилетке с позиций коммунистического чванства – нам, мол, все по плечу, что прикажем, то и будет. И оппозиция наша объективно будет играть на руку этим последним, громко призывая кинуться в кавалерийскую атаку.

– И бюрократической мертвечине, и шапкозакидательским настроениям надо противопоставить ясный и точный расчет, сообразующий наши цели и наши возможности. Вот только кадров, способных готовить подобные расчеты, у нас катастрофически не хватает, – пользуюсь случаем, жалуюсь своему начальнику. – А ведь до сих пор, несмотря на вполне определенные партийные решения, у нас не изжита атмосфера недоверия и подозрительности по отношению к старым специалистам. Опасаюсь даже, как бы такие настроения не распространились на спецов вообще, в том числе и на молодое поколение. В плановой работе, как нигде, нужна опора на знания, и никакими призывами и лозунгами тут не обойтись.

– Проблема в том, что спецы сами нередко провоцируют подобное отношение, – откликается Дзержинский. – Ведут антисоветские разговоры, образуют всякие подозрительные кружки и группки, при каждом удобном случае публично заявляют насчет буржуазных прав и свобод…

– Феликс Эдмундович! – несколько невежливо прерываю его. – Нам что важнее от них получить: работу или заверения в политической лояльности Советской власти? Хрен с ними, извините за грубое выражение, пусть занимаются антисоветской болтовней, пусть даже кружки всяческие организуют. Пока речь не идет о прямом саботаже и вредительстве – наплевать! Пускай кричат о правах и свободах, сколько им влезет – лишь бы работали. Свободу слова им подавай? Пусть пользуются свободой слова в своих профессиональных организациях, пусть критикуют – в рамках своих профессиональных задач, разумеется. Полезут в политическую агитацию – одергивать. Но даже тех, кто вляпается во что-то более серьезное, надо не сажать, а заставлять работать – например, в конструкторских бюро с особым режимом. Искупят вину делом – смягчать режим или вовсе амнистировать… – тут я прикусываю язык. Эвон, куда меня занесло! Так еще в качестве изобретателя «шарашек» тут прославлюсь.

А вот начальник мой смотрит заинтересовано. Однако полностью соглашаться не спешит:

– Конечно, в тюрьму посадить человека не трудно. Во много раз лучше, если человек, заслуживающий тюрьмы, будет все-таки не в ней, а на свободе делать полезную для общества работу. Только вот знаете что, закрывать глаза на любые их политические проделки и тем предоставлять спецам свободу для организации контрреволюционной деятельности – это не лучшая ваша идея.

– Раздувать из недовольного брюзжания контрреволюционные заговоры – тоже не лучшая идея! – стоп, стоп! Еще с Дзержинским не хватало поцапаться! Он же моя единственная опора в партийных верхах! Но меня уже понесло, и остановиться вовремя не получается. – В любого спеца ткни, попадешь в кадета, эсера или меньшевика. Что они по поводу нашей власти могут высказать – не секрет. Огрехов в работе любого нашего треста тоже можно наскрести немало, если покопаться. Валим и их сюда же, до кучи, как сознательный саботаж. Так что, хватай любого, притягивай к делу его приятелей, и вот вам уже антисоветское подполье раскрыто! Чем не ступенька в карьере? – на этом саркастическом замечании все же удается оборвать свои излияния.

Дзержинский заметно мрачнеет, но на этот раз не спешит возражать. Напротив, признает:

– Да, водятся у нас еще такие охотники… Не желают различать непримиримых, которые за пазухой держат камень, от других, которые в большом количестве у нас имеются. А честным работникам необходимо создание новых бытовых и дружественных отношений к ним, – видно, что Феликс Эдмундович искренне переживает, и в его речи появляются столь характерные в такие моменты неправильности. – Для этого надо дать им какую-то конституцию на заводе и в управлении фабрикой. А то наши партийные директора валят все задачи по подъему производительности и снижению себестоимости на спецов, провоцируя их конфликт с рабочей массой, а сами уходя от ответственности. И на этой почве плодятся всякие доносы о вредительстве спецов… – и тут же переводит стрелки на меня: – А что же вы предлагаете?

– Усилить прокурорский надзор над ходом следствия. Допустить участие адвокатов с момента начала дознания. Укрепить независимость прокуратуры, – бросаю давно заготовленные фразы. Эх, было бы неплохо, чтобы и сами члены Политбюро не лезли в судебные дела и не пытались превращать их в политические спектакли с предрешенными приговорами. Но это уже утопия – они представляют фактически высшую власть в стране, и запретить им вмешиваться невозможно. Разве что объяснить, что приговоры без натяжек и подтасовок гораздо лучше работают на авторитет партии, нежели срежиссированные постановки?

– Прокуратура у нас и так независима, – вклинивается в мои размышления голос Феликса Эдмундовича.

– Формально, да, – на это я знаю, что ответить. – А на деле работники прокуратуры тысячами ниточек связаны с местными партийными и советскими инстанциями и зависимы от них. Как и судьи, кстати. Поэтому выход видится в том, чтобы полностью централизовать ряд аспектов деятельности судов и прокуратуры. Предоставление помещений, снабжение, выделение жилья, организация отдыха – все должно полностью обеспечиваться за счет централизованных фондов. На партучете работники суда и прокуратуры должны состоять в парторганизациях Прокуратуры СССР и Наркомюста, а не по территориальному принципу. Так мы хотя бы уменьшим число возможных рычагов давления. Будет хотя бы какой-то противовес местничеству…

Мне было заметно, что все сказанное чувствительно задело Дзержинского. Во всяком случае, на его лице проступили следы усталости, и он медленно проговорил:

– Все бы вам рубить с плеча. Хотя кое-что из сказанного, возможно, имеет некоторый практический смысл. Но, в любом случае, решаться такие вопросы будут не здесь.

Расстаюсь с этой темой без особой надежды. Каково же было мое удивление (забегая немного вперед), когда через несколько месяцев довелось узнать, что нечто подобное, хотя и не в полном объеме, все же было проведено. Видимо, Сталину не давали покоя местнические амбиции, и он увидел в усилении централизации суда и прокуратуры дополнительный поводок, который можно накинуть на чересчур ретивых местных князьков. Что же, и то хлеб. Если уж вмешательства в юридические процедуры совсем не избежать, то пусть оно будет ограничено хотя бы одной лишь высшей инстанцией.

Заканчивать разговор на таких проблемах, которые заставляют начальство нервничать, не годится. Надо закруглить беседу иначе.

– Возвращаясь к вопросу о пятилетнем плане, – соскакиваю с темы без всяких предварительных вступлений. – Меня беспокоит тот факт, что нам не удается прорвать фронт империалистической блокады по части закупок самого современного, технологически сложного оборудования. Ни через концессии, ни через торговые договора многое нам предоставлять очевидным образом не желают.

– Да, господа империалисты очень не хотят, чтобы мы смогли преодолеть нашу техническую отсталость, – подхватывает председатель ВСНХ. – Рядовую технику они нам готовы продавать, а что посовременнее – от ворот поворот. Нам известно, что на этот счет у них есть четкие правительственные директивы.

– Думаю, что в этом вопросе ОГПУ может помочь, – забрасываю свою удочку.

– Каким образом? – оживился Дзержинский.

– Создать сеть подставных фирм, действующих в основных странах Европы и в Америке, – объясняю свой замысел. – Через них и приобретать те виды машин, на которые наложен запрет, или хотя бы проектно-конструкторскую документацию, – тут вспоминаю, что вообще-то ОГПУ нечто подобное уже практикует… – Ведь Амторг и АРКОС все на виду, и только дураку неясно, что мы используем их как легальное прикрытие не только для торговых операций. А это должны быть абсолютно не связанные с нами разного рода торговые, посреднические, инженерные фирмы, патентные бюро и так далее. Производственные предприятия не годятся, ибо скоро станет очевидно, что закупленное оборудование они не используют. Заодно такие фирмы могут служить хорошим прикрытием для разведки, особенно научно-технической и экономической,

– Заманчиво! Но это очень сложная работа, – сразу реагирует председатель ОГПУ. – Где найти столько квалифицированных кадров для организации подобной сети?

– А кто обещал, что будет просто? – пробую отшутиться, но понимаю, что подобный уход от ответа моего собеседника никак не устроит, а только испортит впечатление. – Люди-то есть. Мало, но есть. А много и не надо. Совершенно не обязательно создавать такие фирмы целиком из наших агентов.

– Да, но кто тогда поручится, что местные сотрудники не отследят, куда перепродается оборудование? – возражает Феликс Эдмундович.

– Так оно не будет продаваться в СССР, – развиваю свою мысль. – Оно будет поставляться в какие-нибудь экзотические страны, относительно которых запретов нет. И уже оттуда фирмы-однодневки будут сплавлять его в СССР. Была фирма – и нету. Попробуй, проследи, кому и что она перепродала! В таких странах подчистить документы нужным образом – лишь вопрос знания, кому и сколько надо дать на лапу.

– Так, – подводит итог нашей беседе Дзержинский, – вот эти ваши предложения оформите от руки в одном экземпляре и немедленно передайте Трилиссеру. Я его предупрежу. И не забудьте указать источники кадров для такой работы.

В начале лета организационная суета по подготовке Всесоюзного совещания работников центральных плановых органов вошла в финальную фазу. Поскольку я был инициатором его проведения, то основная нагрузка пала на мое Управление, и места для заседания тоже выделял ВСНХ. Поскольку совещание было подготовительное, организовать его решили без особой помпы – трубить в фанфары пока не о чем. Для печати также дали лишь краткую информацию.

Собрались на совещание в Колонном зале Дома Союзов зубры – не мне чета. Правда, многие моложе меня, но имена! Имена, которым в мое время посвящали большие статьи в энциклопедиях. Новый председатель Госплана, Глеб Максимилианович Кржижановский, привел целую плеяду – Струмилин, Базаров, Гартван, Громан, Осадчий, Таубе… Из Наркомзема пожаловали Макаров, недавно вернувшийся из-за границы Челинцев, Чаянов. Из Конъюнктурного института Наркомфина пришел его глава, Кондратьев. Вместе со мной из ВСНХ подтянулись Гинзбург, Трахтенберг, Каратыгин, Штерн и другие.

По моему персональному приглашению участвовал молодой экономист и философ Василий Леонтьев (жаль, что четырнадцатилетний Леонид Канторович только поступил на математический факультет Ленинградского университета). Леонтьев, несмотря на мои опасения, на приглашение откликнулся, и даже приехал из Берлина, но отнесся к участию в совещании безо всякого энтузиазма. Выяснилось, что получив разрешение выехать в Германию для учебы в аспирантуре Берлинского университета, он уже подумывает остаться там насовсем. Начав допытываться, что же побуждает его расстаться с Россией, узнаю про регулярные доносы со стороны своих же однокашников-студентов во время учебы, из-за чего его таскали на допросы в ЧК-ГПУ, так что не раз пришлось ознакомиться с подвалами на Гороховой. По конец своего повествования Василий помянул отказ опубликовать в «Анналах» его статью о соотношении нормативного и каузального подходов в науке. «Боюсь, нормальных условий для занятия наукой здесь не будет» – вот к какому выводу он пришел.

– Вы, голубчик, трудностей боитесь? Почему-то тысячи ученых, как с мировыми именами, так и без оных, находят для себя возможности заниматься наукой в Советской России, а вот именно у вас, значит, таких возможностей нет? – надо ломать его намерение уехать, и чем решительнее, тем лучше. – Несколько дураков и перестраховщиков, попавшихся вам на пути – это еще не вся страна. Скажу прямо – обещать, что больше таких не встретится, было бы глупо. Но и на них управу можно найти, вместо того, чтобы бежать куда подальше. Да ведь и вашу последнюю работу о балансе народного хозяйства за 1922/23 год, представленном ЦСУ, немедленно перепечатали в декабрьской книжке журнала «Плановое хозяйство»! Грех жаловаться!

Мой напор его несколько смутил, но вряд ли убедил. Надо дожимать:

– Борткевич в вашей Берлинской аспирантуре, конечно, неплохой статистик, но, по отзывам Чупрова, у него не хватает базовых математических знаний, а в методическом отношении его работы совсем невозможно читать. Марков поэтому вообще предлагал отвергнуть его диссертацию. А у нас прекрасный математик Евгений Евгеньевич Слуцкий у Кондратьева в Конъюнктурном институте работает и, в отличие от вас, не скулит. У него бы вам поучиться.

Нет, кажется, и этим его не проймешь. Так, зайдем с другого конца…

– Вам, для более глубокого анализа баланса народного хозяйства, стоило бы обратить внимание на «Экономические очерки» Владимира Карповича Дмитриева. Там, скажу вам, есть такие идеи, которые становятся сейчас как никогда актуальными. – И тут я начал ему рассказывать как от коэффициентов прямых затрат можно перейти к коэффициентам полных, и не без труда выжал из памяти крайне корявое объяснение, как они линейными уравнениями описываются, а потом закинул идею про транспонироване матрицы прямых затрат (ну, а как это делается, я уже за давностью прохождения вузовского курса линейного программирования забыть успел напрочь). Вот когда у него аж глаза загорелись. Особенно, когда я добавил, что этот подход именно в плановом хозяйстве может найти широчайшее применение. Ну, все, думаю, теперь никуда не денется теоретик межотраслевого баланса, вытащу его из Берлина, и будет двигать вперед матобеспечение плановых расчетов.

Как и ожидалось, на заседаниях плановиков летели пух и перья. Кондратьев, горячась, доказывал, что Госплан занимается игрой в цифры:

– Что вы там высчитываете с точностью до второго знака после запятой? – запальчиво восклицал он. – Мы же не знаем с гораздо более приблизительной точностью даже размеры собранного урожая и поголовье скота. По урожаю ошибка может достигать и десять, и двадцать миллионов пудов! А уж предсказать, каков будет этот урожай на следующий год, когда погодные условия могут дать отклонение от средних цифр и на пятьдесят миллионов пудов, и больше, причем в обе стороны, мы вообще не в состоянии. Как скакнут при этом цены на хлеб, мы тоже не знаем. Соответственно, пляшут цифры хлебозаготовок и объема крестьянского спроса. Вы же тут на этом шатком основании выстраиваете точнейшие расчеты для каждого года на пять лет вперед, и называет все это перспективами развертывания социалистического строительства! План должен, прежде всего, ориентироваться на реальные рыночные возможности, на достоверный прогноз роста емкости рынка, и в первую очередь – объемов крестьянского спроса.

Ему отнюдь не с меньшей запальчивостью отвечал Струмилин:

– Нам план нужен не для беспочвенных гаданий или знахарских предсказаний, что будет через пять или десять лет. План – это система хозяйственных заданий и государственных предуказаний. Это – концентрированная воля пролетариата, направленная на решение стоящих перед нами хозяйственных задач!

Свой доклад на секции «Система государственного планирования» я, пользуясь своим положением, как заместителя председателя Оргкомитета совещания (председателем был глава СТО Рыков), поставил в конце, получив возможность проехаться по остальным докладчикам и оставить последнее слово за собой.

– Сегодня мы слышали немало выступлений, – начинаю свой доклад. – Но я остановлюсь только на двух. Николай Дмитриевич и Сергий Густавович представили, так сказать, в концентрированном виде выражение двух крайних позиций в области идеологии планирования. У Кондратьева получается так, что хозяйственная жизнь развивается, вроде бы, сама по себе, и наше дело состоит в том, чтобы спрогнозировать, в какую сторону будут стихийно двигаться основные экономические показатели, а затем приспосабливать свои решения к этим прогнозам. Струмилин же полагает, что наше дело состоит в том, чтобы дать руководящие указания всем занятым в народном хозяйстве, и эти руководящие указания должны привести нас к желанной цели.

– Извините коллеги, но получается так, может быть, и независимо от ваших самых лучших побуждений, что и та, и другая концепция делают ненужной саму плановую работу. – После этих слов в зале поднялся невообразимый шум. Немного подождав, когда уровень этого шума слегка понизится, продолжаю: – Если следовать Николаю Дмитриевичу, получается, что план вообще не нужен. Нужен только достоверный прогноз и привязанные к нему текущие хозяйственные решения. А в концепции Сергея Густавовича план есть лишь набор целевых установок, который рождается «волей пролетариата», и отсутствуют напрочь какие-либо механизмы, экономически обеспечивающие достижение этих установок. Как ни странно, обе эти полярные точки зрения проистекают из одной и той же ошибки. – В зале снова поднялся шум, хотя и не столь сильный, как в первый раз.

– Поясню. Общая ошибка и Струмилина, и Кондратьева заключается в том, что они смотрят на план, как на набор показателей, которые должны быть достигнуты к концу планового периода. Только первому этот подход нравится, а второму – нет. – Тут же Сергей Густавович не выдержал и крикнул с места:

– А что, разве это не так?

– В том-то и дело, что не так. Впрочем, не буду утверждать, что все, на чем настаивали здесь и Кондратьев, и Струмилин – сплошная ошибка. И у того, и у другого есть немало рациональных идей. С одной стороны, чтобы плановые расчеты не висели в воздухе, они должны опираться на надежные прогнозы и учитывать состояние рыночной конъюнктуры. С другой стороны, план действительно должен выявлять нашу установку на достижение определенных хозяйственных целей, – внимательно оглядываю аудиторию и ставлю вопрос:

– Как же оба этих рациональных подхода связать в одной концепции планирования? Прежде всего, замечу, что цели, которые ставит перед собой советский народ (по некоторому оживлению в зале начинаю догадываться, что употребленное мною словосочетание здесь еще не в ходу), не могут быть сведены к тому, чтобы выплавить столько-то тонн чугуна, добыть столько тонн угля или собрать столько-то тонн хлеба. Это вообще не цели, это – средства. В качестве целей, например, можно рассматривать подъем благосостояния трудящихся классов, или достижение экономической независимости СССР. Разумеется, на экономическом языке эти цели так же будут выражаться в цифрах, но не в отдельных показателях, а в комплексной системе взаимоувязанных показателей, – и я постарался доходчивее донести свою мысль до слушателей:

– Разумеется, нам нужно увеличить выплавку чугуна. Но для чего? В первую очередь – для расширения выпуска стали. А сталь для чего? Для увеличения выпуска проката, отливок, поковок и метизов. А они для чего? Для производства машин и оборудования. Это значит, что сам факт выплавки чугуна для нас ценен только в том случае, если он ведет к росту выпуска конечной продукции, производство которой и составляет одну из наших ближайших целей. Итак, нам надо ориентироваться не на один показатель, а иметь целую программу выпуска машин и оборудования, куда войдет и рост производства чугуна, и строительство мартенов, и монтаж прокатных станов, и выпуск инструмента, и строительство заводов, выпускающих машины и оборудование. А раз строительство – значит, выпуск стройматериалов, строительных машин и механизмов. И для всего этого нужны квалифицированные рабочие и специалисты, – прерывая свой монолог, успевший высушить мне горло, отпиваю воду из стакана, стоящего на трибуне рядом с графином.

– Итак, каким же видится пятилетний план? Не как набор показателей, а как набор целевых программ, связанных между собой при помощи балансового метода!

– Вспомнил, наконец, про балансы! – со смесью недовольства и удовлетворения в голосе выкрикивает с места Струмилин.

– Но составить такие программы, товарищи, это только еще полдела, – продолжаю, не реагируя на выкрик. – А кто нам сказал, что те красивые циферки, которые мы в эти программы запишем и даже увяжем балансовым методом между собой, будут достигнуты на практике? Конечно, воля пролетарского государства, штука серьезная, и шутить с ней не приходятся. Но наша с вами задача как раз и состоит в том, чтобы не направлять эту волю вразрез с экономическими законами, а не то преизрядная конфузия учиниться может. – На последние слова зал реагирует смешками, а по рядам, где сидят эксперты Госплана и Конъюнктурного института Наркомфина, прокатывается волна оживления. – Поэтому вторая сторона плановой работы должна заключаться в том, чтобы подобрать необходимые экономические инструменты для реализации наших плановых установок. Надо связать те задачи, которые мы ставим в своих целевых программах, с экономическими интересами исполнителей. Иными словами, достижение поставленных целей должно быть выгодным с точки зрения рынка! Тамбовскому крестьянину должно быть выгодно вырастить и продать государству дополнительные пуды зерна, Макеевскому металлургическому заводу должно быть выгодно выплавить и реализовать дополнительные тонны чугуна и стали, а «Красному Путиловцу» должно быть выгодно превратить эти тонны в добавочные трактора, которые смогут купить у него крестьяне, крестьянские коллективы и советские хозяйства.

– Итак, план должен обеспечиваться не волевым нажимом, хотя и от него, как одного из подсобных средств, не стоит зарекаться, а в первую очередь экономическими стимулами. Но мы не можем полагаться на стихийное движение рынка, который, якобы, сам способен, через систему цен, сориентировать производство в нужную сторону. Здесь на первый план должна выступить направляющая роль социалистического государства. Набор экономических инструментов в руках нашего государства достаточно велик. Это прямые бюджетные дотации и субсидии, это государственные заказы, это налоговые и кредитные льготы, это таможенные преференции, валютные квоты, государственная техническая помощь и многое другое. Те, кто будут обеспечивать достижение целей, указанных в программах, эти льготы и преференции получат. Ну, а кто не будет – обойдется без них. Для этого должны быть установлены ясные и недвусмысленные критерии: кто имеет право претендовать на льготы, а кто – нет. Сложность вопроса заключается еще и в том, чтобы рассчитать, какие именно стимулы, в каком объеме, для кого конкретно нужно пустить в ход, чтобы добиться желаемых результатов. Разумеется, многое будет зависеть от искусства оперативно реагировать на меняющуюся конъюнктуру и настраивать в соответствии с ней имеющиеся стимулы.

Зал притих. Нет ни выкриков, ни шумного фона. Видно, предложение такой концепции планирования от имени ВСНХ для большинства собравшихся несколько неожиданно (привыкайте тезисы читать до начала заседаний!), и они пока переваривают услышанное.

– Тут в кулуарах приходилась слышать архипринципиальную постановку вопроса – дескать, «план или рынок?». Кто главнее? Один регулятор должен быть у советского хозяйства, или два? Спорщики прямо за грудки друг друга хватали. Вот Владимир Густавович Громан твердо защищал свою известную позицию, что только в свободном рыночном хозяйстве с системой равновесных цен можно иметь объективные критерии для принятия хозяйственных решений. А план, конечно, штука хорошая и даже очень хорошая, если он лежит в рамках этих объективных критериев рыночного равновесия… – на что Громан поставленным голосом бросает с места:

– И не побоюсь повторить это еще раз!

– Владимир Густавович, поверьте, я с большим пиететом отношусь к вам, как к серьезному практику плановой работы и исследований в области статистики, которые вы ведете в Госплане и в ЦСУ, – сначала отдаю дань уважения, а потом бросаюсь в решительную атаку. – Но что у вас за любовь потчевать нас сказками про свободную рыночную экономику и равновесные цены? Где вы эту свободную рыночную экономику видели? На практике сплошь и рядом мы видим вмешательство в так называемую «свободную игру рыночных сил» со стороны картелей и трестов, при активном участии государства. А ваши «цены рыночного равновесия» – продукт прямого или закулисного сговора крупнейших рыночных игроков! И это вы выдаете за «объективное мерило ценности»?

В зале поднимается такой шум, что в нем невозможно вычленить отдельные реплики. С трудом перекрывая гомон своих коллег, бросаю в аудиторию следующий аргумент:

– Разумеется, монополии не регулируют все производство, и не диктуют все цены. Но достаточно и того, например, что объемы производства и отпускные цены угля и стали определяются крупнейшими трестами, а сговор крупнейших банков диктует рынку процентные ставки. И тогда остальная рыночная конъюнктура уже вынуждена подстраиваться под эти решения, принимаемые отнюдь не «невидимой рукой рынка»! Всё, в таких условиях пресловутые равновесные цены, претендующие на роль объективного критерия, превращаются в чистый мираж! – шум опять взлетает до потолка. Тем не менее, форсируя голос, я продолжаю свой доклад:

– Такое монопольное регулирование еще не превращает капиталистическую экономику из стихийной в плановую, потому что монополии регулируют рынок в своих частных интересах. Но, во всяком случае, эта ситуация показывает нам, каким образом вообще можно регулировать рынок. Сосредоточение командных высот в экономике в руках нашего государства открывает в этой области широчайшие возможности. Значит ли это, что мы уже можем направлять плановыми решениями Советской власти течение всех экономических процессов? Может быть, мы уже имеем право записать в наши учебники любимую фразу некоторых товарищей: «план есть закон советского хозяйства»? – шум еще ходит волнами по залу, но понемногу стихает, и можно говорить свободнее, не напрягая голосовые связки.

– Давайте ответим на этот вопрос в первую очередь честно. Мы пока еще далеки от того, чтобы полностью подчинить себе конъюнктуру рынка. Но сильнейшие инструменты воздействия на эту конъюнктуру в наших руках есть. Дело за тем, чтобы научиться их правильно применять. И если мы этому научимся, то и наши государственные предприятия, и индивидуальное крестьянское хозяйство, и даже частный капитал мы сможем развернуть лицом к задачам социалистического строительства, отнюдь не гоняясь за утопической идеей отменить с сегодня на завтра рыночное хозяйство – заканчиваю свое выступление. Большинство аплодирует, но часть аудитории – очень активно, а часть – как-то неуверенно.

Глава 8

Для чего работает Центробумтрест?

На следующий день, в рамках заседания секции «Техника плановой работы», сообщение у меня небольшое. Начинаю разговор с описания диаграмм Ганта. Оказывается, в аудитории есть уже два или три человека, которые с ними знакомы. Хорошо, но и прочим не мешает подучиться.

– …А теперь давайте усложним задачу. Представим себе, что нам надо отследить реализацию не одной, а нескольких задач, последовательность шагов по решению которых отображается диаграммами Ганта. В чем усложнение? Не в том, что диаграмм стало несколько, а в том, что последовательные шаги по решению этих задач зависят друг от друга и некоторые работы, отмеченные на первой диаграмме, нельзя выполнить, пока не завершены определенные этапы работ по другим задачам, изображенные, соответственно, на диаграммах два и три, – моя указка порхает о плакату, на котором нарисованы эти диаграммы.

– Как же нам наглядно представить эту зависимость этапов параллельно исполняемых работ друг от друга? Соединим стрелочками те этапы работ на первой диаграмме, которые нельзя начинать без завершения других, и эти последние, которые изображены на диаграммах два и три. Соответственно, те этапы по диаграмме три, которые нельзя начинать до исполнения работ, предусмотренных на диаграммах один и два, так же соединим стрелочками. И тогда получается вот что… – с этими словами снимаю развешанные плакаты и заменяю их следующим, где упомянутые мной стрелочки уже прочерчены.

– Вот, взгляните. Такое схематическое изображение можно назвать «сетевой график». Осталось вписать в соответствующие квадратики наименования конкретных этапов работ, сроки исполнения и ответственных, и у вас в руках инструмент наглядного контроля выполнения достаточно сложных, многозадачных программ. Кстати, именно для контроля над реализацией тех целевых программ, о которых я говорил в своем вчерашнем докладе, этот инструмент и разработан. Он может принести немалую пользу и для контроля над осуществлением сложных научно-технических проектов, и для организации крупных строек. – Вот, собственно и все. Никакой особой премудрости здесь нет, а уж как предложенными возможностями плановики и хозяйственники воспользуются – поглядим.

На заключительном заседании копья ломались с треском, однако предложенную мною схему пятилетнего плана удалось записать в качестве рекомендации совещания. Еще бы! Зря я, что ли, потратил столько времени на предварительные разговоры с Дзержинским, Кржижановским, Гинзбургом, Осадчим и Кондратьевым? Николай Дмитриевич, конечно, упертый тип. Еще по комиссии, составлявшей проект кооперативного плана к XIV съезду, убедился. Впрочем, против программного подхода он особо и не возражал. Но сразу попытался припереть меня к стенке вопросом:

– У вас там, в ВСНХ, по-прежнему Пятаков протаскивает установки в духе теории Преображенского о «первоначальном социалистическом накоплении» за счет крестьянства, или недавней статьи Маслова в «Торгово-промышленной газете» с прозрачными намеками по поводу необходимости увеличения нормы накопления за счет потребления трудящихся классов? По-моему, такую мерзость способны измыслить только вы, марксисты!

– Положим, господа Кропоткин или Нечаев совсем не марксисты, а предлагали вещи куда как более жестокие, – парирую его выпад. – Теория же Преображенского проистекает вовсе не из марксизма, а из обычной растерянности перед лицом действительно сложной задачи: обеспечить капитальными вложениями ускоренную индустриализацию в стране, где подавляющая часть экономики состоит из крестьянских хозяйств. Опасность в том, что искушение ухватиться за эту теорию очень велико. Вот и давайте подумаем вместе, как двинуть темпы индустриализации вперед, – потому что от этой задачи отказаться невозможно, – не доводя при этом крестьянина до нищеты.

После такой постановки вопроса разговор удалось перевести в более конструктивное русло, и кое о чем мы все же договорились. Хотя Николай Дмитриевич и не преминул выступить с критикой ряда положений моего доклада, все же против основной концепции – перспективный план есть система государственных программ, увязанная с экономическими стимулами за их выполнение – выступать не стал. Хотя, как можно было догадаться, не столько потому, что целиком разделял эту концепцию, сколько в пику Струмилину, отстаивавшему идею плана-директивы.

Гораздо более сложным вышел у меня предварительный разговор о программно-целевом подходе в планировании со своим прямым начальником, Феликсом Эдмундовичем Дзержинским. Председатель ВСНХ, понятное дело, был категорическим противником планов, взятых с потолка. Требования технического и экономического обоснования плановых проектировок с учетом рыночных возможностей были для него само собой разумеющимися. Но точно так же само собой разумеющимся был для него взгляд на перспективный план, как на систему директивных показателей:

– А как же иначе? – спросил он меня. – Государство же должно иметь возможность контролировать исполнение плановых заданий!

– Логика понятная, – отвечаю, – только заведет она нас очень далеко. Если мы планируем выпуск, например, шести миллионов тонн чугуна, то, чтобы быть уверенными в достижении этой цифры, мы ее разверстаем по имеющимся металлургическим заводам, давая им каждому свое плановое задание в качестве обязательной для исполнения директивы.

– И что же здесь плохого? – интересуется мой начальник.

– А то, что директор металлургического завода нам скажет: если вы требует с меня обязательно полмиллиона тонн чугуна в 1927 году, то тогда гарантируйте мне в необходимом объеме поставки кокса, руды, шихты, огнеупорного кирпича – и что там еще нужно в доменном производстве? Придется нам разверстывать планы и по всем этим видам топлива, сырья и материалов, и так постепенно, шаг за шагом, дойдем до директивного планирования из ВСНХ СССР последнего гвоздя.

– Ну, к такому скатываться не обязательно! – возражает Феликс Эдмундович. – Достаточно планировать из центра выпуск лишь основных видов продукции.

– А где вы проведете грань между основными и неосновными? – парирую его возражение. – Впрочем, я как раз и предлагаю метод планирования, позволяющий провести такую грань. Но директивные планы грозят не только этой проблемой. Директору металлургического завода нужно не только, чтобы тот же кокс был произведен в нужном количестве, но чтобы он в этом самом количестве и вовремя попал к нему. Значит, опять начнем распределять произведенную продукцию по нарядам из центра, как в приснопамятные времена «военного коммунизма»! Но и это еще не все, – продолжаю бить в одну точку. – Директор вам начнет жаловаться, что при нынешних ценах на кокс он пойдет по миру, и из-за затрат на расширение производства завод у него станет убыточным. И придется нам из центра регулировать цены на кокс, да и на все другое-прочее так же примемся их кроить и перекраивать. Да ведь уже сейчас ВСНХ через синдикаты частенько проталкивает экономически необоснованные цены, под предлогом необходимости поддержать таким образом то или иное важное производство. Так что весь хозрасчет пойдет к черту, и будет зависеть от того, кто себе какие цены выбьет.

Мой эмоциональный монолог заставляет Дзержинского задуматься. Но он не ввязывается со мной в дальнейший спор, а задает привычный для него вопрос:

– Так, ваши аргументы я понял. И что же вы предлагаете?

– Я предлагаю не подменять директивами имеющийся рыночный механизм, а воздействовать на него плановыми рычагами, – и принимаюсь объяснять: – В моем понимании перспективный план – это система из нескольких государственных программ, каждая из которых направлена на достижение некой цели, которая признана нами приоритетной в данном плановом периоде. В рамках этих программ ассигнуются определенные бюджетные средства на государственные закупки некоторых видов продукции. Предприятия участвуют в конкурсе за получение соответствующих государственных заказов. Только в рамках этих заказов достижение определенных показателей выпуска носит директивный характер…

– Но вы же сами только что мне пытались доказать, что директивы по одним показателям чуть ли не автоматически повлекут за собой такие же директивы по смежным производствам! – прерывает меня председатель ВСНХ СССР.

– Вот! Здесь и возникает отличие программного подхода от решения, что называется, «в лоб»: план есть директива, и точка. Нет, директивными мы сделаем только задания, определяемые контрактами по госзакупкам. Как смежные производства будут обеспечивать работу основного подрядчика по контракту – это уже не вопрос плановых директив. Это вопрос экономической регулировки рыночными рычагами: субсидиями, льготами, технической помощью, таможенными преференциями и множеством других экономических рычагов, которые есть у нас в руках. Таким образом, – подытоживаю, – ВСНХ будет управлять не трестами или предприятиями, а выполнением программ. Лица или подразделения, ответственные за реализацию той или иной программы, должны будут научиться так работать экономическими рычагами и стимулами, чтобы побуждать предприятия к достижению программных целей…

– А кто же будет решать, какая именно продукция будет закупаться государством? Как тут провести грань: на что следует выдавать государственный заказ, а на что нет? – продолжает донимать меня вопросами Дзержинский.

– Критерии достаточно ясные: государственный заказ выдается на ту продукцию или услуги, быстрое получение которых в необходимых объемах нельзя обеспечить только за счет рыночных стимулов, – и далее выдаю уже давно обдуманные перечень. – Сюда попадает вся военная продукция, строительство крупнейших предприятий, реконструкция тяжелой промышленности, транспортных сетей и сетей связи, то есть все особо капиталоемкие проекты с длительными сроками окупаемости, а так же научные исследования, образование, подготовка кадров и медицина…

На этом наша беседа с Феликсом Эдмундовичем далеко еще не закончилась. Да еще и на другой день пришлось потратить немало времени, прежде чем удалось все же склонить его к принятию такого подхода к планированию.

Конечно, на все вопросы плановой работы закончившееся совещание плановых работников не ответило. Какова будет степень централизации капитальных вложений в руках государства? Как обеспечивать рост качественных показателей – капиталоотдачи, производительности труда, снижения себестоимости? Как распределить плановую работу между центральными хозяйственными ведомствами, республиками, областями и губерниями? Всем этим и еще многим другим вопросам, вставшим в ходе работы совещания, еще только предстояло найти решение.

Один из таких весьма острых вопросов – о регулировании цен – решаю обсудить с Александром Павловичем Серебровским, который недавно покинул «Азнефть» и был поставлен во главе могущественного Нефтесиндиката.

Интересно, как перемена ведомственной принадлежности сильно влияет на позицию человека! Еще недавно Александр Павлович, будучи во главе треста «Азнефть», ругательски ругал позицию Нефтесиндиката и не раз собачился на заседаниях его правления, отстаивая интересы своего треста. И его легко можно было понять: руководство Нефтесиндиката, опираясь на позицию Президиума ВСНХ СССР, навязывало трестам, входящим в состав этого сбытового объединения, поставку нефти и нефтепродуктов для особого круга потребителей по заведомо убыточным ценам.

Теперь же, едва у нас зашел разговор о регулировании цен Нефтесиндикатом, Серебровский принялся защищать те самые убыточные цены, против которых он чуть ли не вчера с таким пылом воевал:

– Поймите, Виктор Валентинович, – втолковывал он мне, – государство должно обеспечить экономические льготы для важнейших начинаний в области социалистической реконструкции нашего хозяйства. Ну, как мы можем не поддержать совхозы и кооперативы? Ведь если им поставлять бензин и керосин по рыночным ценам, то значительная часть из них окажется убыточной!

– А угроза убыточности нефтяных трестов вас уже не волнует? Или государство заинтересовано в упадке нефтяной промышленности? – пытаюсь поддеть его же собственными прежними аргументами.

Глава Нефтесиндиката немного смутился и принялся оправдываться:

– Ну, не преувеличивайте. Об убыточности ведь речи не идет. «Азнефть» все-таки с прибылью работает.

– Как же, как же, помню, – продолжаю возвращать ему его же аргументы. – Большая прибыль! Даже отчисления на капитал расширения сделать, считай, не из чего.

Тут в Серебровском заговорил человек, мыслящий народнохозяйственными масштабами:

– Если государство сочтет нужным существенно поднять добычу бакинской нефти, то тогда «Азнефти» непременно будет оказана соответствующая поддержка…

– Например, Металлосиндикату укажут продавать «Азнефти» трубы и прокат по сниженным ценам, – тут же подхватываю его мысль. – Вам не кажется, что с таким подходцем мы зарулим нашу экономику черт знает куда? Весь хозрасчет – псу под хвост. Поди, разбери тогда, этот трест в убытках сидит от того, что там работают спустя рукава, про поднятие производительности труда и снижение себестоимости забыли, насчет расширения рынка сбыта не чешутся, – или от того, что его какой-нибудь синдикат своими указными ценами придушил? Либо взять те же совхозы: от чего у них все в порядке – от хорошей работы, или от того, что им на блюдечке преподнесли и льготные цены на топливо, и льготные цены на трактора, и на прочий сельхозинвентарь? А потом вообще перестанем понимать, что у нас почем, и кто это такие цены выдумал?

Александр Павлович дернулся, похоже, намереваясь не слишком культурным жестом почесать в затылке, но воспитание все же взяло верх и он придержал начавшееся было движение руки.

– По-вашему, выходит, что синдикаты цены регулировать не должны, и от роли проводников государственной экономической политики им следует отказаться? – с явными нотками недовольства спросил он.

– Ничего подобного! Регулировать цены через синдикаты не просто нужно, а прямо-таки необходимо. Но не таким методом, как сейчас, когда синдикат принуждает производителей сбывать продукцию по ценам, образованным из соображений, весьма далеких от экономических. Следует идти по другому пути, – и я начинаю разъяснять свою позицию. – Сбыт продукции предприятий и трестов синдикатам должен происходить по нормальным рыночным ценам. А вот синдикат волен делать скидки и надбавки к ценам при поставке продукции потребителям – но, разумеется, и чтобы самому не влететь в убытки, и чтобы не злоупотреблять монопольным положением, задирая цены до небес.

– Чтобы оказать существенную поддержку важнейшим предприятиям и отраслям этого может быть недостаточно! – возражает Серебровский.

– Согласен! Но поддержку им гораздо лучше оказывать за счет прямых дотаций и субсидий из государственного бюджета, а не корежить ради этого всю систему цен. Тогда будет ясно, кто чего стоит, и кто зарабатывает сам, а кто пока держится за счет государственной помощи, и в каких именно размерах.

Глава Нефтесиндиката задумался, затем неуверенно произнес:

– Резон тут есть, но как вы сможете вырвать у Сокольникова дополнительные бюджетные ассигнования на всякие такие дотации? Не даст ведь!

– Конечно, из ничего эти дотации не возьмутся, – вопрос действительно серьезный. – Придется немножко поднять налоги. Но этот способ изъятия средств предпочтительнее, чем произвольная манипуляция ценами. Он, если так можно выразиться, прозрачнее, и не ведет к запутыванию экономической картины.

Тут мысль Серебровского совершила зигзаг и снова вернулась к регулированию цен:

– Вот вы, Виктор Валентинович, насчет злоупотребления монопольным положением только что упомянули. А кто же за этим следить должен? Еще одну государственную контору создавать?

– Может быть, и придется. Но, по моему мнению, есть другой путь, более эффективный. При монопольной системе организации наших отраслей промышленности злоупотреблению таким положением следует поставить не столько административный, сколько экономический противовес. Иными словами, бороться с монопольной ценовой политикой должны в первую очередь те, кто в этом экономически заинтересован, – вижу, что Александра Павловича заинтересовала эта формулировка, и он спешит уточнить:

– Что конкретно вы имеете в виду?

– Очень просто. Нужно создать закупочные комитеты хотя бы из крупнейших потребителей продукции наших синдикатов: Нефтесиндиката, Металлосиндиката, Углесиндиката, Всесоюзного текстильного синдиката и прочих. Вот пусть эти закупочные комитеты и бдят насчет монопольных цен, поскольку в этом их прямой экономический интерес. Будет своего рода контрмонополия – монопольному положению поставщика будет противопоставлено монопольное объединение покупателей.

Конечный итог нашего разговора оказался значительно более успешным, нежели я рассчитывал. Удалось получить от Серебровского заверения, что он поддержит мою позицию и на Президиуме ВСНХ, и, если потребуется, в Совнаркоме. Убедить Александра Павловича, с которым мы уже давно сотрудничаем и хорошо знаем взгляды друг друга, оказалось сравнительно легко. Но вот удастся ли пробиться через строй наших высокопоставленных чиновников, многие из которых уже привыкают решать экономические вопросы командными окриками сверху, а другие формируют свои позиции с оглядкой не на интересы государства, а на баланс ведомственных интересов?

Встреча с Валерианом Владимировичем Куйбышевым, наркомом Рабоче-Крестьянской Инспекции, а по совместительству – председателем Центральной Контрольной Комиссии ВКП(б), была у меня запланирована заранее. Попасть к нему на прием было не так-то просто: в фактической партийной иерархии председатель ЦКК шел, пожалуй, сразу вслед за членами Политбюро. Мой собственный статус свежеиспеченного начальника одного из управлений ВСНХ и кандидата в члены ЦК был существенно ниже, и его едва хватило, чтобы не дожидаться очереди на прием до морковкиного заговенья.

В нынешней реальности среди самой верхушки партийного руководства Валериан Владимирович, во всяком случае, до недавно закончившегося XIV съезда, был единственным, кого можно было однозначно назвать человеком Сталина. В ЦК, среди секретарей губкомов, среди наркомов – да, здесь были его надежные сторонники. А в самой верхушке до последнего времени – один Куйбышев. И потому от моего визита зависело не только то, получу ли я в ЦКК поддержку своим начинаниям, но и то, как будет складываться мнение обо мне у председателя Совнаркома.

Шел я в наркомат РКИ с намерением возложить на наркома ту работенку, которой в моей истории занялся чуть позже другой сталинский сподвижник – Серго Орджоникидзе. Он сменил Куйбышева на посту главы ЦКК-РКИ, поскольку тот, в свою очередь, сменил умершего Дзержинского на посту председателя ВСНХ. Теперь же Феликс Эдмундович, надеюсь, переживет 1926 год, а потому разгребать авгиевы конюшни бюрократизма предстояло Валериану Владимировичу. Нет, речь шла не о том, чтобы эту гидру побороть. Необходимо было «всего лишь» ввести чиновный хаос в некие разумные рамки.

Попав к наркому РКИ кабинет, первым делом естественно, здороваюсь и представляюсь.

Куйбышев после нескольких мгновений промедления все же вспоминает:

– Вы у меня, кажется, уже бывали. Вроде бы с комиссией по Дальнему Востоку, из-за проблем с контрабандой, если я не ошибаюсь?

– Не ошибаетесь, – чуть улыбнувшись, подтверждаю его воспоминания. – Но сейчас я работаю в ВСНХ, занимаюсь перспективными планами, и в связи с этим очень рассчитываю на вашу помощь.

– В чем же наша помощь может заключаться? – интересуется председатель ЦКК. – Провести обследование плановых органов? Каких? Госплана или местных плановых комиссий?

– К сожалению, вопрос гораздо серьезнее, – качаю головой. – Мне приходится на практике постоянно сталкиваться с тем, что нынешнее безобразное состояние учета и отчетности способно сорвать любую плановую работу.

– Прямо-таки сорвать? – с видимым недоверием отзывается Куйбышев. – Конечно, положение с отчетностью у нас весьма скверное, но не настолько, чтобы с нею вообще нельзя было работать!

– Именно настолько! – категорически парирую я. – Вам известно, сколько бумаги НКПС ежегодно закупает у нашего Центробумтреста для своих форм отчетности? – не дожидаясь ответа на свой, в сущности, риторический вопрос, сообщаю сведения сам:

– Четверть всей трестовской выработки! Это целых четыреста двадцать тысяч пудов (сам горячий поборник метрической системы, но что поделать, что если мне удалось добыть лишь такие данные, в пудах?). – Не давая председателю ЦКК опомниться, продолжаю сыпать фактами. – Знаете ли вы, что Наркомзем Украины превратил годовой отчет агронома в толстенный фолиант, содержащий двадцать тысяч вопросов? А форму Наркомторга по учету кожевенного сырья вы видели? Там двадцать семь тысяч вопросов. Впрочем, – делаю небрежный жест кистью руки, – это лишь мелкие бюрократические капризы по сравнению с тем, во что превратил свою отчетность Наркомтруд. Как вы полагаете, сколько всего показателей в течение года они собирают в своей системе только по рынку труда?

Валериан Владимирович, прежде, чем ответить, пристально посмотрел на меня:

– Если судить по тому тону, с которым вы задаете этот вопрос, то там творится нечто несусветное. Тысяч двести? – кривовато усмехнулся он.

– Более ста восьмидесяти девяти миллионов, – преувеличенно-спокойным тоном, чтобы не дать себе сорваться, поправляю наркома РКИ.

– Сколько-сколько? – с явным недоверием переспрашивает Куйбышев.

– Вы не ослышались. Сто восемьдесят девять миллионов четыреста тридцать две тысячи четыреста девяносто пять. Да еще по охране труда свыше тридцати миллионов показателей! – во мне не на шутку начинает закипать праведный гнев. – На кой черт все это нужно? Кто и когда сможет не то, что обработать, а просто прочесть эти данные? Да тысяча Госпланов будет разбираться и не разберется до второго пришествия коммунизма!

Председатель ЦКК непроизвольно улыбнулся в ответ на мою шутку, но тут же погасил улыбку.

– Вы хотя бы представляете себе объем работы, которую нужно провести для упорядочивания отчетности? – спрашивает он, усталым жестом проведя рукой по большому выпуклому лбу.

– Объем колоссальный. Тем скорее надо браться за эту работу, – надо настоять на своем во что бы то ни стало, и я пускаю в ход тяжелую политическую артиллерию. – Иначе исполнение директив недавнего Пленума ЦК о составлении перспективного плана социалистической реконструкции народного хозяйства будет попросту сорвано.

Куйбышев, похоже, собирался в ответ сказать нечто довольно резкое, но, немного пожевав полными, мясистыми губами, смолчал, и только глянул на меня исподлобья со страдальческим выражением. Надо сказать, этот взгляд – мрачный и одновременно жалобный – у него получился весьма впечатляющим. Да, настала пора подсластить пилюлю.

– Валериан Владимирович, вы не думайте, что приперся к вам чиновник только с категорическим требованием: вынь да положь немедленно, а лучше – вчера, со всех сторон правильную и красивую отчетность, а кто и как это сделает – не его забота. Нет, это дело наше общее, дело партийное, и я много думал над тем, как его ускорить, – говорю это уже не прежним настоятельным, даже категоричным тоном, а перехожу на мягкий, доверительный разговор. – Чтобы облегчить вам работу, предлагаю предварительный отбор учетных показателей возложить на сами ведомства на основе очень жесткого подхода. А именно: ведомства должны представить расчеты, указывающие, кто из утвержденного штата их сотрудников и сотрудников организаций, у которых они запрашивают отчетность, и в какие сроки будут составлять и обрабатывать отчетную документацию. В основу же такого расчета следует положить нормативы работы с учетно-отчетной документацией, которые может разработать ЦИТ, разумеется, с утверждением РКИ. Думаю, Гастев не откажется поработать на это дело?

– То есть вы хотите жестко увязать объем отчетных показателей с реальными возможностями их обработки? – идея наркому РКИ понятна и без долгих объяснений. – Но кто даст гарантии, что это будут именно те показатели, которые нужны вам для работы по пятилетнему плану? – Намекает, и достаточно прозрачно, что и нам неплохо бы подключиться к его заботам. Резон в этом есть…

– Гарантий никто не даст, мы должны обеспечить их сами. Поэтому со стороны Планово-экономического управления обещаю вам самое активное участие наших специалистов в экспертизе отчетной документации. И с Кржижановским постараюсь договориться о том же. – Смелое обещание, но, надеюсь, хотя бы одного специалиста из Госплана Глеб Максимилианович на такое дело сумеет выделить.

– Да, озадачили вы меня, нечего сказать, – промолвил на прощание Валериан Владимирович, пожимая мне руку. – Что же, придется Рабкрину еще по этой линии засучить рукава.

* * *

Попрощавшись с Осецким, Валериан Владимирович устроился за письменным столом и задумался. Да, ничего не попишешь – провести сокращение аппарата, чего от него настоятельно требовали в Политбюро, никак не получится без приведения к сколько-нибудь пристойному виду ужасающе раздутой отчетности. И занесло же его на эти галеры! Аппарат, как резиновый мячик, упорно сопротивлялся всяким сокращениям – вроде сожмешь его, а как только ослабишь давление, так он снова возвращается к прежним размерам, если не еще большим.

Куйбышев припомнил строки письма, полученного от своего друга, Феликса Эдмундовича, еще в 1923 году. Как он там писал-то? Выдвинув один из ящиков стола, он покопался в нем и извлек на свет божий сложенный вчетверо листок со знакомым летящим почерком:

«Чтобы наша система государственного капитализма, т.е. само Советское государство не обанкротилось, необходимо разрешить проблему госаппаратов, проблему завоевания этой среды, преодоления ее психологии и вражды. Это значит, что проблема эта может быть разрешена только в борьбе. Каково настоящее положение. Надо прямо признаться, что в этой борьбе до сих пор – мы биты. Активна и победоносна другая сторона. Неудержимое раздутие штатов, возникновение все новых и новых аппаратов, чудовищная бюрократизация всякого дела – горы бумаг и сотни тысяч писак; захваты больших зданий и помещений; автомобильная эпидемия; миллионы излишеств. Это легальное кормление и пожирание госимущества – этой саранчой. В придачу к этому неслыханное, бесстыдное взяточничество, хищения…»

Эх, человеческую натуру так просто не переделаешь! Но все-таки загнать эту, как выразился Дзержинский, «саранчу», в жесткие рамки надо. Иначе и в самом деле выжрут наше государство изнутри.

* * *

Незадолго до отъезда в отпуск снова беспокою Феликса Эдмундовича.

– Поскольку сам настоял на том, что в основу пятилетнего плана должны быть положены государственные целевые программы, то мне и показывать товар лицом, – говорю ему после взаимных приветствий. – Планово-экономическое управление берется за разработку, в порядке эксперимента, первой такой программы. И это будет программа подъема материального и культурного уровня трудящихся.

– Почему именно такой выбор? – председатель ВСНХ несколько удивлен. – Вы же понимаете, что костяк индустриализации – это подъем тяжелой промышленности. И не вы ли все уши прожужжали мне о том, какое критическое значение для нас имеет развитие собственного машиностроения?

– Все это так, и мимо этих вопросов мы никак не пройдем, – соглашаюсь со своим шефом. – Но ведь мы собираемся развивать тяжелую промышленность, выпускать машины и оборудование вовсе не ради их самих, а, в конечном счете, для людей, для наших советских граждан. Да и с политической точки зрения тот факт, что первой государственной программой станет именно эта, будет иметь немаловажное значение.

– Как раз потому, что данный вопрос политически действительно важен, вы рискуете навлечь на себя большие неприятности, если окажется, что в своей программе возьмете на себя невыполнимые обещания, – обеспокоенно замечает Дзержинский. – Тем более, что есть обоснованные опасения насчет источников необходимых накоплений для финансирования индустриализации. Как бы их не пришлось брать за счет замедления или даже остановки роста народного потребления!

– Совершенно верно, риск тут есть, – если бы знал Феликс Эдмундович, что в нашей реальности без значительного сокращения потребления населения дело индустриализации не обошлось! – И чтобы свести его к минимуму, упор в программе будет сделан на качественные показатели. Будут предусмотрены значительные преобразования в образе жизни советского человека: ликвидация неграмотности, расширение неполного и полного среднего образования, значительный рост высшей школы, электрификация села, реконструкция городской жилищной среды – обеспечение домов и квартир электричеством, водопроводом, канализацией, газоснабжением, улучшение санитарно-гигиенических условий, расширение медицинской помощи и так далее. Разумеется, и количественный рост тоже будет предусмотрен: увеличение выпуска изделий пищевой промышленности, улучшение снабжения одеждой, обувью, мебелью, предметами домашнего обихода. По строительству жилья, ввиду намечаемого значительного роста городского населения, придется пока ставить задачу не ухудшить обеспеченность горожан квадратными метрами жилой площади. Планируется так же начать выпуск первых партий современной бытовой техники…

– И тем не менее, – прерывает мои объяснения председатель ВСНХ (да, теперь же мой начальник еще и член Политбюро!), не оставляя своей обеспокоенности, – вы представляете себе последствия, если мы обозначим такой вот замах, а на поверку выйдет пшик?

– Вот как раз поэтому считаю необходимым разработать первой именно эту программу, – твердо гну свою линию. – Ведь тогда мы сможем точно определить, что надо будет заложить в остальные программы – по строительству, по машиностроению, по развитию топливно-сырьевой базы, по сельскому хозяйству и т.п., – чтобы тем самым обеспечить с материальной точки зрения исполнение целевых установок программы по улучшению уровня жизни.

– Вы отдаете себе отчет, что такого рода программа непременно будет рассматриваться не только на Совнаркоме, но и в Политбюро? – у меня такое впечатление, что Феликс Эдмундович уже согласился, но считает необходимым задать мне и этот вопрос.

– Вполне отдаю. И осознаю всю меру ответственности, – да уж, в случае чего спросят с меня по полной, хотя я ни жилье не строю, ни масло не взбиваю, ни сапоги не тачаю…

– Держите меня в курсе разработки этого проекта. В случае чего стружку не только с вас снимут, – так, это уже можно считать прямой санкцией руководства на начало работ.

Не откладывая, собираю у себя в кабинете шестерых лучших специалистов Планово-экономического управления.

– Товарищи, задание, которое я хочу вам поручить, сложное и необычное. Речь идет ни много ни мало, как о разработке государственной программы подъема материального и культурного уровня жизни трудящихся. Программу будем рассчитывать на пять лет, беря за исходный пункт 1 января 1927 года. – Тут я немножко слукавил: генеральный план на пятилетку, скорее всего в этом году закончен не будет, и это значит, что отсчет пятилетки пойдет с 1928 года, что даст нам фору как минимум в один год. Впрочем, в известной мне истории окончательно пятилетку утрясли вообще только в 1929 году, хотя отсчет пошел с начала 1928/29 хозяйственного года.

Оглядываю собравшихся. Никакого особого впечатления мои слова на них не произвели. Мало ли за прошедшие пять-шесть лет писалось всяких программ и проектов в стенах различных советских учреждений? Да и у нас, в ВСНХ такие бумажки изготовлялись. Например, «пятилетка ОСВОК». Или программа развития металлопромышленности, которая даже отчасти была принята к исполнению. Так, надо немножко подогреть энтузиазм:

– Строго между нами, товарищи. Вопрос стоит на контроле Политбюро и сроки очень жесткие. В августе мы должны все расчеты представить наверх.

О, вот теперь, вижу, прониклись. Добавлю еще:

– Программу будем разрабатывать в тесном взаимодействии со специалистами Госплана и Наркомфина, поскольку требуется обеспечить строгую балансовую увязку целевых установок программы с нашими финансовыми возможностями и с развитием других отраслей народного хозяйства. Целевые установки программы примерно следующие… – и я излагаю им примерно то же, что только что говорил Дзержинскому, с некоторой минимальной конкретизацией. – Ваша задача состоит в том, чтобы не держаться этих установок аки стены каменной, а точно рассчитать, в какой именно мере мы сможем обеспечить их выполнение в течение пятилетнего срока. Главное – прикинуть, на какие показатели должны выйти различные отрасли промышленности, строительства, транспорта и т.д., чтобы программные цели были достигнуты, и сможем ли мы добиться таких показателей. Воздушных замков строить не надо, даже если кое-кому из начальства они и нравятся, – этим предупреждением заканчиваю свое вводное слово.

Быстренько прикинув в уме объем необходимых расчетов, народ малость приуныл. Пока подчиненные притихли, распределяю между ними фронт работ. Первым опомнился Абрам Моисеевич Гинзбург, заведующий отделом капитального строительства в нашем Управлении. Его глаза строго блеснули из-за стекол пенсне:

– Мне предстоит, среди прочего, обсчитать строительство жилья. А цифры прироста городского населения за пятилетие где взять?

– Нигде, – заведующий отделом малость огорошен, кажется даже, что его пышные седые усы еще больше обвисли, придавая этому старому специалисту унылый вид, но он тут же получает от меня разъяснение. – Поскольку Генеральный план на пятилетку далеко еще не сверстан, то пока берите за основу десятипроцентный годовой прирост занятости в промышленности. И рассчитайте еще два варианта – с повышением на два и на четыре процента против этой цифры. Да, и учтите, что наибольший прирост придется на первые два года, когда начнется массовое развертывание капитального строительства. Поэтому и дефицит стройматериалов будет в этот период наибольшим. Следовательно, в качестве выхода из положения, надо озаботиться загодя созданием мощностей для выпуска легкосборных конструкций для временного жилья.

– Второй вопрос, – видно, что Абрам Моисеевич отнюдь не считает мое объяснение исчерпывающим. – Положим, объемы производства кирпича, цемента, лесоматериалов, столярки, краски, гвоздей, скобяных изделий, стекла, кровельных материалов, песка, щебня, бутового камня и всего прочего для жилищного строительства я прикину. Но кто даст гарантию, что эти фонды не ополовинят ради обеспечения промышленного строительства?

– Правильный вопрос, – поощрительно киваю ему. – И для ответа на него надо будет вчерне прикинуть, в какой пропорции следует расходовать стройматериалы, чтобы каждому возводимому заводу или цеху соответствовало введение в строй необходимого жилья для рабочих. А потом за этот коэффициент драться зубами и когтями при разработке Генерального плана. Больше того, в стандарт разработки планов капитального строительства внести пункт, что возведение производственных предприятий планируется только в комплекте со строительством жилья и социально-бытовых объектов, и приемка их государственной комиссией допустима так же лишь при полной готовности всего комплекта.

Пока у Гинзбурга не возник еще один вопрос, в разговор вклинился Афанасий Иванович Черногрязский, главный специалист:

– Я, хм, насчет культурного уровня, – начал он. – Где брать данные по ликвидации неграмотности и развитию системы образования? Это же не по профилю ВСНХ…

Не дав ему закончить, спешу разрешить возникшие затруднения:

– Соответствующие расчеты уже имеются в Наркомпросе и Комитете по трудовым резервам. Поскольку я вхожу в коллегию Комитета, то многие расчеты можете получить у меня, а недостающее запросите у Надежды Константиновны Крупской.

– Так, так, – кивает Афанасий Иванович. – Но, насколько я понимаю, и для ликвидации неграмотности, и вообще для развития системы образования непременно потребуется нарастить выпуск учебной литературы. А у нас полиграфических мощностей не хватает, бумага и типографские крски в дефиците. А мы ведь ни оборудование для целлюлозо-бумажной промышленности не производим, ни линотипов и ротационных машин, и качественные краски в основном в Германии закупаем… Так что на все это валюту придется просить!

– Само собой, – не принимаю его сомнений. – Но вам и карты в руки: сами и подсчитайте, сколько надо будет добавить на эти цели в строку «лимит валютных расходов».

Обсуждение порядком затянулось, и разошлись мы уже после окончания рабочего дня. Но зато старт этому замыслу дан. Правда, к «Свободной опере» на Большой Дмитровке (бывший оперный театр С.И.Зимина, а ныне филиал Большого Театра), куда мы должны были пойти сегодня с Лидой, успеваю в обрез. С купленным у «Метрополя» в спешке, не торгуясь, букетом цветов подлетаю к жене, целую ее в щеку и веду к театральному подъезду.

Сегодня дают «Трильби» Юрасовского, где блистают молодые солисты Глафира Жуковская и Александр Пирогов. На Лиду трагическая история «безголосой» девушки Трильби и гипнотизера Свенгали, сумевшего внушить ей необычайные вокальные способности, но не сумевшего пробудить любовь к себе, представленная солистами с необычайно искренним чувством, произвела очень глубокое впечатление.

Всю дорогу до дома жена молчала, даже за ужином. И лишь перед сном она вдруг обняла меня и прошептала:

– А вдруг я тебя тоже загипнотизировала? Вот очнешься ты, стряхнешь наваждение, и отвернешься от меня…

– Ну уж нет! – с возмущением отвечаю ей. – Как же я от тебя отвернусь? Ты просто не представляешь, какое гипнотическое действие оказываешь, когда я обнимаю тебя и ощущаю «Вальтер» за подвязкой… – а мои пальцы в этот момент легкими касаниями, сначала шелка чулка, а затем и нежной, гораздо нежнее шелка, кожи над ним – удостоверяются в наличии на месте указанного предмета.

– Да ну тебя, – непроизвольно прыснув, Лида бьет меня кулачками в грудь, а я стискиваю ее в объятиях еще крепче и тянусь к ее сладким губам.

Глава 9

Совнарком дает добро…

В разгар сезона летних отпусков с билетами на юг в 1926 году дела обстояли не настолько паршиво, как представлялось когда-то из начала XXI века. Примерно как в позднесоветское время: надо было хватать билеты сразу, как открывалась предварительная продажа, поскольку уже за три недели до отъезда шансы приобрести места хоть на какой-нибудь поезд становились весьма призрачными. Посему кассы Казанского вокзала посещаю заранее и становлюсь владельцем бумажек, удостоверяющих, что места в купейном вагоне поезда, следующего до Симферополя, у нас теперь есть. Не забыл я и о бронировании мест на обратный выезд.

Наше с Лидой путешествие в Саки мало чем отличалось от прошлогоднего. Разве что ветку на Евпаторию все же восстановили, и не пришлось трястись в импровизированном автобусе через жару и пылищу. Пока жена поселялась в лечебнице и договаривалась о процедурах с тем же врачом, который вел ее в прошлом году, отправляюсь в домик, где я снимал комнатку для себя. Хозяева на месте, и все так же готовы принять меня на постой. Немудреные подарки, которые я привез с собой (всего-то лишний походный рюкзак прихватил) – настенные часы для всего семейства, рыболовные снасти и набор инструментов для главы семьи, швейные принадлежности для жены, и шоколадные конфеты для детей – привели их в полное смущение и тихую радость.

Проводим мы три недели отпуска (неделю прихватили за свой счет) тоже весьма похоже на наше прошлое лето в этих местах. Процедуры, гуляние по парку, вылазки на пустую песчаную косу и возвращение в Саки уже под ночным звездным небом. Но вот состояние моей жены несколько отличается от прошлогоднего. Конечно, Лида старается не подавать виду – да и нельзя все время быть мрачной – но все же некая угрюмая сосредоточенность время от времени проскальзывает в ее настроении.

Июльская жара нынешнего года мало чем отличается от жары августа 1925-го, так что пропеклись мы изрядно, да и вес маленько сбросили. Возвращение в Москву сразу же швырнуло нас в водоворот текущих дел. Моя половинка с головой ушла в упорядочение режима секретности на предприятиях Военпрома, вместе с комиссией РКИ и представителями ОГПУ. На меня же навалилась текучка, отложенная и поднакопившаяся за время отпуска, и заботы, связанные с завершением расчетов по нашей первой целевой программе.

Да уж, – назвался груздем, не говори, что не дюж. Однако спецы в ВСНХ подобрались крепкие, и, пока я отсутствовал, сумели проделать значительную часть расчетов. Но пока это были разрозненные прикидки по отдельным направлениям. Теперь же предстояло свести их в общую картину, и посмотреть, на какие итоговые цифры выводят нас наши расчеты.

Мобилизовав специалистов вместе с их помощниками, за несколько дней получаю сводные данные… и хватаюсь за голову. Программа требует двадцать шесть миллиардов золотых рублей капиталовложений за пять лет! Если мне память не изменяет, в известной мне истории первая пятилетка с огромным перенапряжением сил обошлась нам восемнадцатью миллиардами рублей капиталовложений в промышленность (общую цифру, увы, вспомнить не могу). Но двадцать шесть миллиардов только по программе повышения материального и культурного уровня жизни трудящихся!? Да за это мне уже в Госплане голову отвернут, не доводя дело до Наркомфина.

Те же эмоции вызывает у меня строка «Сводный лимит валютных расходов». Да никто нам столько валюты под наши замыслы не даст, все пустят на закупку машин и оборудования.

– Нет, товарищи, – говорю собравшимся в моем кабинете разработчикам программы. – Я, конечно, понимаю, что из этих двадцати шести миллиардов большая часть – это затраты по различным отраслям промышленности. Но все равно – цифра заведомо нереальная.

Мне никто не возражает. Люди грамотные, сами понимают, что наскрести такую сумму капиталовложений негде. Со вздохом выношу вердикт:

– Будем резать!

Жаль, конечно, таких привлекательных наметок, но ничего не поделаешь. В покинутой мною реальности дело вообще решалось за счет снижения благосостояния населения. Если здесь удастся провести индустриализацию в сопровождении пусть мизерных, но все же улучшений, это уже будет огромная победа. Что же нам удастся сохранить? И от чего придется отказаться?

Смотрю на целевые установки программы и начинаю, скрепя сердце перечислять:

– Производство семейных холодильников, стиральных машин и пылесосов вычеркиваем. Оставляем только затраты на инженерно-конструкторские наработки по подготовке выпуска опытных партий. По жилищному строительству – бюджетное финансирование строительства заводских поселков из отдельных домов на одну семью вычеркиваем. Семейные дома, если и будем строить, то за счет ведомственных денег и средств индивидуальных и кооперативных застройщиков. За счет бюджета – только многоквартирные дома. Далее…

Закончив перечисление, отправляю всех пересчитывать программу заново. На следующий день ко мне приходит профессор Каратыгин.

– Тут вот какая штука получается, – недовольно бурчит он. – Вы нам вчера общую сумму валютных лимитов урезали втрое. Так коллеги мне жалуются, что теперь в эти рамки закупка импортного сырья для производства шелковых, шерстяных и хлопчатобумажных тканей никак не влезает. А я-то знаю, что наше сельское хозяйство этих видов сырья производит совершенно недостаточно! Скажем, тонковолокнистого хлопка у нас вообще не выращивают. Что же, нам программу поставок для текстильной промышленности резать? Ведь это сжатие товарных фондов, которые и так скудны донельзя! Если же не дать на село ситец и сукно, боюсь, мужик начнет хлеб придерживать.

Каратыгин – весьма примечательная фигура. Действительный статский советник, землевладелец, он, и пойдя на службу Советской власти, не переставал вести антисоветских разговоров, особенно во время заграничных командировок. За это Дзержинский снял его с поста редактора «Торгово-промышленной газеты», но на работе в ВСНХ оставил, несмотря на многочисленные шепотки ревнителей «классового подхода».

– Евгений Сергеевич, – говорю ему, – вы же у нас планами развития земледелия занимаетесь? Так жду от вас конкретных предложений по замещению импортного сырья для легкой и пищевой промышленности отечественным. Озаботьтесь не только хлопком, шерстью, шелком, но и льном, подсолнечником, сахарной свеклой, табаком, чаем… Ну, не мне вам указывать, на что еще нужно обратить внимание. И ваши предложения – мне на стол, не дожидаясь окончания разработки программы. Чует мое сердце, что это дело срочное, потому что когда индустриализация наберет ход, времени на раскачку нам уже не дадут.

– Батенька, – сердито выговаривает мне Каратыгин, – этакие-то замыслы ведь тоже немалых денег потребуют! И все равно – за год-другой нам расширение местной сырьевой базы не осилить.

– На это деньги выцарапаем, потому что иначе валюту нужно будет тратить, чтобы не оставить промышленность без сырья, – парирую его возражения. – И раз дело это не быстрое, тем более надо разворачиваться немедленно, а не когда жареный петух в темечко клюнет, – в ответ на эти слова профессор недовольно хмурится, но покидает кабинет без продолжения препирательств.

В результате следующая попытка сверстать сводную программу обнаруживает, что импортозамещение по сырью требует не только дополнительных капиталовложений, но и расширения агрономической помощи, дополнительного увеличения выпуска тракторов, специализированных сельхозмашин и инвентаря, и, соответственно, отпуска бензина и керосина селу.

– Виктор Валентинович, – мой помощник, Сергей Константинович Илюхов, проверяющий сводные расчеты, поднимает глаза от бумаг. – Баланс по металлу, мощностям машиностроительных заводов и нефтеперерабатывающих производств не сходится. Придется отказываться от дополнительного выпуска сельхозтехники.

Опережая возражения готового уже возмутиться профессора Каратыгина, бросаю коротко:

– Нет! – и тут же начинаю объяснять. – На сокращение поставок техники на село мы пойти не можем. Сократить придется что-то другое. Придется, наверное, ужимать программу производства пригородных электропоездов, трамваев и автобусов, а от производства троллейбусов оставить только выпуск опытной партии.

– Может быть, пока обойдемся без строительства метрополитена в Москве? Сразу прорву деньжищ и материалов сэкономим, – бросает реплику кто-то.

– Увы, хотя метрополитен влечет за собой огромные затраты, но без него Москва задохнется, – уж в этом-то я уверен, прекрасно помню, как читал в свое время о страшной перегрузке наземного транспорта в столице.

Долго ли, коротко ли, но черновой вариант программы был закончен и отдан на растерзание специалистам Госплана. На совместном заседании Президиума ВСНХ и Президиума Госплана подводились итоги совместной работы наших специалистов. Надо сказать, что мнения госплановцев разделились. Если одни, преимущественно старые спецы, вроде Осадчего или Таубе, считали, что мы размахнулись чересчур широко, то другие, напротив, полагали, что мы недооцениваем возможности развертывания социалистического хозяйства.

Среди последних особенно усердствовал Ю.Ларин, который, запальчиво упрекая нас в неверии в творческие силы пролетариата, не преминул объявить, что эта позиция вытекает из меньшевистского засилья в ВСНХ. Эту фразочку о меньшевистском засилье он пускал в ход уже не первый раз, так что Феликс Эдмундович в своем выступлении счел нужным заметить:

– Ленин часто говорил, что Ю. Ларин любит сплетничать. Это верно. Вот теперь он в разных местах фистулой свистит, что, мол, в ВСНХ – меньшевистское засилие. Пожелаю, чтобы и в других наркоматах было такое же засилие, – заявил председатель ВСНХ. – Это засилие превосходных работников. Разве это плохо? Бывшие меньшевики – Гинзбург, Соколовский, Кафенгауз, Валентинов, как и многие другие, занимающие менее ответственные посты, замечательные работники. Их нужно ценить. Они работают не за страх, а за совесть, всем бы этого пожелал. Мы очень многое потеряли бы, если бы у нас их не было, – подвел он итог.

Через несколько дней переработанный с участием Госплана проект был сверстан, и отправлен за подписями Дзержинского и Крижижановского на рассмотрение в Политбюро. А я обрадовал своих коллег известием, что теперь нам предстоит разработать следующую программу – на этот раз по развитию станкостроения и точного машиностроения. Эту программу предполагалось разрабатывать вместе со свежеиспеченным Государственным комитетом по науке и технике, потому что здесь речь шла о борьбе за научно-техническую самостоятельность СССР. Мало было закупить оборудование и лицензии за границей, пригласить к нам инженеров и техников, и с их помощью начать клепать станки по зарубежным образцам. Надо было срочно начинать учиться разрабатывать, конструировать и производить станки и машины собственными силами.

Одновременно отдел Гинзбурга вместе с Шуховым и Графтио, которых привлекли к делу по моему настоянию, готовил предложения для Куйбышева (на этот раз как для руководителя Госстандарта) по системе планирования и организации строительных работ, которые должны были быть закреплены в общесоюзных стандартах. В частности, планирование жилищного строительства для новых фабрик и заводов передавалось в руки местных органов Советской власти, чтобы заводские поселки не проектировались ведомствами кто в лес, кто по дрова, и без всякого учета сложившихся поселений.

Тем временем на меня снова вышел Трилиссер.

– Виктор Валентинович! – с некоторой укоризной в голосе начал он. – Вы забрасываете меня разного рода заманчивыми предложениями, но почему-то упорно отказываетесь принимать участие в их реализации! Как мне это расценивать – как саботаж или как уклонение от ответственности?

– Как саботаж и уход от ответственности вы, Михаил Абрамович, должны были бы расценивать мои действия в том случае, если бы я забросил свои обязанности в ВСНХ ради того, чтобы бы поковыряться в делах ГПУ, – не остался я в долгу у своего собеседника.

Голос в телефонной трубке коротко хмыкнул, и дальнейший разговор съехал уже на уговоры, без обвинений в саботаже. Тем не менее, на этот раз милейший Михаил Абрамович вцепился в меня бульдожьей хваткой, и я чувствовал – не стряхнуть. Однако через мое категорическое «нет» Трилиссеру пробиться не удалось. И тогда он нашел, как надавить на меня более мощным авторитетом.

– Виктор Валентинович, – когда я после очередного звонка поднял телефонную трубку, в ней раздался голос Дзержинского. – Я бы очень настоятельно просил бы вас не отказать в своей помощи ИНО ОГПУ в деле налаживания экономической и научно-технической разведки. – Так, Михаил Абрамович пустил в ход тяжелую артиллерию.

Подавив непроизвольно рвущийся из моей груди жалобный вздох, отвечаю:

– Вы же знаете, Феликс Эдмундович, что Вам (именно так, с большой буквы) я отказать не могу.

Но все же и отдаваться полностью в руки ОГПУ мне не хотелось. После отчаянного торга сошлись на компромиссе: пусть Осецкий становится внештатным консультантом заместителя председателя ОГПУ.

– А вот допусков мне не надо. Советовать согласен, а ваших секретных материалов видеть не желаю, – заявляю со всей категоричностью.

На заседание Политбюро, обсуждавшее проект программы по подъему материального и культурного уровня жизни трудящихся, никого из разработчиков не пригласили. Разве что Кржижановского позвали, как председателя Госплана. Хорошо, что Дзержинский – член Политбюро, и было кому отстаивать нашу позицию. Что же, не судьба мне на этот раз поглядеть на весь партийный ареопаг в узком кругу. Так-то, на Пленуме ЦК, я их всех имел счастье лицезреть, а вот посидеть за одним столом – пока не доводилось. Ладно, шутки в сторону…

На следующий день, с утра, караулю Феликса Эдмундовича у кабинета, – не терпится узнать результаты затянувшегося за полночь заседания Политбюро.

– Приняли, – кивает мне явно не выспавшийся Дзержинский. Да, ведь ему же еще делами ОГПУ заниматься приходится. – Но с поправками.

– Надеюсь, не в сторону увеличения? – интересуюсь с тревогой. С них станется – накинут на цифры десяток-другой процентов, развалят все балансовые соотношения, а отвечать потом мне!

– Нет, напротив, – объясняет председатель ВСНХ СССР. – Срезали 16% с валютной квоты, понизили общую сумму капиталовложений на 12%, и еще кое-что по мелочи. Надо срочно готовить вариант с поправками на Совнарком. Заседание назначено на 14 сентября, – говорит Дзержинский, заходя вместе со мной в свой кабинет. – И не думайте, что все пройдет так гладко, как на Политбюро. Там соберутся главы наркоматов и ведомств, которым надо будет под нашу программу подстраиваться, и уж они будут каждый терзать наши расчеты со своей ведомственной колокольни.

Похоже, на Совнаркоме страсти и в самом деле будут нешуточные. Но, если санкция Политбюро есть (пусть они и покорежили малость плод рук наших), то все равно – прорвемся! Главное ведь для меня было – заманить в ловушку наших партийных лидеров. Принимая эту программу, они связывают себя определенными обязательствами, которые народом будут восприняты как обещания. И уж тут дороги назад не будет. Конечно, если сочтут необходимым, то программу обкорнают – мама, не горюй! Но полностью отвернуться от нее руководство уже не сможет. Тем более, если удастся и остальные программы, и государственные заказы, и Генеральный план привязать при составлении к балансовым расчетам по уровню жизни трудящихся. Полностью выскочить из этих расчетов будет уже трудновато.

Хотя я и верил в то, что санкция Политбюро уже решила судьбу программы, на Совнаркоме пришлось повертеться ужом. И меня, и Кржижановского, и Дзержинского засыпали градом вопросов. Сокольников вообще чуть не криком кричал:

– Что это за нелепое прожектерство? Какой бюджет выдержит строительство подобных воздушных замков? Если мы откроем неограниченный кредит на эту утопию, обменный курс рубля не выдержит и рухнет. У нас просто-напросто не хватит средств на поддержку курса. Вы что же, хотите, чтобы разразилась инфляция?

Вы думаете, я обиделся на Сокольникова и полез ему возражать? Да ничего подобного! Потому что для нашей программы это выступление было благом, ибо все присутствующие тут же переключились на обсуждение политики Наркомфина.

Пятаков и зам главы Госбанка Шейнман требовали отказаться от конвертируемости червонца, и вообще не обращать внимания на поддержку его курса, прекратить, как они говорили, бессмысленную растрату средств на валютные интервенции. Удивительно, но их поддержал такой завзятый «рыночник», как Громан из Госплана. Наверное, ведомственная принадлежность сработала. А вот Сокольников и председатель Госбанка (точнее, врио председателя) Туманов отчаянно отстаивали свои прежние позиции.

Видя, что страсти накалились, решаюсь все-таки влезть в этот спор и предложить компромисс:

– Товарищи! Давайте не будем впадать в крайности. А то мы тут договоримся до обвинений друг друга во всяческих уклонах, – при этих словах в зале заседаний раздались нервные смешки. – Развертывание социалистической реконструкции народного хозяйства неизбежно заставит нас принять чрезвычайные финансовые меры для ее обеспечения. Но это не значит, что мы должны ради этого обрушить наш рубль. С устойчивым рублем провести индустриализацию будет все же легче, чем без оного. Поэтому предлагаю записать в наше решение следующее:

1. Валютные интервенции, как за рубежом, так и внутри страны прекратить.

2. Отказаться от конвертируемости червонца на внешних рынках, полностью прекратить вывоз червонца за границу.

3. Внутреннюю конвертируемость червонца сохранить лишь для обеспечения зарубежных командировок и туристических поездок.

4. Поддержать политику Наркомфина по строгому соблюдению баланса товарно-денежного обращения внутри страны и допускать эмиссию лишь строго в той мере, какая необходима для обслуживания расширяющегося оборота, чтобы исключить возникновение инфляции.

Вы думаете, на этом мне удалось примирить спорщиков? Не тут-то было! Больше того, теперь все они с удвоенным ожесточением, отложив свои распри, дружно обрушились на непрошенного миротворца! Но мне показалось, что и Рыков, и Дзержинский, и Сталин смотрят на меня если и не одобрительно, то заинтересовано.

Но не это главное. А главное, что истощив силы в спорах о финансовой политике, Совнарком уже довольно вяло потрепал нашу целевую программу, и, наконец, родил постановление от 14 сентября 1926 года, которым эта программа была одобрена. Более того, именно ее было рекомендовано положить в основу дальнейшей работы над Генеральным планом социалистической реконструкции народного хозяйства на пятилетие.

Пятилетний план пока только начинал разрабатываться, но первые шаги индустриализация уже делала. И вместе с развитием индустриализации росло городское население. Росло быстрее, чем крестьянам удавалось поднять производство сельскохозяйственных продуктов. А вытащить дополнительный хлеб из деревни можно было только двумя путями – либо силой (в какие бы формы она ни облекалась), либо встречным предложением пользующихся спросом товаров по приемлемым для крестьянина ценам.

Дать такие товары в достатке наша государственная промышленность не могла: если общий объем промышленного производства в 1926 году уже почти поднялся до уровня 1913 года, то с потребительскими товарами было хуже, а с некоторыми из них – и совсем худо, да еще цены стояли куда как выше довоенных. Поэтому основные свои усилия в 1926 году мне пришлось положить на то, чтобы убедить наше партийное руководство произвести маневр, если и не равнозначный переходу к новой экономической политике, то уж на треть значимости такого перехода явно могущий потянуть. Битва тогда была совсем нешуточная, и мне до сих пор не верится, что выиграть ее все-таки удалось.

Единственная ударная сила, которая тогда имелась в моем распоряжении – мой прямой начальник Феликс Эдмундович Дзержинский. Поэтому сначала надо было убедить его. Но вопрос был слишком серьезен, чтобы обойтись только поддержкой Феликса Эдмундовича. Ту идею, которую следовало протолкнуть, могли бы, наверное, поддержать также Бухарин и Рыков. А Сталин? А Сталин пока нуждается в поддержке этих фигур для обеспечения устойчивого большинства в Политбюро. И если он не сочтет задуманный поворот вовсе уж неприемлемым, то становиться поперек не станет.

Но пока тайный замысел обдумывался со всех сторон, у меня мелькнула парадоксальная мысль: тот, кто нам мешает, тот нам и поможет… Нет, этот человек сейчас не занимает высоких партийных и государственных постов. Но вся партийная верхушка, да и значительная часть рядовых партийцев хорошо знает подпись «Ю.Ларин» (псевдоним Михаила Залмановича Лурье) – да-да, тот самый, что пенял Дзержинскому на «меньшевистское засилье» в ВСНХ. И если мне не изменяет память, этот человек как раз сейчас собирает материал для своей книги о частном капитале в СССР. Судя по этой книге, отношение Ларина к частнику весьма нелицеприятное, – как и к безрукости и продажности государственных чиновников, имеющих дело с частным капиталом. Однако он человек, склонный к парадоксальным решениям и неожиданным поворотам. Вот на этом и попробую сыграть.

Пусть Ю.Ларин выступит, не отклоняясь от своего негативного взгляда на советскую буржуазию, но воткнет шпильку и нашей бюрократии, поставив вопрос ребром – кто кого использует: советское государство частника, или частник советское государство? Тогда, под шумок поднятого им скандала, проявление инициативы по тому же вопросу не будет уже выглядеть неожиданным и непонятным.

Мой визит к Ларину оказался вполне успешным. Придя к нему под предлогом консультации по вопросам взаимодействия частного капитала и госпромышленности, сначала терпеливо выслушиваю ворох фактов, которые вываливает на меня партийный журналист.

– Я обратился к помощнику прокурора Союза ССР товарищу Кондурушкину, – сообщает мне он, с трудом опускаясь в кресло (у него была врожденная атрофия мышц), – и смотрите, какие данные я получил! Оказывается, что из частных предпринимателей, дела которых слушались судом в 1924--1926 годах, состояло на государственной службе до 1921 года ни много ни мало 90%. Представляете?

– Ничего себе! – восклицаю в ответ. Я и в самом деле не помнил этих цифр, и поэтому сейчас они произвели на меня немалое впечатление. – Хорошо хоть, что мы освободились от этих паршивых овец.

– Если бы! Похоже, наличие хозяйственных преступлений за душой является у нас едва ли не лучшей рекомендацией при поступлении на госслужбу! – с сарказмом откликается на мои слова Ларин. – Иначе чем объяснить, что из всех служащих, которые в 1924--1926 годах совершали хозяйственные преступления, было уже осуждено раньше за подобные же преступления примерно 80%?

– Так что же выходит? Нас бьет не частник, так сказать, в чистом виде, а, скорее, мы сами в лице нашего чиновничьего аппарата? – удивленно спрашиваю у своего собеседника.

– Как вы сказали? Мы сами? – переспрашивает Ларин. – А что, верно подмечено!

– Михаил Залманович! Это дело так оставлять нельзя, – начинаю подводить его к той цели, ради которой, собственно, я и нанес ему визит. – Вы журналист, вам и карты в руки. Продерите этих чинуш с песочком – и тех, которые воруют без зазрения совести, и тех головотяпов, которые их покрывают. А ведь за их спиной и настоящие саботажники могут прятаться!

Бойкое перо публициста (в бытность свою заместителем председателя ВСНХ РСФСР в разгар гражданской войны он нередко переносил эту бойкость, приправленную полетом фантазии, на хозяйственные дела, вынуждая прочих руководителей Советской Республики подчас хвататься за голову) не заставило себя ждать. И, как говаривал последний генсек ЦК КПСС, «процесс пошел».

Долго убеждать председателя ВСНХ в важности проблемы, поднятой Лариным, мне не пришлось – его и самого беспокоил вопрос взаимоотношения государственных хозорганов с частником. В результате ЦК ВКП(б) создал комиссию по частному капиталу во главе с Дзержинским, и поручил этой комиссии представить соответствующий проект резолюции к очередному Пленуму ЦК. А Феликс Эдмундович подготовку проекта взвалил, на кого бы вы думали? – Правильно, на вашего покорного слугу.

Подготовленный комиссией Дзержинского проект вызвал разногласия еще до Пленума ЦК, при его обсуждении на Политбюро. Против высказался Каменев, весьма критически отнесся к предложенным путям использования частного капитала и Троцкий. Однако поддержка со стороны Рыкова, Томского, Бухарина заставила колеблющегося Сталина принять их сторону, и проект был вынесен на сентябрьский Пленум ЦК ВКП(б). Но и там баталии разгорелись тоже нешуточные.

Каменев, как ни странно, уже не слишком рвался отстаивать свою негативную позицию. А вот Зиновьев разошелся вовсю. Стенограмма Пленума отразила полыхавшие там страсти.

Г.Е.Зиновьев:

– Нам предлагают сменить линию на вытеснение частного капитала линией на сотрудничество с частным капиталом. Теперь, значит, НЭП прикажете трактовать даже не как временное отступление, а как стоячее болото, из которого мы вылезать уже не собираемся?

(Реплика из зала: Линию на вытеснение частника никто не отменяет!)

– Да, на словах не отменяет. На словах! А на деле из представленного проекта прекрасно видно, что получится: частник с удвоенной энергией присосется к нашему государственному хозяйству, и будет успешно набивать свой карман за счет рабочих и крестьян! Надежды на то, что частник даст товар для обмена на крестьянский хлеб, по меньшей мере, наивны. Даже если что-то и даст, то как бы от этого не стало еще хуже. Ведь в таком случае частник усилит свои позиции на хлебном рынке. Вы этого хотите?

Кандидат в члены ЦК Рыскулов:

– Товарищи явно не задумались над тем, какое впечатление подобного рода решения могут произвести за рубежом. Это же будет расценено как признание слабости Советской власти, раз она решила не просто разрешить частный капитал, а еще и на поклон к нему идти собирается, к сотрудничеству приглашает! Империалисты непременно воспользуются этим в пропагандистских целях, раздуют кадило, как они умеют. А вот среди коммунистов, среди рабочих такие бумажки способны посеять только уныние и растерянность. Неужели ради сиюминутных выгод, да и то сомнительных, мы должны жертвовать делом мировой революции?

И с особенно резкими выпадами выступил Пятаков:

– Зачем товарищи предлагают нам такой странный выверт с частным капиталом? Я скажу вам, зачем! Затем, что большинство ЦК не имеет ясной и твердой линии в деле социалистического строительства!

(Шум в зале).

– Этот, с позволения сказать, проект, – не что иное, как отражение растерянности большинства перед встающими грандиозными задачами движения вперед, к социализму. Большинство не может или не хочет предпринять действительные усилия по продвижению программы подлинной социалистической индустриализации, и потому хватается за всякие костыли и гнилые подпорки в виде частного капитала. Разумеется, к вящему удовольствию тех советских чиновников, которые давно уже привыкли обделывать темные делишки в союзе с новой буржуазией. Так теперь им еще делают подарок, предлагая легализовать такого рода взаимовыгодные услуги!

(Шум в зале).

– Разве такие недопустимые колебания перед лицом буржуазной опасности имели место, если бы мы настойчиво проводили политику ускоренного развития нашей советской промышленности? Не получается ли так, что руководство ВСНХ этой резолюцией стремится прикрыть собственную неспособность обеспечить необходимые темпы промышленного роста?

(Шум в зале. Тов. Дзержинский: Григорий, что ты несешь?).

– Я сам вхожу в руководство ВСНХ, но мне наплевать на ведомственную честь мундира. Я прямо скажу: цифры свидетельствуют о том, что в ВСНХ не наблюдается решимости в деле расширения нашей промышленности, в деле наращивания капитальных затрат для создания новых производств.

(Тов. Дзержинский: Григорий, имей совесть!)

– Это беда не одного лишь ВСНХ. Это – следствие всей той недопустимой вялости и неопределенности экономической политики, которая характерна в последнее время для линии большинства. Вместо диктатуры пролетариата у нас установилась диктатура Наркомфина, когда все решения в экономической области определяются не классовыми интересами рабочих, а жалобами Сокольникова на угрозу сбалансированному бюджету и курсу червонца. Что же мы теперь, курсу червонца как священной корове поклоняться должны? И вот теперь нам вместо программы наступления социализма по всему фронту предлагают очередной отступательный маневр. Нет, это уже черт знает что такое!

После таких выпадов Дзержинский не сдержался и немедленно взял слово.

Дзержинский:

– Что предлагают нам выступавшие здесь ораторы от оппозиции? Ничего, кроме лозунгов и пустой трескотни. В проекте резолюции были ясно обозначены проблемы, на решение которых она нацелена. И что же, оппозиция сказала хоть слово об этих проблемах, предложила нам хотя бы какие-нибудь способы их решения? Ничего, кроме перемежающихся криков «Долой!» и «Ура! Вперед!» мы тут не услышали.

Дзержинский побледнел и прижал левую руку к груди. У меня тревожно екнуло внутри – ведь именно в 1926 году, как раз на Пленуме ЦК, и тоже после полемики с Пятаковым, Феликса Эдмундовича настиг сердечный приступ, который свел его в могилу. Председатель ВСНХ между тем продолжал:

– Особенно странно мне слышать такие речи от моего заместителя. Я всегда считал Пятакова хорошим организатором и грамотным экономистом. Только вот сегодня от него слышны только дезорганизаторские выкрики, не покоящиеся ни на каком экономическом расчете. Расчет здесь, наверное, все-таки есть, но это не экономический расчет, а расчет оппозиционного политикана!

(Одобрительный гул в зале).

– Не менее странно слышать речи о том, что империалисты ухватятся за нашу резолюцию, как за признание слабости, а товарищи рабочие впадут от такого признания в уныние. Неужели не ясно, что мы можем пойти на известное сотрудничество с частным капиталом именно потому, что мы стали значительно сильнее, чем раньше, и небольшой капиталистический сектор не представляет теперь для нас серьезной угрозы? Неужели не ясно, что признание правды, даже если она для нас в чем-то и неприятна, есть не признак нашей слабости, а признак нашей силы?

– Наша задача – полное использование частного капитала, отнюдь не ставка на его уничтожение, о чем упорно многие думают. Я против частного капитала в большом и даже среднем опте, но считаю, что без низового частного торговца нам никак сейчас обойтись нельзя. Без хорошо поставленной торговли нет удовлетворения потребностей населения, а наладить это дело немедленно только с помощью кооперации и государственной торговли я не вижу возможности. Я ничего не имею против крестьянина, который, заработав 100 или 200 рублей, занялся бы в деревне торговлей. Прогрессом является каждый торговый пункт, появляющийся там, где ныне нет и признаков торговли, откуда нужно за 20-25 километров ехать для покупки фунта сахара или бутылки керосина. Но чтобы частный торговец, в особенности в деревне, не грабил, не спекулировал, – его нужно поставить в здоровые условия, взять под защиту от местных администраторов, ведущих, вопреки постановлению партии, политику удушения частного торговца.

Дзержинский, не отнимая левой руки от груди, глотнул воды из стакана и снова обратился к Пленуму:

– Я, как член Политбюро и председатель ВСНХ, целиком разделяю ответственность за ту экономическую политику, которую ведет большинство нашего ЦК, опираясь на решения съезда партии. И я ответственно заявляю: никакой вялости, никакой боязни идти вперед, к социализму, никаких помыслов об отступлении в этой политике нет!

(Одобрительный гул в зале). Феликс Эдмундович прижал к груди уже обе руки, а его бледность заставила тревожно переглядываться некоторых сидящих в президиуме Пленума. Но Дзержинский пока не собирался покидать трибуну. В короткую паузу вклинился голос Каменева:

– Не может быть иного пути для создания достаточных для индустриализации накоплений, как поддержание высоких промышленных цен. Заодно это ограничит чрезмерное обогащение деревенской верхушки.

Дзержинский немедленно и весьма запальчиво возражает ему:

– Вот несчастье! Наши государственные деятели боятся благосостояния деревни. Но ведь нельзя индустриализировать страну, если со страхом говорить о благосостоянии деревни. А высокие промышленные цены прикрывают у вас в Наркомвнуторге неслыханные накладные расходы из-за неприлично раздутого бюрократического аппарата. Ваша работа там никуда не годна. Вот почему вы боитесь конкуренции частника!

Каменев обиженно повышает голос:

– Не годна? Я в Наркомторге всего четыре месяца. Что за это время можно успеть?

Но председатель ВСНХ бросает ему в ответ:

– Вы, товарищ Каменев, если будете управлять комиссариатом не четыре месяца, а сорок четыре года – все равно на это не будете годны. Вы не работаете, а занимаетесь политиканством. Я могу вам это сказать, вы знаете, в чем мое отличие от вас, в чем моя сила. Я не щажу себя, никогда не щажу. Поэтому вы здесь все меня любите и мне верите. Я никогда не кривлю душою. Если я вижу, что у нас непорядки, я со всей силой обрушиваюсь на них.

(Одобрительный гул в зале. Выкрики: Верно!)

– Я прихожу прямо в ужас от нашей системы управления, этой неслыханной возни со всевозможными согласованиями и неслыханным бюрократизмом. Но, несмотря на это, мы не кричим, что революция переродилась. Вместо этого у нас, в ВСНХ, и я, и мы все делаем всё возможное, чтобы обеспечить рост нашей промышленности. Товарищ Сокольников, может быть, подчас чересчур усердно защищает ведомственную позицию Наркомфина. И я с ним не раз на этой почве крепко ругался. Но разве может экономически грамотный человек в здравом уме требовать во имя роста промышленности требовать безудержного расширения кредита, чтобы послать к черту весь наш бюджет, и угробить наш с таким трудом восстановленный курс рубля? Это будет означать возвращение к экономической разрухе времен гражданской войны. А болтовня о какой-то диктатуре Наркомфина – это несерьезно. Крепкий рубль и сбалансированный бюджет – это не политика лично Сокольникова, это наша общая политика. Но здоровые финансы для нас не самоцель, а необходимое средство обеспечения главной задачи. Главная же задача у нас сейчас – укрепление и рост социалистической промышленности ради развернутого наступления социализма по всему фронту!

При этих словах Феликс Эдмундович пошатнулся и ухватился одной рукой за трибуну. Несколько человек (и я в том числе) подскочили к нему и помогли пройти в соседнюю комнату. Дзержинского уложили на диван, кто-то послал за врачом.

– Феликс Эдмундович, нитроглицерин у вас с собой? – с тревогой интересуюсь у него.

Он вялым движением тянется к карману пиджака. Опережая это движение, достаю из его кармана баночку, отвинчиваю крышку и запихиваю шоколадное драже ему в рот. Через несколько минут появляется врач. Пощупав пульс, он озабоченно хмурится:

– Лежать, не вставать. Сейчас я принесу капли.

– Хорошо, – тихо отвечает Дзержинский. – Отлежусь немного, а потом пойду к себе на квартиру.

– Вы что? – взвиваюсь я ракетой. Тут же нет ни реанимаций, ни аорто-коронарного шунтирования, ни электродефибрилляторов. Капельницы, небось, и той нет… – В самоубийцы хотите записаться? Лежать!! По меньшей мере, несколько дней лежать. И если передвигаться, то только в лежачем положении, на носилках.

– Молодой человек прав, – поддерживает меня седенький эскулап. – В вашей ситуации лежать – это самое лучшее поведение. Иначе можно заработать разрыв сердца, голубчик!

Злой, как черт, возвращаюсь в зал заседаний, нагло лезу прямо в президиум и выторговываю у них выступление. Хотя я только кандидат в члены ЦК, право совещательного голоса у меня есть.

Вот что отразила стенограмма.

Тов. Осецкий:

– Проект обсуждаемой сейчас резолюции является плодом интенсивной коллективной работы. Но поскольку исходный вариант, который потом подвергался критике и доработке, написан моей рукой, я разделяю ответственность за все, там сказанное, и считаю своим долгом решительно отвергнуть нападки на общую линию этого проекта. Не забываем ли мы с вами о том, для чего вообще допустили частный капитал? Похоже, призыв Ленина «учиться торговать!» прошел мимо ушей очень многих наших ответственных работников. Научились мы торговать лучше, чем частник? Нет! А значит, вопрос о вытеснении частного капитала повисает в воздухе.

– К сожалению, в партии по отношению к частнику фактически сложились две основных линии. Одни товарищи считают, что надо нашу новую буржуазию зажать как можно сильнее, и в ближайшей перспективе окончательно свернуть ей шею. Другие полагают, что пусть еще немного поживет, а шею мы ей обязательно свернем, но малость попозже. Обе эти линии, товарищи, ни к черту не годятся, ибо не дают ответа на вопрос, который я только что поставил: а зачем мы вообще признали право частного капитала на существование? Мы признали его для того, чтобы использовать в социалистическом строительстве, поскольку одними собственными усилиями поднять хозяйство оказались не в состоянии. Вот что писал Ленин: «…Мы должны использовать капитализм (в особенности направляя его в русло государственного капитализма) как посредствующее звено между мелким производством и социализмом». Задушить частника – невелика хитрость, а вы попробуйте повернуть дело так, чтобы его руками строить мостки, ведущие к социализму! «…Создать капитализм, подчиненный государству и служащий ему» – именно так ставил проблему Владимир Ильич, и я не вижу, почему мы должны от этой линии отказываться.

(Шум в зале).

– Здесь, правда, приходится слышать разговоры, что мы свое хозяйство восстановили, и потому частник нам уже не нужен, он только мешает, а потому – долой его, и как можно скорее. Извините, но большей ерунды придумать невозможно.

(Тов. Зиновьев: Вот-вот! Вы против вытеснения частного капитала!). Не обращая внимания на выкрик Григория Евсеевича, обращаюсь к залу:

– Нам сейчас предстоит сконцентрировать колоссальные усилия на создании современной промышленности, в первую очередь тяжелой. А у нас потребительский рынок хромает на обе ноги. Товарный голод есть реальность, он бьет и по рабочим, и по крестьянам, он бьет по политике хлебозаготовок, ибо крестьянин продаст нам достаточное количество хлеба только в том случае, если нам будет что предложить ему в обмен. Некоторые паникеры делает из этого вывод, что нам надо начинать с «ситцевой индустриализации». Думаю, все присутствующие, как бы мы ни спорили по другим вопросам, согласятся, что этот путь нам не годится. У нас нет возможности десятки лет потихоньку-полегоньку готовить индустриализацию с ситцевого конца. Но как же тогда быть?

– Когда армия организует наступление, то она собирает главные силы для удара на одном, решающем участке, а другие прикрывает теми войсками, что послабее. Нельзя быть сильным одновременно везде – пусть товарищи военные меня поправят, если я глупость сморозил. (Реплика из президиума. Тов. Фрунзе: Почему глупость? В общем, так оно и есть). Так же надо поступить и нам – сконцентрируем усилия на группе «А» промышленности, а дыру по группе «Б» пусть временно, хотя бы на ближайшие пять-семь лет, закроет частник. Полностью этот сектор ему на откуп мы отдавать не собираемся – создадим крупные современные государственные предприятия в группе «Б», чтобы была конкуренция, и, разумеется, снабжение средствами производства и кредит будем держать в своих руках.

– Поймите: мы не на поклон предлагаем идти к частному капиталу, а дать буржую выбор – пойти на сотрудничество с нами, и тогда у него есть перспектива, что его экспроприируют в мягких формах, постепенно, не вызывая резких перемен в его личной судьбе. Если умеет хозяйствовать и подчиняться нашим законам и государственной дисциплине – пусть становится в перспективе директором уже на смешанном, либо на советском или кооперативном предприятии. Либо будем давить без нежностей – кого экономически, а кого и через суд.

– Кстати, нечто подобное можно будет, с известными изменениями, провести и по отношению к зажиточному крестьянину – расколоть возможный кулацкий фронт против обобществления сельского хозяйства. Конечно, злостному кулаку, ростовщику, спекулянту с нами никак не по пути и их придется ломать безжалостно. Но не каждый зажиточный – кулак, и если хотя бы часть удастся увлечь на путь добровольного включения в коллективы – это уже будет выигрыш.

(Тов. Рыскулов: Кулака за собой в социализм тащить собираетесь? Шум в зале. Выкрики: Не перебивайте!)

– Затоптать частный капитал кажется просто, но это такая простота, которая, как говорится, хуже воровства. Социализм – это не только хозяйство без капиталистов. Это хозяйство, которое стоит экономически выше капиталистического уклада. Нам предстоит победить капитал не одними лишь запретами, не одной лишь экспроприацией – это оружие мы использовали для завоевания командных высот в экономике и вовсе не собираемся от этих завоеваний отказываться. Но теперь нам предстоит победить буржуазию экономически, и только тогда можно будет говорить о победе социализма. Не стоит забывать, что за рубежами СССР находится капитал гораздо более мощный, гораздо более работоспособный, гораздо более изворотливый. И если мы хотим двинуть вперед мировую революцию, то мы должны доказать, что умеем хозяйствовать лучше их. Без этого всякие разговоры о победе над буржуазией – пустая трескотня! – этим резким выпадом заканчиваю свое выступление.

Большинство явно склонялось в пользу резолюции, однако когда дело дошло до поправок, развернулось сражение не менее яростное, чем во время дискуссии. Тем не менее, к концу дня резолюция все же была принята.

О политике в отношении частного капитала

Постановление Пленума ЦК ВКП(б) от 19 сентября 1926 года

Подтверждая линию на постепенное вытеснение частного капитала, партия предостерегает от всякой необдуманности и поспешности в этом вопросе. Имеющееся у некоторых наших партийных и хозяйственных деятелей желание вытеснить частный капитал путем создания для него невыносимых условий (за счет чрезвычайного повышения налогов, ставок арендной платы, отсечения от внешней торговли, создания затруднений с регистрацией и т.д.) является как раз проявлением такой необдуманности и поспешности. Вытеснение частного капитала может происходить лишь по мере роста эффективности обобществленного сектора, а такое «вытеснение», которое покоится на чисто административном нажиме, и на деле приводит лишь к ухудшению снабжения населения, не может быть признано правильной партийной линией.

Для решения вопросов роста материального благосостояния трудящихся партия и Советское правительство готовы пойти даже на известное сотрудничество с частным капиталом, однако лишь в той мере, в какой представители частного производства и торговли:

1) принимают на себя и исполняют обязательства по реализации наметок государственной программы улучшения материального благосостояния трудящихся, принятой СНК СССР 14 сентября сего года;

2) образуют смешанные частно-государственные общества;

3) осуществляют полный или частичный переход на устав кооперативного товарищества путем наделения работников паями своего предприятия за счет участия работников в прибылях такового;

4) следуют рекомендациям ВЦСПС и Наркомтруда в части нормирования производства, условий и оплаты труда.

Тем частным предприятиям, которые соответствуют оговоренным выше условиям, могут предоставляться некоторые льготы по налогообложению, по ставкам арендной платы, по кредитам, по заключению договоров снабжения с государственными трестами и синдикатами, по выделению валютных лимитов и оформлению лицензий на ввоз товаров. Для реализации этих предложений ЦК ВКП(б) предлагает создать постоянно действующий комитет по работе с частными предпринимателями при СНК СССР. Задачей этого комитета будет являться контроль над предоставлением льгот частным предпринимателям строго на оговоренных выше условиях участия в действительном исполнении государственных программ и заказов, и пресечение всякого рода мошеннического и недобросовестного использования этих льгот, как со стороны частника, так и со стороны хозорганов.

В то же время Советское государство будет продолжать беспощадную борьбу с теми представителями частного капитала, кто встает на путь хищений, спекуляции, мошенничества, нарушения трудового законодательства и т.п.

В отношении вытеснения частного капитала линия Советского правительства должна состоять в первоочередной замене частника государственными и кооперативными организациями в оптовой торговле, поскольку там наиболее сильны тенденции к проведению чисто спекулятивных операций крупного масштаба. В то же время вытеснение частного капитала из розничной сети и из производственного сектора возможно только в той мере, в какой государственный и кооперативный сектор сумеет не только полностью заменить частника, но и превзойти его в эффективности производства и обслуживания населения.

Не закрывая глаза на эксплуататорскую сущность частного капитала, как и на те обстоятельства, которые вызвали к жизни новую экономическую политику, предусматривающую, в том числе, допущение частного предпринимательства, ЦК ВКП(б) рассматривает, как наиболее перспективный, такой путь вытеснения частного капитала, который основан на постепенном вовлечении его в систему планового хозяйства и постепенном преобразовании частной собственности в общественную. Указанные выше условия и есть первые шаги к такому преобразованию.

«Мы ценим коммунизм только тогда, когда он обоснован экономически» – писал Владимир Ильич Ленин. Партия и впредь будет строить свое продвижение вперед в деле социалистического строительства на строгом экономическом расчете, ставя на первое место не лозунги и победные рапорты, а укрепление экономического положения Советской республики, рост обеспеченности трудящегося населения.

Выходя из зала заседаний Пленума, чувствую, что меня пошатывает. Похожее ощущение бывает после заплыва на скорость в бассейне. Как только начинаешь вылезать из воды, сразу понимаешь, как тебя вымотал этот заплыв. Но меня не оставляет мысль, что если бы не XIV съезд, поколебавший позиции как раз левых загибщиков, то вообще бы у меня ничего не вышло.

Глава 10

Станки, тракторы, алмазы…

Сентябрьский Пленум ЦК ВКП(б), помимо принятия постановления о политике в отношении частного капитала, имел и еще одно последствие. После резких нападок Пятакова на политику ЦК и на своего непосредственного начальника он был снят с поста заместителя председателя ВСНХ и на это место Дзержинский предложил меня. Совнарком утвердил, еще раз напомнив, что на мне лежит ответственность за подготовку Генерального плана на пятилетие, в той части, которая касается промышленности.

Что же, от ответственности я бегать не привык. И Планово-экономическое управление с головой ушло в разработку программы по развитию станкостроения и точного машиностроения. Но тут я не спешил с раздачей ценных указаний о целевых установках программы. Здесь очень многое зависело от технических знаний, которых мне явно недоставало (несмотря на образование, полученное Осецким в Брюсселе). Поэтому первое совещание группы было проведено с участием специалистов Государственного комитета по науке и технике и начальника отдела научно-технической разведки ОГПУ Слуцкого.

Во-первых, надо было досконально разобраться в том, что мы собираемся выпускать на тех станках, которые будет производить наша станкоинструментальная промышленность. Во-вторых, надо было понять, что из станков, инструмента и оснастки мы можем произвести своими силами, для чего потребуется закупать импортные комплектующие, а что целиком придется приобретать за рубежом.

Луцкой порадовал: их отделом была получена и уже экспериментально опробована технология получения сверхтвердых инструментальных материалов на основе карбида вольфрама и карбида бора (но я-то знал, что львиную долю работы в этом случае выполнило РУ РККА). Собственным достижением нового отдела ОГПУ была добыча технологии получения карборунда (самого твердого, после алмаза, абразивного материала) в графитовых электропечах Ачесона. Были у наших разведчиков, как подозреваю, и другие технические «находки», но к станкоинструментальной промышленности отношения они не имели.

Однако гораздо больше порадовал Троцкий. Его организаторские способности оказались отнюдь не легендой. В кратчайшие сроки он собрал всех виднейших отечественных специалистов по станкостроению, и даже сумел с их помощью пригласить несколько авторитетных зарубежных консультантов.

– Нам предстоит обеспечить огромный объем работ, рассчитанных на весьма длительную перспективу. Если говорить коротко, то нам нужно научиться производить все, – едва закончив эту фразу, слышу в зале заседаний нарастающий недовольный гул.

– Разумеется, получить все и сразу – нереально, – успокаиваю собравшихся, чтобы меня не приняли за поверхностного авантюриста. – Поэтому надо определиться с ключевыми направлениями машиностроения, которые мы должны обеспечить современным станочным парком в первую очередь. Во-первых, это само станкостроение. Во-вторых, производство автомобильных, авиационных, тракторных, танковых и судовых двигателей. Конечно, и сами автомобили, самолеты, тракторы и т.д. мы тоже будем производить. Но двигатель – сердце этих транспортных машин, и от него в первую очередь зависят их технические характеристики. В-третьих, производство электромоторов, электрогенераторов, турбин, трансформаторов. В-четвертых, производство оборудования для основной химии, нефтехимии, промышленности искусственных удобрений, лакокрасочной промышленности и для производства синтетического каучука. В-пятых, производство строительных машин и механизмов. В-шестых, производство материалов и комплектующих изделий для применения современных индустриальных методов строительства. И, наконец, в-седьмых, производство современной военной техники и вооружений.

Оглядев собравшихся, подвожу промежуточный итог:

– Вот так мне видятся приоритеты, которые мы должны обеспечить станочным парком. Но это только первая приблизительная оценка. Поэтому готов выслушать ваши возражения и дополнения, – и почти сразу у меня мелькнула мысль, вскоре нашедшая зримое подтверждение, что ляпнул я это предложение сгоряча и не подумавши.

«Тут тогда началось – не опишешь в словах…». Первый раз Высоцкого вспомнил. Но и в самом деле, с таким яростным накалом страстей мне еще сталкиваться не приходилось. Всю свою силу воли я мобилизовал на то, чтобы удержать этот неописуемый гвалт в рамках как-то допустимого, принуждая господ (а так же и некоторых товарищей) специалистов говорить хотя бы по очереди. И то, без помощи харизматического рыка и мечущих молнии глаз Льва Давидовича, наверное, не справился бы.

По итогам этого бурного обсуждения в список приоритетов было добавлено еще два: оборудование для черной и цветной металлургии, а так же прокатные станы, и оборудование для легкой и пищевой промышленности. Можно было дописать к получившемуся перечню еще много всякого, – недаром же в начале своей речи сказал, что нам нужно все, – но на этом моим волевым решением список был закрыт. Понятно, что будем и полиграфическое оборудование выпускать, и для целлюлозно-бумажной промышленности, и для оптико-механического производства, и для радиопромышленности, и для фармацевтики… Перечислять можно до бесконечности. Но то, что попало в список приоритетов, надо дать – кровь из носу! Без этого полноценной промышленной структуры не создать. Будет перечисленное – подтянем и все остальное.

Начиная с этого этапа, главную скрипку играли инженеры и конструкторы. Без них разобраться в структуре необходимого нам станочного парка, инструментов, оснастки и т.д. было невозможно. Единственная нота, которую я внес в обсуждение программы по станкостроению – настоял на необходимости разработать и начать производство кузнечно-прессовых машин, предусмотрев обеспечение их соответствующим листовым прокатом. Другой путь обеспечить заметную экономию металла в машиностроительном производстве пока не просматривался. Да, еще сверхточное литье – но это уже не по линии станкостроения.

После того, как структура выпуска была, после чрезвычайно горячих многодневных прений, как-то согласована, настал черед специалистов Планово-экономического управления. Надо было вписать эти замыслы в балансы кадров, металла, электромоторов, капитального строительства, финансов и всего прочего, без чего станки не выпустишь. И опять, как и в нашей первой программе – размахнулись чересчур широко, и пришлось свои аппетиты урезать.

Нашу программу по станкостроению принимали на Совнаркоме уже ближе к зиме. Тоже спорили и ругались, но не так, как по предыдущей программе. Далеко ведь не все из наркомов знали, что такое, например, координатно-расточный станок, или для чего нужен карбид бора. Страсти вскипели по другому поводу. Троцкий выступил за значительное увеличение заложенных в программу ассигнований на прикладные исследования и опытно-конструкторские работы. На него дружно накинулись главы прочих ведомств, отстаивая неприкосновенность каждый своего куска бюджетного пирога.

Неожиданно для многих (но не для меня) в защиту позиции председателя Госкомитета по науке и технике выступил Дзержинский. Отношения между ним и Троцким, некогда довольно сносные, сильно испортились в 1923 году, в период общепартийной дискуссии. И теперь мало кто предполагал, что эти два политика выступят в унисон.

– Вопрос относительно того, чтобы мы подняли на высшую ступень науку и создали товарищеские условия работы нашему техническому персоналу, как низовому, так и верхушечному, является основной задачей, без которой мы экономически победить буржуазную Европу не сможем! – решительно заявил председатель ВСНХ. – Если бы вы ознакомились с положением нашей русской науки в области техники, то вы поразились бы ее успехами в этой области. Но, к сожалению, работы наших ученых кто читает? Не мы. Кто их издает? Не мы. А ими пользуются и их издают англичане, немцы, французы, которые поддерживают и используют ту науку, которую мы не умеем использовать. Это положение совершенно нетерпимо, и отказ повернуться лицом к науке я не могу расценивать иначе, как капитуляцию перед техническим превосходством империалистов! – рубил с плеча Феликс Эдмундович.

Однако там, где речь шла о разделе денег, логические доводы и даже идеология играли не главную роль. Тем не менее, совсем плюнуть и на логику, и на идеологию руководители Советского государства еще не были готовы. Со страшным скрипом (главным генератором которого был, конечно же, Сокольников) финансирование опытно-конструкторских работ по программе станкостроения увеличили на 17%.

На том же ноябрьском заседании Совнаркома СССР зашел спор между руководителями Наркомзема и ВСНХ о том, как распорядиться тогда еще крайне скудными ресурсами тракторов. Мысль о том, что дорогие сельхозмашины надо сконцентрировать в руках государства, никем не оспаривалась. Спор шел только по поводу ведомственной принадлежности конно-тракторных колонн: должен ли призванный объединить их Трактороцентр подчиняться Наркомату земледелия или же стать трестом в составе Высшего Совета народного хозяйства? А еще Наркомзем хотел немалую толику тракторов отдать в совхозы, представители же ВСНХ требовали собирать все тракторы только в Трактороцентре.

Поскольку по обсуждавшемуся вопросу я не был ни докладчиком, ни вообще представителем заинтересованных сторон, да и в заседании Совнаркома участвовал только второй раз, то желание непременно вмешаться в этот спор пришло отнюдь не сразу. Однако складывающаяся ситуация решительно никуда не годилась. Хотя я сам работаю в ВСНХ, но ведь не для защиты же ведомственных амбиций сижу на этом заседании!

– Позвольте? – дождавшись паузы в жарких прениях, громко произношу со своего места, поднимая руку ладонью вперед. – И, получив одобрительный кивок Рыкова, которому, похоже, уже надоело препирательство, все более переходящее на повышенные тона, начинаю:

– Постановка вопроса нашими уважаемыми спорщиками страдает коренным изъяном, – и для подкрепления такого заявления приходится пустить в ход тяжелую артиллерию. – Что писал Энгельс в своем письме Бебелю в 1886 году? «Что при переходе к коммунистическому хозяйству нам придется в широких размерах применять в качестве промежуточного звена кооперативное производство, – в этом Маркс и я никогда не сомневались. Но дело должно быть поставлено так, чтобы общество – следовательно, на первое время государство – удержало за собой собственность на средства производства…». Против этого тут никто не возражает, что уже хорошо. Хотя бы по одному пункту согласие есть! – товарищи, только что наблюдавшие ожесточенную перепалку, при этих словах сдержанно засмеялись.

– Но для чего государство должно удержать за собой собственность? А для того, пишет Энгельс дальше, чтобы «частные интересы кооперативного товарищества не могли бы возобладать над интересами всего общества в целом». И с этим тут никто не спорит. Но значит ли это, что мы должны вовсе игнорировать частные интересы кооперативного товарищества? – в зале заметно некоторое недоумение. Участники заседания не вполне понимают, к чему я клоню. – Если вы еще не забыли статью Владимира Ильича «О кооперации», то там он специально подчеркивал, что кооператив есть наиболее подходящая форма именно для того, чтобы соединить частный интерес с общественным, чтобы, не ущемляя этот частный интерес, повернуть его в русло общего дела.

Шум в зале усилился. Всем стало понятно, что с такими аргументами идеологически меня не подковырнешь. И если возражать, то придется оспаривать уже конкретную целесообразность конкретных решений. А для такого спора конкретику эту самую нужно хорошо знать. Между тем мои аргументы еще не закончились:

– Должно быть коллективное хозяйство безубыточным? – ставлю вопрос и сам на него отвечаю. – Да. Должно оно давать доход и развиваться за счет собственных средств? Да. Должно оно обеспечивать рост материального благополучия своих членов? Да! Можем ли мы игнорировать эти законные интересы? Нет, не можем. А потому предлагаю: государственные машинно-тракторные станции (я машинально употребил знакомый мне термин, с запозданием сообразив, что здесь он еще не придуман) поставить в такие условия, чтобы, с одной стороны, планирование их работы осуществлялось пользователями их услуг – крестьянскими коллективами и советскими хозяйствами, а с другой, чтобы эти коллективы отвечали перед государством за правильное использование техники.

– В коммунах и ТОЗах нет таких специалистов, чтобы это обеспечить! – возразил мне Эммануил Ионович Квиринг, заместитель председателя ВСНХ, который лишь недавно перестал быть моим начальником, когда я с должности руководителя Планово-экономического управления возвысился до равного с ним ранга.

– Верно, нет, – легко соглашаюсь с ним. – Но такие специалисты – агрономы, инженеры, зоотехники, – должны быть в штате самой машинно-тракторной станции (ну, пусть в этой истории сам стану зачинателем названия МТС). Она должна быть центром, объединяющим и квалифицированные кадры, и технику, с тем, чтобы обслуживать все близлежащие хозяйства. МТС должны быть проводниками высокой культуры обобществленного земледелия в крестьянской среде. А крестьянские кооперативы, в свою очередь, должны иметь право голоса в управлении средствами МТС с тем, чтобы станция не превращалась в местного монополиста, в эдакого удельного тракторного князька. Иначе говоря, нам надо найти баланс интересов кооперативов и государства, – подытоживаю свою позицию.

На том заседании согласия достичь не удалось, хотя, как мне кажется, получилось главное: спор из русла обсуждения ведомственной подчиненности МТС перешел в русло обсуждения правильных взаимоотношений МТС и сельскохозяйственных коллективов. В конечном счете, долгие дискуссии, выплеснувшиеся на страницы печати, привели к тому, что МТС сделали местными акционерными обществами. Руководить их работой стало правление из представителей хозяйств, пользующихся его услугами, специалистов самой машинно-тракторной станции, и представителя райисполкома. Оплата работы МТС стала производиться на основе сочетания обязательного авансирования и отчислений от урожая по прогрессивной шкале – при возросшем урожае немного возрастала и доля натуроплаты в пользу МТС. Но почти сразу же руководителями Трактороцентра – созданного все же в составе Наркомзема – был поставлен вопрос: а в случае сильного неурожая, например, в результате засухи, кто сможет гарантировать оплату работ МТС?

Тем самым подвернулся удобный повод провести еще одну мою задумку. Пользу этой задумки не пришлось долго доказывать: и Дзержинский, и Президиум Госплана сразу поддержали идею создания страховых запасов основных сельскохозяйственных культур. Единственная проблема была в другом: при нашей низкой урожайности и скудости наших ресурсов – как еще отщипнуть часть на формирование резервов? Да и хранить их где-то надо… Вот тут пришлось и мне, и Дзержинскому, и Кржижановскому долго долбиться головой об стену, чтобы объяснить и доказать остальным нашим руководителям: пусть лучше создание резервов несколько снизит текущий темп развития, зато убережет нас от катастрофических провалов, за которые придется заплатить гораздо более высокую цену, и которые могут сильно отбросить нас назад.

Все уперлось в Сокольникова, точнее, в нашу бедность. Нет денег на создание системы Госрезервов, нет средств на строительство складов и элеваторов… С трудом удалось добиться включения небольших расходов на формирование предприятий Госрезерва на следующий финансовый год.

Феликс Эдмундович, измученный бесконечными бюрократическими проволочками в этом вопросе, сорвался, и – чего с ним никогда прежде не бывало, – начался жаловаться мне, когда мы остались наедине в его кабинете:

– Такое впечатление, что все это только мне одному и нужно! Я один пишу записки по самым жгучим проблемам, чтобы поставить их на ЦК или Политбюро, я должен защищать в печати свою позицию в статьях по хозяйственным вопросам… Отставку просил уже не раз – не дают… – он помолчал немного, потом хлопнул ладонью по подлокотнику полукресла, и уже более твердым голосом произнес:

– Ладно, если мы сумеем составить и протолкнуть через все бюрократические барьеры реальный план и возьмем хороший темп развития, то с другими проблемами будет справиться легче.

Ноябрь 1926 года был богат на события. Перед этим, еще в сентябре меня вдруг разыскал Николай Михайлович Федоровский и показал телеграмму, подписанную руководителем Красновишерской геологической партии:

«Взяты пробы кварца тчк Для радиотехнической промышленности непригоден тчк», – у меня, что называется, дыхание сперло. По принятому нами условному коду это означало, что месторождение алмазов на Урале найдено и алмазы в нем – не технические.

В октябре геологи сами прибыли в Москву. Об их находке, кроме нас с Федоровским, были оповещены только новый руководитель Геолкома профессор Дмитрий Иванович Мушкетов и председатель ВСНХ Дзержинский. Феликс Эдмундович, увидев алмазы из отечественного месторождения, был немногословен:

– Эту находку надо непременно показать Политбюро. Я договорюсь насчет ближайшего же заседания.

Мушкетов едва заметно улыбнулся и произнес:

– Алмазы – это еще не все. В бассейне реки Алдан в Якутии обнаружены очень богатые россыпи золота.

Тон Дзержинского был совершенно деловым:

– Что же, с такими новостями у вас есть все шансы добиться выделения дополнительных средств на геологоразведку. Так что – готовьтесь показать товар лицом.

Дмитрий Иванович кашлянул, оглядел собравшихся в кабинете у Дзержинского, и осторожно поинтересовался:

– Полагаю, и Николая Михайловича можно пригласить? Это ведь по его настоянию была предпринята разведка на алмазы. И насчет поисков золота на Алдане – тоже не без его участия делалось…

Федоровский счел нужным сказать и свое слово:

– Заслугу в организации поисков отечественного месторождения алмазов со мной разделяет и товарищ Осецкий. Он единственный из хозяйственных руководителей горячо поддержал посылку соответствующей экспедиции и без его постоянного содействия в ее материальном обеспечении ничего бы не получилось.

– Хорошо, – Феликс Эдмундович возражать не стал, – так и запишу: сообщение Геолкома особой важности – Мушкетов, Федоровский, Осецкий.

На заседание Политбюро я шел в приподнятом настроении. Не из-за алмазов, нет. Какие там алмазы! Накануне вечером Лида вдруг прижалась к моей груди и тихо прошептала:

– Боюсь сглазить, но, кажется, у меня задержка. Уже с сентября ничего не было…

Первым моим побуждением было схватить жену на руки и подбросить до потолка. Кое-как уняв этот не слишком уместный порыв (да ведь все равно до самого потолка не доброшу – потолки тут дюже высокие…), начинаю лихорадочно покрывать лицо Лиды поцелуями, и бормочу что-то радостное – потом и припомнить не мог, что.

Теперь вот сижу в приемной, рядом с Федоровским и Мушкетовым, дожидаясь, когда наступит черед нашего пункта в повестке дня заседания Политбюро, и нас вызовут. Мысли то и дело съезжают на Лиду. Нужно обеспечить наблюдение лучших врачей, а для этого надо выяснить, кто они, эти лучшие. Нужно следить за режимом питания, отдыхом, физическими упражнениями. Какие для нее сейчас нужны, а какие – противопоказаны? И это надо выяснить…

Нет, надо все же настроить себя на нужный лад перед заседанием! Вопросы-то предстоит поднять непростые! Пытаюсь как-то отвлечься от мыслей о будущем ребенке, и для этого начинаю сопоставлять нынешний состав Политбюро с тем, который мне был известен. Так, Бухарин, Калинин, Рыков, Сталин, Томский – все на месте. Да, еще и Троцкий, которого в моей истории уже убрали. Зиновьева, как и в моем варианте, нет – на недавнем Пленуме ЦК поперли вон за фракционную деятельность. Вместо Ворошилова – Фрунзе. Нет и Молотова, здесь он числится всего лишь в кандидатах. А вот Дзержинский – член Политбюро, а не кандидат. Не переведен из кандидатов в члены Рудзутак. Кроме него, в кандидатах Андреев, Киров, Микоян, Орджоникидзе, Петровский, Угланов. А вот Каганович в их число не попал. Зато удержался в этом качестве Каменев. В отличие от моего времени – пока не тронули. Вовремя покаялся и притих…

Мои размышления прерывает голос Ивана Павловича Товстухи, приглашающий нас в зал заседаний. Входим. Да, почти весь состав Политбюро – и члены, и кандидаты, – на месте. Время уже давно не летнее, по отпускам никто не разгуливает. Разве что Петровский отсутствует – наверное, у себя на Украине, и Орджоникидзе с Северного Кавказа не прибыл, а вот Киров из Ленинграда на заседание приехал. В качестве протокольного секретаря за отдельным столиком пристроился молоденький Маленков. Узнал не сразу – его фотографий этого периода видеть не доводилось.

Дмитрий Иванович Мушкетов начинает свое сообщение театральным жестом – на глазах изумленных членов Политбюро высыпает прямо перед ними на стол из простого полотняного мешочка добрую пригоршню прозрачных камушков. И, чуть помедлив, чтобы дать разгореться любопытству партийных начальников, торжественно объявляет:

– Перед вами – первые русские алмазы, полученные из Колчимского россыпного месторождения в Вишерском районе на Урале. Учтите, что это еще не результаты промышленной добычи, а всего лишь то, что взято из проб, намытых за сезон геологической партией под руководством профессора Свердловского горного института Константина Константиновича Матвеева. И все же, отныне можно сказать, что Россия вошла в число алмазных держав!

Чудак! Он что, слова «советский», «СССР», «Красновишерский» из принципа не выговаривает? Но члены Политбюро, завороженные блеском алмазов, похоже, не обращают на эти оговорки никакого внимания. Несмотря на малое число участников заседания, шум поднялся отнюдь не малый.

– Судя по результатам первых проб, месторождение не очень богатое, но содержит камни отменного ювелирного качества, – пояснил Федоровский, что только подлило масла в огонь.

– Интересно, сколько валюты можно выручить за такие камушки? – поинтересовался Сергей Миронович Киров.

– Меньше, чем за бриллианты, но все равно немало, – отозвался Анастас Иванович Микоян, недавно сменивший покойного Красина на посту наркома внешней торговли. – Особенно, если мы выйдем на рынок самостоятельно, в обход Де Бирс.

Тут пришлось вмешаться мне:

– Анастас Иванович, действовать в обход Де Бирс – значит, ставить под угрозу наши внешнеторговые операции. Дело даже не в самом алмазном рынке, а в том, что Оппенгеймер тесно связан с банковскими домами Ротшильда и Моргана. Ссориться с ними – подорвать кредиты для наших закупок за рубежом. Мы гораздо больше выиграем, размещая алмазы через Оппенгеймера как залог для кредитования поставок оборудования и в обмен на алмазный инструмент для нашей промышленности.

Меня тут же поддержал Сталин:

– Боюсь, покойный Леонид Борисович просто не успел ввести вас в курс дела относительно наших договоренностей с Де Бирс. Без этого соглашения наш выход на алмазный рынок был бы сопряжен с очень большими издержками. Так что соглашение было единодушно санкционировано Политбюро, учтите это.

Большего, ни я, ни Сталин говорить не стали. Думаю, не все присутствующие должны быть оповещены о деталях этого соглашения, которое было заключено Красиным в 1923 году, для упорядочения вывоза за рубеж конфискованных бриллиантовых украшений. Бриллианты шли через аппарат АРКОСа в Лондоне. И даже Осецкий, как тогдашний руководитель АРКОСА, не был посвящен во все детали, хотя о самом факте соглашения догадывался. Именно это соглашение позволило нам совершать крупные сделки в США, несмотря на отсутствие дипломатических отношений, и явные указания Правительства США не кредитовать торговлю с Советами. Тем не менее, связанные с Морганами торговые и банкирские дома, хотя долгосрочные кредиты давать все же не решались, но в отношении коммерческого кредита правительственное указание обходили. Кто внаглую, кто через свои канадские или европейские филиалы. Уж больно хороший залог могла предоставить советская сторона!

Кстати, для меня побочным результатом соглашения с Де Бирс стала возможность благополучно выпутаться из грозящего большими неприятностями конфликта с Ягодой. При прочих равных условиях мне бы с ним не тягаться, но он неосмотрительно отпустил вожжи, когда ему доверили крайне деликатную миссию – реализовать партию бриллиантов в обход Де Бирс для формирования секретных фондов ОГПУ. Его протеже, Михаил Александрович Лурье, не зная специфики бриллиантового рынка, действовал крайне грубо (из личной корысти связавшись с весьма темными дельцами), и вляпался в слишком уж явное нарушение достигнутого соглашения. К счастью, его попытка реализации бриллиантов в Германии сорвалась и перед Де Бирс как-то оправдались. Но наверху именно этот промах Ягоде и не простили.

Однако, я отвлекся. Сюрпризы для Политбюро на алмазах не закончились. Мушкетов торжественно сообщает об открытии богатейших россыпей золота в бассейне Алдана, и первые данные о золотоносности бассейна Колымы. Золотые прииски обещают валютную выручку куда больше, чем небольшие партии алмазов, пусть и очень качественных, и внимание Политбюро тут же переключается на золотодобычу. Мушкетов не упускает случая закинуть удочку насчет развития геологоразведочных работ – и получает полную поддержку. А я вылезаю с предложением насчет расширения льгот старателям, чтобы золото не утекало контрабандой за рубеж. На хорошем фоне недавней резолюции Пленума ЦК о взаимодействии с частным капиталом, удалось продавить, наконец, многострадальное решение о льготах старателям и артелям в золото-платиновой промышленности, как и выбить валютную квоту на закупку нескольких драг и обогатительного оборудования в США.

Предложение объединить всю золотодобывающую промышленность в рамках Всесоюзного акционерного общества Союззолото, чтобы не ломать сложившиеся тресты, но объединить руководство ими, тоже было воспринято благожелательно. Однако тут немедленное решение принято не было, даже в принципе, – слишком уж много ведомственных интересов переплеталось в этом вопросе.

Итак, поискам алмазов дана «зеленая улица», насколько это вообще возможно. Про Якутию пока молчим – как и ожидалось, в тамошних краях экспедиция 1926 года мало что дала. Но цену за это «мало что» пришлось заплатить жестокую…

Сергей Владимирович Обручев уже вернулся из Индигирской экспедиции и теперь застрял в Якутске, ожидая возвращения геологических партий из бассейна Вилюя. А пока он занимался обработкой полученных материалов о золотоносности Индигирки и Колымы. Геологическая съемка местности позволяла сделать вывод, что горные формации, проходящие по среднему течению этих рек, составляют единый хребет, который он хотел предложить назвать именем Черского.

К концу сентября возвратилась партия, работавшая на Малой Ботуобии. Однако даже принесенные ею первые обнадеживающие результаты – находки пиропов и кимберлита – не радовали Сергея Владимировича. Тайга тоже взяла свои жертвы – два человека из партии бесследно сгинули в лесу. Как, почему – наверное, уже никогда не узнать.

Да тут и еще напасть: на землю уже дней десять, как лег снег, а партия, работавшая на реке Далдын, так и не вернулась. В голову то и дело лезли мрачные мысли, и как Обручев не пытался их отгонять, они возвращались снова и снова.

Прошло еще две тягостных недели, и начальник экспедиции уже заговорил о посылке команды спасателей, как с одного из якутских зимовий близ Вилюя доставили весточку – к ним из тайги вышел человек. Обручев развил бешенную энергию и вскоре, взяв с собой якута-проводника, в те места двинулся санный поезд.

Когда местные якуты подвели Сергея Владимировича к занесенному снегом холмику с деревянным крестом, водруженным неподалеку от трех домиков зимовья, он стащил с головы шапку, безуспешно пытаясь сдержать наворачивающиеся на глаза слезы.

– Как его имя? – не оборачиваясь, промолвил он.

– Не знаю, начальник, – прошепелявил сморщенным ртом, в котором явно не хватало зубов, старый якут. – Совсем плохой был. Ходи нету, говори нету… Борода был, светлый, однако.

Тогда это точно не Шварц – тот брюнет. Тогда кто: Васнецов, Митрофанов, Коляда?

– Вещи возьми, начальник, – снова заговорил старый якут. – Моя ничего не брал, все тут. – Он взял из рук стоявшего рядом молодого какой-то сверток, замотанный в тряпки, и пояс, на котором висела кобура с револьвером.

Уже на обратном пути, мельком глянув на старенький «Смит-Вессон», успевший покрыться слабым налетом ржавчины, и отложив его в сторону, Обручев взялся за сверток. В тряпки оказались замотаны несколько мешочков с пробами и планшет, содержавший толстую тетрадь с записями, карту и несколько карандашей. Тетрадь, как оказалось, содержала журнал экспедиции. Обручев торопливо перелистал страницы, и, зацепившись взглядом, остановился на записи:

«19 сентября. Сегодня, при взятии шлиховой пробы Колядой, в ней обнаружен небольшой кристаллик алмаза правильной тетраэдрической формы. Это уже третий!».

Так алмазы все-таки в Якутии есть?! Что там написано дальше?

«28 сентября. Шварц проникнулся фанатичной уверенностью, что мы вот-вот должны обнаружить кимберлит, а тогда и алмазоносная трубка будет фактически у нас в руках. Митрофанов заразился от него этим настроением, и мы, несмотря на ударившие морозы и выпавший снег, продолжаем взятие проб. Коляда настоял на строительстве плота, чтобы успеть сплавиться по Далдыну и Мархе в Вилюй до того, как реки встанут.

4 октября. Отплываем. По Далдыну уже идет шуга, речку вот-вот скует льдом».

Так, значит, записи ведет Васнецов. Записи четкие, сделаны простым карандашом, поэтому попавшая на страницы тетради вода лишь сделал их несколько более блеклыми, но разобрать написанное, хотя и с трудом, можно:

«8 октября. Принято решение двигаться по реке и ночью, иначе рискуем застрять здесь».

Следующие записи оказались сделаны другим почерком, торопливым, скачущим.

«11 октября. Прошедшей ночью плот наткнулся на топляк и перевернулся. Митрофанов и Шварц не выплыли. Мы с Васнецовым с трудом выкарабкались на берег. Вымокшие, на морозе, без еды, без спичек, чтобы развести костер. Единственное спасение – двигаться. Есть надежда выйти к какому-нибудь зимовью.

13 октября. Васнецов совсем плох. У него сильный жар, ночью бредил. Идти не может. Я тоже простужен, но пока держусь.

14 октября. Васнецов утром не проснулся. Похоронить нет возможности. Буду идти, сколько хватит сил. Надо донести дневник и спасенную часть образцов».

Выходит, дошел до якутов Коляда. Дошел, уже смертельно больной, и все же донес дневник, карту, и образцы. При разборе Обручевым этих образцов в Якутске, там, среди проб, нашлось несколько пиропов, но алмазов не обнаружилось. Видимо пробы с ними утонули вместе с плотом. Так что содержащееся в журнале партии сообщение о находке алмазов подтвердить оказалось нечем.

Так что в активе экспедиций оказалось только Колчимское рассыпное месторождение на Урале. Но, как уже было сказано, все затмила разведка огромных запасов золота для промышленной добычи на уже известных месторождениях на Алдане и находка первых реальных россыпей золота на Колыме. По понятным причинам, они гораздо больше взволновали и Политбюро, и Совнарком, и Геологический комитет ВСНХ СССР. Поэтому главные усилия геологических экспедиций 1927 года решено было направить именно туда. Однако и на разведку в бассейне Вилюя удалось кое-что отщипнуть…

Глава 11

Даю себя уговорить

Отсутствие Зиновьева в Политбюро было следствием примерно таких же событий, что и в моей прежней истории. Он не сумел засунуть свои амбиции в карман, и продолжал выступать с нападками на политику большинства ЦК. Ради этой борьбы зиновьевцы установили фактический блок с крайне левыми (остатки «рабочей оппозиции», группы «рабочая правда», группы Смирнова-Сапронова). Поскольку в нынешней реальности троцкистская оппозиция так толком и не сложилась, часть из тех, кто в моей истории числился троцкистом, разбежалась по другим оппозиционным группам, а часть предпочла вообще ни в какие оппозиции не играть. Так что группировавшаяся вокруг Зиновьева разношерстная публика, взявшая себе громкое имя «объединенная левая оппозиция», несмотря на то, что первоначальный замах накануне XIV съезда вышел у Зиновьева с Каменевым даже посильнее, чем было в моей прежней реальности, в итоге оказалась куда как пожиже.

Да и единством в этой «объединенной» оппозиции не пахло. Многие крайне левые были против блока с группой Зиновьева-Каменева, считая их непоследовательными и ненадежными сторонниками – и не без оснований. В свою очередь, зиновьевцы с опаской смотрели на радикализм крайне левых, кричавших о «термидоре» и «перерождении партии», не желая заходить настолько далеко – т.е. так далеко, что это могло поставить под угрозу занятие сколько-нибудь серьезных советских и партийных постов, а то и пребывание в партии. Многие вожди ленинградской оппозиции побежали каяться перед партией заметно раньше, чем это было в покинутом мною времени, и во главе всех побежал осторожный Каменев, благодаря чему задержался в Политбюро, в качестве кандидата, и сохранил пост наркома внутренней торговли.

Организационная чистка ленинградской парторганизации сопровождалась, само собой разумеется, переводом туда партработников из других районов страны. Многих Киров привел с собой, других направило Оргбюро ЦК и Орграспредотдел. Сменилось к середине года и руководство Ленинградского отдела ОГПУ. Сначала Станислав Адамович Мессинг еще оставался в Ленинграде в качестве уполномоченного ОГПУ в Ленинградском военном округе, но потом был окончательно отозван в Москву. И этот перевод немедленно сказался на моих семейных делах.

Вскоре после ноябрьского заседания Политбюро Лида огорошила меня новостью:

– Мне сегодня звонил на работу Мессинг. Зовет к себе.

– Куда? В Ленинград? – поинтересовался я без особого удовольствия. Еще бы! Нет никакого желания отпускать от себя супругу в другой город, да к тому же в ее положении.

– Нет, он уже там не служит, – малость успокоила меня жена. – Дзержинский поручил ему возглавить Аналитический отдел, с подчинением непосредственно председателю ОГПУ. Предлагает идти к нему в отдел инспектором. Аттестация сразу по VIII-й категории («две шпалы» – автоматически отмечаю про себя), а если справлюсь, дадут IX-ю.

Да, девятая категория… Оклад у нее, пожалуй, сразу в полтора раза подскочит. Но никакой особой щедрости со стороны Мессинга тут нет. Инспектор отдела в центральном аппарате как раз и соответствует девятой должностной категории. Но вот не хочется мне жену в ОГПУ отпускать, хоть ты тресни!

– Тебе самой-то хочется туда голову совать? – интересуюсь у Лиды.

– С чего бы это ты так заговорил? «Голову совать…» – с некоторым недоумением откликается она. – Сам же про аналитический отдел толковал еще тогда, в двадцать четвертом, когда мы с Мессингом в тире «Динамо» столкнулись. Это же не оперативная работа, в конце концов. И, думаю, там интересно будет.

Так вот и возвращаются к тебе бумерангом твои же слова. Но, может быть, все-таки удастся ее отговорить? Однако вскоре мне пришлось не Лиду отговаривать, а отбиваться самому. «У меня зазвонил телефон…» Настырный Трилиссер достал меня прямо на квартире и стал домогаться теперь уже и моего участия в создаваемом отделе. Подчинялся отдел и вправду напрямую Дзержинскому, только вот основные заботы по руководству им Феликс Эдмундович спихнул на своего заместителя (и так Дзержинский тащил неподъемный воз всяких забот).

Я даже разозлился. Хотите от меня аналитических разработок? Так хотите, что даже должности заместителя начальника отдела вам не жалко? (XI-я категория, между прочим, на одну выше, чем военком бригады, на которого я аттестован). Будут вам разработки! Но тогда уж не жалуйтесь…

– Ваша взяла, – говорю Михаилу Абрамовичу. – Помогу я вам в аналитическом отделе – не бросать же жену одну на растерзание! Только все равно в кадровые сотрудники я не пойду, и не пытайтесь настаивать. Оформили вы меня своим внештатным консультантом? Вот и хватит с вас!

– Э-э, нет, так не пойдет! – почувствовав слабину, старается дожать меня заместитель председателя ОГПУ. – Если уж согласны поработать в новом отделе, то придется оформлять допуск. А полный допуск внештатным мы дать не можем. Если уж не хотите заместителем к Мессингу, то тогда идите сотрудником для особых поручений. Вы же так хорошо сработали по одним лишь открытым источникам – предсказали соглашения в Локарно, переворот Пилсудского, – льстит он мне. – А если вы будет иметь доступ ко всей собираемой нами информации?

– Вы же понимаете, что с работы в ВСНХ я не уйду? – задаю ему риторический вопрос. – Или вы в состоянии снять с контроля поручения Политбюро?

– Разумеется, Виктор Валентинович, я понимаю, что основная нагрузка на вас будет в ВСНХ, – радостно обещает Трилиссер. – А в отделе вы только будете оказывать некоторую помощь. С Феликсом Эдмундовичем все уже обговорено!

Эх, не хватает мне твердости! Не встал жестко против перехода Лиды в ОГПУ (хотя, поди, возрази ей, в ее-то теперешнем состоянии!), и теперь приходится вслед за ней связываться с этой конторой. А Михаил Абрамович жук еще тот: припахать себе сотрудником аж целого кандидата в члены ЦК ВКП(б) – это надо суметь!

Первый подготовленный мною обзор материалов, собранных аналитическим отделом ОГПУ, был посвящен проблеме угрозы интервенции. Вывод был сделан категорический: не только угрозы военной интервенции, но и вообще непосредственной военной опасности для СССР в ближайшей перспективе нет. Во всяком случае, в серьезных масштабах. Тем не менее, в качестве актуальной угрозы в моем обзоре рассматривались шпионская и диверсионно-террористическая деятельность со стороны белогвардейских и вообще антисоветских организаций при поддержке специальных служб сопредельных государств практически по всему периметру нашей границы.

В качестве потенциальных угроз отмечались две. Первая – дестабилизация ситуации в Китае, ведущая к нарастанию конфликтов между милитаристскими кликами, которые активно подстрекает Япония, что может толкнуть некоторые из них на авантюры против СССР. В связи с этим указывалось на уязвимость КВЖД перед лицом подобного рода авантюр. В отдаленной перспективе я прогнозировал возможность прямого вмешательства Японии во внутрикитайские конфликты. Вторая – разрыв в технической оснащенности и в общем боевом потенциале вооруженных сил между СССР и ведущими европейскими державами. В случае обострения международной обстановки такой разрыв может стать дополнительным фактором, подталкивающим империалистические государства к разрешению противоречий с СССР военным путем.

На следующий день после того, как Станислав Адамович получил этот обзор, он попросил меня заглянуть в ОГПУ к 19:00.

– По вашему аналитическому обзору есть ряд вопросов, которые хотелось бы безотлагательно обсудить, – сообщил он.

Ясен пень, без вопросов не обойдется. Это как раз было ожидаемо. Неожиданным было то, что вопросы, как оказалось, собирался задать не Мессинг, и даже не Трилиссер, а сам Дзержинский.

– Виктор, Валентинович, представленный обзор показывает, что вы явно недооцениваете опасность агрессивных устремлений империалистических держав, и, в первую очередь, Англии, – сразу же обозначил свои претензии глава ОГПУ.

– Недооцениваю? В чем же? – Феликсу Эдмундовичу по должности положено проявлять настороженность по отношению к потенциальным противникам. Но не надо эту настороженность превращать в единственный инструмент анализа действительности.

– Положим, можно согласиться с вами в том отношении, что признаков непосредственных военных приготовлений, направленных против СССР, сейчас пока не наблюдается, – признает Дзержинский. – Но нельзя же не видеть усилий английских и французских политиков по сколачиванию военной коалиции против нас – и не только из стран «санитарного кордона», от Финляндии до Румынии. А их происки в Афганистане? А их возня в Китае?

– Феликс Эдмундович! Я ведь не обхожу стороной соответствующие факты. Но к коалиционным действиям сопредельные страны не готовы, ни в политическом, ни в военном отношении. И даже коалиционная война, хотя и способна доставить Советской Республике серьезные неприятности, никаких благоприятных перспектив этим странам не сулит. В одиночку же воевать с нами они просто не в состоянии. При всех известных слабостях РККА их войска тоже находятся отнюдь не в лучшем положении. Разбить нас они не смогут. Поэтому в ближайшие годы войны против СССР не будет, – раз за разом роняю короткие рубленые фразы, стараясь заразить собеседника своей уверенностью. – Серьезный удар нам может нанести лишь вступление в войну сильнейших европейских держав и Японии.

– А на каком основании вы отметаете такую возможность? – недовольно спрашивает Дзержинский. – Ведь их враждебность к стране победившего пролетариата совершенно очевидна!

– Да, очевидна. И, тем не менее, они предпочитают торговать, а не воевать. Экономика этих стран сейчас на подъеме, и им совершенно не с руки затевать дорогостоящие военные авантюры, – на этом прекращаю свои возражения и начинаю нащупывать точки согласия со своим начальником. – Тем не менее, в более долгосрочной перспективе вы совершенно правы. Великобритания постарается дать нам бой – разумеется, чужими руками. Но это будет не сейчас.

– А когда? И почему не сейчас? – не успокаивается председатель ОГПУ.

– Почему не сейчас – я, вроде бы, уже постарался объяснить. Когда? Должны совпасть несколько условий, – и начинаю перечислять. – Во-первых, Англия и другие крупные державы должны столкнуться с серьезными социально-экономическими трудностями, чтобы начать искать их разрешение военным путем. Во-вторых, мы сами должны усилиться настолько, чтобы империалистов серьезно напугала перспектива нашего дальнейшего усиления. И, в-третьих, должно произойти заметное усиление Германии.

– Именно Германии? Отчего же так? – сразу же вставляет вопрос Феликс Эдмундович.

– По двум причинам, – посмотрел я в глаза Дзержинскому. Ведь наверняка же то, что я ему сейчас буду доказывать, он уже держит в голове, как один из возможных сценариев. Получается, я ему вроде бы как экзамен сдаю, на предмет уровня своих аналитических способностей. – Первая: а кого еще можно двинуть против нас в Европе в качестве ударной силы? Поляков? У них и сейчас шансы невелики, а в случае успешной реализации нашего перспективного плана на пятилетие, – в чем я нисколько не сомневаюсь, – они вообще станут призрачными. Вторая: усиление Германии неизбежно приведет ее правящие круги к жажде реванша и борьбе за гегемонию в Европе. Англичанам это невыгодно, и они постараются столкнуть своих врагов – Германию и СССР – лбами. Вокруг этого стержня возможны разные политические комбинации, но, как бы они не сложились, стратегическая линия останется неизменной. Однако, повторю еще раз – в ближайшие год-два считаю большую войну с СССР практически невероятной, а в ближайшие семь-восемь лет – крайне маловероятной. И это время нам надо использовать с максимальной пользой для укрепления обороноспособности СССР – как в военном, так и в политическом отношении.

– Хорошо. Ваши аргументы мне понятны, – кивнул мне собеседник. – Но почему они не получили отражения в записке?

– Потому что эта работа предполагала анализ имеющейся информации. А то, что изложил вам сейчас – это лишь цепочка логических умозаключений. Непосредственных фактических подтверждений, что события через несколько лет пойдут именно так, а не иначе, как вы понимаете, предоставить невозможно, – с полуулыбкой развожу руками.

– Так вы говорите, семь-восемь лет? – задумчиво переспрашивает Дзержинский, углубляясь в какие-то свои мысли.

– Скорее всего, даже и больше. Но за этот срок я уверен, – твердо отвечаю ему. О чем задумался Феликс Эдмундович, вполне можно догадаться. Допустимо ли выстраивать политическую стратегию на таких зыбких предположениях? А если военная опасность нагрянет раньше предсказанного срока? Угадал…

– А вот Разведупр РККА, – оторвался председатель ОГПУ от своих размышлений, – сходясь с вами в том, что немедленного нападения ожидать не следует, полагает, что через 2-3 года паны, при поддержке Англии Франции, развяжут против нас войну.

– Ими обнаружены признаки приготовлений к войне? – задаю естественный вопрос.

– Разумеется.

– К войне только с СССР? Или с Германией – тоже? А, Михаил Абрамович? – оборачиваюсь к Трилиссеру, который до этого сидел, не проронив ни звука.

– Да, и по нашим данным, и по данным Разведупра, поляки готовятся воевать не только с нами, но и с немцами, – подтверждает начальник ИНО.

– Как же так? – развожу руками. – Кто в здравом уме поверит, что поляки готовы броситься одновременно и на СССР, и на Германию? Каким бы слабым ни был сейчас рейхсвер благодаря Версальским ограничениям, мобилизационные возможности у немцев немалые. А если не одновременно, то на кого первого? И почему именно через 2-3 года?

Трилиссер не смутился, попав под этот каскад вопросов, а меланхолически заметил:

– В Разведупре оценивают проводимые сейчас в Польше мероприятия по повышению боевой готовности как рассчитанные именно на 2-3 года.

– И что? Любые мероприятия по развитию вооруженных сил должны непременно оканчиваться войной? – не без сарказма встречаю это утверждение. – Думается мне, что надежных данных о намерениях поляков у Разведупра нет, а есть гадание на кофейной гуще.

Мое высказывание повисает в воздухе. Ни Дзержинский, ни Трилиссер не собираются давать какую-либо оценку качеству выводов, сделанных «смежниками».

– Ладно, насчет кофейной гущи, – это все лирика, – примирительно произношу я. – То, что они готовятся к войне с нами, и разрабатывают планы такой войны, вполне естественно. Напротив, странно было, если бы они этого не делали. То, что военная верхушка Польши занимает яро антисоветскую позицию – тоже не секрет. Вопрос в том, есть ли признаки принятия политического решения о войне в определенный период времени? Надо добывать конкретную информацию о намерениях польского руководства.

– Как? Залезть в голову Пилсудскому? – иронично бросает Михаил Абрамович. Вот, и этот, небось, проверяет, сумею ли я сообразить, что на это ответить!

– Зачем же? В голову никому залезать не надо, – стараюсь выглядеть как можно покладистее, хотя так и подмывает съязвить что-нибудь. – Проводится ли подготовка к мобилизационным мероприятиям с определенными сроками готовности? Накапливается ли мобилизационный запас горючего, патронов и иных огнеприпасов в расчете на определенный период военных действий? Намечается ли дооборудование плацдармов на предполагаемом театре военных действий так же со строго определенными сроками? Возводятся ли, например, близ границы полевые фортификации, – укрытия, блиндажи, пулеметные гнезда, позиции для артиллерии и т.д.?

– Достаточно! – прерывает меня Дзержинский. – Подготовьте развернутый вопросник по вашим соображениям и завтра передайте его Мессингу. А вы, Михаил Абрамович, – повернулся он к Трилиссеру, – окончательный вариант вопросника – послезавтра ко мне на стол.

Страх перед нападением панской Польши, сыграл, думается мне, главную роль и в том, что «танковое совещание», на котором была принята трехлетняя танковая программа РККА, состоялось почти на год раньше, чем в моем времени. Конечно, и мои беседы с Фрунзе и Котовским как-то повлияли. Но без фактора польской угрозы никакие шевеления с моей стороны не сработали бы. Тактико-техническое задание на малый танк было выдано КБ Орудийно-Арсенального треста ГУВП ВСНХ уже к концу 1925 года. А сегодня у меня на работе раздался телефонный звонок. Собеседник поздоровался солидным басом. Не сразу (давно не беседовали!), но я узнал голос Котовского:

– Здравствуйте, Григорий Иванович!

– Не желаете взглянуть, какой у нас малый танк получился?

– Конечно, желаю! – какой же мужчина откажется поиграть во всякие смертоубийственные железяки?

– Тогда подъезжайте завтра утром ко мне, к семи тридцати. До встречи! – и в трубке раздался сигнал отбоя.

Ну, вот, напросился на свою голову! Это же в такую рань вставать придется! Мне уже расхотелось смотреть на малый танк, но отрабатывать обратно было неудобно.

Серым мартовским утром мы с Котовским и еще двумя командирами из Штаба РККА трясемся по дороге к станции Немчиновка – именно там проходят испытания новой боевой машины.

– Это уже второй образец, – поясняет мне по пути Григорий Иванович. – Первый еще той осенью испытывали.

– И как он вам показался?

– Вроде ничего, – тянет Котовский, – но комиссия замечаний написала целую кучу. Вот, на днях питерцы с «Большевика» новый танк прислали. Посмотрим, каков он в деле.

Импровизированный испытательный полигон недалеко от станции собрал немаленькую компанию. Там были и представители завода, и Орудийно-Арсенального треста, и Штаба РККА. Однако больших шишек, кроме Котовского, не наблюдалось. Сам танк уже урчит мотором, попыхивая сизым дымком выхлопа. Присматриваюсь. Вроде заметных отличий от знакомых мне фотографий и рисунков МС-1 (он же Т-18) и не наблюдается. Хотя… Сколько у него опорных катков? Шесть, как у первого прототипа, Т-16. А на Т-18 был еще и седьмой. Стоп-стоп! Не как у Т-16. Катки расставлены явно реже. Перемещаюсь ближе и обхожу танк со всех сторон. А, у него еще и корпус малость длиннее. Да еще и башня имеет кормовую нишу, как улучшенный вариант 1929 года. Мне только кажется, или у нее в самом деле габариты больше, чем на известных мне фотографиях?

Вместо пушки из башни торчит довольно ловко исполненный деревянный макет – издали не отличишь. Рядом – спаренные стволы 6,5 миллиметрового пулемета Федорова.

– А что с пушкой? – обращаюсь к Григорию Ивановичу. Тот подзывает к себе кого-то из технических специалистов, и, коротко переговорив с ним, бросает мрачным тоном:

– Не готова.

Наконец, танк издает утробное рычание, окутывается клубами дыма, и трогается с места, уходя на полигон. Хорошо что нет ветра и чуть-чуть пригревает мартовское солнце – а то на морозце, да еще в открытом поле можно было бы и простыть, дожидаясь окончания испытаний. Танк тем временем довольно резво – километров до пятнадцати в час, похоже, разогнался, – преодолевает заснеженное пространство, затем начинает борьбу с препятствиями – горкой, стенкой, рвом…

Судя по всему, дела идут примерно так же, как в известной мне истории. То есть немного поездить, пострелять, и худо-бедно преодолеть пехотные окопы машина может. «А на большее ты не рассчитывай…»

По окончании испытаний прислушиваюсь к разговору, который ведет группа производственников и конструкторов.

– …Нет, до 25 километров в час разогнать не удастся, – говорит один из них. – Он и двадцать не даст. Да ведь мотор-то до проектной мощности не дотягивает.

– Скажите спасибо, что он вообще этот танк тянет! – вклинивается другой. – Сколько мы с ним намаялись, пока он просто запускаться стал! Это чудо, что мы на своем оборудовании смогли такое изделие вытянуть. Простейшие контрольно-измерительные приборы едва выпросили. Гигрометра, аэротермометра – и тех не было. Спасибо, товарищ Микулин помог, выбил все-таки. А без них совсем труба была… – он махнул рукой.

Пока идет беседа, заглядываю внутрь через распахнутые створки люка механика-водителя. Гляди-ка, кресло похоже на что-то более или менее удобное для сидения, а не просто кожаная подушечка, набитая волосом. По крайней мере, небольшая спинка имеется.

Тем временем вступает в разговор еще какой-то специалист, и через какое-то время я догадываюсь, что это, наверное, представитель гастевского Центрального института труда, который, значит, по моему совету все же привлекли к проектированию. Работник ЦИТа начинает с претензий:

– Почему танк не оборудован нашлемным телефонным переговорным устройством?

– А где его взять? – отбивается представитель завода «Большевик». – Принесите, и мы его тут же смонтируем!

– И радио нет! – множит свои претензии гастевец.

– Нет, – охотно соглашается заводчанин. – Задание на проэктирование мы выдали, но первый образец по габаритам не вписался. Ждем следующего.

– Вытяжным вентилятором башню не снабдили! – не унимался товарищ из ЦИТ.

– Вентилятор в проекте был предусмотрен. Только электромоторов для него подходящих добыть негде. Разве что из-за границы выписать, – объяснил, разводя руками, заводской инженер.

– Вы бы хоть подушечку какую на брезентовую ленту сиденья командира танка приспособили, – уже упавшим голосом говорит человек от Гастева. – Я там всего ничего проехался, и то… А если длительный марш?

– Ну, это можно, – обрадованный тем, что нашлось выполнимое дело, быстро ответил представитель завода.

На обратном пути в машине у меня состоялся с Григорием Ивановичем примечательный разговор.

– Так как вам понравилась наша боевая машина? – сразу же задал вопрос Котовский, не успели мы вдвоем вытолкнуть автомобиль из снежно-грязевой каши, куда она села задними колесами, пытаясь развернуться. Устраиваясь на сиденье и захлопывая дверцу, отвечаю:

– Промышленность дала максимум того, что возможно на сегодняшний день. Танк вполне годится для того, чтобы припугнуть наших ретивых соседей, и начать самим отрабатывать вопросы применения танков и взаимодействия с другими родами войск.

– Штаб РККА предлагает дать заказ на производство тысячи танков в течение трех лет, – сообщает начальник снабжения РККА.

– Глупость. Эта машина годна только за неимением пока лучшей. За глаза хватит сотни машин для обучения танкистов, двух сотен – в опытную механизированную бригаду и еще двух сотен – для обучения пехотных частей взаимодействию с танками. Пять сотен – и на этом всё! – резко рублю ладонью воздух. – А дальше надо искать способы переходить от этой жалкой кустарщины к налаживанию производства боевых машин на самом современном уровне.

– Вы уж скажете – кустарщина! – недовольно басит Григорий Иванович. – Хотя, конечно, даже до заданных характеристик не дотянули…

– Такая слабая машина вообще перспективы не имеет! – твердо выношу свой вердикт. – Работы предстоит не на один год, чтобы суметь создать по-настоящему мощный танк. И главное – отработка современных технологий, которые позволять нам его изготовлять серийно.

– Каких технологий? – ту же заинтересовался Котовский.

– Сердце танка – двигатель, – начинаю пояснять свою мысль. –Микулин сделал весьма неплохой мотор, но 37 лошадиных сил – это же слезы для многотонной махины! А чтобы сделать мощный движок, нужно обзавестись качественными сталями, освоить хонингование цилиндров, ковку коленчатых валов, создать хорошо работающие масляные и воздушные фильтры. Если будем делать дизель, нужно будет разработать надежный топливный насос – мы ведь их сами пока не делаем!

Котовский пока сидит тиха, молча внимая моему монологу, и я продолжаю:

– Но и движок – это еще не все. Нужно резко увеличить ресурс ходовой части. Для этого пружинная подвеска не очень-то подходит. Надо делать торсионную или хотя бы рессорную, для чего потребуется освоить выпуск специальных сталей. Нормальная коробка передач, вместо этого трехскоростного убожества, тоже понадобится. А для того, чтобы ее сделать, нужно соответствующее оборудование и кадры, способные на нем работать. Для гусениц нужна высокомарганцевая сталь по типу стали Гадфилда, а мы ее варить не умеем! Высокочастотная закалка и цементация брони у нас не освоена. Сварка броневых листов вместо клепки – тоже! – самому становится страшновато от перечня того, чего у нас нет и что нами не освоено, и язык сам собой останавливается.

– Того нет, этого не умеем… – снова слышится недовольный бас Григория Ивановича. – Ты толком скажи, что делать надо?

– Нужна целая промышленная революция в военной промышленности, – отвечаю ему. – И это дело не одного только Орудийно-Арсенального треста, и даже не одного ГУВП. Тут и металлурги должны подключиться, и химики, и электротехники, и радиотехники, и станкостроители. Ведь танку и бензин нужен, и радиостанции, и броня хорошая, и электрооборудование. Пока мы «Бош» ставим, а ну, как война? Да и кадров квалифицированных эта работа потребует множество – а их загодя готовить надо! Тут работы не одному только танковому бюро – тут десятки конструкторских бюро должны объединить свою работу. А для начала – изучать, изучать, и еще раз изучать зарубежный опыт, тащить оттуда все самое передовое, все самое эффективное. Но – с учетом наших возможностей, не зарываться! И уже на этой основе решать – как нам переоснастить нашу промышленность, чтобы она могла выпускать лучшие в мире танки.

– Вот что, дорогой, – голос Котовского звучал потише, но стал твердым, как закаленная сталь. – Ты все эти мысли на бумажку положи, и эту бумажку – срочно ко мне на стол.

– Не вопрос. Завтра получишь свою бумажку, – не промедлив ни секунды, киваю ему в ответ. – Только тебе, как начальнику снабжения, хочу дать совет – будете заказывать танки, ставьте промышленности жесткое условие: принимать каждый танк будете только вместе с комплектом запчастей на весь срок службы, включая и запасные двигатели. И от этого условия не отступайте ни под каким видом. А то найдутся охотники рапортовать об успехах ударного труда на благо родной армии, и будет у вас стоять тысяча танков в парках без движения, потому что запчастей к ним нет.

– Добрый совет, – отозвался Григорий Иванович. – Точно, у нас таких охотников много расплодилось, пыль в глаза пускать, да очки втирать начальству… Он помолчал немного, а потом проговорил с расстановкой:

– Помнится, ты при нашей предыдущей встрече насчет танковой бригады поминал. Так говоришь, хватит двух сотен танков на бригаду?

– Танков – хватит. Восемьдесят – на консервацию, восемьдесят – гонять в хвост и в гриву для боевой учебы, и сорок будут составлять резерв повышенной боевой готовности, – и тут же схожу с успокоительного тона. – Только ведь для бригады и помимо танков многое нужно. Танк ведь не сам по себе воюет. Я же тогда в своей записке писал: танки надо сопровождать мобильной артиллерией, в идеале – самоходными пушками на танковом шасси, мобильной пехотой, мобильными зенитками. А еще нужны автомобили для снабжения, бензовозы, ремонтные летучки и еще прорва всего. И, главное, – люди, которые сумеют все это с толком применить. Пока не будет этого – не будет и полноценных танковых войск.

Глава 12

От американской биржи – к примусам

«Бумажка» для Котовского была благополучно написана и на следующий день легла ему на стол. Пообщаться насчет содержимого этого документа нам не удалось – Григорий Иванович куда-то торопился. Подозреваю, что было у него намерение ознакомить с продуктом моего творчества свое начальство, и как бы не самого Михаила Васильевича. Мысленно почесав в затылке, покидаю здание Реввоенсовета, так и эдак прокручивая в голове вопрос: «А не прилетит ли моя инициатива мне обратно в виде каких-нибудь поручений по линии Главвоенпрома ВСНХ? Так сказать, моим же добром и мне же челом? Переговорит Михаил Васильевич с Феликсом Эдмундовичем – и взвалят мне на горб еще один воз. Ну, а я им с товарищем Троцким поделюсь. Зря, что ли, вручили ему бразды правления Комитетом по науке и технике? Вот пусть и озаботится научным и конструкторско-технологическим обеспечением производства современной бронетехники».

Однако пока к текущим делам Планово-экономического управления больше ничего не прибавлялось. Но какое-то неясное беспокойство не давало расслабиться и насладиться почти плавным и стройным течением обыденных, хорошо знакомых забот. «Предчувствия его не обманули…» Не прошло и нескольких дней, как мне позволил Трилисер, и извиняющимся тоном слезно попросил помочь с консультацией товарищам из Экономического отдела ИНО.

– Я понимаю, – с грустинкой в голосе говорил Михаил Абрамович, – что у вас хватает работы по линии ВСНХ, да еще и аналитического отдела. И мы постарались максимум вопросов решить самостоятельно. Но нам все же требуется ваша консультация.

Ладно, консультация, так консультация. Добро еще, что он меня в свои оперативные разработки затягивать не пытается. И Лиду не трогает. Впрочем, заступником за Лиду еще и ее непосредственный начальник сделался, глава аналитического отдела Станислав Мессинг (вообще-то отдел официально именуется информационно-аналитическим, но как-то уже у всех прижилось его сокращенно именовать). Он как узнал, что Лида в положении, так только что пылинки с нее не сдувает.

О чем нужна консультация, Трилиссер по телефону говорить не стал. По хорошему, такие темы даже в малой части телефонной связи доверять не следует. Говорилось уже об этом, но пока гром не грянет… Договорились встретиться на Лубянке завтра, когда закончится мой рабочий день в ВСНХ.

А на следующее утро в свежем номере журнала «Плановое хозяйство» я обнаружил статью Струмилина под броским заголовком «Индустриализация СССР и эпигоны народничества», в которой тот, помимо всего прочего, довольно резко прошелся по моей концепции перспективного планирования. Основная часть статьи была посвящена критике взглятов профессора Кондратьева, но мимоходом досталось Сокольникову, Шанину и вашему покорному слуге, которых Сергей Густавович именовал «марксистами» в кавычках. Пройдясь по Кондратьеву, который во главу плановой работы предлагает ставить прогноз рыночной конъюнктуры, Струмилин, не называя меня по имени, замечал:

«В недрах Планово-экономического управления ВСНХ родилась концепция, которая, по видимости разделяя взгляд на план как на систему директив пролетарского государства, на деле плетется в хвосте за Кондратьевыми и прочими эпигонами народничества. Оставляя плановым директивам узкий участок, ограничиваемый заказами, оплачиваемыми из государственного бюджета, этот якобы директивный подход оставляет большую часть народного хозяйства на откуп рынку. Здесь лишь в немного более стыдливой и прикрытой форме проводится вполне кондратьевская линия на то, чтобы сделать приспособление к стихийному движению рынка альфой и омегой плановой работы. Впрочем, начальник ПЭУ ВСНХ в своих выступлениях не забывает упомянуть и о плановом воздействии на рынок. Но как он определяет это воздействие? В его изображении оно целиком подчинено буржуазным принципам хозяйствования – достижению наивысшей прибыльности того или иного производства. Пять лет назад мы уже слышали такие ориентировки из уст другого деятеля ВСНХ – Пятакова, и хорошо помним тот кризис сбыта, который за ними последовал».

Такие нападки без ответа оставлять нельзя. Пока задуманная система планового ведения хозяйства через целевые программы и экономические стимулы не закреплена в решениях партийных и государственных органов, подобного рода инвективы, особенно, если вслед за первыми выпадом последуют и другие, могут поставить крест на моих замыслах. Сегодня нэповская экономика устраивает руководство, обеспечивая и хлебозаготовки, и высокие темпы роста промышленности. Поэтому можно бодаться с расчетом на поддержку сверху. Но если, как было в моей реальности, дело упрется в срыв хлебозаготовок и необходимость самой жестокой экономии для финансирования капиталовложений в промышленность, вот тогда жди крутого поворота «влево». И к этому моменту нужно успеть как следует закрепить позиции.

Хотя сегодня, конечно, я этот ответ не напишу. Работы хватает, а после работы надо еще заглянуть на Лубянку. Может быть, заодно смогу пройтись обратно домой вместе с Лидой.

Трилиссер меня уже, оказывается, ждал, и едва я появился в его кабинете, как немедленно дал распоряжение своему секретарю вызвать заранее предупрежденных работников Экономического отдела. По пути в кабинет, где должно было собраться восемь человек, Михаил Абрамович коротко пояснил, какого рода консультация им нужна:

– Речь идет о специалистах, которым предстоит возглавить фирмы на территории САСШ. Мы смогли найти несколько коммерчески грамотных работников, владеющих иностранными языками и имеющих некоторый опыт торговых операций за рубежом…

– А в Америке кто-нибудь из них работал? – перебиваю пояснения Трилиссера.

– Только двое, – покачал головой Михаил Абрамович, – да и те в основном на бумажной работе. К счастью, сейчас мы можем привлечь к делу очень опытного человека из Амторга, который может просветить их насчет тонкостей регистрации фирм и практики ведения дел в Соединенных Штатах. Но, если верить вашим прогнозам, через несколько лет может наступить очередной экономический кризис. И вы рассчитываете сорвать главный куш именно благодаря ему. Однако как уловить признаки надвигающихся проблем, чтобы наши люди смогли заранее подготовиться и не упустить благоприятный момент?

Войдя в кабинет, заместитель председателя ОГПУ представил меня просто:

– Наш консультант. Имеет богатый опыт работы за рубежом.

Оглядываю собравшихся. Что же, ИНО ОГПУ постарался в подборе кадров. Передо мной сидят люди, которых можно принять за управляющих, мелких дельцов, инженеров, за офицеров, в конце концов, – но ни в одном из них нельзя с уверенностью распознать рабоче-крестьянское происхождение.

– Ну, господа будущие предприниматели, – начинаю, постаравшись улыбнуться как можно более широко, чтобы они не вздумали принять обращение «господа» всерьез, – приступим. Сейчас в САСШ наступил период экономического подъема, который уже получил в их газетах кличку «просперити», то есть «процветание». Это до некоторой степени будет облегчать вам работу. Доходы многих слоев населения растут, спрос на товары расширяется, поэтому бизнес имеет неплохие перспективы, – делаю паузу и меняю выражение лица на более серьезное и сосредоточенное.

– Однако в этом процветании уже намечаются тревожные симптомы. Например, в Америке продолжается бум в области строительства железных дорог. Учреждаются новые железнодорожные компании, которые для финансирования работ выпускают и продают акции, – все, как всегда. Но на самом деле реального спроса на новые железнодорожные линии уже нет. Однако есть вера публики в то, что железнодорожный бизнес – весьма прибыльное дело. Поэтому воротилы этого бизнеса продолжают строить дороги, которые на самом деле никуда не ведут и никого не связывают, прокладывая линии даже среди пустынь, а доверчивая публика раскупает акции этих компаний. Понятно, что, в конце концов, добром такая афера не кончится, – снова делаю паузу и рассматриваю свою аудиторию. Слушают внимательно, не отвлекаясь.

– Но это еще далеко не все. Сейчас в Штатах идет массовое строительство жилых домов и продажа автомобилей. Разумеется, простой человек в Америке не может сразу купить ни дом, ни автомобиль. Поэтому продажи идут в кредит, в основном под залог недвижимости. А выдаваемые векселя и долговые расписки вовсю торгуются на бирже. Пока цена недвижимости растет, эти бумаги хорошо продаются – даже, если кто-то не расплатится по кредиту, взятую в залог недвижимость всегда можно продать, и даже выручить на этом прибыль. Но ведь цена недвижимости не может взлетать вверх до бесконечности, и впереди – неизбежный обвал этого рынка. Однако в надежде на растущую конъюнктуру многие дельцы пускаются и на откровенно мошеннические операции. Продается все – даже участки болот во Флориде. Причем продаются даже не сами участки, а ценные бумаги компаний, которым эти участки принадлежат. В результате финансовый рынок заполонили подобного рода сомнительные бумаги. Пока экономика на подъеме, такие шуточки еще как-то проходят. Но эта рискованная игра не далее, чем через два-три года неминуемо приведет к краху. И тогда настанет наша очередь… – на этом месте один из сидевших вдоль стола слушателей поднял руку:

– Позвольте вопрос?

– Да, пожалуйста.

– А вот как уловить этот самый момент, когда настанет наша очередь? Не хотелось бы угодить под удар кризиса вместе со всеми прочими, и заниматься спасением бизнеса вместо выполнения наших заданий, – обеспокоенно заметил аккуратно причесанный человек в костюме-тройке, в свежей и тщательно выглаженной сорочке и в безукоризненно повязанном галстуке. На первый взгляд он, пожалуй, мог бы даже сойти за американца. И вопрос задал правильный. Ведь, собственно, именно на этот вопрос меня и ориентировал Трилиссер.

– Примерно за полгода до кризиса обычные колебания курсов акций на бирже станут заметно сильнее. Прекратится или даже повернет вспять рост цен на золото, драгоценные камни, ювелирные изделия. Сильно замедлятся продажи домов, несколько в меньшей степени – автомобилей. В любом случае специалисты Амторга и мы, здесь, в Москве, будем отслеживать состояние американской экономики и постараемся вовремя вас предупредить. Но пока кризис не наступил, вам надо будет многому научиться. За это время следует разобраться, что из материальных активов, которые неизбежно упадут в цене во время кризиса, нам имеет смысл купить по дешевке, а с чем связываться не стоит. Предстоит также научиться, как извлекать прибыль из игры на понижение на фондовой бирже. Но этим мы займемся уже на следующих консультациях.

Первую консультацию я проводил недолго, поэтому, позвонив из приемной Трилиссера в информационно-аналитический отдел, застаю там свою жену. Она обещает через полчаса освободиться, и, чуток подремав на диванчике в приемной, пробуждаюсь от ласкового подзатыльника:

– Вставай, соня-засоня, а то смотри – так меня и проспишь!

Оправдываться в такой ситуации – дело безнадежное, и потому ограничиваюсь тем, что нахально, никого не стесняясь, со вкусом целую Лиду.

– Ты не только соня, ты еще и бесстыдник! – довольно пылко ответив на мой поцелуй, гневно восклицает жена, когда, наконец, я отрываюсь от ее губ, чтобы перевести дыхание. Но глаза у нее довольные, как у кошки, которую гладят по пушистому пузечку. Моя мысль тут же сворачивает в сторону и я смотрю на заметно округлившуюся фигуру жены. Шестой месяц уже…

Мы неспешно идем домой по расчищенным тротуарам (в мое время дворники так не усердствовали!) и лишь кое-где можно заметить сугробы серого ноздреватого мартовского снега.

– Витя, – негромко говорит мне жена, – а не сменить ли нам керосинку на примус? Стоит он не так уж дорого, а готовить на нем куда быстрее. Да к тому же он не коптит и не воняет так керосиновой гарью.

– Завтра же и займусь, – отвечаю ей.

Интересное дело! Только позавчера ко мне в управление поступило письмо из Совнаркома. К ним, минуя непосредственное начальство, то есть руководство ВСНХ, поступила жалоба от имени треста Госпромцветмет, и как раз насчет примусов. Так что кое-какое представление об этом незаменимом хозяйственно-бытовом предмете уже мною получено. Почему незаменимом? Ну, как же! Керосина это чудо техники, изобретенное шведами, расходует очень мало, да и сам керосин крайне дешев (пятак за десять литров), так что примус гораздо экономнее дровяной печи, да и возни с ним несравненно меньше. Электрические плиты (хотя изобретены практически одновременно с примусами) даже для Москвы пока еще будущее, да и дороговато пока электричество для этих целей. Газ? Газификация Москвы, можно сказать, уже на носу, но все равно – на будущем газе сегодня обед не сготовишь. Правда, примус, в отличие от керосинки, шумит довольно громко, и заметно сложнее в обращении, но это – единственные его недостатки. Так что нынче спрос на примусы о-го-го какой!

На следующий день после работы направляюсь прямо в ГУМ, – благо, Трилиссер на сегодня для меня никаких заданий не изобрел. Войдя под своды торговых рядов, обращаюсь к ближайшей продавщице:

– Гражданка, не подскажете, где тут примусами торгуют?

– А вот идите прямо, потом свернете налево, на вторую линию, и немного сдадите назад. Уж не пропустите: там такая толкучка сегодня, – шведские примусы завезли. Да поторопитесь, а то не достанется! – бросает она мне вдогонку.

Следуя ее указаниям, скоро и впрямь попадаю в возбужденно гудящую толпу. Во мне тут же просыпаются подзабытые навыки советского периода, и буквально через нескольких секунд устраиваюсь в хвосте очереди, не забыв разузнать, кто за кем впереди меня, и уже начиная отвечать на вопросы «кто крайний?». Потихоньку двигаюсь вместе с очередью, под выкрики еще невидимого мне продавца:

– Граждане, кто за шведскими примусами, очередь прошу не занимать – товар заканчивается!

Очередь отвечает разочарованным гулом, взлетающим под самые своды гумского пассажа, стеклянные перекрытия которого спроектированы инженером Шуховым. Затем гул понемногу стихает и на его фоне снова начинают проявляться отдельные выкрики:

– Эй, куда прешь без очереди?!

– Я только посмотреть…

– Знаем мы вас, таких борзых!

– А вы, гражданин, за кем занимали?

И, разумеется, сакраментальное:

– Вас тут не стояло!

Вожделенный прилавок все ближе и ближе. Уже можно разглядеть полку за спиной продавца, на которой выставлены образцы примусов, издали кажущихся близнецами, и один на всех ценник – 8 р. 75 коп.

– Эх, зараза! – шипит за моей спиной недовольный голос. – Опять, небось, не достанется, – все перекупщики расхватают! А потом будут на Сухаревке толкать по четвертному! И где, скажите на милость, простому человеку такие деньжищи взять? За что боролись, спрашивается?!

– Так вроде, кроме шведских, тут и другие примусы есть? – отзываюсь я на гневную тираду своего соседа.

– Чтобы ты понимал! – с некоторой обидой в голосе отвечает тот. – Шведские хоть двадцать лет пользуй – сносу не будет. А наши… – он махнул рукой. – Тульского патронного завода лучше вообще не брать: чуть не сплошной брак гонят. Кольчугинского завода получше, но тоже не подарок. Говорят, те, что выделки питерской апрели «Примус», еще туда-сюда. Но в Москву их и не завозят вовсе, все на месте расхватывают. Сейчас еще и нэпманы приноровились делать, так мало их, и какого они качества – бог весть, – закончил свою познавательную лекцию мой сосед по очереди.

Но вот стоявший через одного передо мной в очереди покупатель отваливает от прилавка, со счастливым выражением на лице прижимая к себе картонную коробку с вожделенным примусом. Добрался-таки, следующая очередь – моя. Однако тут, по закону зловредности, продавец громко провозглашает:

– Все, товарищи, шведских примусов больше нет! Кончились!

– Как же так! – в сердцах восклицает гражданин, у которого из-под носа вспорхнула блестящая бронзовая птица счастья с огненным хвостом. – Столько стоял, и все, выходит, зря!? Может, остался еще хоть один?

– Из подсобки весь товар сюда принесли, – качает головой продавец.

– Ну, может, завалялся где? – с тающей на глазах надеждой в голосе канючит покупатель.

Продавец мнется, потом негромко произносит:

– Есть только некондиция. Коробка вся рваная в хлам, инструкция и игла для прочистки утеряны, одна стойка сильно погнута, на боку вмятина…

Разочарованный гражданин в сердцах выпаливает:

– Да на кой мне этот битый товар! Тьфу на вас! – он резко разворачивается и начинает пробиваться сквозь толпу, окружающую прилавок. Чтобы не упустить своего призрачного шанса, быстренько занимаю его место и торопливо прошу служителя прилавка:

– Покажите-ка мне этот некондиционный примус!

Продавец достает блестящий агрегат из-под прилавка. Да, вмятина налицо. Но герметичность корпуса вроде бы не нарушена, на горловине бачка, воздушном кранике и насосе никаких повреждений нет. Горелка тоже в порядке. Одна из стоек здорово сворочена набок, но приварена к корпусу прочно – трещин и следов разрыва в месте спайки не заметно. Мужик я или не мужик в конце концов? Уж такую малость своими руками поправлю.

– Беру! – решительно восклицаю я, и протягиваю червонец. Затем, спохватившись, вспоминаю об утерянной игле для чистки примуса и спрашиваю:

– А запасные иглы для чистки горелки у вас есть?

Служитель прилавка кивает.

– Дайте две! – и я получаю в свои руки две – нет, вовсе не иголки, а металлические пластинки, постепенно суживающиеся к одному концу…

Дома агрегат, сияющий бронзовыми боками с надписями Sweden и OPTIMUS N1 на резервуаре, подвергается скоротечным ремонтным работам, для чего хватает нескольких сильных ударов молотком, и торжественно водружается на свое законное место. Дождавшись прихода супруги, провожу с ней начальный курс обращения с примусом:

– Заливаем керосин примерно на Ў объема бачка, никак не больше! Затем завинчиваем крышку горловины и закрываем расположенный на ней воздушный кран. Вот в эту чашечку, тут, под самой горелкой, надо плеснуть немного спирта и поджечь. Можно, конечно, и керосин, но он вонять будет. Когда спирт почти прогорит и горелка прогреется, беремся вот за эту ручку воздушного насоса и качаем ею туда-сюда два-три раза. Вот, смотри, пламя уже пошло! Чтобы сделать его сильнее, можно качнуть еще три-четыре раза, – примус довольно загудел, а горелка опоясалась голубым факелом сгорающих паров керосина.

– Чтобы погасить пламя, – заканчиваю свой инструктаж, – достаточно повернуть воздушный кран, давление воздуха в резервуаре упадет, подача керосина прекратится, и горелка потухнет. А теперь, давай-ка, проделай все это самостоятельно.

Пока жена старательно повторяет мои операции с примусом, я снова позволяю себе полюбоваться ее фигурой. Уже заметно выпуклый живот и налитая грудь, пусть и облаченные в скромный домашний халатик, придают ей неизъяснимое очарование. Вот с кого бы надо лепить статую богини плодородия!

Кажется, увлекшись, я произношу последние слова вслух, потому что Лида фыркает и заявляет:

– Вот еще! Очень надо, чтобы всякие там скульпторы на меня пялились!

– Ты права, солнышко! – тут же спешу согласиться с ней. – Богиня плодородия из тебя вышла бы прелестнейшая. Но я тоже не хочу, чтобы на тебя пялились посторонние мужики. Так что ты будешь только моей персональной богиней. Такой вот я законченный эгоист и индивидуалист.

В этот момент над примусом снова загудело синеватое пламя. Лида, удовлетворенная, отступает на шаг, чтобы полюбоваться делом рук своих, и не предпринимает ни малейшей попытки высвободиться, когда я осторожно обнимаю ее сзади.

Сегодня в ВСНХ заседает комиссия, созданная по жалобе Госпромцветмета в Совнарком. Суть жалобы состоит в том, что государственные заводы, производящие примусы, страдают от натиска частных производителей и засилья импорта. Из Совнаркома жалобу спустили мне, – и как заместителю председателя ВСНХ, и как инициатору постановления об использовании частного капитала. Пришлось создавать комиссию и разбираться в проблеме примусов. Так что мой поход в ГУМ по просьбе жены оказался очень даже к месту.

Первым держал слово представитель Первого государственного меднообрабатывающего завода в г. Кольчугино. Собственно, именно с подачи этого завода трест Госпромцветмет и стал жаловаться в правительство.

– Слово предоставляется товарищу Тормачину, Николаю Иосифовичу, члену правления Кольчугинского завода, – произносит мой помощник, Сергей Константинович Илюхов, на которого возложены функции секретаря собрания.

– Смотрите, что получается, товарищи! – с некоторым надрывом обращался к собравшимся член правления завода, упитанный мужчина лет сорока с уже проглядывающей лысиной, одетый во френч из хорошего сукна. – Частник заслоняет путь товарам государственной промышленности. Торговля предпочитает брать примусы у частника, торговля реализует примусы частной выделки в первую очередь, а у нас уже намечаются признаки затоваривания. Вместо вытеснения частного капитала, на что нас нацеливает партия, получается потачка всяким нэпманам, всяким новым буржуям! – от волнения Тормачин краснеет, и вытирает выступивший на лице и на лысине пот носовым платком.

– То же самое получается с импортом, – продолжает он свои жалобы. – Торговля хватается за импорт, а нас задвигает! Между тем наши государственные заводы вполне способны развернуть производство примусов в таких масштабах, чтобы снабжение наших граждан не зависело ни от импорта, ни от частника! Дайте дорогу государственной промышленности! – торжественно провозглашает он, и уже собирается опуститься на место, когда его останавливает вопросом Валерий Иванович Межлаук, председатель Главметалла ВСНХ:

– Так чего же вы, собственно, хотите? Ничего конкретного я так и не услышал.

Николай Иосифович выпрямляется снова, и, на этот раз несколько запинаясь и без прежней уверенности, высказывает свои сокровенные желания:

– Надо бы, чтобы госторговля… ну, и кооперация, значит… значит, чтобы они наш товар брали, а не частника. А импорт вообще прекратить! – говорит он уже несколько более решительно. – Нечего нам валюту на примусы тратить!

Теперь слово переходит ко мне, как к руководителю комиссии.

– Вот тут товарищ Тормачин напомнил вам, что партия ставит задачу вытеснения частного капитала. Верно, ставит. Вот только почему представители Кольчугинского завода полагают, что эту задачу должен решать кто угодно, но только не они? – по залу прокатился шумок, некоторые заулыбались, а Николай Иосифович заерзал на своем стуле, нервно оглядываясь по сторонам.

– Давайте посмотрим, что же сделал наш Первый меднообрабатывающий завод в Кольчугино, чтобы вытеснить частника, – с этими словами раскрываю перед собой папку с цифровыми данными. – Отпускная цена примусов Кольчугинского завода – 7 рублей 50 копеек. Такую же точно оптовую цену установил Наркомвнуторг. Не обидел кольчугинцев, не ввел их в убыток. Потребителю в рознице эти примусы идут по 8 рублей 75 копеек. Пока вроде все в порядке. Но давайте сравним отпускную цену Кольчугинского завода с ценами других заводов. Тульский патронный отпускает по той же цене – семь пятьдесят, правда, качество у их изделий отвратительное. А вот ленинградский завод «Красногвардеец» (бывший завод военно-врачебных заготовлений) отпускает уже по 6 рублей 80 копеек, и, по мнению торговли, их примусы лучше и тульских, и кольчугинских. Примусы московской артели «Промет» Меткомпромсоюза идут всего по 6 рублей 18 копеек. Артель «Примус» в Ленинграде отпускает чуть дороже – по шесть двадцать пять, но зато их примусы славятся своим качеством, – делаю маленькую паузу, чтобы перевести дух.

– Так что товарищам кольчугинцам никак нельзя похвастаться своими успехами на фронте борьбы за вытеснение частного капитала. И не только потому, что они от артельщиков в этом деле явно отстают. Смотрите сами: частная мастерская «Михайлов и сыновья» в Туле выделывает примусы при отпускной цене шесть рублей ровно. Московская частная фирма «Новый быт» назначила за свой товар отпускную цену пять девяносто. Ясное дело, что не только частный торговец, но и госторговля, и кооперация охотнее возьмут на реализацию продукцию частников или артелей, ибо это дает больше выгоды. Почему же частник обскакал не только госпредприятия, но и артельщиков? – здесь уже паузу делаю расчетливо, для ораторского эффекта.

– Может быть, частник имеет более дешевый материал? Нет, напротив, – и латунный лист, и медные трубки госпредприятия получают через свой синдикат «Всецветмет» по сниженной, против частника, цене. Может быть, частник выезжает за счет нещадной капиталистической эксплуатации рабочих? Эксплуататорская сущность частного капитала никуда не делась, но рабочих эти нэпманы оплачивают по расценкам и тарифам, утвержденным Союзом металлистов и ВЦСПС. На этот счет есть справка Гострудинспекции. Правда, в той же справке отмечается, что частники широко используют сверхурочные. Но ведь и в Кольчугино от них тоже не отказываются! В чем же дело?

– Частник дрянь гонит, лишь бы подешевле! – выкрикнул с места раздосадованный приведенными цифрами Тормачин.

– Торговля так не считает, да и нареканий на примусы частников пока не поступало, – возражаю ему. – Но пусть так. Пусть дрянь. А вот шведские примусы – уж точно не дрянь. Их покупатели чуть ли из рук друг у друга не вырывают. На Сухаревке шведские примусы по четвертному толкают! Тут уж к качеству не придерешься. А обходятся торговле эти примусы – например, «Оптимус N1», – всего в 4 рубля 49 копеек. И это со всеми затратами на перевозку из Швеции и с таможенными пошлинами! Так в чем же дело, почему частник – что наш, что заграничный – обставляет нас кругом по части себестоимости? – увлекшись, подкрепляю свой вопрос энергичными, рубящими воздух взмахами руки.

– Я обратился в РКИ с просьбой провести анализ себестоимости производства примусов у частника, у артелей, и у госпредприятий. И вот какие данные предоставила занимавшаяся этим делом бригада Рабкрина. Доля исходных материалов в себестоимости у госпредприятий выше, несмотря на то, что получают они металл и трубки по цене ниже, чем частник и артели. В чем причина? А причина в значительно более высокой доле отходов. Еще одна причина высокой себестоимости – массовый брак. Часть его задерживает Отдел технического контроля, но, тем не менее, множество рекламаций поступает и от торговли. Завышены так же общецеховые расходы, главным образом за счет прогулов и простоев оборудования. И самый большой вклад в непомерную себестоимость примусов вносят накладные расходы. Тут сказывается и раздутый бюрократический аппарат, и наша ненормально распухшая отчетность, и крайняя неповоротливость всех служб заводоуправления. Что же нам, нэпмана над вами директором ставить, чтобы он научил вас хозяйствовать? – в моем голосе звенят вполне искренние гневные ноты. – Позорище! И учтите – я не шучу! Не сумеете сами навести порядок – мы так и поступим, в назидание всеми остальным! – в зале поднялся шум. А товарищ Тормачин совсем побагровел – как бы его удар не хватил, в довершение всего!

Илюхов, дождавшись некоторого успокоения в зале, объявил следующего выступающего:

– Слово предоставляется товарищу Семенову, Павлу Аристарховичу, заместителю управляющего Московского губернского филиала акционерного общества «Оргстрой».

Да, Паша Семенов не стоит на месте. Со времени нашей последней встречи он не только шагнул вверх по служебной лестнице, но и приобрел более солидный вид. Округлился, правда, пока еще не чрезмерно, обзавелся костюмом с галстуком. Однако сквозь эту солидность все еще проглядывал его молодой задор.

– Товарищи! Не буду вас уверять, что я большой знаток в деле производства примусов, – в ответ на это заявление собравшиеся заулыбались, послышались сдержанные смешки. – Однако должен сказать, что беды наших государственных предприятий, приводящие к высокой себестоимости изделий и завышенным ценам, во многом одни и те же, независимо о того, что эти предприятия выпускают. Товарищ Осецкий уже перечислял их: высокий процент отходов, брак, прогулы, простои, раздутые накладные расходы, что в итоге можно резюмировать коротко – безобразная организация производства, – и Паша театральным жестом ткнул пальцем в сторону совсем поникшего представителя Кольчугинского завода.

– Что же получается, товарищи? Наши недруги брюзжат по углам, что вот, большевики не умеют наладить производство, взялись не за свое дело, и никакого толка не будет, если не пойти на поклон к частному капиталу. А государственные предприятия как будто поклялись все силы положить на то, чтобы подбросить лишние доказательства нашим классовым врагам! Вопрос себестоимости, производительности труда, рационализации производства получает нешуточное политическое звучание. Ведь если не справимся с этим делом, тогда, чего доброго, народ решит, что гнать нас надо поганой метлой – и будет прав! – шум в зале заседаний взмыл на недосягаемую высоту, а все головы в президиуме дружно развернулись в сторону оратора. Однако Паша, перекрывая шум, продолжал своим солидным баском:

– Чем же мы ответим на клевету классового врага? А ведь это именно клевета, потому что многие государственные и кооперативные предприятия работают ничуть не хуже, а подчас и лучше, чем находящиеся в руках частника. Наверное, некоторые наши товарищи действительно взялись не за свое дело. Они не умеют учиться, не умеют поставить дело на правильную основу, не умеют опереться на поддержку своих собственных рабочих. Наше общество «Оргстрой» проделало огромную работу на множестве предприятий, обследуя положение дел при помощи бригад РКИ, работающих по договорам. Там, где к нашим рекомендациям прислушались, где пошли по пути тяжелой, сложной, но необходимой работы по рационализации производства, подтягиванию трудовой дисциплины, использованию опыта и знаний специалистов, внедрению систем контроля качества продукции в соответствии с утвержденными государственными стандартами – там дело явно сдвигается к лучшему. Большим подспорьем здесь служит совершенствование организации труда и его оплаты, в том числе за счет распространения хозрасчетных бригад и включения заработков специалистов и администрации, а не только рабочих, в единую систему заводского хозрасчета. Контроль рублем, он, знаете ли, действует покрепче, чем призывы с трибун, – усмехнулся Паша.

После совещания мы с Павлом Аристарховичем (не называть же его теперь Пашей прилюдно!) договорились встретиться в ближайшее время и совместно с Лазарем Шацкиным обсудить, что еще может сделать комсомол для развития работы по рационализации производства, поднятию производительности труда и качества продукции.

Глава 13

Дневник Кости Рябцева

По завершении «примусного совещания» мы договорились с Павлом Астаховым встретиться еще раз, уже с участием Лазаря Шацкина. Хотя удочку насчет участия комсомола в борьбе за рационализацию производства закинули уже давно, неплохо было бы сообразить, что еще можно сделать в этом направлении – ведь до полного благополучия было еще ох, как далеко! Здравые идеи Павла Аристарховича (которые, собственно, в прошлом году я сам ему и подкинул) надо было как можно шире нести в комсомольско-молодежные массы. Почему именно в них? Да потому, что надежды на тех, кто уже вросся в начальственные кресла, пусть и самые незначительные, было очень мало.

Собрались, уже по привычке, у нас дома, в Большом Гнездниковском. Паша заявился с букетом нарциссов и торжественно вручил их хозяйке. Лида сморщила нос, фыркнула, но вежливо поблагодарила, сунув затем букет мне в руки:

– Пристрой в какую-нибудь вазу у папы в комнате, – бросила она. – А то меня от запаха мутит, – понизив голос до шепота, пояснила жена. Да, в ее состоянии немудрено.

Шацкин результатами борьбы комсомольцев за качество продукции и рационализацию производства был недоволен:

– С хозрасчетными бригадами дело идет гораздо лучше. В конце концов нас и ВЦСПС поддержал, да и парткому во многих случая в стороне не остаются. За два года уже на тысячах предприятий хозрасчетные бригады есть, а почти на шестистах заводах практически все бригады теперь – хозрасчетные, – не без некоторой гордости заявил он. – Но вот понизить себестоимость продукции, поднять производительность труда, подтянуть качество удается далеко не везде, с большим скрипом, да и то, чего все-таки добились, не особо впечатляет.

– А чего вы хотите? – развожу руками. – Пока еще рядовому комсомольцу такие штуки, как анализ структуры себестоимости продукции, или факторов производительности труда, не под силу. Без этого же не разберешься, на что надо нажимать, чтобы выправить положение. Поэтому мое предложение такое, – и начинаю излагать свой подход к делу:

– В руках нашего государства есть такой мощный инструмент, как Наркомат Рабоче-крестьянской инспекции, к которому относится и акционерное общество «Оргстрой», где работает Паша, – кивок в его сторону. Вот пусть комсомол этим инструментом и воспользуется. Поэтому задача комсомольских ячеек и комитетов на предприятиях должна заключаться в том, чтобы вставить шило в задницу парткому, и совместно с ним – заводской администрации, чтобы те обратились к услугам «Оргстроя». При этом комсомольцы должны активнейшим образом содействовать бригадам «Оргстроя» в их работе, и заодно сами набираться у них премудрости насчет того, как надо рационализировать производство. Тебе же, Лазарь, как члену ЦКК, вполне с руки поддержать эти начинания, а где надо – надавить авторитетом высшей контрольной инстанции.

– Согласен, на одной самодеятельности и кустарщине в этом вопросе далеко не уедешь, и надо ставить дело рационализации на широкую ногу, – отозвался Шацкин. – Но это только половина вопроса. С качеством-то продукции «Оргстрой» не работает, ведь так, Паша? – обратился он с вопросом к Семенову.

– Да, мы ведь в основном организационными вопросами занимаемся, – подтвердил Павел. – Структуру управления упростить, провести рационализацию техники управления и управленческого труда, отчетность упорядочить, накладные расходы снизить – вот это наша работа. А качеством технологи должны заниматься.

– Ну, Павел Аристархович, тут ты не прав! – сразу изменив и форму обращения, и тон, произнес Лазарь. – Если качеством одни технологи будут заниматься, в отрыве от рабочей массы и от руководителей предприятия, то тогда успехов не жди. Технолог может, конечно, все по полочкам разложить и расписать как надо, но если за выправление качества не возьмутся сами рабочие, да еще и дирекция к этому окажется равнодушна, то так и останутся все эти технологические регламенты на бумаге.

– Это верно, – подхватываю я. – Технолог не может знать досконально все тонкости работы на каждом рабочем месте. Да от отношения рабочего к делу тоже немало зависит. Но ведь основа для доведения качества изделий до пристойного уровня есть. Комитет по стандартам разработал нормативные акты насчет организации контроля качества продукции на предприятиях, а ЦИТ совместно с Казанским институтом НОТ опубликовал пособие по налаживанию работы таких систем контроля качества. Тут ведь комсомольцам ничего изобретать не надо – бери и пользуйся.

– Ты, Витя, прямо, как маленький, – ласковым голосом вмешалась в разговор моя супруга. – «Бери и пользуйся…» – передразнила она меня. – Мне вон, в ГУВП, только для того, чтобы заставить правильно секретные документы регистрировать, столько любимых мозолей пришлось кое-кому отдавить! Ведь любимые мозоли-то жалко! Чего мне только ни довелось выслушать! А тут ведь, как я догадываюсь, дело не в том, чтобы несколько строчек в журнале учета заполнить. Тут ведь усилия приложить надо, чтобы сделать все, как полагается, и брак не гнать. Так ведь, Паша? – повернулась она к своему бывшему однокашнику.

– Да уж, – степенно ответил бывший мастеровой паровозостроительного завода, – чтобы как следует работу исполнить, да еще в срок, постараться надо, и сил своих немало вложить.

– Так я о чем! – восклицаю, слегка повысив голос, чтобы переключить внимание на себя. – Конечно, система контроля качества от одного лишь распоряжения дирекции не заработает. Вот и надо комсомольцам всем, кому следует, хвоста накрутить. Да и чтобы сами рабочие в стороне от дела не остались, их тоже растормошить надо. Кому, как не молодежи, этим заниматься.

– Если комса возьмется, она горы своротить может! – горделиво заявил Павел.

– И шею себе заодно, – буркнул комсомольский вожак Щацкин. – Такие дела с наскока не делаются, тут с умом подходить надо.

– Вот и соберите актив, обмозгуйте со всех сторон, как к вопросу подойди, чтобы дело с мертвой точки сдвинуть, и при этом дров не наломать, чтобы толк вышел, а не буза пустая, – подвела черту Лида.

В субботу, 16 апреля, я пришел домой с билетами в театр Мейерхольда, куда Лида давно уже мечтала попасть. Не знаю, когда удалось бы исполнить ее желание, но случилось так, что заместитель председателя ВСНХ Квиринг, заранее обзаведшийся билетами на спектакль – 17 апреля давали «Ревизора» – по каким-то семейным причинам вынужден был отказаться от похода в театр. Эммануил Ионович предложил билеты мне, и грех, конечно, было отказаться, и не порадовать Лиду.

Моя половинка при этом известии действительно обрадовалась и, отложив в сторону книгу, которую читала, совсем по-детски хлопает в ладоши, подскакивает с дивана и чмокает меня в щеку. Обратно она, при моей поддержке, опускается уже значительно более медленно и аккуратно.

– Что читаем? – интересуюсь у нее, устраиваясь рядом на диване.

– Так, книжка одна, – рассеяно бросает она. – Николая Огнева. Он раньше пьесы писал для Бутырского детского театра. Говорят, неплохие. А тут своеобразную такую вещь издал – нечто вроде дневника, написанного учеником школы второй ступени. Так и называется – «Дневник Кости Рябцева».

– И как тебе показался его дневник? – допытываюсь у нее. Сам-то, еще в той, прошлой жизни, успел эту вещицу прочесть.

– Знаешь, такое впечатление, что у автора некоторая каша в голове, – начала формулировать свои впечатления Лида, постепенно собираясь с мыслями. – Вроде бы он явный сторонник школьного самоуправления и самостоятельности учеников. Даже прямо-таки анархические замашки некоторых из них, в том числе и своего героя, изображает со снисходительностью, если не с симпатией. Деятельность комсомольской ячейки у него показана под очень скептическим углом зрения. Скучища там, говорит. А в тоже время в области педагогики он от этой самостоятельности, проводимой через Дальтон-план, очевидным образом шарахается, – пожав плечами, жена недоуменно вскинула брови.

– Нет тут никакой каши, – решительно заявляю ей, – напротив, все совершенно логично. Огнев поддерживает коллективное самоуправление в организации школьной жизни, в тех делах, которые ученики знают на своем опыте. И он против системы Дальтона, которая может работать только при очень высокой степени индивидуальной ответственности и самоорганизованности, до которой многим подросткам еще ой, как далеко.

– Но разве наша советская педагогика не должна быть нацелена, в том числе, и на выработку у ребят и девчонок такой ответственности, такой способности самим организовать свою работу? – пылко возражает мне жена.

– Именно что должна! Да вот только Дальтон-план ее не вырабатывает, а исходит из нее, как якобы уже имеющейся налицо предпосылки. Улавливаешь разницу? – и я продолжаю развивать свою мысль. – Система Дальтона предполагает, что ученики будут самостоятельно готовить задания по предметам в течение всего триместра, самостоятельно распределять свое время, сами будут приходить в школьные лаборатории и контролировать сами себя – как идет выполнение полученных заданий. Все ли на это способны? Очевидно, что не все. А выучить мы должны всех! И потом, – добавляю еще один аргумент, – как материалистка, ты должна понимать, что даже если Дальтон-план во всех отношениях прекрасен, вводить его, по меньшей мере, преждевременно.

– Это еще почему? – по резкости, с которой задан вопрос, видно, что Лиде мои филиппики в адрес системы Дальтона не по душе.

– Да потому, что для лабораторной системы самостоятельной работы учеников эти лаборатории по каждому предмету должны быть снабжены учебниками и учебными пособиями в таком размере, чтобы каждый учащийся в любой момент мог воспользоваться нужной книжкой, приборами, оборудованием и всем прочим. А где это все у нас? – Лидия Михайловна нервно жует губы, понимая, что возразить ей нечего. – В «Дневнике Кости Рябцева» ситуация с пустыми лабораториями изображена очень правдиво. И поэтому нехватку учебной литературы мы просто обязаны восполнять. И ничем, кроме учительского слова, сделать это невозможно.

– А когда ты «Дневник» успел прочитать? – «соскакивает с темы» моя благоверная. – Я ведь книжку только вчера купила.

– Еще тогда, – отвечаю без обиняков.

– И что же у вас стало с Дальтон-планом? – с неподдельным интересом спрашивает Лида.

– Что, что… – бурчу я. – Помучились несколько лет, да и послали к черту. Вернулись к классно-урочной системе Яна Амоса Коменского. Жаль только, что вместе с авантюристическими вывертами прихлопнули заодно и очень перспективные начинания в области педагогики.

– Что ты имеешь в виду? Разве система Дальтона не перспективная? – с некоторой обидой за понравившуюся ей методу выспрашивает жена. – Ну, пусть не сейчас, а когда создадим подходящую материальную базу?

– Понимаешь, Лида, – начинаю объяснять, – в нашей истории никакие революционные новации в организации учебного процесса не прижились. Ни у нас, ни где-либо еще, хотя были страны, которые по революционности оказались даже впереди СССР. В чем были новшества – так это в системе взаимоотношений учителя и ученика. Но тут я не специалист, и вряд ли смогу грамотно рассказать обо всем в деталях. А еще были интересные новшества в воспитательном процессе, особенно в детских колониях и школах-интернатах. Самая известная – система Макаренко.

– Макаренко? Ты расскажешь о нем? Это… твой современник? – да, чем-то ее весь этот разговор не на шутку зацепил. Вон, как допытывается! Может быть, уже задумывается о воспитании будущего ребенка?

– Нет, милая, это наш современник! – отвечаю, делая упор на слове «наш». – Если мне не изменяет мой склероз, то сейчас он заведует детской колонией для малолетних правонарушителей в бывшем монастыре Куряж под Харьковом.

– Сейчас? А почему же о нем ничего не слышно, если, как ты говоришь, его система у вас была самая известная? – удивляется жена.

– Да потому, что чиновники от Наркомпроса его страсть, как не любят! – отвечаю, не сумев сдержать ноток раздражения. – Уж больно он отсвечивает своими очевидными успехами на фоне их безрукости. Да и нынешняя педагогическая наука больше витает в облаках, и потому с завистью смотрит на тех, кто умеет вести практическую работу. Вот они вкупе его и стараются зажимать.

– Если он и на самом деле так хорош, так надобно его поддержать! – пылко восклицает Лида. – А у вас его что, не зажимали?

– Зажимали, да еще как! – непроизвольно дергаю головой. – Только после смерти дифирамбы стали петь, но тем, кто пытался повторять его опыт, всячески ставили палки в колеса. Так что поддержать его действительно надобно, и будь покойна – я этим займусь!

Вспоминать разгром детских трудовых коммун в конце 30-х, а затем удушение коммунарского движения в 60-е годы было неприятно. Но началось-то все еще раньше, как раз в нынешнее время, когда самозваные жрецы коммунистического культа стали всячески поносить работу Макаренко, заявляя, что его система воспитания – «не советская». Мне, коммунисту по убеждениям, было особенно мерзко наблюдать такую травлю. Так что наблюдателем я не останусь!

До 1928 года, когда на съезде комсомола на Макаренко обрушилась Н.К.Крупская, еще есть время. Надо перехватить инициативу. Кто тогда помог Антону Семеновичу? Во-первых, Горький. Однако Горький мог защитить самого Макаренко, но не мог отстоять его систему. Во-вторых, ГПУ, а затем НКВД Украины, позволившие Антону Семеновичу работать в рамках своей системы. Но и те оказались не всесильны – за пределами трудколоний украинского НКВД Макаренко по-прежнему ждала обструкция, а с арестом наркома украинского НКВД Балицкого в 1937 году была разгромлена детская трудовая коммуна им. Ф.Э.Дзержинского под Харьковым (та самая, где воспитанники наладили выпуск сложнейшего по тем временам оптико-механического прибора – фотоаппарата ФЭД). И точно так же с арестом наркома внутренних дел СССР Ягоды была разгромлена детская трудовая коммуна в Болшево, которой тот покровительствовал.

Нет, надо идти по другому пути. Надо встроить систему Макаренко в плоть и кровь нашего государственного механизма. А поскольку Наркомпрос оказался самым упертым в этом вопросе, то… будем творчески развивать уже имеющийся исторический опыт. Обопремся на ОГПУ, да еще и на РККА, то есть на Фрунзе и Дзержинского. Зря я, что ли, так за их жизнь боролся? Нам нужны грамотные, преданные командирские кадры? Вот система Макаренко нам их и даст!

Правда… Как совместить принципы кадетского училища и детской трудовой коммуны? Совсем ведь на разных основах построены, вот ведь в чем закавыка! Коммуна не привьет навыков жесткой соподчиненности, необходимой в армии, а кадетское училище – привьет, но одновременно поселит у части воспитанников стойкое отвращение к армейским порядкам. Однако – почему бы не попробовать устроить эдакий гибрид? Навскидку: до старших классов это будет детская трудовая коммуна по макаренковскому образцу, но с широким преподаванием военного дела – и вот на военных занятиях будет полная армейская субординация и дисциплина. Затем будет проведен отбор желающих и способных овладевать дальше военным делом, для службы на сержантских, а затем и на командирских должностях. И вот этих, отборных, прогнать через года два или три допризывной учебы уже на казарменном положении, как в кадетах. Причем, думаю, не только юношей, но и девушек. На что у нас девушки в армии пригодились? Связистки, медсестры, снайперы… Да и ОГПУ найдет, где они будут полезны.

Опа! А почему это я только в военном направлении думаю? Наверное потому, что и РККА, и ОГПУ легче отбить наскоки мудрил из Наркомпроса, пользуясь закрытостью своих ведомств. Но, опираясь на их авторитет, можно на макаренковском опыте и гражданские заведения того же рода строить – с техническим уклоном, вплоть до детских КБ при таких училищах…

Продумал я эти мысли гораздо быстрее, чем их можно прочесть на бумаге, и потому очередной вопрос Лиды не застал меня врасплох.

– Вот интересно, а как в детской колонии у Макаренко половой вопрос решался? Если ты читал «Дневник», то там подросток этот, Костя, то и дело дергается – как относиться к девушкам, разобраться не может. А подсказать некому!

– А вам, гимназисткам, кто-нибудь подсказывал? – отвечаю вопросом на вопрос.

– У нас с мамой были разговоры на эту тему, – спокойно, без тени смущения, отвечает Лида.

– И что, всем так с мамой повезло, как тебе? А ведь в детских колониях ни мам, ни пап вообще нет.

– Так потому и спрашиваю! – с нажимом произносит она. – Тем более, что сейчас в этом деле столько всего напутано… – она вздохнула. У меня, что ли, переняла привычку? После короткой паузы моя жена заговорила не без некоторой горячности:

– Александра Коллонтай зовет к «Крылатому Эросу», понимая под этим связь, одухотворенную любовью. А наша молодежь перетолковывает этот призыв в духе пресловутой теории «стакана воды», если вообще не права принуждения своих подруг к сожительству! Другие партийные идеологи, всполошившись, кричат о социальной ответственности за воспитание детей, о пролетарской семье, о недопустимости половой распущенности, и необходимости направить энергию не на половой вопрос, а на революционные дела. Как будто молодежь можно так просто отвлечь от любовных приключений общественными поручениями!

– Нет, Лида, ты не вполне права, – стараюсь немного умерить ее горячность. Многие поднимают вполне реальные проблемы и указывают на способы их решения: половое просвещение, общий подъем культурного уровня, решение жилищно-бытовых вопросов, позволяющее освободить женщину от приниженного положения. И не все партийные идеологи упираются только в моральные проповеди. Некоторые мыслят вполне практически Крупская, например, признает необходимость широкого обучения использованию контрацепции…

– А! – жена махнула рукой. – Подъем культурного уровня, решение жилищно-бытовых вопросов… Когда мы до этого дойдем? Ты на реальные условия посмотри! Вон, что Нина Вельт в журнале «Смена» написала, – и она вытащила из-за диванной подушки журнальную тетрадку, начала ее перелистывать, и, остановившись на нужной странице, процитировала:

«Совместная жизнь в наших нищенских условиях (особенно жилищных) искривляет и обедняет человеческие отношения. Отсутствие „своего угла“ доводит иногда до того, что добрые по существу люди чувствуют себя каторжниками, прикованными к одному ядру».

– Вот она, сегодняшняя реальность! И что с ней делать? – она уставилась на меня своими широко распахнутыми глазами, в которых, казалось, плещется темное пламя.

– А кто тебе сказал, что эти проблемы можно решить с сегодня на завтра? – отвечаю вопросом на вопрос. – Придется немало повозиться, и немало средств затратить, чтобы произошли подвижку к лучшему. Тут чохом ничего не добьешься! Что же до твоего вопроса насчет колонии Макаренко… Не знаю, как там насчет полового просвещения, но вот детская трудовая коммуна у него совместная, без отделения мальчиков от девочек. И воспитание он ведет в духе уважения к девочкам – к малейшим оскорблениям отношение самое нетерпимое. Во всяком случае, он решает проблему практически, пусть и не в полном объеме.

Лида задумалась, причем надолго, и на этом наши дебаты по «Дневнику Кости Рябцева» завершились.

На следующий день, ближе к обеду, Лида вдруг заявила мне:

– Знаешь, я, наверное, сегодня в театр не пойду.

– Чего же так? – интересуюсь у нее, стараясь говорить как можно спокойнее.

– Да что-то не хочется… – лениво проговорила моя жена.

– Ладно, тогда сходим в другой раз, – покладисто соглашаюсь с ее капризом.

– Нет-нет, – тут же возражает она, – зачем же тебе пропускать такой интересный спектакль! Ты сходи, посмотри.

– Куда же я без тебя пойду? – дураком надо быть, чтобы демонстрировать согласие с подобным предложением. – Лучше мы побудем вдвоем дома, или выйдем погулять…

Не дав мне развить мысль насчет бульвара или сада «Эрмитаж» и теплого летнего вечера, Лида наседает на меня:

– Сделай такую милость, не отказывайся! – она почти рассержена. – Непременно сходи, и потом все мне расскажешь.

– Спектакль в пересказе – это не дело! – продолжаю держать оборону. – А то получится, как в анекдоте.

– В каком анекдоте? – немедленно отвлекается от уговоров жена.

Анекдот бородатый, возможно, он и в этом времени уже известен. А даже если и нет?

– «Скажите, что вы думаете о Карузо?

– А, ничего особенного!

– Так вы слышали Карузо?

– Нет, но мне Рабинович напел».

Лида смеется, но быстро вновь становится серьезной:

– Витя! Обещай мне, что ты пойдешь на спектакль!

Так, уже до «Вити» дело дошло. Еще немного, и я превращусь в «Виктора» – то есть моя половинка дойдет уже до крайности. Похоже, придется сдаваться, ибо спорить с женщиной в таком положении чревато – и для меня, и, что гораздо серьезнее, для нее.

– Хорошо, обещаю. Схожу.

Спокойствие в семье временно восстановлено. Михаил Евграфович предусмотрительно никак не участвует в нашем споре, и лишь старательно прячет ухмылку.

Вечером навожу блеск на штиблеты, достаю из шкафа свежую, выглаженную сорочку, начинаю повязывать галстук…

– Ты куда это без меня собрался при полном параде? – раздается у меня за спиной недовольный голос жены.

– В театр. Как и обещал, – напоминаю ей.

– Вот я и спрашиваю: почему без меня? – недовольство поднялось еще на один градус.

– Почему же без тебя? На тебя тоже билеты взяты, – не хватало еще ткнуть ее носом в то, что отправить меня одного – вовсе не моя идея. – Давай собираться. Время еще есть, можем даже пешком пройтись. Или, если хочешь, извозчика возьмем.

Вообще-то, я могу вызвать машину из гаража ВСНХ – ранг заместителя председателя позволяет. Но в воскресенье этого лучше не делать. Использовать служебную машину для личных целей считается неэтичным, и с этим можно согласиться – машина сейчас слишком дорогая для нас игрушка, чтобы гонять ее и в хвост, и в гриву.

Лида недовольно морщится, но тоже начинает переодеваться для похода в театр…

В перерыве мы с женой устраиваемся в буфете – ей вдруг захотелось горячего чая. Это в такую-то жару! Сидим, прихлебываем чаек, и Лида делится впечатлениями от спектакля:

– Мейерхольд, конечно, гениальный режиссер. Но, на мой вкус, он уж чересчур размашисто экспериментирует с классикой. А вот игру актеров он ставит просто великолепно!

Она замолчала, и стал отчетливо слышен громкий разговор компании дамочек, сидевших за соседним столиком. Говорила сухопарая дама неопределенного возраста, затянутая в облегающее черное вечернее платье, с длинной ниткой жемчуга на шее:

– Ах, Машенька Бабанова чудо как хороша в роли дочки Городничего! Как славно, что мы успели ее посмотреть до отъезда театра на гастроли!

Ей вторила полноватая (если не выразиться сильнее), солидная соседка, что называется, «в возрасте», не преминувшая явиться в театр в котиковом палантине:

– Да уж, Зинуля Райх на ее фоне смотрится довольно бледно. Зря, зря Всеволод поставил их в паре.

– Так что же, Мейерхольду вообще не выпускать свою жену на сцену? – возмутилась третья, самая молодая, с кокетливой маленькой шляпкой на золотистых кудряшках.

– Почему же, – возразила первая, – просто надо разводить Зину и Машу по разным спектаклям.

– Нет, вы не понимаете, – вмешалась солидная. – Будет Мейерхольды выпускать на сцену Балабанову вместе со своей женой, или отдельно, в любом случае симпатии критиков и публики остаются явно на стороне Маши. Вспомните, что писали об игре Бабановой в пьесе «Рычи, Китай!», где у нее была всего-навсего эпизодическая роль мальчика-слуги. Разве о Зине писали хотя бы в половину так хорошо? А Всеволоду это – как нож острый! Как же, кто-то смеет затмевать его жену. Вот увидите, он в конце концов выживет Балабанову из своего театра!

Жена поднялась со стула, оставив чай недопитым.

– Пошли отсюда, Витя. Лучше посидим в фойе. Противно слушать этих «театралов», которых интересует не искусство, а лишь сплетни и закулисная возня.

Глава 14

Дела военные… и педагогические

Во вторник, 19 апреля, придя на работу, обнаруживаю в газете «Правда» любопытную весть. Начну издалека – в отличие от покинутой мною реальности, здесь в настоящее время в Великобритании у власти находится не консервативная партия, а лейбористско-либеральная коалиция. Соответственно, Остин Чемберлен не является министром иностранных дел, а посему никакой январской ноты Чемберлена, как и «нашего ответа Чемберлену» здесь не было. Но при всем при этом политика британского правящего класса в основе своей не изменилась. И вот, министр иностранных дел нынешнего правительства, Артур Хендерсон, разразился-таки нотой, весьма близкой по содержанию той, известной мне по другой истории. Правда, лейбористы и либералы – это не совсем то же самое, что консерваторы. Потому и нота появилась не в январе, а апреле 1927 года, и тон ее оказался не столь резким, однако же, предостережение насчет нашего вмешательства в китайские дела оказалось вполне недвусмысленным.

Интересно, зайдет ли теперешнее правительство в своем давлении на СССР столь же далеко, как консерваторы в моем времени? И как это может сказаться на наших экономических отношениях с Великобританией, особенно на перспективах получения крупных кредитов? Впрочем, пока никаких данных для ответа на эти вопросы у меня не было, и потому их можно было отложить в сторону. Тем более, что более насущных дел хватало, и всем им надо было уделить внимание.

Наиболее срочным из этих дел была подготовка к предстоящему заседанию Военно-промышленного комитета при СТО СССР. Повестка дня была серьезная: организация серийного производства танков и боевых самолетов.

Мне необходимо было присутствовать на этом заседании, как члену коллегии Центрального Военно-промышленного управления СНК СССР. (Господи, и где я еще не член коллегии? В Госстандарте, в Комитете трудовых резервов, да еще и тут до кучи. И это помимо работы в ВСНХ и «подработки» в ОГПУ!). Как меня в начале работы в ВСНХ посадили на дела с военной промышленностью, так с тех пор и кручусь. А вы думали, я на испытания МС-1 из детского любопытства ездил?

Меня несколько насторожило то, что члены РВС СССР – при этом Тухачевский и Уншлихт, отнюдь не бывшие единомышленниками, по данному вопросу выступали чуть ли не в унисон, – не только настаивали на широком развертывании производства МС-1, но и ставили задачу скорейшей постановки в серию «оперативного танка», разрабатываемого сейчас под индексом Т-12. Особенно неприятно было то, что к этой точке зрения присоединился и начальник Военно-технического управления РККА Иннокентий Андреевич Халепский.

«Погодите же», – думаю, ерзая н своем стуле, – «я вам устрою ушат холодной воды!»

Когда мне предоставили слово, начинаю с того, что делаю реверанс в сторону военных:

– Моей задачей не является участие в дискуссии на тему, насколько и в каком количестве нужен РККА танк МС-1, принятый на вооружение под индексом Т-18, и сколь велика потребность в перспективном оперативном танке Т-12, – во всяком случае, не стоит рассуждать на эти темы публично.

– Буду рассуждать как инженер и как производственник. Танк Т-18 – это максимум того, что может сейчас дать наша промышленность. По существу, это лишь некоторая модернизация танка образца мировой войны (чуть не ляпнул – первой). Но даже с такой ограниченной задачей один из наших лучших заводов справился с большим трудом. Танк недостаточно надежен, его преследуют постоянные поломки, у него очень низкий ресурс двигателя и гусениц, – так, душки-военные уже скорчили кислые рожи.

– Так что же, товарищи, представляющие здесь РККА, действительно хотят наводнить войска боевыми машинами, по поводу которых специалистов Орудийно-Арсенального треста будут засыпать жалобами на то, что танк больше ремонтируется, чем ездит? – по рядам военных прокатился шум.

– Что касается более мощного танка, то для него попросту нет подходящих по мощности двигателей. Единственный практический вариант, который просматривается, – приспособить для этого освоенный на заводе «Большевик» авиационный двигатель М-5, в девичестве именовавшийся «Либерти», и разработанный американцами еще во время войны. А ведь ведущие империалистические державы – Великобритания и Франция – как раз сейчас прекратили работы по модернизации старых образцов танков, еще военной поры, и приступили к разработке принципиально новых машин, – тут военные не просто зашумели, но еще и завертели головами. Они что, ищут начальника РУ РККА, чтобы выспросить у него насчет этой новости? Так Яна Берзина здесь нет.

– Что же делать? – задаю вопрос и сам же отвечаю на него. – Прежде всего, не впадать в излишнюю торопливость, не спешить насыщать войска сырыми, по существу, экспериментальными образцами. Впрочем, танк Т-18 способен выполнять реальные боевые задачи, хотя и ограниченно, из-за присущих ему недостатков. Он может быть использован для обучения танкистов применению танков, а пехоты, кавалерии и артиллерии – взаимодействию с танками. Вот с учетом данных обстоятельств и надо решать вопрос объемах производства этих машин, – на этот раз представители РВС СССР не шумели, а поглядывали на меня с заинтересованностью, от которой я, впрочем, не ожидал ничего хорошего.

– Задачи производственников при таких условиях должны заключаться в том, чтобы тщательно изучать зарубежный опыт, осваивать передовые технологии, необходимые для производства боле современных боевых машин, целиком отвечающих современному уровню. В особенности в том, что касается двигателя, – сердца танков и самолетов, – мы пока не в состоянии конкурировать с ведущими державами, и придется приложить немало усилий, чтобы изменить это положение, – ряды производственников реагировали на мое выступление двойственно. С одной стороны, их не могла не привлекать перспектива избавиться от необходимости надрываться, обеспечивая массовое производство столь сложного и трудного в освоении изделия, как танк. С другой, некоторые из них явно связывали с большим государственным заказом по развертыванию производства танков возможность выцыганить всякие плюшки и преференции. – Тем временем, – продолжал я, – войска приобретут опыт эксплоатации (чуть не споткнулся на этом слове, но все же произнес его так, как ныне принято) танков и смогут уточнить свои требования к их тактико-техническим характеристикам.

– Неизбежно возникает вопрос – следует ли нам ориентироваться на собственную конструкторскую разработку танков, или же сделать ставку на закупку и освоение производством новых зарубежных образцов? Мой ответ – и то, и другое. Придется покупать образцы за рубежом, потому что своя конструкторская школа пока слаба и может дать очень сырые образцы. Но и прекращать собственные разработки тоже нельзя, надо нарабатывать опыт, с тем, чтобы стать, в конце концов, независимыми от заграницы. В свете этого считаю необходимым, не откладывая, а лучше – сегодня же, – решить вопрос о создании серьезных танковых конструкторских бюро, и об обеспечении этих КБ специалистами и хорошо оснащенными опытно-экспериментальными производствами. Иначе мы к созданию достойных танков собственной разработки еще долго не приблизимся! – и на сем заканчиваю свое выступление. В регламент, кажется, уложился, что, по нынешним обычаям, – редкость.

В обсуждении дел самолетных участия практически не принимаю – даже на дилетантском уровне разбираюсь в авиационной технике куда хуже, чем в танках. Тем более что свой вклад в проблему внести уже успел еще в начале прошлого года, когда, упорно пиная всех, от кого зависело решение, – от Троцкого до Уншлихта, – добился-таки, что концессионное (а не лицензионное, как в моей истории) соглашение с фирмой BMW было заключено почти на год раньше. И теперь Государственный авиазавод N26 в Рыбинске (бывший «Русский Рено») активно дооснащается немецким оборудованием, а немецкие инженеры и рабочие занимаются наладкой производства какой-то модели авиадвигателя из семейства BMW-VI – ну, не помню я все эти индексы, да и в прошлом их не знал. Так что есть надежда, что движок под отечественным индексом М-17 пойдет в серию не в 1930 году, а, вполне возможно, уже в 1928-м.

Концессионный договор (тоже с моей подачи!) товарищ Троцкий состряпал хитрый. Срок концессии короткий – всего пять лет (1926-1931), и потому немцы за концессию не платят ничего. Но и мы ничего не платим за лицензию на производство двигателя, и за установленное немцами оборудование, которые по окончании срока концессии достаются нам. Интересы сторон удовлетворяет соглашение о разделе готовой продукции – часть движков получают концессионеры, а часть получает Авиатрест. Начало поставок определено в 1928 году, окончание – в 1931-м. Немцы решили, что могут рискнуть установить сравнительно дешевые моторы русского изготовления на свои машины, которые они должны поставить как раз в указанные сроки в Турцию, в Китай, и в Персию. Зато нам не надо будет мучиться с отладкой выпуска моторов – все сделают сами немцы.

Самый яростный спор на этом заседании Военно-промышленного комитета при СТО СССР вспыхнул вокруг вопроса о применении алюминия для авиастроения. Алексей Иванович Рыков, ведший заседание, даже малость растерялся, не сразу сумев утихомирить разбушевавшиеся страсти. Представители Авиатреста готовы были руками и ногами драться за каждую золотую копейку валютной квоты на импорт алюминия. Однако они понимали, что рассчитывать на сколько-нибудь заметное расширение этой квоты нереально. Госпромцветмет был не прочь урвать государственные ассигнования на развертывание отечественного производства алюминия, но все упиралось в необходимые энергетические мощности. Для серьезного производства требовалась прорва электроэнергии, а взять пока было негде.

Пожалуй, именно в этот вечер было твердо решено: Днепрогэсу – быть! До сих пор Совнарком и СТО тормозили инициативу Троцкого (возглавлявшего, помимо прочего, и Главэлектро ВСНХ) в этом вопросе. И их ссылка на преждевременность таких масштабных проектов из-за явной нехватки средств была вполне справедлива. Но и без таких проектов дело индустриализации вперед не двинешь. А алюминий – это не только самолеты. Это снижение веса моторов, что танковых, что авиационных. Это скоростные малые суда. Это фольга, необходимая в электротехнике и в пищевой промышленности. Да много чего еще! Настало время сделать шаг вперед.

Резались и вокруг того, где размещать производство авиадвигателей. Завод «Большевик», производивший в настоящее время двигатели М-5 (это те, которые «Либерти»), и пытавшийся своими силами наладить выпуск BMW-VI, принадлежал Орудийно-Арсенальному тресту (ОАТ). А трест всячески пытался избавиться от непрофильного производства, хотя руководство завода как раз против авиадвигателя ничего не имело. Пытаюсь предложить «Соломоново решение»:

– Раз ОАТ категорически против производства авиадвигателей на своих мощностях, давайте выделим производство М-5 на «Большевике» в отдельное предприятие с подчинением его Авиатресту. А опытный участок, на котором возятся с BMW-VI, передадим вместе со специалистами на Рыбинский завод…

Думал, меня съедят. Сырым, без хлеба и без соли. Раздались выкрики разгоряченных спорщиков:

– Эти цеха не смогут работать, как отдельное предприятие! – причем, что интересно, этот тезис одинаково упорно отстаивал и Авиатрест, и Орудийно-Арсенальный трест. Только первый требовал на этом основании передать ему весь завод «Большевик», а второй категорически не хотел расставаться ни с какой частью своего производства. Но и я тоже не лыком шит. Без соли меня не съешь! И не зря я вбросил это яблоко раздора…

Нужную мне позицию озвучил Начальник ВВС РККА Петр Ионович Баранов:

– Не надо ничего менять! Поскольку «Большевик» вполне справляется с производством двигателя М-5, там его и оставить. Всякие реорганизации в данном случае только во вред делу. А вот все работы по BMW-VI, действительно, лучше сосредоточить в Рыбинске.

Я поспешил согласиться. На том и порешили. Если уж ВСНХ СССР (в моем лице) и РККА (в лице Баранова) занимают общую позицию, то Орудийно-Арсенальному тресту деваться некуда.

После совещания успеваю перекинуться парой слов с Михаилом Васильевичем Фрунзе. Он с места в карьер радует меня известием:

– А-а, Виктор Валентинович! С вашей легкой руки мы уже полгода назад создали в структуре Главного управления РККА Центр боевой подготовки.

– И как успехи? – с искренней заинтересованностью спрашиваю у него.

– Из войск завалили жалобами, – усмехается в усы наркомвоенмор. – Замучил их это центр придирками: требует наладить боевую учебу согласно инструкциям, и обеспечить достижение нормативных результатов под угрозой понижения в должности. Кое-кто кричит про насаждение старорежимной муштры, и про то, что заслуженных красных командиров задвигают.

– А многих ли, в самом деле, задвинули?

Фрунзе снова усмехается:

– Как-то так получается, что у действительно заслуженных командиров дела с боевой учебой обстоят в большинстве своем неплохо. А пострадали в основном разгильдяи и горлопаны. Хотя и просто малограмотных, которым обучение вверенных войск дается с большим трудом, тоже хватает, – но этих мы стараемся, по мере возможности, подтянуть, подучить, а не наказывать сразу на всю катушку. Пока ограничиваемся выговорами.

– Михаил Васильевич, сейчас времени на разговор нет, но у меня созрел ряд конкретных предложений по активизации допризывной подготовки молодежи… – начинаю свое объяснение, но Фрунзе прерывает меня:

– Краткую записку – через Григория Ивановича. Договорились?

– Договорились.

Домой прихожу изрядно уставший. Хорошо, что на завтра никаких совещаний не назначено, и вечером в субботу можно устроить, как и планировалось, банно-прачечный день. Лиде, в ее положении, стиркой заниматься совсем ни к чему, и потому к корыту со стиральной доской, нацепив фартук и вооружившись куском хозяйственного мыла, приходится вставать самому. Благо, навыки соответствующие имеются – спасибо родителям! Да и здесь берусь за стирку уже не первый раз. Конечно, можно отнести белье в китайскую прачечную – китайцы стирают быстро, качественно, и сравнительно недорого. Но поблизости таковой, увы, нет. И как-то не принято пока, даже в столице, отдавать вещи в стирку на сторону. Этим грешат в основном люди состоятельные, и еще всякие казенные заведения.

Отдраив белье, намыленное хозяйственным мылом, на волнистой оцинкованной поверхности стиральной доски, отполаскиваю его в ванной, отжимаю, и развешиваю сушиться на веревках, протянутых под потолком в коридоре. Такого двора, где можно было бы сушить выстиранные вещи, как это делается в большинстве московских домов, у нас нет.

Лида, в меру сил, помогает – расправляет вещи и подает мне, стоящему на стремянке. Вспоминаю, как она удивилась, когда узрела мужчину, да к тому же специалиста с высшим образованием, который правильно выжимает стиранное белье! Однако толику уважения с ее стороны это мне прибавило. Вот уж не угадаешь, чем еще можешь блеснуть в глазах любимой женщины…

Прежде, чем отправить Григорию Ивановичу бумагу для Фрунзе со своими идеями насчет развертывания системы допризывной подготовки молодежи, а заодно – использования талантов Макаренко в деле подготовки защитников социалистического Отечества, записываюсь на прием к начальнику ХОЗУ ОГПУ Ягоде.

Когда появляюсь у него в кабинете, бывший заместитель Дзержинского не выглядит обрадованным моим визитом (еще бы!), однако внешне ведет себя вполне выдержанно – только смотрит волком.

– Здравствуйте, Генрих Григорьевич. Я к вам по делу. Что было – то было, но я под вас специально не копал, и сейчас не собираюсь. Забыть все я вам не предлагаю, но давайте постараемся личные претензии друг к другу оставить в стороне, – спешу сразу расставить точки над i. Ягода молчит, выжидая, когда ему будет изложена суть дела – понимает, что без своего интереса я бы вряд ли решил его навестить. Да мне его ответ не особенно и нужен – важнее, как он будет реагировать на мою инициативу. Что же, не буду затягивать.

– Мне известно, что под вашим патронажем и под руководством Погребицкого удалось добиться очень неплохих результатов в работе Болшевской детской колонии. Так же успешно работает Куряжская детская трудовая коммуна под руководством Макаренко в системе ГПУ Украины. Моя идея заключается в том, чтобы сделать подобные заведения – избранные, разумеется, – базой подготовки будущих сотрудников ОГПУ и военного ведомства.

– Сотрудников ОГПУ? Из малолетних преступников? – с ироничной улыбкой хмыкает Ягода.

– А что, в ОГПУ лучше ангелов набирать? В белоснежных ризах и с крылышками за спиной? – немедля бросаю в ответ. – И много они в вашем ведомстве наработают? – Ягода опять улыбается, но на этот раз в искоса брошенном на меня взгляде сквозит тень понимания. – К тому же далеко не все там – преступники, да и среди них закоренелые бандиты вряд ли встречаются, – продолжаю убеждать своего собеседника. – И отсев надо будет вести достаточно строгий. Дать некоторые азы начальной подготовки, и присмотреться, кто на что годен. Кто – на оперативную работу, кто – в войска ОГПУ, а кого вообще близко подпускать нельзя. Кроме того, те, кто вам окажется негоден, вполне могут сгодиться, как бойцы РККА. Поэтому параллельно неплохо бы на базе части детских колоний организовать допризывную подготовку для Красной Армии, и спихнуть эти колонии на содержание Военведа.

Генрих, несмотря на всю его, никуда не девшуюся, неприязнь ко мне, не стал с ходу посылать куда подальше, а замолчал, обдумывая высказанное предложение. Он, конечно, жук еще тот, однако неглуп, хороший организатор, и карьерный взлет его был отнюдь не случайным. А если удастся подписать его на это дело, то и польза Советской республике будет немалая, и, может быть, вес того камня, что он наверняка держит за пазухой, слегка уменьшится. Иметь эту продувную бестию во врагах – очень рискованное дело.

– А какой тут ваш интерес? – спрашивает Ягода, прервав молчание.

Я был готов к такому вопросу, и подготовил ответ на доступном для Генриха языке:

– Мне удалось заинтересовать этим предложением Фрунзе и Дзержинского. Как вы думаете, расположение этих лиц чего-нибудь стоит? Впрочем, я не ожидаю, что вы тут же подскочите, возьмете под козырек, и кинетесь претворять в жизнь мои гениальные идеи. Вы – человек практический, и именно под этим углом зрения хотелось бы взглянуть на свою задумку.

И Ягода не разочаровал, немедленно начав демонстрировать практический подход к делу:

– Как вы себе представляете передачу детских колоний из системы ОГПУ на баланс Наркомвоенмора? И ведь наверняка Наркомпрос станет ставить палки в колеса. Там такие деятели засели – сразу завопят, что нельзя детей подвергать военной муштре, да еще идеологическую базу подведут, – да, хотя у Генриха Григорьевича была совсем не та весовая категория, чтобы жрецы педологической науки могли всерьез на него наехать, но, видать, от их поучений успело накопиться немалое раздражение.

– Утрясти проблемы с Крупской, пожалуй, попробую сам. А вот как ОГПУ с РККА делиться будут – тут уж вам виднее, – с этими словами протягиваю ему три листочка со своими предложениями. – Аналогичная бумага ушла к Михаилу Васильевичу. – Так что теперь от вас зависит – будете ставить палки в колеса, или выступите в роли организатора побед в деле перековки беспризорников в защитников социалистического Отечества и бойцов невидимого фронта.

– Как-как? Невидимого фронта? – переспросил Ягода.

– Так ведь ваша работа особо напоказ не выставляется, – поясняю ему, – хотя на фронте борьбы с контрреволюцией по-прежнему идут бои.

– Язык у вас, смотрю, хорошо подвешен, – и не понять: не то подколол, не то одобрил? – Ладно, подумаю. – И он встает из-за стола, давая понять, что аудиенция окончена, и машинальным движением протягивает мне руку. Интересно, чем обернется это рукопожатие?

Вряд ли Ягода будет упираться из личной ко мне неприязни. Поскольку есть санкция Дзержинского, он, скорее, предпочтет засунуть свои обиды подальше, и постарается заработать добавочные пироги и пышки.

Говоря Ягоде о том, что на стол Фрунзе отправлена аналогичная бумага, я не раскрыл всех карт. Бумагу туда ушла не одна, а две. Вторая – о расширении допризывной подготовки в школах, о развертывании подготовки технических специалистов для РККА и РККФ на базе добровольных ячеек Осоавиахима, и об организации школ младших командиров по образцу командирских курсов «Выстрел».

Еще раз прокручивая в голове изложенные там мысли, сажусь на Лубянской площади на трамвай, чтобы побыстрее добраться к зданию ВСНХ (не хватало еще на такое расстояние автомобиль из гаража вызывать!). Трамвай, как водится, подходит к остановке переполненным. Делать нечего, ввинчиваюсь в толпу на площадке. Сзади слышен не лишенный приятности женский голос, громко призывающий:

– Пройдите в вагон, господа!

Господа? Давненько не слышал такого обращения! Оборачиваюсь, насколько это можно в плотной давке, и краем глаза ухитряюсь разглядеть висящую на подножке вагон девицу, которую по одежде можно, пожалуй, отнести к «благородному сословию», хотя какие-то неуловимые признаки мешают мне безоговорочно согласиться с этим заключением. Между тем «господа» остаются неподвижны, ведь вагон битком набит. Тогда девица взывает уже повышенным тоном:

– Товарищи, подвигайтесь!

Висящий рядом с ней на подножке мужчина в кожаной кепке недовольно бурчит:

– «Господа» говорила вежливо, а «товарищи» – словно лает!

Девица реагирует на эти слова довольно бурно, буквально взрываясь:

– Нахал! Не вмешивайтесь, куда вас не просят!

В ответ н это из публики слышатся выкрики:

– Забыть «господ» надо!

– «„Господа“ все в Черном море!».

– И не подумаю даже! – возмущается девица.

– Пусть на такси ездит… Все они такие… – слышится из разных углов. Не остался в стороне и кондуктор:

– Граждане, прекратите перебранку! Не нарушайте порядок!

На следующей остановке из вагона вываливается целый ком пассажиров с твердым намерением отвести возмутительницу спокойствия в комиссариат милиции. Кондуктор, облегченно вздохнув, дергает за вервк, давая вагоновожатому сигнал к отправлению. Завывая мотором, трамвая трогается с места, и тут среди толпы раздается выкрик солидного гражданина в френче и с кожаным портфелем:

– Мой бумажник!

Многие пассажиры хватаются за карманы, и еще один пострадавший восклицает фальцетом:

– А у меня кошелек сперли!

– И у меня, – упавшим голосом вторит ему следующий бедолага…

Да, разыгранный как по нотам спектакль дал возможность под шумок успешно поработать группе карманников. Искать их поздно – судя по всему, это именно они изображали возмущенную группу, сошедшую вместе с девицей.

Глава 15

Учет и контроль

Сколько нервов мне стоила организация поездки Надежды Константиновны к Макаренко, в детскую трудкоммуну имени Горького (в бывшем имении Трепке) под Полтавой! Еще в апреле я связался с Антоном Семеновичем, и сам совершил короткую поездку в коммуну. Не буду пересказывать всего состоявшегося разговора, но о завязке нашей беседы кое-что стоит упомянуть:

– Вопрос о моем отстранении от заведования коммуной имени Горького уже фактически решен Главным управлением социального воспитания Наркомпроса Украины, – с горечью произнес Макаренко. – Похоже, работники ГПУ Украины, как люди практического склада, больше склонны мне доверять, чем обитатели педагогического Олимпа. Поэтому питаю слабую надежду, что из трудкоммуны имени Дзержинского меня все же не выпрут, или выпрут не сразу.

– Да, эти деятели очень не хотят выпускать из своих рук монопольное право толковать вкривь и вкось все, что совершается на педагогическом поприще, – киваю ему в ответ, – и уже успели создать вокруг вас обстановку всеобщего недоверия и подозрительности. У меня есть предложение, которое поможет не только от них отбиться, но и расширить сферу приложения ваших сил. Однако оно потребует определенных изменений в формах вашей работы и посему не уверен, что вы будет в восторге.

– И что же это за предложение? Что мне может предложить ВСНХ? – Макаренко не испытывал никакого энтузиазма, но мой ранг заместителя председателя ВСНХ и кандидата в члены ЦК, видимо, все-таки внушал ему некоторую надежду на то, что хотя бы небольшую материальную помощь для коммуны удастся заполучить.

– Я представляю не только ВСНХ, – чуть улыбаюсь, вспоминая весь букет своих должностей, – приходится по должности еще заседать в коллегии Комитета трудовых резервов Наркомпроса, в коллегиях Госстандарта и Госкомитета по науке и технике.

– Трудовых резервов? – переспрашивает Антон Семенович. – Если вы о превращении коммуны в Фабрично-заводскую семилетку, то от этой идеи я действительно не в восторге.

– Что вы, – улыбаюсь еще шире, – мои планы не вписываются в столь убогие рамки. Насколько я в курсе, среди тех пунктов, на которые нападают ваши недоброжелатели, значатся: использование принуждения, применение наказаний, строгая дисциплина, употребление таких понятий как долг и честь. И вам приходится защищаться, оправдывая все эти элементы вашей педагогической практики. Так?

– Так! – подтверждает Макаренко.

– А не лучше ли будет перейти от защиты к нападению, представив дело таким образом, что все эти элементы окажутся не просто желательными, а прямо-таки совершенно необходимыми и обязательными? И не думайте, что перейти в наступление вам предстоит, что называется , голой грудью на пулеметы. Нет, в наступление вы пойдете при поддержке орудий такого крупного калибра, как РВС СССР и ОГПУ СССР.

– Что? Это, простите, каким же образом? – в глазах заведующего колонией не только мелькнуло удивление, но и зажегся огонек интереса.

– Предлагаю вам возглавить организацию на базе нескольких детских трудовых коммун Центров допризывной подготовки Наркомвоенмора и ОГПУ.

– Да, но с превращение детских коммун в подобные военизированные организации придется распрощаться с самоуправлением. Боюсь, в таком случае и руководство воспитательным процессом уплывет из моих рук и перейдет к военным, – немедленно возражает Макаренко.

– Вот как раз этого хотелось бы избежать! – восклицаю с искренней горячностью. – Полагаю, основы организации вашей коммуны должны остаться в неприкосновенности. Надо лишь расширить подготовку сверх программы всевобуча для младших возрастов, дав им возможность ознакомиться с различными военными специальностями. По результатам надо будет провести отбор наиболее склонных к военному делу и при переходе их в старшие возраста перевести в своего рода кадетские классы, с настоящей военной дисциплиной и военным обучением, скажем, на два года. При этом воспитанники этих классов смогут принимать участие в жизни остальной коммуны, в том числе и в хозяйственных работах, и в органах самоуправления. Но внутри военных классов самоуправления, конечно, не будет. Полагаю, ваш брат поддержал бы такую идею, – при последних словах Антон Семенович вскинул на меня глаза, тоскливо вздохнул, но, убедившись, что я вовсе не собираюсь ставить ему брата в укор, несколько раз кивнул. Тем не менее, выражать полное согласие он вовсе не спешил:

– Конечно, такая военизация детских коммун снимет многие вопросы. Да и заполучить поддержку столь сильных ведомств тоже заманчиво, – проговорил Макаренко. – Но ведь это будет основанием если и не охаять совсем мой опыт, то объявить его пригодным лишь вот для таких узкоспециальных рамок. И под таким благовидным предлогом в обычные детские воспитательные учреждения его не пустят.

– Так вас и без того травят со всех сторон! Что же лучше – сохранить и закрепить достигнутое вами, пусть и на ограниченном поле, но всяко шире, чем сейчас, или изнемочь в непосильной борьбе с бюрократической гидрой Наркомпроса, и, в конце концов, быть отстраненным от воспитания детей? – задаю вопрос в такой форме, которая подразумевает лишь один возможный ответ. – Понимаю, что в моем предложении заключен своего рода компромисс, но без компромисса не приобрести сильных союзников, которые позволят вам не превратиться в бессильного свидетеля гибели дела вашей жизни.

– А почему с таким предложением ко мне приходите вы, зампред ВСНХ, а не представители Реввоенсовета или ОГПУ? – вдруг спохватывается Антон Семенович.

– Не беспокойтесь, с Фрунзе и Дзержинским этот вопрос вчерне уже согласован, – усмехаюсь в ответ. – Их я уговорил, теперь осталось уговорить вас.

А дальше вопрос перешел уже в практическую плоскость. Мы ломали копья по поводу изменений в штатном воспитании, прав и обязанностей военных инструкторов, добавочного финансирования и снабжения материальными пособиями, форм взаимодействия с Осоавиахимом. Коснулись и дальнейшей судьбы воспитанников военизированных классов.

– Эти классам надо придумать яркое имя, созвучное эпохе, – заметил Макаренко. – Если не придумаем, кто-нибудь и в самом деле приклеит к ним кличку «кадетских», а по нынешним временам это способно опорочить весь замысел. И мы ведь не замкнутую военную касту пестовать собираемся?

– Разумеется, нет. А насчет названий… Для тех, кого будем готовить в ОГПУ, можно назвать школой юных дзержинцев. А для РККА – фрунзенцев. Думаю, их выпускники должны направляться для прохождения срочной службы непременно в кадровые части и быть первыми кандидатами на курсы младших командиров, а затем и в училища. Но и для тех, кто не выберет военную стезю, у меня есть хорошие идеи…

– Какие же? – живо интересуется Антон Семенович.

– Мне кажется, рутинное, серийное производство, да еще на низком техническом уровне, – это не совсем то, что подходит для целей воспитания в детских трудовых коммунах. Детям надо дать в руки что-то более увлекательное. Поэтому хотелось бы развернуть в этих коммунах опытно-экспериментальное производство под эгидой Государственного комитета по науке и технике. И, чем черт не шутит, может быть, дорастем и до детских конструкторских бюро? – пытливо слежу за реакцией своего собеседника.

– Да, умеете вы соблазнительные перспективы рисовать, – широко, от души, улыбается Макаренко. – Дети, уверен, могут горы своротить. Если будет материальная база, то они вам и аэроплан в небо сами запустят!

– Что вы, что вы, – в шутливом испуге отмахиваюсь от него руками, – я не склонен ограничиваться столь приземленными замыслами. Как вы смотрите, например, на исследования космического пространства реактивными приборами?

Сегодня с утра, отпросившись предварительно у Дзержинского, и выпросив полдня для Лиды у Мессинга, очередной раз отправляемся вместе с ней в женскую консультацию при родильном доме N7 подотдела охраны материнства и младенчества Мосздравотдела на Большой Молчановке. Этот родильный дом носит имя Г.Л.Грауэрмана, хотя сам Григорий Львович вряд ли вообще там бывал – до самой своей смерти в 1921 году он заведовал Лепехинским родильным домом на Покровке.

Весенняя Москва радует глаз хорошей погодой, и мы с ней решаем пройтись пешком по Тверскому и Никитскому бульварам до самой Большой Молчановки. Бульвары в это время еще не слишком оживленные – пожилые дамы из «бывших», в маньтильях и черных кружевных наколках на седых головах, уже возвращаются в окрестные переулки, выгуляв своих комнатных собачек, а им на смену постепенно появляются няни с детьми, шумно оккупирующие песочницы. По всему Тверскому бульвару от памятника Пушкину до памятника Тимирязеву протянулись буквально только что сооруженные книжные киоски в виде башен, избушек и теремов. Книжная торговля проходила под сенью идеологически правильных лозунгов: «Не хочешь господских уз – заключи с книгой союз!», «Книги читай – ума набирай!» и далее в том же духе. Привлекательной стороной этих киосков была возможность приобрести книги со скидкой от 20 до 50 процентов. В конце бульвара, у памятника Тимирязеву, облаченному в строгую мантию Оксфордского университета, собирались букинисты. Ученый спокойно взирал с высоты пьедестала, они раскладывают книги по стопкам в зависимости от цены: в одной стопке все книги по 5 копеек, в другой – по 10 и т.д.

Мы старались не задерживаться – времени осматривать все эти книжные сокровища не было. Потихоньку дойдя до Арбатской площади, откуда по левую руку от нас виднеется недавно построенный «небоскреб» в стиле конструктивизма со знаменитой рекламой Моссельпрома, пересекаем дорогу, там, где Поварская сливается с Молчановкой, и сворачиваем на эту узкую, тихую улочку. Никакого широкого проспекта, появившегося здесь с прокладкой Нового Арбата, нет еще и в проекте (сам замысел появится только к 1935 году).

Роддом занимает два здания – двухэтажный особняк в псевдоготическом стиле под номером 5, где располагается собственно родительное отделение, и четырехэтажное здание бывшей лечебницы Соловова под номером 7, где находятся послеродовое отделение и женская консультация. Дожидаемся своей очереди, и после обследования и выслушивания всех необходимых наставлений покидаем это заведение. Лида после посещения консультации выглядит бледной и цепляется за мою руку судорожной хваткой.

– Ты что? Ведь врач сказал, что все идет нормально? – обеспокоенно спрашиваю у нее.

– Я боюсь… А вдруг что-нибудь пойдет не так? – жена прячет от меня глаза, но я все равно замечаю, что в них стоят слезы.

– Прекрати немедленно! Нечего накручивать себя на пустом месте, и придумывать всякие страхи! – говорю, не повышая голоса, но с нажимом. – Да и маленькому это не пойдет на пользу, если мама будет все время нервничать. Вот запугаешь себя до смерти, и роды действительно могут пойти наперекосяк, – и все из-за нелепых страшилок!

Лида закусывает губы, молчит некоторое время, а потом неожиданно предлагает:

– Давай, заглянем к Игнатьевне? Заодно и Котяшу проведаем. Давненько я с ним не виделась.

Хотя дела на работе не ждут, перечить жене нет никакого желания. Мы выходим на Бульварное кольцо, дожидаемся трамвая, который, к счастью, в это время не настолько переполнен, чтобы опасаться за состояние Лиды, и доезжаем с пересадкой до Малого Левшинского переулка. На пересадке, у Пречистенских ворот, замечаем стайку китайских студентов с учебниками подмышкой из расположенного неподалеку, на Волхонке, Университета трудящихся Китая имени Сунь Ятсена. Пока ждем трамвая, забегаю в кондитерскую лавку на углу – не с пустыми же руками к старушке ехать! – и покупаю к чаю шоколадные конфеты и яблочную пастилу.

Игнатьевна нашему приходу искренне обрадовалась. И то сказать – хотя бы какое-то разнообразие. А так, что у нее за развлечения – посудачить с соседками, перекинуться парой слов со знакомыми прихожанками в ближайшей церкви, да изредка выбраться к родственникам в Павловскую Слободу.

– Ой, какие гости дороги пожаловали! – с порога всплеснула она руками, но не забыла и попенять. – Что же вы так редко к нам заходите?

– Да дела все, дела проклятые совсем заедают, Евгения Игнатьевна, – бормочу дежурные оправдания.

– После свадьбы-то я вас так мало видела, – продолжала причитать старушка. – Вон, супружница твоя уже на сносях, а прошлый раз, как заглядывали, так почти и не заметно было еще! А ты проходи милая, садись, – она взяла Лиду по руку, – притомилась, небось, с дороги? Тебе теперь беречься надо.

Когда я выкладываю на стол гостинцы, Игнатьевна снова всплескивает руками:

– Напрасно вы так потратились, Виктор! На этих конфетах ведь разорение одно! – но тут же шустро стала готовить все к чаю. Конечно, на ее доходы не разгуляешься. Хотя я и по-прежнему плачу за пустующую комнату, которой уже давно не пользуюсь, восемьдесят рублей в месяц, это лишь половина от нормальной коммерческой цены. Но для моей квартирной хозяйки более важна гарантия от уплотнения, нежели возможность выручить полную цену. А почему до сих пор оплачиваю эту, в общем-то, ненужную мне комнату? Да очень просто – это всего лишь прикрытая форма оплаты содержания нашего кота. Кстати, а где он?

– Где же наш полосатый разбойник? – как будто уловив мои мысли, спрашивает жена.

– Да спит, небось, в своей комнате, – что ему сделается! В такого здоровенного кота вымахал, и не узнаете.

Пока закипает чайник, встаем из-за стола и втроем проходим в мои бывшие апартаменты. И правда, там, расположившись на одном из стульев, свернувшись клубочком, дрыхнет Котяша. Просыпаться при нашем появлении домашний зверь не пожелал, а лишь приподнял одно ухо. Однако «отсидеться в кустах» ему не удалось – Лида тут же начала приставать к нему со своими нежностями, а кот, лениво, как будто нехотя, все же позволил чесать себе пушистое светлое пузо. Нам соединенными усилиями едва удалось оторвать ее от этого крайне увлекательного занятия, когда Игнатьевна принесла закипевший, наконец, чайник.

За столом старушка все приставала к моей жене с расспросами о самочувствии, а под конец заметила:

– Что же ты, милая, совсем смурная сделалась, и едва не трясешься? Здоровая молодая баба, родить должна одним чохом, да и доктора, сама сказываешь, бают, что все у тебя в порядке. Выкинь ты всякие страхи дурные из головы!

– Я, Игнатьевна, ей то же самое толкую, – вставляю слово.

– Слушай мужа, Лидия! – сурово произносит Игнатьевна. – Мужик у тебя умный, дело говорит, – и, обращаясь уже ко мне:

– Выдь-ка ты, милый, на пять минут. Мы тут с ней по-своему, по-бабьи пошепчемся…

Уж не знаю, о чем они там шептались, но в обратный путь моя жена отправилась маленько успокоившейся. Устроив Лиду на сиденье в трамваю, озабоченно говорю ей:

– По-моему, ты явно переутомилась с этими поездками и пешими походами. Посиди-ка, пожалуй, сегодня дома. Со Станиславом Адамовичем я переговорю. Он тебе благоволит, и, думаю, не будет в претензии.

Лида молча кивнула, а через некоторое время прервала молчание и обратилась ко мне:

– Если уж мне сегодня дома оставаться, то давай тогда еще чуточку по бульвару пройдемся.

Наверное, десяток минут пешком ее не перенапрягут. Решаем выйти на Никитских воротах и прогуляться по Тверскому.

Небольшая кучка прохожих собралась под черным раструбом радиотрансляционной точки и внимала последним известиям – что-то там рассказывали о событиях в Китае. Дальше по бульвару публика на скамейках – в основном старички и безработные, подошедшие от биржи труда в Сытинском переулке, – увлеченно играла в шашки и шахматы, отмахиваясь от непрошенных советчиков, сгрудившихся вокруг. Занимались своим ремеслом моментальные художники, ловко вырезавшие из бумаги профили клиентов. Среди всей этой публики расселись на табуретках многочисленные торговки семечками, шелухой от которых постепенно засыпались дорожки бульвара.

Уже на подходе к Страстному бульвару видим расположившегося на скамейке, разложив поблизости листки бумаги, профессора-графолога. Он тут частенько появляется в хорошую погоду. Бурые усы, чуть косящие глаза, длинные, давно немытые волосы, потертый, до блеска на локтях, сюртук, засаленная манишка. Он предлагает любопытствующим что-нибудь написать на листке бумаги, а потом долго всматривается в получившиеся каракули. Затем, откинув прядь волос со лба, закатывает глаза к небу, и вкрадчивым голосом начинает вещать:

– В вас, молодой человек, таится натура поэтическая, импульсивная, что видно из конфигурации завитков в окончании начертания букв… Таланты ваши до поры скрыты, но, поверьте, форма росчерка свидетельствует о недюжинных способностях. Видно, что вы переживаете временные неудачи, но они будут искуплены грядущими радостями…

Нам недосуг вслушиваться дальше в эту болтовню, и мы направляем свои стопы к дому Нирнзее.

Теплые майские деньки для некоторых работников ВСНХ оказались пронизаны тревогой. Как же – такая могущественная организация, как объединенные ЦКК и РКИ, затеяли масштабную проверку применения государственных стандартов и систем контроля качества продукции! А уповать на то, что в подведомственных трестах, на заводах и фабриках с этим все обстоит благополучно, было бы, зная реальное положение дел, весьма опрометчиво. Массовая работа по стандартизации началась не так давно, да и кампания борьбы за качество перешла в плоскость создания на предприятиях систем контроля качества в еще более близком прошлом. Вряд ли с этими задачами уже успели справиться так, что комар носу не подточит.

Первые итоги проверки подтвердили это опасение. Среди приглашенных по этому поводу на совещание к Валериану Владимировичу Куйбышеву, возглавлявшему и ЦКК-РКИ, и Госстандарт, оказался и я. В зале заседаний мелькали знакомые лица руководителей главков ВСНХ, а так же заместителей наркомов, пожаловавших сюда от Наркомата путей сообщения, Наркомата почт и телеграфов, Наркомата внутренней торговли, Наркомата земледелия… Я сначала удивился, увидев тут и Серго Орджоникидзе, 1-го секретаря Северо-Кавказского крайкома ВКП(б), и лишь секундой позже сообразил, что Серго еще и заместитель председателя Совнаркома, так что здесь он, вероятно, именно в этом последнем качестве.

Доклад о проведенной проверке сделал сам Куйбышев. Да, сообщенные им сведения не слишком радовали. Хотя дело стандартизации сделало большой шаг вперед, до полного охвата производимой продукции государственными стандартами было еще далеко. Да и в тех областях, применительно к которым стандарты уже были разработаны и приняты, отступления от стандартов оказались весьма распространенным явлением. Довольно серьезно стояла проблема ввоза иностранной техники, не соответствующей стандартам, принятым в СССР.

Еще серьезней дело обстояло с контролем качества продукции.

– Проведенное обследование примерно полутора тысяч предприятий показало, что лишь на шестидесяти двух процентах из них внедрены системы контроля качества продукции. Однако даже и на таких предприятиях во многих случаях контроль качества осуществляется весьма формально. Типичным случаем является отсутствие входного контроля сырья, материалов, полуфабрикатов и комплектующих изделий – реальный контроль такого рода присутствует лишь на двадцати восьми процентах заводов из числа обследованных. Крайне слабо развит контроль над точным соблюдением технологической дисциплины. Да и как он может быть поставлен хорошо, – запальчиво воскликнул председатель ЦКК, – если на многих предприятиях до сих пор отсутствуют даже технологические карты! При таких условиях и промежуточный контроль при передаче изделий из цеха в цех, от участка к участку, нередко становится фикцией, – Валериан Владимирович, сделал паузу, отпив воды из стакана, при этом отчетливо звякнув его краем о графин, стоящий на трибуне.

– Многие руководители в ходе проверки ссылались на целый ряд объективных причин, мешающих им привести производство в соответствие со стандартами и наладить контроль качества, – продолжил свое выступление Куйбышев. – Да, таких причин еще множество, и им будет посвящен особый доклад. Но должен сказать, что в наших недостатках огромную роль играют расхлябанность, близорукость, неумелость, а нередко и вопиющая безответственность руководящих кадров. Все это выливается в полное невнимание к использованию имеющихся кадровых и технических возможностей для решения поставленных Советским правительством и Коммунистической партией задач. Не раз приходилось наблюдать, как некоторые у некоторых наших «красных директоров», не сумевших овладеть необходимыми знаниями, в то же время пышным цветом расцветает атмосфера подозрительности по отношению к кадрам старых специалистов, и в то же время недоверие к новому поколению выпускников советских вузов и втузов. Вместо использования их знаний для решения серьезнейших проблем развития стандартизации и подъема уровня качества, специалистов загружают мелочной административной работой…

– Я должен категорически заявить, что ЦКК считает подобное положение нетерпимым, – все лицо Валериана Владимировича выражало воодушевление, эмоциональный подъем, порыв, и готовность немедля добиваться перелома в порученном ему деле. – И мы на самом деле не будем терпеть у руля наших предприятий безруких неучей, способных только ходить в государственную кассу и получать спецставки за былые заслуги перед социалистическим отечеством. По итогам проверки мы уже освободили от работы ряд товарищей, а иных привлекли к строгой партийной ответственности, и, уверяю вас, мы на этом не остановимся. Если не будут выдержаны предписанные сроки устранения выявленных недостатков, своих постов лишится еще немало таких горе-руководителей!

Следующим докладчиком оказался Лев Давидович Троцкий, председатель Государственного комитета по науке и технике, и член коллегии Госстандарта. Он как раз и обратился к тем объективным обстоятельствам, о которых упоминал глава объединенного наркомата ЦКК-РКИ.

– Товарищ Куйбышев в своем выступлении совершенно справедливо указал на безответственность многих руководителей, в том числе и коммунистов, как на главную причину далеко не благополучного положения дел с внедрением государственных стандартов и систем контроля качества, – начал Троцкий. – Но в то же время мы не можем закрывать глаза на ряд материальных условий, которые препятствуют удовлетворительному решению поставленных задач.

– Прежде всего, нас тянет назад низкий технический уровень производства. Устаревшее и изношенное оборудование, низкая квалификация многих рабочих приводят к тому, что мы подчас просто не в состоянии реализовать требования государственных стандартов в той реальной обстановке производства, с которой мы сталкиваемся. Большая часть оборудования, установленного на наших заводах, произведена еще до мировой войны. Условия его эксплуатации в течение ряда военных лет были таковы, что оно пришло в ужасающее состояние, и никакой ремонт не способен уже толком исправить это положение, – Троцкий, вопреки своей известной митинговой манере, сейчас говорил спокойно, размеренно. Впрочем, на деловых совещаниях он редко стремился щегольнуть ораторскими талантами – разве что тогда, когда вспыхивала острая дискуссия.

– Другая проблема – крайне слабая обеспеченность как производства в целом, так и отделов технического контроля и различных лабораторий мерительными приборами и инструментом. К сожалению, наше приборостроение и инструментальная промышленность очень отстают в этом вопросе, а наши валютные ресурсы для закупок всего недостающего за рубежом отнюдь не беспредельны, – сокрушался Лев Давидович. – В таких условиях у нас нет чисто технической возможности оценить соответствие выпускаемой продукции установленным стандартам и объективно оценивать характеристики качества изделий. Так, например, нами разработана система стандартов для зерновой продукции, но оценить даже такой простейший параметр, как уровень влажности зерна, поступающего на хранение в амбары и элеваторы заготовителей, часто нет возможности из-за отсутствия соответствующих технических средств. Несколько проще обстоит дело с оценкой засоренности зерна, но тут мы сталкиваемся с отсутствием оборудования для его очистки… – Троцкий говорил еще недолго, приведя несколько сводных цифр, а закончил свое выступление вот чем:

– Впереди предстоит немало работы по коренному техническому обновлению нашей промышленности, строительства, транспорта, связи, сельского и лесного хозяйства. В ходе этой работы необходимо провести надежное метрологическое обеспечение, как со стороны оборудования и приборов, так и со стороны подготовленных кадров. Я надеюсь, что готовящиеся программы по перспективному развертыванию народного хозяйства не упустят из внимания этот важнейший момент борьбы за стандарты и качество продукции.

В ходе дальнейшего совещания было собрано и закрытое заседание с ограниченным числом участников, посвященное постановке дела стандартизации и качества в системе Главвоенпрома. Тут уже, вместе с руководителями главка, отдуваться пришлось и вашему покорному слуге. Хотя на фоне других главных управлений и трестов система военной промышленности выглядела получше, но и в ней не обошлось без немалых огрехов. Выступая по этому поводу, я высказал такую мысль:

– Революционные улучшения с сегодня на завтра обещать было бы глупо. Но одно могу сказать твердо: при подготовке программы по развитию станкоинструментальной промышленности и точного машиностроения на пятилетие будет обязательно предусмотрен выпуск технических средств измерения и контроля, и подготовка соответствующих кадров…

По пути домой заскочил в ЦУМ, памятуя наказ жены. Наши щипчики для колки сахара совсем развалились – винтик не выдержал долгой эксплуатации и совсем расхлябался. Приобретя необходимое изделие, сверкавшее никелированной поверхностью, всего за девяносто копеек, возвращаюсь домой с чувством выполненного долга. На подходе к дому, уже в переулке, слышен протяжный голос старьевщика – «Старье-е-ем бере-е-ем!». Это татарин в пестром халате, перетянутом кушаком.

Надо сказать, по нынешним временам – не самая худая работа. Сбор вторсырья в обмен на деньги или на всякие хозяйственные мелочи приносил относительно неплохой доход, если, не жалея себя, успевать за световой день обойти как можно больше дворов. Вот и здесь из подъездов уже показалось несколько домохозяек, высматривающих, за сколько можно сбыть обветшавшие предметы одежды или сломанные изделия из цветных металлов, или что можно приобрести в обмен. Начинается придирчивое разглядывание и ощупывание предлагаемого к продаже старья и азартный торг за каждую копейку. Московская жизнь идет своим чередом…

Глава 16

Дела украинские и другие

Самым сложным в организации поездки Надежды Константиновны в колонию имени Горького было уговорить ее саму. Немножко помог мне, как ни странно, Зиновьев. В апрельском номере «Большевика» появилась статья (а мне помнилось, что она должна была выйти лишь в середине лета…) теперь уже бывшего члена Политбюро под хлестким заголовком «Манифест кулацкой партии». В общем, ее содержание вполне соответствовало тому, что мне было известно по моей прежней жизни – Зиновьев напал на Николая Дмитриевича Кондратьева, объявив его главой целого неонароднического направления, к которому были причислены еще и Чаянов, Челинцев, Макаров. Но теперь в этой публикации содержался и прямой выпад против меня, как замаскированного последователя «кондратьевщины» в области методологии планирования. В общем, примерно то же, что Струмилин в своей ранее вышедшей статье подавал осторожными намеками.

При разговоре с Крупской, когда я начал хвалить успехи трудовой коммуны Макаренко, Надежда Константиновна заметила:

– Говорят, у него там методы воспитания совсем не советские.

– Говорят? – переспросил я. – Про меня тоже много чего говорят. То меньшевиком обзовут, то заявят, что я покровительствую в ВСНХ классово чуждым элементам, а на днях Григорий Евсеевич чуть ли не кулацким подголоском объявил!

– Ведь это же не со зла. Он просто погорячился немного, – принялась оправдывать Зиновьева моя собеседница. – Вы должны войти в его положение: Гриша очень обижен на то, как с ним обошлись на съезде и после, и потому иногда проявляет несдержанность.

– Вполне понимаю… – меланхолически протянул я. И, уже более энергично, добавил:

– Вот так и по Макаренко могли пройтись под горячую руку. Так что, наверное, следовало бы довериться старинной пословице: лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Не проехаться ли нам, Надежда Константиновна, и не взглянуть на плоды системы Макаренко своими глазами? Может быть, не стоит скоропалительно выносить заочный приговор?

Не сразу, но, в конце концов, уловить в свои сети Крупскую удалось. Она дала уговорить себя совместить поездку в Наркомпрос Украины с посещением расположенной не столь уж в безнадежной дали от нынешней Украинской столицы детской трудовой Коммуны имени Горького. Шаг был очень рискованный, потому что в Харькове сидело немало макаренковских недоброжелателей, которые уж постараются вовсю, настраивая высокую гостью против возмутителя их педагогического болота. Но я, будучи осведомленным о нескольких прецедентах, когда личные встречи с Крупской, особенно с участием детей, помогали переломить неблагоприятное мнение чиновников от образования, решил сделать ставку на это. Оформить себе командировку на Украину по делам Украинского СНХ труда не составило, поскольку работа с республиканскими Советами народного хозяйства официально входила в круг моих обязанностей. Да и проблем там, в самом деле, было выше крыши: развитие угольно-металлургической базы на юге Украины, предстоящее строительство Днепрогэса и подготовка к развертыванию производства алюминия, проблемы с загрузкой Николаевской верфи, организация и снабжение машинно-тракторных станций…

Разговор у Макаренко с Крупской вышел сложный.

– Первое мое впечатление о вашей колонии у меня неплохое, – сказала Надежда Константиновна. – Однако у педагогической общественности к вам масса претензий.

– Если эту общественность послушать, так вся постановка дела в колонии имени Горького и вовсе никуда не годится, – ответил Антон Семенович. – Сплошные ужасы: «Ах, у Макаренко наказания! Наказание воспитывает раба!». Как будто если они те же самые действия назовут «меры воспитательного воздействия», то все чудесным образом переменится. А когда я без лицемерия говорю о наказании, то превращаюсь в злостного нарушителя неких неизвестно кем введенных незыблемых канонов! О долге перед Советской республикой или о рабочей чести говорить не смей, ибо, видите ли, долг – это буржуазная категория, а честь – привилегия старорежимного офицерства! – Макаренко почувствовал, что уж больно сильно заводится и на секунду запнулся. – В общем, сплошной ужас и кошмар, внедрение совершенно не советских методов воспитания. Как при несоветских методах у меня из ворот колонии выходят нормальные советские люди, это, получается, некая мистическая тайна.

– Вот именно! – вклиниваюсь в разговор. – Когда нужно организовать новую колонию или подтянуть разваливающуюся, так тут же наседают на Макаренко, требуя именно его воспитанников. Идет ли речь о Доме Революции – надо взять детей из колонии имени Горького, организуется колония имени Дзержинского – тоже берут у Макаренко. И так же дружно накидываются на его методы. Сами-то они со своими со всех сторон правильными методами хотя бы сколько-нибудь похожий результат показали?

– Мне в отделе соцвоса объясняли, что колония-то хорошая, но вот идеология у вас не выдержана, – не сдается Крупская.

– Как не выдержана? – удивляется Макаренко. – Ведь у нас 35% комсомольцев!

– Но говорят, что у вас классовая установка хромает, – продолжает перечислять Надежда Константиновна слышанные ею обвинения.

– Позвольте, что значит – хромает? Как она может хромать, если у нас воспитанники все до одного работают и гордятся своей работой, – возражает Антон Семенович.

– Мне так объяснили, что у вас работают только из-за строгой дисциплины. А без нее ничего бы и не получилось, ибо не привита внутренняя классовая сознательность, – не отстает Крупская.

– Так разве дисциплина – это плохо? – удивляюсь я.

– Хорошо, – отвечает Крупская, – но только если она основана на классовом самосознании, а у Макаренко вместо этого «долг», «честь», гордость какая-то, что они «горьковцы».

– Одно другому вовсе не мешает, а даже наоборот, помогает, – не сдается Антон Семенович. – Вот представьте, к вам приводят запущенного парня, который уже и ходить нормально разучился, а нужно из него сделать Человека. Я поднимаю в нем веру в себя, воспитываю у него чувство долга перед самим собой, перед рабочим классом, перед человечеством, я говорю ему о человеческой и рабочей чести. И что же, оказывается, это все «ересь»?

– Я, Надежда Константиновна, – снова вмешиваюсь в разговор, – тоже в Харьковский Наркомпрос заходил, пытался понять, что они под классовым самосознанием понимают, и почему вообразили, будто Макаренко его не воспитывает. Оказывается, им наплевать на реальную классовую позицию, которая только в труде, на рабочем месте, и формируется. Им важно, чтобы шаблонные фразы из учебника политграмоты от зубов отскакивали – вот тогда они классовое самосознание видят. Редко где, по совести говоря, мне доводилось такое лицемерие наблюдать, густо замешанное на коммунистическом чванстве. А комчванство Владимир Ильич, насколько я помню, считал одним из наших самых главных врагов.

– У нас классовая позиция строго выдержанная, – теперь Макаренко уже не защищается, а напирает. – Мы желаем воспитать культурного советского рабочего. Следовательно, мы должны дать ему образование, желательно среднее, мы должны дать ему квалификацию, мы должны его дисциплинировать, он должен быть политически развитым и преданным членом рабочего класса, комсомольцем, большевиком. Мы должны воспитать у него чувство долга и понятие части, иначе говоря – он должен ощущать достоинство свое и своего класса и гордиться им, он должен ощущать свои обязательства перед классом, – и Антон Семенович начинает перечислять:

– Он должен уметь подчиниться товарищу и должен уметь приказать товарищу. Он должен уметь быть вежливым, суровым, добрым и беспощадным – в зависимости от условий его жизни и борьбы. Он должен быть активным организатором. Он должен быть настойчив и закален, он должен владеть собой и влиять на других; если его накажет коллектив, он должен уважать и коллектив и наказание. Он должен быть веселым, добрым, подтянутым, способным бороться и строить, способным жить и любить жизнь, он должен быть счастлив. И таким он должен быть не только в будущем, но и в каждый свой нынешний день. Так вот, – заключил Макаренко, – за такую линию уже принято решение снять меня с заведывания колонией имени Горького.

– Хотя мне и не все в ваших словах кажется верным с идейной точки зрения, но снимать-то за что? – растерялась при таком известии Крупская. Неужели в Харькове ее так и не просветили насчет судьбы строптивого заведующего? Или решили на всякий случай обойти острые организационные углы? – Колония у вас работает, ребятки хорошие, зачем же с таким трудом налаженное дело отнимать! – теперь в ее голосе слышалась уже не растерянность, а явная нота возмущения.

– А вот в РВС СССР и ОГПУ совсем иначе посмотрели на результаты работы Антона Семеновича, – вклиниваюсь со своим комментарием. – Там собираются на основе его методов и при его непосредственном участии организовать несколько детских трудовых коммун с усиленной допризывной подготовкой воспитанников для пополнения кадровых частей РККА и Погранвойск ОГПУ.

– То-то я смотрю, сюда чуть ли не толпа командиров понаехала, – понимающе кивнула заместитель наркома просвещения в сторону группы военных, беседовавших с колонистами, работавшими возле длинного, почти законченного постройкой свинарника, притулившегося рядом с монастырскими корпусами. Известие о внимании военного ведомства к системе Макаренко почему-то быстро настроило ее на позитивный лад, впрочем, в довольно специфическом преломлении. – Вот! – обрадовано воскликнула Надежда Константиновна. Только чему именно она обрадовалась? – Вот для такого важного и нужного дела система товарища Макаренко как раз может пригодиться. Есть в ней такой… военизированный душок. Поэтому о пригодности ее для целей советского воспитания вообще я бы говорить не торопилась.

После отъезда Крупской Макаренко, почувствовав во мне единомышленника, начал устало изливать наболевшее:

– Даже Крупская не желает понимать! Дескать, моя система только для военных целей пригодна. В ту же дудку дует, что и все прочие. Заладили, словно по бумажке – «тут все кругом пропитано военным духом»! Сколько бы я ни писал, сколько бы ни говорил, а я говорю не первый год – никого не могу убедить, – Антон Семенович с досадой махнул рукой, но не остановился, а продолжал свои жалобы:

– Предположим, сегодня приехали французы, встретили мы их с оркестром. Если оркестр играет, то говорят, что это военный дух. Поскольку есть оркестр в каждой воинской части, то это военный дух, но ведь оркестр есть и почти на каждой фабрике! Значит, никакой это не военный дух, потому что в медной трубе самой по себе неоткуда взяться этому самому военному духу. И вот из-за этой дурацкой упертости Наркомпрос теперь не допустит распространения моей системы, – и Макаренко снова резко махнул рукой.

– Антон Семенович! – восклицаю с нажимом. – Вам не расстраиваться надо, а плясать от радости! Самое главное состоит в том, что вас теперь из колонии не выкинут, раз сама Крупская не против нашей затеи с ОГПУ и РККА. Больше того, вы же фактически получили от нее благословление на то, чтобы во всех детских коммунах, которые будут создаваться под это дело, применялась именно ваша система. И тут уж от вас зависит, чтобы блеснуть результатами.

– Все равно ведь скажут, что это только для военизированного воспитания пригодно… – бурчал заведующий колонией имени Горького, не спеша покидать скорлупу нахлынувшей на него меланхолии.

– Ничего, ничего! Мы им еще сюрпризы от ВСНХ и Госкомитета по науке и технике заготовим, – спешу морально поддержать Макаренко. – Ведь не все же ребятки по военной стезе пойдут. Там отбор будет. А мы найдем, чем остальным заняться, да так, что в других колониях от зависти локти кусать будут. Пока более конкретно обещать ничего не буду, вопрос еще проработать надо. Посоветую только посмотреть ближайший выпуск «Вестника Коммунистической академии». Там у меня статейка довольно любопытная выходит. О коммунизме…

По возвращении в Москву, поскольку Лиде уже подходило время рожать, на меня упали хлопоты по приобретению всего необходимого для долгожданного младенца. Сама будущая мама, вопреки моим настойчивым уговорам (доводить дело до скандала я не решался), продолжала ходить на работу, хотя уже имела право уйти в декретный отпуск. Станислав Адамович вроде бы стоял на моей стороне, и время от времени выпихивал свою сотрудницу домой, отдохнуть. Но в то же время у него то и дело находились срочные поручения для дотошного, неглупого, хорошо образованного и исполнительного (вот, сколько достоинств разом!) инспектора своего отдела.

Поэтому бегать по магазинам приходилось мне. Купить все необходимое – от детской кроватки до пеленок – в Москве 1927 года не составляло большой сложности, были бы деньги. К счастью, при трех работающих в семье из трех человек, да еще и при моих дополнительных приработках за счет лекций в Коммунистической академии, с этим особых проблем не возникало. Заодно я решил присмотреть кое-что и на Лиду – во многие свои вещи она уже очевидным образом не помещалась, да и после родов вернется к своим прежним размерам не сразу.

Зайдя в Петровский пассаж и разглядывая одну из витрин с готовым платьем, вдруг слышу чуть не над самым ухом вкрадчивый шепот:

– Я живу недалеко…

Огладываюсь. Рядом со мной стоит молодая дама, наверное, ровесница Лиды, одетая в совсем недешёвое шелковое платье, модные туфли, на высоком каблуке, с поперечным ремешком на лодыжке. На плечах – котиковый палантин, волосы на голове тщательно уложены. Надо всем этим витает аромат «Красной Москвы». Видя уставленный на нее недоуменный взгляд, дама уточняюще щебечет:

– Тридцать рублей…

Вот зараза! Только сейчас вспомнил, что Петровский пассаж – одно из излюбленных мест «приличных» московских проституток. Тут тихонько бродили вдоль дорогих витрин в поисках добычи не какие-нибудь уличные девки. Здесь подрабатывали замужние дамочки, а нередко – и матери семейств, мужья которых приносили домой по 200-300 рублей в месяц. Некоторые из этих женщин занимали неплохое положение в обществе. Что же их толкало на подобное занятие? Очень просто: на эти самые тридцать рублей – что превышает месячный доход низкооплачиваемых рабочих и служащих – можно приобрести две коробки пудры «Коти», или три пары заграничных чулок, или фетровые ботики, или модную шляпку. Да уж, на что только не пойдут иные дамы ради того, чтобы выглядеть поизящнее!

На следующий день на работе меня ждало известие – Ленинградский совнархоз настоятельно просит моего присутствия в северной столице. И попробуй, откажи, если в городе на Неве сосредоточена большая и лучшая часть наших машиностроительных заводов, самые квалифицированные рабочие и инженеры. И программа по станкоинструментальной промышленности и точному машиностроению, которую мы готовим для плана на пятилетие, опирается как раз на них. А ходатаем по просьбе ленинградских товарищей выступал мой коллега по Президиуму ВСНХ, председатель ВСНХ РСФСР Лобов. Куда уж тут денешься – только завершилась командировка на Украину, и снова надо собираться в путь.

Вечером, в четверг, второго июня, укладываю свой портфель – мыло, зубной порошок, щетка, полотенце, запасные носки… Лида стоит над душой, внимательно наблюдая, не упустил ли чего, и вдруг сердито интересуется:

– Почему «Зауэр» не берешь?

– Зачем он мне в Ленинграде? Уже больше года, как с ним только изредка в тиру выхожу, – резонно замечаю в ответ.

– Виктор! – требовательно восклицает жена. – Мало ли что? Бери, бери – невелика тяжесть. А мне спокойнее будет.

Поразмыслив несколько секунд, решаю не спорить с женой – пусть ей и в самом деле будет спокойнее. Сдержав недовольный вздох, открываю ключом металлический шкафчик, установленный в алькове, и достаю оттуда кобуру, пистолет и два магазина. Торопливо снаряжаю их патронами, один – в рукоять, другой – в кармашек на кобуре, «Зауэр» – в кобуру, и всю эту сбрую, предварительно скинув пиджак – себе на плечи.

Лида обнимает меня, прижавшись большим выпуклым животом, и извиняющимся тоном шепчет на ухо:

– Витюша, не сердись. Ну, потаскай ты его…

– Да я и не сержусь. Разве я могу на тебя сердиться? – и с улыбкой целую жену на прощание.

Уже в купе поезда стаскиваю с себя военную амуницию и запихиваю в портфель, а портфель – под подушку. В Ленинграде вновь на себя цеплять не стал, так и таскал с собой в портфеле – не в гостиничном же номере пистолет бросать? Здесь пока сейфами для постояльцев не обзавелись…

Вся пятница и суббота были заполнены беготней. Совещания в Севзаппромбюро, в Ленгорсовнархозе, в ЛенгубЭКОСО, выезды на завод «Большевик», «Красный Путиловец», Обуховский. Вы думаете, я в воскресенье отдохнул, по музеям прошел, по паркам, театр или филармонию посетил? Как бы не так! С утра до позднего вечера с ответственными ленинградскими товарищами кроили и перекраивали предложения по перспективному плану развития промышленности города. А в понедельник, шестого, целый день отняла поездка на Ижорский. Ближе к вечеру, когда я направлялся в свой номер в гостинице, меня перехватил администратор:

– Виктор Валентинович, несколько раз ваша жена звонила.

Господи, что же там стряслось? Впрочем, если бы с ней что-нибудь, то сама бы она на телефоне не висела. Напряжение разряжает трель телефонного звонка за стойкой администратора. Тот подбегает к аппарату, снимает трубку:

– Это опять ваша жена, – и он жестом подзывает меня к телефону.

– Витя! – голос Лиды буквально звенит от напряжения. – У тебя «Зауэр» с собой?

Вот дался ей этот «Зауэр»! Совсем жену заклинило…

– Конечно, с собой. Я же его не брошу где попало! – спешу уверить свою половинку. Волновать ее совсем ни к чему, какие бы вздорные фантазии у нее в голове не гуляли. Но следующие ее слова дают мне понять, что дело тут совсем не в эмоциональной неуравновешенности, время от времени посещающей беременных:

– Витенька, позавчера ночью пытались взорвать общежитие ГПУ на Малой Лубянке! Трилиссер сказал, что есть директива РОВСа об активизации террора в СССР! Уже были перестрелки на границе с Финляндией и Эстонией. А ты там поблизости! Будь осторожнее, умоляю тебя! И не таскай ты его в портфеле, пусть будет под рукой, – от этого добавления я чуть не вздрогнул. Неужто она по телефонным проводам умудряется разглядеть, где я пистолет ношу?

– Слушаюсь! – молодцевато выпаливаю в ответ. Что тут еще скажешь?

В номере заваливаюсь отдохнуть минут на сорок. Да, мой рабочий день еще не закончен. Сегодня, в 20.30, в бывшем доме купцов Елисеевых, на набережной Мойки, 59, предстоит выступать с лекцией о подготовке пятилетнего плана социалистической реконструкции народного хозяйства СССР. В этом здании устраивают свои заседания Агитационно-пропагандистский отдел Ленинградской Коммуны, Центральный дискуссионный клуб Ленинградского комитета ВКП(б) и Деловой клуб ленинградских хозяйственников.

Закончив отдых, начинаю собираться. Проверяю, на месте ли в портфеле краткий конспект лекции. Несколько секунд размышляю, цеплять ли на себя кобуру с «Зауэром», потом, глубоко и шумно вздохнув, все-таки вытаскиваю снаряжение из портфеля и вожусь с застежками. Кто его знает, а вдруг Лида и в самом деле чует – нацепил ли я на себя кобуру или нет. А потом устроит мне по этому поводу головомойку. Нет уж, лучше я буду до конца честным перед своей женой.

Хотя время уже довольно позднее, вокруг достаточно светло – близится время белых ночей. Сворачиваю с Невского и иду вдоль Мойки. Здание, принадлежавшее братьям Елисеевым, и внутри и снаружи выглядит более обшарпанным, чем я его помню по своему визиту в Ленинград еще в том времени. Видел-то я его только что отреставрированным, а сейчас на нем заметны следы пронесшихся бурь войн и революций. Однако все признаки купеческого шика налицо – и лепнина, и позолота, и ажурные чугунные перила лестницы, и бронзовые светильники, и роспись потолочных плафонов, и сохранившаяся мебель в стиле «модерн».

В вестибюле заметен ручеек народа. В начале июня вечерами в Ленинграде совсем не жарко, и многие сдают на вешалку куртки и плащи. Поднимаюсь за сопровождающим наверх, тяну на себя за бронзовую граненую ручку тяжелую дубовую дверь и оглядываю помещение. В бывшем Бальном зале, где и пройдет лекция, еще на месте обнаженные нимфы на потолке. Недолго им осталось – как мне объяснил сопровождающий, художнику, расписывавшему плафон, уже дан заказ заменить роспись на другую, более идеологически выдержанную. По углам свисают большие люстры-гирлянды, до боли похожие на те, что украшают интерьер продовольственного магазина братьев Елисеевых.

Но надо начинать. Народу собралось много – партактив, хозяйственные руководители и специалисты, преподаватели и слушатели Коммунистического университета. Устраиваюсь, как положено в президиуме и достаю свой конспект. Трибуны тут нет, так что буду выступать прямо из президиума… Нет, неудобно. Покидаю свое место и устраиваюсь сбоку от стола. Шум в зале немного стихает, и это позволяет уловить неразборчивые голоса за дверью. Она открывается, впуская троицу опоздавших – мужчину лед тридцати с небольшим в сопровождении молодых людей едва ли за двадцать. У самой двери они о чем-то перешептываются, и, не пытаясь занять свободные места, начинают возиться со своими портфелями. Ладно, бог с ними, приступаю к лекции.

В этот момент краем глаза отмечаю странный жест старшего из этой компании – оставаясь в зале, он зачем-то распахивает дверь за своей спиной. И сразу же взгляд цепляется за предмет в руке одного из молодых – граната Рдултовского, будь я проклят! Трудно не узнать предмет, с которым я возился на военных сборах в 1925-м.

Правая рука совершенно автоматически летит за борт пиджака, цепляет рукоять «Зауэра», выдергивая его из кобуры, а большой палец скидывает флажок предохранителя… Но бутылкообразная граната, еле слышно шипя, уже катится по проходу, и слышится чей-то заполошный выкрик:

– Бомба!

– Ложись! – ору во всю мощь лёгких, вторя первому крику, поднявшему тревогу, а левая рука уже подхватила правую снизу, ствол пистолета нащупал цель – того, кто только тянет гранату из портфеля, –палец потянул спусковой крючок, и «Зауэр» загрохотал, опустошая магазин.

Сколько всего может произойти за считанные секунды! Пока пули летят в сторону дверного проема, у меня в голове вихрем проносятся мысли: «Теракт в ленинградском партклубе… Растяпа, как же ты не вспомнил!.. Даже когда Лида сказала про общежитие на Малой Лубянке… Ведь читал же об этом, и не раз… Войков! Сегодня в Варшаве Коверда застрелит Войкова!.. Скорее, уже застрелил…».

Тем временем первая граната все никак не желала взрываться. Вторую бросить не даю, – молодой человек, которого, похоже, достала одна из моих пуль, а может, и не одна, роняет гранату на пол, а затем сам падает лицом вниз, прямо на нее. Первый, тот, что бросил невзорвавшуюся гранату, рвет из-за пазухи пистолет, так, что разлетаются пуговицы на рубашке, и я переключаю огонь на него. Третий, что постарше, успевает выскочить в коридор. Взрыв! Сраженный моими пулями все-таки успел перед этим сорвать кольцо и снять гранату с предохранителя, и теперь смертоносный гостинец рвет его тело осколками. Со звоном осыпается одно из стекол. Того, что с пистолетом, цепляет пуля, отбрасывая к дверному косяку, но он все же неуверенным движением вываливается из зала в темноту коридора.

Снова взрыв! На этот раз он звучит из коридора. Сразу вслед за этим хлопает пистолетный выстрел и у меня над ухом с противным звуком прошуршала пуля. Ухожу вниз и в сторону, перекатываясь по паркету, но выстрелов больше нет. В наступившей тишине слышен стон раненых, бессвязные выкрики.

– Звоните в скорую помощь! – кричу на бегу, пытаясь догнать террористов. – Сообщите в ГПУ!

Подскакиваю к двери и вдруг соображаю, что вылетев коридор, могу оказаться на прицеле. Секундная заминка позволят заметить, что «Зауэр» встал на задержку. Лихорадочно меняю магазин и рывком миную дверной проем, сразу прижавшись к противоположной стене. Но выстрелов нет, лишь топот на лестнице. Кидаюсь следом и торопливо сбегаю вниз. На лестничной площадке, привалившись боком к стене, сидит один из террористов, – вроде бы, молодой, – а его пистолет валяется рядом. Пробегая, отшвыриваю оружие подальше.

Внизу, уже у самых дверей – последний, что постарше. Он на ходу засовывает в карман кепку (успевает мелькнуть мысль – «зачем?»), и начинает оборачиваться на топот моих ног по лестнице. Рубашка расстегнулась на животе, открывая рукоять «Маузера», засунутого за пояс. В правой руке у него гранта, и поэтому ствол «Зауэра» немедля подскакивает вверх, и по вестибюлю разносится грохот выстрелов.

Все-таки, на бегу, да еще по лестнице, стрельба у меня не очень… Террорист (опять мелькает мысль – «а выправка-то офицерская…») успевает размахнуться и швырнуть гранату чуть ли не мне под ноги. Грохот взрыва бьет по ушам. К счастью, ступеньки спасают меня от осколков, но мой противник уже на улице. Выскакиваю за ним, ловлю взглядом и стволом пистолета удаляющуюся спину. Выстрел, другой, третий… Убегающего повело в сторону, он хватается за плечо, но продолжает быстро перебирать ногами.

У меня в магазине еще один или два патрона, но я больше не стреляю – на одной линии с террористом показались люди… Кажется, на них милицейская форма.

– Держите его! – кричу, надсаживая глотку, и срываюсь с места, сразу переходя на бег. – Он швырнул гранату в Партклуб!

Одного из милиционеров террорист сбивает с ног, выхватывает оружие, но второй успевает вцепиться в руку с «Маузером». Подбегаю и луплю рукоятью пистолета по тому месту, где на пиджаке расплывается кровавое пятно. Этого хватает, чтобы раненный на мгновение обмяк и потерял равновесие, и милиционер смог, наконец, выкрутить оружие из его руки…

К счастью, пострадавших было немного. В зале четыре человека получили легкие ранения в ноги, было несколько ушибов при неудачной попытке броситься на пол среди стульев, вторым взрывом серьезно ранена была буфетчица, находившаяся в коридоре. Обеих выживших террористов забрало местное ГПУ, и мне пришлось проехать с ними на Гороховую, ныне именуемую Комиссаровской (в связи с тем, что Феликс Эдмундович еще жив, в Улицу Дзержинского пока не переименовали…), чтобы оформить показания. Там прошу соединить меня с Лубянкой. На реплику: – «Мы сами сообщим» – отвечаю:

– Да вы не поняли! Мне с женой поговорить надо, – и диктую им номер кабинета Мессинга. Видимо, знакомые тут у него остались, и телефон этот кое-кому был известен, потому что на меня посмотрели с пониманием и пообещали дать связь как можно быстрее.

Когда телефонная станция сообщила, что можно говорить с Москвой, хватаюсь за трубку:

– Станислав Адамович? Здравствуйте. У телефона Осецкий. Лида у вас?

– Здравствуйте, Виктор Валентинович. Здесь ваша жена, – ну, кто бы сомневался. Опять на работе торчит чуть не за полночь!

– Позовите ее, пожалуйста, если это не трудно.

– Виктор? Что стряслось? – в голосе жены нешуточное беспокойство.

– Как ты можешь убедиться – ничего особенного. Жив, здоров, и звоню тебе, – стараюсь говорить как можно более убедительно.

– Та-а-к… – зловеще тянет Лида. – А не особенного что случилось?

– Ведьма ты у меня, – выпаливаю в ответ.

– Ты что обзываешься? – судя по голосу, моя половинка пока не решила: обижаться или принять за шутку?

– Так я в хорошем смысле! – спешу оправдаться. – Как ты заранее угадала, что мне именно сегодня понадобится пистолет? Оба магазина расстрелял…

– Так ты сегодня был в Партклубе? – с тревогой перебивает меня жена. Им что, уже пришла информация из КРО, от Артузова? Быстро, однако…

– Был, был. Все патроны потратил, а уложил только одного. Одно хорошо, что напугал их своей пальбой, и они поспешили драпануть, а не стрелять в ответ, – тороплюсь выложить ей подробности. – Впрочем, здешнее ГПУ, скорее, хвалить меня будет за не слишком меткую стрельбу, потому что двоих прихватили живьем.

Глава 17

Первенец

Когда утром девятого июня я вернулся в Москву, Михаил Евграфович огорошил меня новостью:

– У Лиды вчера вечером прямо на работе схватки начались. К счастью, Михаил Абрамович сам ее отвез на автомобиле в роддом.

– И как она? – господи, лишь бы все обошлось!

– Может быть, и родила уже. Я, растяпа, телефончик роддома не взял…

– У меня записан, – перебиваю его, и сразу же бегу к аппарату.

Через час, подобно другим счастливцам, торчу под окнами здания на Большой Молчановке, и так же, как они, получаю от ворот поворот – рано, к молодым мамам пока не допускают. В лучшем случае увижу ее с ребенком на следующий день, да и то издали. Но главное уже знаю:

– Гражданка Осецкая-Лагутина в четыре часа двадцать минут сего числа, – строгим голосом сообщает мне подробности пожилая сухонькая сестра в регистратуре, – разрешилась от бремени благополучно, младенцем мужского полу, весом восемь фунтов девятнадцать золотников.

Когда же они метрическую систему усвоят? Пора бы уже! А то я от волнения никак не соображу: восемь фунтов – это много или мало? Видя мое замешательство, милосердная сестра и в самом деле решает проявить милосердие. Неожиданно тепло улыбнувшись, она бросает успокаивающе:

– Богатырь…

Но волнения – волнениями, радости – радостями, а на работе ждет меня водоворот дел. Да тут еще оппозиция разродилась платформой к предстоящему XV съезду ВКП(б). Приходится, как не самому последнему человеку в партийной иерархии, разбираться еще и с их идеями. Занесло же меня на эти галеры!

На собрании парторганизации ВСНХ СССР выступаю довольно жестко. Хотя никакого желания давить оппозиционеров у меня нет, но и их манера бороться за популярность демагогическими приемами раздражает.

– Что нового поведали нам товарищи оппозиционеры о нашем внутреннем положении? – обращаюсь к залу, в котором то и дело вспыхивают шепотки. Собравшиеся все никак не угомонятся, обсуждая между собой выступление члена финансового комитета ВСНХ, работника ЦСУ и Госплана Вадима Михайловича Сапронова, под руководством которого Осецкому довелось работать в Наркомате торговли и промышленности РСФСР в годы «военного коммунизма». Защищая платформу левой оппозиции, Вадим Михайлович в своих критических выпадах нередко заходил гораздо дальше изложенного в этом документе. Видимо, потому, что отдельной, крайне левой «Платформы 15-ти» в текущей истории пока не появилось.

– Рост бюрократизма? Об этом написано даже в программе нашей партии. Коррупция и разложение аппарата в обстановке НЭПа? Эта проблема не сходит со страниц партийной печати, – зал понемногу затихает. – Оппозиция упрекает партийное руководство в том, что нет достаточно последовательной борьбы с этими явлениями. Возможно, этот упрек в наш адрес мы и заслужили, – среди собравшихся снова поднимается волна шума. – Но разве предложила оппозиция нам что-нибудь такое, что помогло бы справиться с этими явлениями? Увы, конструктивных предложений мы в их платформе не увидим – ораторским жестом широко развожу руками.

– Что же касается экономической части платформы, то оппозиция пугает нас перечислением экономических трудностей. Но уж сидящих в этом зале подобным перечнем не испугаешь – мы тут каждый день имеем дело с хозяйственными проблемами всякого рода, – по залу прокатились смешки. – Мы взяли недостаточный темп развертывания промышленности? Может быть, но подскажите тогда, где изыскать средства, чтобы увеличить капитальные вложения! Правда, один рецепт нам предлагают, уже давно тиражируемый Преображенским и Пятаковым: усилить нажим на деревню и поднять с этой целью, как обложение крестьян, так и промышленные цены, ликвидировать частный рынок хлеба, да и частный рынок вообще. Хороший рецепт – в самый раз, чтобы вызвать крестьянскую «хлебную стачку». И, видимо, чтобы пугнуть посильнее, нам преподносят совсем уж чудесные перлы, вроде утверждения, что кулацкая прослойка, составляющая 6% деревни, держит в своих руках 53% товарного хлеба! Конечно, активность кулака и частного торговца на хлебном рынке растет, и с этим надо считаться. Но любые, сколько-нибудь опирающиеся на факты оценки не дают им более 20%.

– В чем я вижу наибольшую опасность выступления оппозиции? – опять обращаю свой вопрос к залу, и сам отвечаю на него. – В том самом пункте, который оппозиция сделала центральным в своей платформе – в вопросе о внутрипартийной демократии. Почему мы в годы гражданской войны допускали свободу фракций и группировок, и почему сейчас мы не можем позволить себе такой роскоши? – к столь открытой и резкой постановке вопроса представителем партийного большинства мои коллеги не привыкли, и уровень шума в зале пополз вверх.

– Потому, что тогда партия была относительно немногочисленной организацией, в которой безраздельно господствовал авторитет крепко спаянной группы товарищей с дооктябрьским и даже дофевральским стажем. Поэтому любые разногласия, даже по таким коренным политическим вопросам, как, например, вопрос о Брестском мире, глубоко расколовший РКП(б), не подрывали единства действий партии, – оглядываю зал. Затихли, слушают внимательно. – Однако с тех пор партия значительно выросла количественно, и, кроме того, превратилась в единственную правящую партию, более того – в единственную политическую партию вообще. И как такая единственная партия она неизбежно испытывает влияние настроений различных классов и социальных слоев. В этих условиях представители враждебных нам классов и политических течений неизбежно будут пытаться действовать единственным оставшимся для них способом – так или иначе повлиять на политику ВКП(б).

– Разрешить в подобной ситуации свободу фракций и группировок, значит, создать лазейки для политической организации нашим противникам. Они будут всячески поддерживать любое оппозиционное выступление, даже самое архиреволюционное, рассчитывая таким образом внести смуту в наши ряды, поколебать необходимое нам единство действий в борьбе за социалистическое преобразование страны. Некоторые товарищи делают из такого умозаключения простой вывод – оппозицию давить, как врагов революции, и дело с концом, – энергично рублю воздух ладонью, а по залу в который раз прокатывается волна шума, сопровождаемая нервными усмешками.

– Такое простое решение, однако, является категорически неверным. Уже отмечаются случаи, когда любое критическое выступление объявляется «оппозиционной вылазкой», – на эти слова реакция довольно оживленная. – Однако свобода критики внутри партии является непременным условием выработки правильной политики. Принятые решения могут устареть или не выдержать проверки практикой. Поэтому каждый член партии не только имеет право, но и обязан участвовать в совершенствовании нашей партийной политики. А это значит, что каждый из нас имеет право критиковать не только частные ошибки и недостатки, но, если находит это необходимым, и генеральную линию, и Программу, и Устав! – вот после этих слов шум в зале взлетает до потолка.

– Да, товарищи, вы не ослышались. Но точно так же, как мы должны обеспечить право на критику, мы ни в коем случае не будем признавать «права» за кем бы то ни было брезгливо поворачиваться спиной к принятым партией решениям, саботировать и срывать их исполнение. Если вы видите в этих решениях недостатки – критикуйте, предлагайте на суд партии шаги по исправлению этих недостатков. Но если вы считаете себя членами партии, вы обязаны честно работать для проведения в жизнь линии, принятой большинством партии! Таких членов партии, которые принимают к исполнению лишь те решения, что отвечают их личным вкусам, а остальные забалтывают, – мы в своих рядах не потерпим. При всей свободе критики партия – не дискуссионный клуб, а боевая организация, спаянная единством воли! – эти последние слова как будто срывают вихрь аплодисментов, прокатывающихся по залу.

– Тем более мы не будем терпеть создания внутри партии фракций и группировок, руководствующихся не партийными решениями, а собственной платформой, не партийным Уставом, а фракционной дисциплиной, и ведущих систематическую борьбу, направленную на срыв линии партийного большинства. Вы кричите о бюрократическом перерождении партии – а что вы сами сделали для борьбы с бюрократизмом? Вы использовали авторитет партийных организаций, профсоюзов, контрольных комиссий, рабоче-крестьянской инспекции, советской прессы для борьбы с теми явлениями, что мешают социалистическому строительству? Потерпев первое поражение, не опустили ли вы руки, вместо того, чтобы апеллировать к вышестоящим инстанциям, вместо того, чтобы завоевать на свою сторону поддержку большинства партийного, комсомольского, профсоюзного актива? – стараюсь сдержать нарастающий эмоциональный накал выступления и перевожу дыхание после столь взволнованного монолога. – Разумеется, добиться этого стократ труднее, чем присоединяться к обывательскому брюзжанию по углам, смакующему наши недостатки и стенающему о перерождении Советской власти под прикрытием якобы «левой» фразы. Но нас фразами не купишь. Мы – партия работающая, а не болтающая, иначе нам грош цена! – снова аплодисменты, и под их шум схожу с трибуны в зале заседаний.

Весь вечер и часть ночи сижу потом над правкой стенограммы, чтобы она успела выйти в завтрашнем номере, решительно отбивая поползновения редактора «Торгово-Промышленной газеты» (органа ВСНХ) смягчить некоторые формулировки. Дзержинского нет – его Политбюро своим решением загнало на несколько дней отдохнуть в Подмосковье, и отбиваться приходится самому, не опираясь на авторитет Феликса Эдмундовича.

Сегодня, наконец, заканчивается моя каждодневная беготня на Большую Молчановку, к родильному дому имени Грауэрмана. Все, забираю Лиду вместе с сыном домой. Лида вчера вечером позвонила и сообщила, что завтра ее выписывают. Сама позвонила: у них прямо в палате телефон есть. Редкая по нынешним временам роскошь – далеко не каждое учреждение может похвастаться, что у них все кабинеты телефонизированы. Да, с этим роддомом нам повезло. Хотя территориально мы к нему не относились, но кто откажется принять роженицу, которую привозит сам заместитель председателя ОГПУ?

Прихожу, как положено: с цветами, с коробкой конфет фабрики «Красный Октябрь» для персонала отделения, и с мечтой многих дам – легко узнаваемой по красной шелковой кисточке коробочкой, внутри которой прячется флакон духов «Красная Москва». Это творение парфюмера Брокара, которое производится на его бывшей фабрике, ныне именуемой «Новая Заря», пользуется бешеной популярностью, и предназначено акушерке, принимавшей роды.

Вопрос о том, какое имя дать первенцу, мы решили быстро. От предложения назвать сына в честь деда – Евграфом – я категорически отказался. Тогда было предложено имя другого деда, по материнской линии – Леонид. Леонид, Ленька… Ладно, вполне подходящее имя. Скрепляем с женой согласие поцелуем, и я со всеми необходимыми бумажками отправляюсь в местный ЗАГС, чтобы вписать в свидетельство о рождении нового гражданина СССР – Леонида Викторовича Осецкого-Лагутина.

По случаю возвращения Лиды домой заказываю в гараже ВСНХ автомобиль, и на нем же, оставляя молодую маму на Большом Гнездниковском хлопотать вокруг младенца, отбываю на работу. Что поделаешь – дела не терпят.

За работой по составлению государственных программ на пятилетку никак не могу забыть висящие над нашей экономикой дамокловым мечом не самые радужные виды на урожай 1927 года. Прекрасно помню, чем это обернулось в моей истории – хлебозаготовки пошли под откос, пришлось прибегнуть к чрезвычайным мерам, и с этого момента НЭП стал расшатываться все быстрее и быстрее, вскоре рухнув полностью. Отход от НЭПа в перспективе неизбежен, но здесь не стоит торопиться, да хотелось бы придать процессу управляемый характер, а не городить поспешную импровизацию под угрозой хозяйственного краха.

Эти опасения терзали меня уже давно, и я старался по возможности смягчить проблемы, с которыми будут связаны хлебозаготовки 1927/28 года. Еще прошлой осенью последовал мой визит к Микояну, только недавно сменившему покойного Красина на посту наркомвнешторга.

– Анастас Иванович, – приступаю к делу после обмена приветствиями, – у меня есть серьезные опасения, что рост нашей промышленности, влекущий неизбежно и увеличение внутренних затрат хлеба на плановое снабжение, может привести к сокращению ресурсов хлебного экспорта. А если паче чаяния, будет неурожай, так хлебную квоту на экспорт могут и вовсе зарубить под корень.

– Возможно, возможно… – кивает Анастас Иванович с мягкой, обаятельной улыбкой на лице. Эта улыбка составляет странный контраст с его голосом, в котором явственно сквозит подозрение:

– Но вам-то какой интерес в моих проблемах?

– Интерес простой, – не собираюсь от него ничего утаивать. – Если сократится объем экспортных доходов, то Совнарком урежет и программу импорта. Ввоз машин и оборудования, конечно, постараются не затрагивать. Значит, вероятнее всего, срежут закупки сырья для легкой промышленности, и первым взвоет текстильный синдикат. Они 45% хлопка берут за счет импорта, грубой шерсти – больше 50%, а мериносной – почти все сто, шелка – больше двух третей. Да и мелкое кожевенное сырье тоже в немалом количестве приходится завозить, так что и обувной трест заплачет горькими слезами.

– И что же вы от меня хотите? – пожал плечами нарком.

– Давайте вместе прикинем, за счет чего можно нарастить объем экспорта, чтобы компенсировать возможный недобор по вывозу зерна, – предлагаю ему. – Что у нас идет по порядку значимости в экспорте? Мазут, керосин и бензин, пушнина, лес и пиломатериалы, лён, жмых и шрот, марганцевая руда, сахар… Надо бы собрать наших специалистов по указанным группам товаров, и заранее прояснить возможные вопросы. Наши должны разобраться, по каким из этих позиций можно увеличить контингент, предлагаемый на экспорт, а ваши – по каким товарам можно заключить дополнительные экспортные контракты.

Микоян некоторое время молча смотрит на меня. Его обаятельная улыбка, слегка полинявшая во время нашего разговора, снова вернулась на место. Прямо физически чувствуется, как ворочаются мысли у него в голове: а нет ли тут какого подвоха? Наконец Анастас Иванович решает, что интерес тут и в самом деле обоюдный:

– Что же, давайте назначим совещание прямо на следующей неделе, не откладывая, – и он начинает листать перекидной календарь в поисках подходящего числа…

Но смягчить удар невысокого урожая 1927 года по экспортным доходам – это даже еще не полдела. Перед лицом угрожающего сокращения ввоза сырья для легкой промышленности надо сделать все возможно для импортозамещения, тем более что практически все виды сырья мы производим сами, хотя и в недостаточном количестве. Необходимо так же постараться возможно более расширить посевной клин и насколько удастся, защитить посевы от засухи. И, как венец усилий, организовать хлебозаготовки наиболее эффективным образом. Начиная с осени 1926 года по весну 1927-го мне регулярно приходилось заниматься этими проблемами.

Первым делом вместе со специалистами ВТС мы насели верхом на руководителей Наркомторга, Центросоюза, Наркомзема и Наркомфина. Требования руководителей Всесоюзного текстильного синдиката были просты. Подтянуть урожайность хлопка и льна хотя бы до уровня довоенной. Расширить посевы льна и хлопка, особенно египетского тонковолокнистого, разведение тутового шелкопряда. Для этого дать производителям льготы по сельхозналогу, увеличить лимиты кредитования, увеличить авансы на контрактацию тем, кто расширяет посевы, увеличить поставки сельхозмашин и инвентаря, выделить дополнительные товарные фонды для поощрения сдатчиков.

Нужно так же выработать меры по стимулированию роста поголовья овец, особенно мериносных. Особая проблема – организация заготовок шерсти.

– Почему у наших заготовителей дело поставлено таким образом, что 70-75% шерсти остается на руках у населения? – спрашиваю у представителей Центросоюза. – А ведь до революции на руках оставалось не больше 30%!

– Это не совсем так, – оправдываются кооператоры. – На самом деле руках у производителей остается меньше. Часть этой шерсти они продают еще и частным заготовителям.

– Во-первых, нашли, чем гордиться! Во-вторых, частник сейчас не может взять очень много, – возражаю им. – У него нет в руках суконно-камвольных комбинатов. Так что даже и с учетом этой поправки оказывается, что крестьяне предпочитают удерживать шерсть у себя, пуская ее на изготовление валенной обуви, войлочных изделий, пряжи, вязаных изделий и т.д. Ройте землю, ищите, чем заинтересовать сдатчиков шерсти!

– Стоило бы поднять закупочные цены… – но едва кооператоры заикнулись об этом, как взвился на дыбы представитель Наркомфина:

– У нас и так бюджет трещит по всем швам! От нас требуют дополнительных кредитов, авансов на контрактацию, а вы еще с повышением закупочной цены лезете!

– Уж не Центросоюзу поднимать вопрос о повышении цен, – это подал голос начальник отдела из Наркомзема. – Вы сначала у себя порядок наведите! Чтобы не получилось, как в этом году, когда на село кое-где повезли пудру, помаду и лак для ногтей. Это крестьянам-то! У вас там, что, вообще головой думать не умеют? Кто же вам хлеб продаст в обмен на помаду?!

– В самом деле, товарищи, – поддерживаю коллегу из сельскохозяйственного ведомства, – вы уж там гайку подтяните, кому следует. Пора кончать с практикой, когда губпотребсоюзы сбрасывают в деревню всякие нераспроданные остатки. Этими неликвидами крестьянина на сдачу хлеба государству не подвигнешь, скорее, наоборот. А сельхозмашины и инвентарь – плуги, сеялки, жатки, сортировки и т.д. – у вас перед весенним севом, да и перед уборочной застряли на складах. Поэтому придется вашему аппарату оторвать, извините, свои задницы от кресел, и провести не позднее, чем в течение зимы, сбор заказов от пайщиков кооперации, определить ассортимент поставок и графики завоза товаров на село, особо выделив фонды для поощрения наиболее активных сдатчиков зерна, хлопка, льна, шерсти и прочего сырья. Кстати, и Наркомторгу надо озаботиться аналогичной работой, – киваю в сторону подчиненных товарища Каменева.

Давать такие советы, конечно, легко, но как растянуть не слишком великие товарные фонды на поощрение и хлебозаготовок, и заготовок льна, хлопка, шерсти, кож, подсолнечника, сахарной свеклы, табака… Да, еще и разведение чая в Грузии и в Краснодарском крае не забыть! И где на все взять ресурсы? Приходится уповать на улучшение распределения уже имеющегося и доведение этих скудных товарных и денежных фондов до села вовремя и туда, куда нужно. А еще надо озаботиться расширением сети шерстомоен и шелкомотальных фабрик… Тришкин кафтан! Голова кругом…

По шелку мы почти отказались от импорта, но из-за этого упало производство шелковых тканей. До революции-то Россия завозила 85%. А ведь шелк, как и лен, это очень перспективный экспортный ресурс. Хотя, прежде всего надо насытить внутренний рынок. За счет шелковых тканей можно эффективно стимулировать выращивание хлопка в Средней Азии. И грядущая индустриализация потребует немало самых разных тканей: электротехнические ткани, технические сукна, льняное полотно для обтяжки самолетов (время перкаля для нашей авиации еще не наступило), шелк для фильтрования авиационного бензина, для парашютов и на шарфики для пилотов – вроде бы мелочь, но немаловажная.

Н-да, самолеты пока полотном обтягиваем… О! Вспомнил! Для него же лак нужен! И вообще, с лаками и красками засада полная. Красители либо закупаем в Германии, либо производим из немецких полуфабрикатов. И никакой технической помощи в развитии анилокрасочной промышленности мы от немцев не дождемся. Они со своей монополией держат за горло пол-Европы, если не больше, и растить конкурентов не собираются. Надо напрячь Троцкого с его Главконцескомом и Госкомитетом по науке и технике: пусть активизирует усилия наших ученых и одновременно поищет альтернативу немецким технологиям, например, в США.

Ладно, что-то совсем отвлекся от обсуждения хлебозаготовок. Остается подвести итоги совещания и через Дзержинского довести их до Совнаркома. Основных предложений два: во-первых, создать по опыту 1925/26 и 1926/27 годов межведомственную комиссию Совнаркома для оперативного управления закупками зерна, и, во-вторых, учесть сделанные на нашем совещании выводы из ошибок прошлых лет и намеченные дополнительные меры. Зря я, что ли, тут собачился с целой командой специалистов?

Сажусь с карандашом в руках примерно прикинуть, на чем можно сэкономить при импорте и за счет чего можно расширить экспорт. Искусственные кожи и синтетические ткани? Пока отпадает – на перспективу надо не упускать из вида, но для этого надо строить специальные предприятия, разрабатывать технологии, готовить рабочих и специалистов. В самом лучшем случае на это уйдет от года (если вести речь о кожзаменителях) до трех. Так что на ситуацию 1927/28 хозяйственного года повлиять не успеем. Расширение производства полушерстяных тканей? Да, этим стоит озаботиться, но ведь в дефиците не только шерсть, но и хлопок. А синтетики пока нет, и завтра еще не будет…

Хорошо, а рост внутреннего производства сырья? У нас в кармане лишних денег нет, большой добавки на стимулирование расширения посевов хлопка, льна, сдачу шерсти Наркомфин не даст, если печатный станок не запускать. А инфляции хотелось бы избежать. Правда, если хотя бы навести должный порядок в кредитовании крестьянских хозяйств, в организации контрактации посевов, в выделении встречных товарных фондов сдатчикам сельскохозяйственного сырья, в поставке сортового семенного материала и сельхозинвентаря – уже можно надеяться на небольшую прибавку. Увы, именно небольшую. Выше головы не прыгнешь.

Остается надежда, что удастся заготовить и протолкнуть на внешний рынок больше пушнины, бензина, керосина, мазута, пиломатериалов и кругляка, жмыха, марганцевой руды… Неужели с хлебозаготовками выйдет так же, как в моей истории?

Нужно переговорить непосредственно с председателем правления Центросоюза СССР Исидором Евстигнеевичем Любимовым (кстати, давнишним другом Фрунзе), чтобы кооперативный аппарат сделал все возможное для концентрации товарных фондов, обеспечивающих хлебозаготовки. Пусть активнее заключают контракты на поставку потребительских товаров с немного оживившимися после сентябрьского, 1926 года, Пленума ЦК ВКП(б), частными мастерскими и предприятиями. Да и с государственными синдикатами надо поработать в ходе заключения генеральных соглашений, чтобы насколько возможно увеличить производство и поставки ходовых товаров для села.

А мне нужно связаться с руководителем Нефтесиндиката Серебровским. Надо ускорить работу по вводу в строй установок крекинга нефти конструкции Шухова. Кстати, узнаю, как там поживает созданное с моей подачи акционерное общество для разведки на нефть в Поволжье и Приуралье?

И для главков ВСНХ работенка найдется. Чтобы снизить нашу потребность в экспорте хлеба, надо налечь, поелику возможно, на сокращение нашей зависимости от ввоза цветных металлов. Ведь знаю же, что их у нас, ну, может, за исключением олова, полным полно. Вот только точных координат месторождений не то, что не помню – и не знал никогда. И все равно, с этой зависимостью надо кончать, а то она у нас даже выше, чем по машинам оборудованию. По никелю и алюминию зависим от ввоза на 100%, по цинку, олову, свинцу – от 80 до 90%. Кровь из носу, надо выцарапать дополнительные ресурсы на геологоразведку. И не крохи какие-нибудь! Но где их взять? Впрочем… Приток золота в 1927 году, именно благодаря успешной геологоразведке (да и новые льготы старателям должны сработать), думаю, увеличится. Надо убедить Политбюро (ибо именно оно распоряжается золотым запасом) хоть чуточку отщипнуть от полученного прироста на нужды геологов.

Правда, в 1927, да и в 1928 году эти усилия еще видимых результатов для баланса внешней торговли не дадут. Но чем раньше начать, тем быстрее удастся решить проблемы.

Глава 18

Бензин, красители, зерно… и все остальное

Вспоминая это прошлогоднее совещание, понемногу топаю домой. Ноги сами несут меня по Тверской к Большой Гнездниковскому переулку, но только собираюсь свернуть туда, как глаз за что-то цепляется там, впереди, у памятника Пушкину на Страстном. Что-то нужное для меня… Фотограф! Конечно же, надо зазвать его к себе, увековечить Лиду с Лёнькой. Не в ателье же фотографическое ее с младенцем таскать. И я скорым шагом направляюсь наперерез мастеру светописи, который волочет на себе свою немалых размеров снасть – камеру с «гармошкой», треногу, да ящик с фотопластинками.

Догоняю, здороваюсь, представляюсь чин-чином – но меня ждет облом:

– Ни одной пластинки чистой с собой нет. Все сегодня отснял, – с искренним разочарованием сообщает фотограф. Сразу видно, не хочется ему упускать заказ. – Может быть, я завтра подойду?

Что же, можно и завтра. Договариваюсь на 18.00, пишу на листке бумажки из блокнота наш адрес и телефон (что сразу поднимает градус уважения в глазах мастера – телефон сейчас вещь статусная), даю небольшой задаток (еще один плюсик, и некоторая гарантия, что обязательно явится, ради выгодного клиента), и прощаюсь до следующего вечера.

На работе у меня сегодня, помимо текучки, связанной с подготовкой пятилетнего плана, есть еще и срочные дела. Первое – обсудить с Серебровским перспективы дополнительного выпуска бензина и керосина и положение дел с разведкой на нефть. Серебровский одновременно порадовал и огорчил.

– Уже работают в пробном режиме две новых крекинг-установки инженера Шухова, – сообщил он. – Так что и бензин, и керосин, и соляр сможем дать сверх программы текущего года. Сколько точно, пока сказать остерегусь. Анастас Иванович, правда, жалуется, что тяжело наши нефтепродукты на внешний рынок проталкивать, однако заверил, что Наркомвнешторг готов чуть не весь сверхплановый выход, что мы еще через свой Нефтесиндикат не распределили, взять под внешнеторговые контракты.

– Ну, порадовал, – отвечаю ему. – А что смотришь невесело? Случилось чего?

– Пока не случилось, – не сразу отвечает Александр Павлович. Но может случиться. – В Башкирской республике чинуши из местного совнархоза хотят выйти из нашего акционерного общества по геологоразведке. Говорят, зряшная трата денег. Уже и Разумову жаловались. Тот пока ни да, ни нет, не говорит, но он, по слухам, на другую работу переходит, а кто будет новый первый секретарь, и какую позицию займет – разве угадаешь? – его лицо еще больше помрачнело.

– А в Татарской – еще хуже. Там уже сам Хатаевич требует работу акционерного общества свернуть и бурение прекратить в виду его очевидной безрезультатности. Правда, на буровых были собрания, и рабочие постановили продолжать разведочное бурение до достижения проектной глубины. Но если им зарплату платить перестанут и снабжение обрежут, долго ли они продержатся? – Серебровский помолчал немного, потом добавил:

– Впрочем, это будут уже не мои заботы.

– Что так? – выражаю вполне законное удивление подобным заявлением.

– В Совнаркоме уже решили – перебросить меня на руководство акционерным обществом Союззолото. Буду добычу «желтого дьявола» поднимать.

– Погоди, пока ты еще глава Нефтесиндиката, скажи, как у вас с новыми установками крекинга нефти перспективы выхода высокооктановых бензинов? – пытаюсь выяснить не дающий мне покоя вопрос. Ведь от этого зависят перспективы развития авиации, автомобилизации, и технический прогресс в двигателестроении.

– А никак, – отвечает Александр Павлович. – Вообще выход бензина очень даже неплохой, но вот как раз с высокооктановым у Шухова пока не ладится.

Что же, и эту «приятную» новость примем к сведению. Чую, никак мне не избежать серьезного разговора с руководителем нашего Главхимпрома, генерал-лейтенантом Владимиром Николаевичем Ипатьевым. Что, скажете, что в двадцатые годы в СССР не было персональных воинских званий, а звание генерал-лейтенанта вообще появилось только перед самой войной? Все верно, вот только звание генерал лейтенанта Ипатьеву не Советская власть присвоила, а государь император. За то, что во главе Химического комитета Главного артиллерийского управления фактически с нуля взялся наладить в России производство современных взрывчатых веществ, чем по существу заложил основы химической промышленности. Единственный, кстати, на тот момент в России генерал, имевший докторскую степень (по химии).

Такими кадрами умные большевики не разбрасывались, и теперь он, с благословления Владимира Ильича Ленина, возглавляет всю химическую отрасль. Да, у него же в этом году 60-летие. Нескоро еще, в ноябре, но надо будет не забыть поздравить.

Разговор у нас с ним пошел не только про высокооктановые бензины, но и про анилокрасочную промышленность, и про синтетические пластмассы, и про искусственное волокно, и про каучук. «Стереорегулярный изопреновый каучук» – всплыло вдруг в памяти. Черт его знает, что это значит, но бились над его получением, помнится, аж до 50-х годов. Но, если раньше этой проблемой озадачить, может, и решение малость пораньше найдется? Владимир Николаевич как раз проблемами органического синтеза при высоких температурах и давлениях занимался, как я предварительно выяснил в библиотеке, так что ему тут и карты в руки. В разговоре мы быстро достигли взаимопонимания, однако и проблем всплыло немало.

– Виктор Валентинович! – с нажимом произнес Ипатьев. – Те задачи, о которых вы толкуете, слов нет, важны. Но как их прикажете решать? Положим, специалисты у нас есть весьма достойные, по той же анилиновой проблеме, например. Могут, вполне, германцам вызов бросить по части технологии получения красителей. Николай Николаевич Ворожцов, например, профессор Московского химико-технологического института. Или профессор Родионов, Владимир Михайлович, технический директор нашего Анилтреста. Но у нас крайне скудная лабораторная база, на реактивы средств не хватает, с трудом получаем возможность выехать в заграничные командировки. Слава Богу, вот в Германию еще удается кое-кого послать.

– А что же Троцкий? – спрашиваю его. – Ведь теперь научные исследования в его ведении.

– Троцкий… С Троцким, как и с Лениным раньше, договориться можно. Но ведь и он не всесилен. Бюджет у него ограничен. Да и не в этом только дело! – тон Ипатьева стал несколько запальчивым. – Такое впечатление, что каждый мелкий чиновник смотрит на тебя с подозрением. Как это у них называется? «Классово чуждый элемент», вот. В такой атмосфере очень сложно работать, когда любая просьба, любое предложение наталкивается на недоверие.

– Так с их точки зрения и я – «классово чуждый элемент», – невесело усмехаюсь. – Враз эти настроения, к сожалению, не переломишь. Поэтому все же давайте не жаловаться, а работать. Все, чем можно будет вам помочь, мы со Львом Давидович выцарапаем. А если кто из чинуш будет всерьез мешать – не стесняйтесь нас побеспокоить. У нас достанет авторитета им мозги вправить.

Работа – работой, а надо бы жену в отпуск отправить, да и самому отдохнуть. Этим летом мы не ездили на юг – тащить по жаре Лиду с маленьким Лёнькой было бы чистым безумием. Сняли дачу в Подмосковье, и, пользуясь возможностью эксплуатировать гараж ВСНХ, я перевез их туда с вещами и время от времени закидывал продукты. Тот же самый казенный автомобиль позволял мне делать вылазки в Москву и по служебным делам, чтобы не терять из вида насущные дела.

А дела не слишком радовали. Виды на урожай, как и предполагалось, оказались хуже прошлогоднего, несмотря на то, что я все уши прожужжал в Наркомземе относительно неотложных агротехнических мероприятий для противостояния засухе. Положим, все принимаемые еще с прошлой осени меры, вероятно, все же позволят получить от крестьян чуток больше зерна, и урожай соберут маленько побольше, чем в моей истории, и от экспорта хлеба в этом году вовсе откажемся за счет некоторого прироста экспортных доходов по другим статьям… Надеюсь, на этот раз обойдется без чрезвычайных мер. Но дальше-то что?

Почти все то, что я делаю в течение последних восьми месяцев по хлебозаготовкам – это оттяжка проблемы, а не ее решение. Валовой сбор зерна пока ни разу так и не превысил уровня 1913 года. И хотя сборы хлеба целый ряд лет превосходят средний урожай 1909-1913 годов, никакой тенденции к росту они не испытывают – скорее, наоборот.

Выход один: надо увеличить производство и заготовки хлеба в первую очередь за счет роста урожайности и посевных площадей в обобществленном секторе. Но как же медленно происходит этот рост! Пусть идею МТС удалось протолкнуть на три года раньше, пусть быстрее растет производство тракторов и уже близится к пуску завод сельхозмашин в Ростове-на-Дону, пусть расширен моими стараниями выпуск специалистов для села, и уже созываются конференции по обмену опытом организации совхозного и артельного производства… Медленно, все равно медленно! А раз так – еще раз поскребу по сусекам, посмотрю, за счет чего можно развить производство тракторов и сельхозмашин, за счет чего можно подготовить еще немного агрономов и зоотехников через Комитет трудовых резервов. Все надо, и ничего не хватает!

И, несмотря на все наши усилия, вряд ли обобществленный сектор сумеет в будущем хозяйственном году решить зерновую проблему. Да что «вряд ли»! Не решит, это точно. Даже если даст вдвое больше зерна, чем было в покинутом мною времени. И тогда неизбежно наши руководители кинуться решать проблему методом коллективизации «через колено».

Да… Но если все-таки большой зерновой фонд для маневра удастся собрать? Если не разбазарить то, что с прошлого хорошего урожая уложено в очень хилые пока еще закрома Госрезерва, созданного не в 1929 году, а в начале нынешнего? Может быть, удастся провести эффективные интервенции на хлебном рынке и сбить цену частной торговли? А чтобы принудить зажиточного крестьянина к продаже хлеба, усилить на него налоговый нажим? Надо будет расплачиваться, а значит – продавать хлеб.

Впрочем, в моей истории этот метод тоже испытали. Если в 1926/27 году доля хозяйств, облагавшихся по повышенным ставкам, составила 0,9%, то в 1927/28 году – 5,96%. Но не слишком-то помогло. Пока еще вырастет обобществленный сектор, все, что нас может выручить – рост товарных фондов для встречной продажи сдатчикам хлеба, авансирование крестьян, заключающих договора контрактации, без проволочек, максимальное упрощение кредитования крестьян, особенно предоставление зерновых ссуд под залог будущего урожая.

Ведь почему крестьянин предпочитает занимать зерно у кулака? Потому что Советская власть ему в принципе и готова помочь, но пока все бумажки оформишь, пока в волостной центр туда-сюда несколько раз скатаешься, да привезти это зерно со склада тоже дело не простое… А в страдную пору время дорого! Вот и идут на поклон к соседу-мироеду. Вот и растут у него в амбарах хлебные запасы. В лепешку разобьюсь, но протащу решение, чтобы на следующий год увеличили семенную ссуду за счет Госрезерва, и установили такой порядок ее предоставления, чтобы и выдавали ее, и оформляли прямо на месте, в деревнях. Будут злоупотребления? Так они без того есть. Но хотя бы механизм этот ржавый заработает.

Но где брать дополнительные товарные фонды? Строить новые заводы, готовить новые кадры… Ага, новые заводы захотелось! Вон, сырье за границей покупаем во множестве, а мощности текстильной промышленности все равно недогружены. А если еще и импорт урезать? Расширение внутреннего производства сырья – дело небыстрое, и ресурсов требует немало. Где их взять? Кстати, при недостатке машин, в том числе и сельскохозяйственных орудий, мощности машиностроительных заводов тоже заняты не полностью – не хватает металла. Правда, дефицит металла удалось смягчить за счет расширения программы развития металлургической промышленности при помощи английских кредитов, которых в моей истории не было. И все равно – нехватка чувствуется.

Ничего не поделаешь – будем затягивать пояса, и форсировать развитие промышленности. На подходе проект налоговой реформы, который, в общем, поддержан Сокольниковым. Будем усиливать изъятие прибыли в государственный бюджет, обязательные взносы предприятий в Банк долгосрочного кредитования, но оставлять и некоторый капитал расширения плюс десять процентов на фонд улучшения быта рабочих. Иначе денег на масштабные капиталовложения не собрать. Уральские алмазы уже потекли тоненькой струйкой в кладовые Де Бирс, но в масштабе союзного бюджета – чистые слезы. Прирост добычи золота на Алдане дает немного больше, однако этого мало даже для надежного обеспечения экспортных заказов. Правда, как ни малы получившиеся ручейки, кажется, они создают более благоприятный климат для получения товарных кредитов за рубежом.

После одобрения налоговой реформы можно выкатывать на XV съезд ВКП(б), намеченный на сентябрь 1927 года, и проект пятилетнего плана. В моем времени XV съезд, состоявшийся в декабре, утвердил лишь директивы по составлению плана. А теперь есть шансы утвердить уже сам план. Вроде Кржижановский уже почти завершил работу над двумя вариантами. И наши программы по промышленности (производства товаров народного потребления и роста благосостояния, развития станкоинструментальной промышленности и точного машиностроения, развития стройиндустрии, развития химической промышленности и развития двигателестроения) практически готовы. Начнем на год раньше, и 1927/1928 хозяйственный год станет первым годом пятилетки. И это формально мы начнем раньше на год. А фактически – на полтора. Ведь в моем времени пятилетку осенью 1928 года по существу не начали, все утрясали директивы до середины 1929 года, а то и позже.

Станки, станки… Даже та масштабная программа станкостроения, которая предлагается нами на пятилетку, не сможет сразу исправить положение. Если в Германии имеется 350 станкостроительных заводов, то у нас – только 12. Из имеющихся на мировом рынке 500 типоразмеров металлорежущих станков мы выпускаем всего лишь 24, и наша программа замахивается на расширение ассортимента лишь до 65-70 типоразмеров. Сейчас станкостроение распылено по разным трестам и главкам, специализация заводов отсутствует – один лишь ленинградский завод имени Свердлова специализирован только на выпуске станков. Отечественная продукция удовлетворяет лишь 20% текущих потребностей, а с началом пятилетки эта потребности резко возрастут. Опять все упирается в импорт!

С такими невеселыми мыслями, которые одолевали меня и после работы, я возвращался домой. Мои раздумья были прерваны почти у самого подъезда протяжным криком:

– То-очить ножи-ножницы, бри-итвы править!.. То-очить ножи-ножницы, бри-итвы править!..

Навстречу мне по переулку шел человек в замызганном сером рабочем халате, тащивший за плечами свою рабочую снасть: немудрящий станок с ножным приводом, на котором были закреплены несколько точильных кругов разного размера и разной степени зернистости. На меня пахнуло полустертыми воспоминаниями далекого детства, когда последние могикане племени точильщиков еще бродили по дворам. Тем временем человек поставил свой станок на тротуар и по двору снова разнеслось:

– То-очить ножи-ножницы, бри-итвы править!..

Из окон высовывались люди, и уже захлопали двери подъездов близлежащих домов, откуда появились нуждающиеся в услугах точильщика. Я еще только брался за ручку двери своего подъезда, когда раскрученный ногой мастерового точильный круг пустил первый сноп искр. Поскольку умения обращаться с абразивным бруском меня никто не лишал, а за время пребывания в этой реальности и с ремнем для правки бритвы успелось наловчиться, в сторонних услугах нужды не было и можно было спокойно идти домой, к жене и сыну.

Полюбовавшись, как маленький Лёнька прильнул к налитой молоком груди и довольно зачмокал, я поцеловал Лиду в щеку, и только после этого достал из портфеля желтовато-сероватую книжку последнего выпуска журнала «Вестник Комакадемии» со своей статьей. Эта статья выпила у меня немало крови. Хотя ее основные идеи не представляли для меня чего-то нового, их обоснование ссылками на источники стоило огромного времени и нервов. Хотя первая и вторая главы «Немецкой идеологии» уже были опубликованы на немецком языке, а первая – и в переводе на русский, подготовительные рукописи 1857-1859 годов, известные под названием «GrЭndrisse», имелись только в фотокопии. А разбирать почерк Маркса, это, скажу я вам, та еще каторга!

Если бы не помощь Рязанова и его сотрудников, да унаследованное от Осецкого знание немецкого языка, вообще ничего бы не вышло. Зато теперь можно гордиться тем, что здесь мне удалось впервые ввести в научный оборот целый ряд интереснейших мыслей Маркса. Не удержавшись, вновь и вновь перечитываю вышедшие из-под моего пера строки:

«Итак, важнейшие тезисы рукописей Маркса, дополняющие и раскрывающие известное нам положение о всестороннем развитии личности человека как цели коммунистического производства – превращение науки в непосредственную производительную силу, прогрессирующее вытеснение человека из непосредственного процесса материального производства и превращение свободного времени в главное мерило богатства человеческого общества.

Все эти три положения тесно связаны между собой, и позволяют яснее понять тезис Маркса из III-го тома „Капитала“, что „царство свободы“, т.е. свободное развитие человека начинается, собственно, по ту сторону процесса материального производства.

Когда наука не остается „мертвой фразой“, когда человек в процессе производства начинает все шире применять „материально творческую и предметно воплощающуюся науку“, тогда многократно возрастает производительная сила человеческого труда. Именно в этом смысле наука проявляет себя как непосредственную производительную силу. В результате такого роста производительности возрастает свободное время общества, „представляющее собой как досуг, так и время для более возвышенной деятельности“. Оно „превращает того, кто им обладает, в иного субъекта, и в качестве этого иного субъекта он и вступает затем в непосредственный процесс производства“. Что же меняет свободное время в человеке? Свободное время выступает как время „для того полного развития индивида, которое само, в свою очередь, как величайшая производительная сила обратно воздействует на производительную силу труда“. Цепь замыкается.

При этом вытеснение человека из непосредственного процесса производства происходит не только путем сокращения времени необходимого труда. Когда обеспечен научный характер труда, человек во все меньшей степени занят непосредственным трудом, а выступает, скорее, как „контролер и регулировщик“. „Теперь рабочий уже не помещает в качестве промежуточного звена между собой и объектом модифицированный предмет природы“ (то есть орудие труда); „теперь в качестве промежуточного звена между собой и неорганической природой, которой рабочий овладевает, он помещает природный процесс, преобразуемый им в промышленный процесс“. Тем самым труд рабочего отныне предстает „в виде деятельности, управляющей всеми силами природы“. И тогда, наконец, „прекратится такой труд, при котором человек сам делает то, что он может заставить вещи делать для себя, для человека“.

Такой труд, однако, не становится чем-то вроде простой забавы. „Труд не может стать игрой“, предупреждает Маркс, этот „материально творческий“ труд „представляет собой дьявольски серьезное дело, интенсивнейшее напряжение“.

Вполне ожидаемым является вопрос: хорошо, все это очень интересно и поучительно, но какое отношение эти прогнозы Маркса о светлом будущем коммунистического общества имеют отношение к нашей действительности, где мы еще накормить-то всех досыта и обучить простой грамоте никак не можем?

Какое? Самое непосредственное!

Если уж мы решили двигаться по коммунистическому пути, то никак нельзя забывать слова Владимира Ильича о том, что, в конечном счете, самым главным для победы нового строя является повышение производительности труда. Без этого любые мечты о мировой коммуне останутся мечтами – ее нельзя основать на всеобщей скудости, ибо тогда, говоря словами Маркса, неизбежно должна будет вернуться „вся старая мерзость“. Выход у нас один – тем более, при всей нашей нищете и отсталости, – найти путь к тому, чтобы обогнать капиталистический мир по уровню развития производительной силы общественного труда. И выход нам подсказывает Маркс. Свои силы следует сосредоточить на том, чтобы использовать все достижения науки для технического прогресса, делающего труд более производительным.

Это не сладенькое благопожелание. Социализм знает средство, способное удесятерить наши научные и технические силы. Разумеется, мы не можем в одночасье сделать каждого рабочего и крестьянина ученым, инженером, конструктором или агрономом. Но мы можем, во-первых, предоставить возможность каждому гражданину нашей страны учиться, овладевать знаниями. Во-вторых, мы можем объединить усилия ученых, инженеров и техников с опытом, смекалкой и скрытыми до поры талантами рядовых тружеников.

Даже в царское время рабочие подчас могли давать ценные предложения по рационализации производства, а крестьяне сочетать в своем хозяйстве опыт предков с достижениями агрономической науки. Неужели сейчас, при Советской власти, мы не сумеем дать простор пытливой энергии масс, направленной на невиданный ранее подъем техники и экономики, и поддержать эту энергию нашими научными и техническими кадрами? Если мы справимся с этой задачей, то выиграем историческое соревнование с капитализмом. А если не справимся… Нет, должны, обязаны справиться!

Необходимо немедленно поставить дело технической рационализации производства на прочную основу. Надо при каждом крупном заводе создать конструкторское бюро, развернуть сеть исследовательских институтов и проектно-конструкторских бюро по всем важнейшим направлениям техники и технологии, подкрепленных базой экспериментального производства. Надо развернуть широчайшее добровольное движение рационализаторов и изобретателей. И не на самоучек-одиночек мы будем опираться в этой организации, а на тесное сотрудничество рабочих и крестьян с инженерными и агрономическими кадрами.

Надо также всемерно наращивать выпуск наших собственных научных и технических кадров, кадров квалифицированных рабочих и крестьян, способных на своем рабочем месте освоить новейшие достижения науки и техники, и самим принять участие в этих достижениях. А начинать надо подготовку людей, для которых „материально творческая наука“ является их способом жизни, еще, что называется, со школьной скамьи. Советская школа должна нам давать выпускника, не только овладевшего необходимыми знаниями, но и вооруженного пытливостью ума, способностью самостоятельно и ответственно ставить и решать реальные технические и научные задачи. И тем более такого выпускника нам должен давать советский вуз. А это значит, что в идеале каждая школа должна иметь тесную связь с производством и наукой, чтобы учащиеся в меру своих, пусть поначалу весьма скромных сил и умений, овладевали навыками научно-технического творчества и научной рационализации производства.

Автор этих строк не стесняется сказать, что он – мечтатель, но одновременно и человек сугубо практический. Уже сейчас Научно-техническое управление ВСНХ СССР и Государственный комитет по науке и технике разрабатывают программу первых конкретных шагов по развитию системы научного обеспечения совершенствования общественного производства. Мы пойдем как путем создания специальных научно-исследовательских и проектно-конструкторских организаций, так и на основе широкого общественного движения, соединяющего знания специалистов с опытом рядовых тружеников, обратив особое внимание на школу, на новое поколение строителей социализма».

Глава 19

Что происходит в Донугле?

Отпуск промелькнул, как и не бывало… Сегодня состоялось расширенное заседание коллегии Наркомпроса с участием представителей Комитета по трудовым резервам, Госкомитета по науке и технике, РВС СССР, ОГПУ СССР и ВСНХ СССР. Столь необычный состав определялся фамилией еще одного приглашенного на заседание, который в руководство ни одной из перечисленных организаций не входил – Антона Семеновича Макаренко. Что можно сказать об итогах этого дня? Отвечу сухими строками протокола, отразившего решение коллегии:

«…

4. Организовать на базе шести детских колоний Наркомпроса (четыре в РСФСР и две в УССР) курсы допризывной подготовки подростков для РККА и ОГПУ (согласно Приложению 1), с тем, чтобы приступить к занятиям по новому распорядку не позднее 5 сентября сего года. Впредь именовать указанные курсы „юнармейские училища РККА“ и „юнармейские училища ОГПУ“ соответственно. Ответственная – зам. Наркома просвещения тов. Крупская Н.К.

5. Разработку Устава указанных в п.4 детских колоний и основных принципов их педагогического обеспечения поручить тов. Макаренко А.С. в срок до 15 августа сего года, с утверждением коллегией Наркомпроса по согласованию с РВС СССР и ОГПУ СССР.

6. Согласиться с тем, что разработку Положения о „юнармейских училищах“ и Устава таковых в срок до 20 августа сего года берут на себя РВС СССР и ОГПУ СССР по принадлежности, для внесения, совместно с Наркомпросом СССР, в СНК СССР. РВС СССР и ОГПУ СССР предложить в трехдневный срок представить Наркомпросу СССР кандидатуры ответственных.

…

8. Поддержать инициативу Госкомитета по науке и технике и ВСНХ СССР об организации в течение 1927/1928 хозяйственного года на базе детских колоний, указанных в п.4, конструкторских бюро и опытно-экспериментального производства с участием воспитанников колоний. Ответственный – член коллегии Комитета по трудовым резервам, зам. Председателя ВСНХ СССР тов. Осецкий В.В.

…

11. Рекомендовать учреждениям Единой трудовой школы установить самую тесную связь с организациями Осоавиахим СССР с тем, чтобы в годичный срок создать во всех школах действующие кружки Осоавиахим.

12. Рекомендовать всем учреждениям Единой трудовой школы установить самую тесную связь с производственными предприятиями промышленности, транспорта, связи и сельского хозяйства с целью не только обеспечить трудовое обучение учащихся, но и вовлечь их в изобретательскую и рационализаторскую деятельность под руководством соответствующих специалистов и квалифицированных рабочих.

13. Распространить действие п.п. 11 и 12 так же на школы фабрично-заводского обучения.

…

15. Признать необходимым сохранить за тов. Макаренко А.С. непосредственное заведывание детскими колониями имени Горького и имени Дзержинского

16. Тов. Крупской Н.К. доложить на коллегии Наркомпроса о ходе выполнения настоящего решения не позднее 1 октября сего года».

При всей неблагожелательной атмосфере вокруг системы Макаренко, которая начала формироваться уже и в Москве, работу с колониями, передаваемыми пот патронаж РККА и ОГПУ, Антону Семеновичу все же уступили. Особо враждебных настроений пока не было, поэтому военному ведомству и чекистам пошли навстречу. Тем более что и Крупская, авторитет которой все-таки оставался весьма высоким, после посещения колонии имени Горького если и не была настроена совсем благожелательно, то уже не принимала Макаренко в штыки.

Конечно, шесть детских колоний в масштабе страны – совсем немного. Но лиха беда начало. Если Антону Семеновичу удастся продемонстрировать убедительные результаты, да еще и РККА с ОГПУ будут довольны экспериментом, то лет через пять-шесть он завоюет неплохой плацдарм для развития успеха. Сам Макаренко был отчасти доволен, но притом и встревожен:

– Боюсь, опутают меня по рукам и ногам, шагу не дадут ступить без согласований, – поделился он со мной своими сомнениями по окончании заседания.

– Бросьте, – постарался ободрить я его, – ни военное ведомство, ни чекисты лезть в вашу педагогику не будут. Конечно, утрясти уставы колоний с Наркомпросом будет не просто. Но на мою поддержку можете рассчитывать.

Состоявшийся в начале августа Объединенный Пленум ЦК и ЦКК ВКП(б) одобрил основные положения пятилетнего плана социалистической реконструкции народного хозяйства, представленные председателем Госплана Г.М.Кржижановским, и постановил вынести их на утверждение XV съезда ВКП(б). Однако страсти там кипели нешуточные. «Левые» снова завели шарманку насчет недооценки кулацкой опасности, на что с резкой отповедью выступил Рыков. Проект Госплана подвергся так же нападкам за недооценку перспектив развертывания промышленности – «левые» требовали более высоких темпов, заявляя, что Кржижановский равняется на «узкие места» в народном хозяйстве, вместо того, чтобы ставить задачу их решительного преодоления.

Против этих обвинений отбивались втроем – Кржижановский, Дзержинский, и ваш покорный слуга. К нам присоединился и Бухарин.

Мне от «левых» особо досталось за формулировку, которую я протащил в Госплановские тезисы: «Отказываясь от идущего вразрез с марксизмом стремления немедленно обобществить все мелкое и мельчайшее частное производство, что может дать лишь чисто формальные результаты, пятилетний план делает упор на укрепление социалистических начал государственного и кооперативного секторов и на подъем их эффективности. Именно это является единственной основой для реального утверждения экономических преимуществ обобществленного хозяйства».

Чувствовалось, что такая формулировка не очень-то по душе многим членам ЦК, и не только оппозиционерам. Однако, очевидно, именно в пику оппозиции все их поправки к этой формуле большинство Пленума дружно провалило при голосовании.

Но гораздо больше, чем охранение этой формулировки, меня обрадовало решение Пленума, путь с некоторым запозданием, но все-таки одобрившего мое предложение, которое я пробивал еще с ранней весны. Идея моя была проста – чтобы немного ослабить отток хлеба на частный рынок, не блокируя частную торговлю, провести две взаимосвязанных меры. Первая – установить сезонную премию в 15% к цене для тех, кто продает хлеб государству и кооперации до 1 ноября 1927 года, и в этот же срок предоставлять хлебосдатчикам преимущественный доступ к товарным фондам.

Вторая идея родилась из анализа частного хлебного рынка. Почему частник может сейчас давать за хлеб в полтора раза больше государственной закупочной цены (а в моей реальности в 1928 году стал давать уже в два с половиной – три раза больше)? За счет чего он, пользуясь терминологией моего прежнего времени, «отбивает» эту цену? За счет того, что он сбывает зерно, перерабатываемое затем в муку, в основном для частной хлебопекарной и кондитерской промышленности. Цены их продукции, рассчитанной на сбыт относительно состоятельным слоям населения, достаточно высоки, чтобы закупать муку по повышенным ценам.

Значит, надо сбить этот частный спрос, и тем самым ограничить возможности частных заготовителей вздувать цены на зерно. Как? Очень просто – значительно увеличить налог на продажу булочно-кондитерских изделий, за исключением товаров массового ассортимента. Это заставит частника сократить закупки, искать зерно и муку подешевле. А некоторое уменьшение предложения тортов и сдобных булок мы пока как-нибудь переживем.

После Пленума решаю побеспокоить Дзержинского:

– Феликс Эдмундович! Среди работников Главуглепрома ходят слухи о том, что ОГПУ провело аресты среди специалистов на ряде шахт и рудоуправлений треста Донуголь. Беспокойство достигло уже довольно высокой степени. Хотелось бы внести ясность в ситуацию.

– Ведется следствие, – сухо ответил мой начальник.

– Что такое тайна следствия, мне известно, – не собираюсь довольствоваться таким ответом. – Но круги по воде разошлись уже очень далеко. Мне, во всяком случае, никак нельзя питаться слухами, а надо понять, с чем мы столкнулись в своем ведомстве – и как руководителю, и как коммунисту.

– Вы хотите ознакомиться с материалами следствия? – не слишком довольным голосом спрашивает председатель ОГПУ.

– Настаиваю!

– Хорошо, – еще более недовольным голосом соглашается Дзержинский, – секретарь приготовит для вас письмо. Заберете завтра у него на Лубянке.

«В Северо-Кавказское Управление ОГПУ СССР

Полномочному представителю тов. Евдокимову Е.Г.

Подателю сего Осецкому Виктору Валентиновичу разрешено ознакомиться с материалами следственного дела N…

Председатель ОГПУ СССР

Дзержинский Ф.Э.»

Командировка в Донбасс затянулась, и вернуться удалось буквально накануне XV съезда. Впечатления от поездки были нерадостные, и мне необходимо было обсудить их с Феликсом Эдмундовичем. Разговор получился очень напряженный…

– …Вы что, обвиняете следователей ОГПУ в фальсификации дела? – Дзержинский вперил в меня свой пристальный взгляд.

– Нет. Они действительно выявили ряд спецов, замаранных в прошлом сотрудничеством с белогвардейской контрразведкой, которые, очень похоже, действительно предприняли ряд действий, которые можно расценивать, как саботаж. Они развели в организациях Донугля групповщину и круговую поруку, покрывают халатность и разгильдяйство своих приятелей, если не кое-что похуже, – не собираюсь отрицать реальные безобразия. Действительно, наломали там дров. Многое можно списать и на низкую квалификацию рабочих, и на изношенность оборудования, но и явная халатность инженеров и техников тоже налицо, а кое-где и нежеланием устранять очевидные, вопиющие нарушения тоже попахивает. Нет, там и в самом деле многие не без греха.

– В чем же тогда ваши претензии? Не пойму! – мой начальник не скрывает раздражения.

– Претензии в том, что из этой группы пытаются раздуть обширную контрреволюционную организацию, со связями в центральном аппарате ВСНХ в Москве, с выполнением шпионских заданий для заграницы, с получением денег на диверсионно-вредительскую работу, и чуть ли не попыткой организовать интервенцию. А вот тут по части доказательств почти что пусто! – стараюсь не давать воли эмоциям, но невольно перехожу на повышенные тона.

– Вам разве не приходила в голову простая мысль – возражает председатель ОГПУ, – что следствие просто еще не довело свою работу до конца?

– Нет, Феликс Эдмундович! – восклицаю весьма категоричным тоном. Если бы следствие хотело довести эту линию до конца, то для проверки имеющихся туманных подозрений были бы привлечены КРО и ИНО. А тут что же получается? Контрреволюционная организация, связанная с заграницей, и с центром в Москве – а КРО в стороне! Шпионы и диверсанты на содержании иностранных разведок – а ИНО в стороне! Очень похоже, в Северо-Кавказском управлении опасаются, что люди Артузова и Трилиссера определенно установят – пустышку тянем. И у меня складывается вполне определенное впечатление, что следователи эту пустоту стремятся закрыть не объективными данными и уликами, а выбиванием признаний из подследственных. Да и вредительская работа по большей части документируется очень хитрым образом – берут показания у рабочих, которые имели конфликты с этими спецами. Рабочие вываливают на их голову все свое недовольство порядками, которые царят на шахтах, и любые действительные или мнимые огрехи, установленные таким путем, вменяются в вину именно подследственным. А ведь там первую скрипку играет вопиющая бесхозяйственность и близорукость руководящих коммунистов, которые все вопросы роста угледобычи пытаются решать, повышая нормы и срезая расценки. Недавняя забастовка и волнения в Шахтах – это как раз их рук дело! Нашли, понимаете ли, выход, – прикрыться от недовольства рабочих, все свалив на спецов. Кстати, не я один такого мнения.

– И кто же еще? – прищурился Дзержинский.

– Был у меня разговор в ВЦСПС с Михаилом Павловичем Томским, который со своей стороны там тоже был с комиссией, – не отвожу взгляда, смотря Феликсу Эдмундовичу прямо в глаза. – Так он мне заявил следующее: «Мое мнение таково, что не мешало бы еще полдюжины коммунистов посадить». В самом деле, прикрывать безрукость и безголовость «своих», устраивая травлю спецов – не лучшая политика. За то, что эти инженеры действительно наворотили – пусть ответят, тут и вопроса нет. Но вот сводки МК ВКП(б) уже сообщают о растущих настроениях спецеедства, распространяющихся вместе со слухами об этом деле. Не движемся ли мы к крупной политической ошибке, выводя руководящих коммунистов из-под удара под крики о контрреволюционном заговоре?

– Что же, спасибо за откровенный разговор, – Феликс Эдмундович протягивает мне руку. – Мы это дело тщательно проверим.

Забегая вперед, скажу, что в феврале 1928 года в Донецке состоялся процесс, на который вывели семнадцать инженеров и техников, а так же и нескольких ответственных коммунистов: четырех руководителей шахт, двух начальников рудоуправлений, и начальника одного из отделов треста Донуголь. Троих инженеров оправдали, еще четверо получили условные сроки (среди них – двое членов партии), остальные были приговорены к различным срокам заключения. Контрреволюционный заговор и шпионаж в обвинительном заключении не фигурировали. Статьи в партийной печати напирали на необходимость покончить с верхоглядством и зазнайством руководящих работников, которые не могут распознать творящиеся прямо у них под носом безобразия. Еще раз был поднят и широко дебатировался вопрос об уровне экономической и технической грамотности хозяйственных кадров.

Но тогда, в августе, следствие, из которого в моей истории выросло Шахтинское дело, отошло для меня на второй план перед приближающимся съездом партии. Будучи снова избранным делегатом, готовлюсь к серьезному экзамену: тот факт, что накануне объединенный Пленум ЦК и ЦКК одобрил основные положения пятилетки, совсем не означал, что на съезде удастся избежать серьезного разговора. План будут по косточкам разбирать, это уж к гадалке не ходи. Дело новое, ответственное, и крайне непростое.

О попытках сторонников оппозиции предъявить проекту пятилетки политические претензии распространяться не буду – это были те же песни, что и на прошедшем Пленуме. Характерно, что ответил на обвинения в хвостизме, в неверии в перспективы развертывания социалистической промышленности, в занижении темпов роста Председатель Совнаркома. Похлопывая рукой по кипе листов бумаги в нескольких папках, которые он, не торопясь, выложил перед собой на трибуну, Иосиф Виссарионович сказал:

– Вот, перед вами расчеты, которые делали серьезные специалисты. Мы, большевики, не склонны просто так верить на слово, даже и специалистам. Но эти расчеты много раз проверены и перепроверены разными людьми, пользующимися нашим доверием. И потому у нас нет оснований сомневаться в справедливости этих расчетов, – тут Сталин сделал паузу и оглядел зал, наблюдая за реакцией собравшихся. Поскольку сказанное пока не вызвало ни особого шума, ни ответных реплик, он продолжил:

– О чем же говорят эти расчеты? Они говорят о том, что мы идем на большое напряжение усилий, чтобы сконцентрировать для подъема нашей промышленности огромные, в сравнении с предыдущими годами, капиталовложения. В некоторых прежних проектировках, к которым, к слову сказать, приложил руку и ряд деятелей, ныне играющих в оппозицию, задавались примерно равные темпы роста группы «А» и группы «Б» промышленности, то есть соотношение производства средств производства и производства предметов потребления оставалось неизменным. Предлагаемые же вам на утверждение директивы обеспечивают значительное ускорение развития производства средств производства, что позволит нам начать осуществление переоснащения нашего народного хозяйства современной техникой. Но ради этого нам приходится идти на известное замедление производства предметов потребления, – председатель СНК СССР еще раз довольно громко хлопнул ладонью по внушительной стопке папок.

– Что же нам предлагает оппозиция для ускорения темпа нашего развития? Укрепить режим экономии? Напротив, нас обвиняют в том, что ради режима экономии мы забываем о насущных нуждах рабочих. Налечь на рационализацию производства, снижение себестоимости и рост производительности труда? Нет, и здесь оппозиция поднимает крик, что ради роста производительности мы давим на рабочий класс, поднимая нормы и срезая расценки. Может быть, оппозиция считает, что, поддавшись их истерическим крикам о высоких темпах, мы пойдем на еще большее сжатие производства предметов потребления и тем самым дадим оппозиции повод поднять шум насчет снижения жизненного уровня трудящихся? – последние слова Сталин произнес недвусмысленно-грозным тоном, и вперил в зал пристальный взгляд слегка сощуренных глаз.

– Мы – не утописты. Партия в выработке своей хозяйственной политики опирается не на чувства, не на самые, может быть, лучшие побуждения, не на мечтания, а на строгие научные данные. Недаром наш учитель, Владимир Ильич Ленин, подчеркивал: «Мы ценим коммунизм только тогда, когда он обоснован экономически». Оппозиция же, стремясь сбить нас с пути, ничем, кроме демагогических лозунгов, не оперирует. Особо хочу остановиться на давненько проталкиваемых вздорных идеях объявить поход на кулака, чуть ли не политику раскулачивания, и под этим предлогом конфисковать крестьянские хлебные запасы, в том числе у середняцких слоев деревни. Скажу прямо – такая политика не может иметь ничего общего с партийной линией! – свой категорический вывод Иосиф Виссарионович подкрепил резким отстраняющим жестом.

Что же, пока Сталин заодно с «правыми», он будет отстаивать эту линию. Но кто бы знал, на какой ниточке висела моя задумка провернуть дело так, чтобы он в своей речи на съезде использовал как аргумент расчеты спецов! Не доверял им Иосиф Виссарионович, еще с гражданской. Кое-какие основания для этого были, но очень уж долго в реальной истории он нащупывал грань между необходимой осторожностью и патологической подозрительностью, да изживал пренебрежение к мнению специалистов.

На этот раз действовать решил не через Дзержинского. Не хотелось лишний раз создавать впечатление у Сталина, да и других членов Политбюро, что Дзержинский – это штатный ходатай за идеи Осецкого. Опытный конспиратор, Феликс Эдмундович, тем не менее, в серьезных политических и хозяйственных вопросах никогда не скрывал, кто является реальным автором тех или иных предложений. Поэтому в данном случае в качестве канала влияния выступил Николай Иванович Бухарин – ибо в этом году председатель Совнаркома нуждался в его поддержке, и даже подчеркнуто демонстрировал близость и дружелюбие. Пересечься с Бухариным в редакции «Большевика», еще до Пленума ЦК, труда не составило.

– Николай Иванович, левая оппозиция раздувает обвинения в том, что мы недооцениваем возможности роста советского хозяйства, и ориентируемся на заниженные темпы, идя на поводу у буржуазных специалистов, засевших в наших хозяйственных органах, – начинаю свой подход. – Думаю, неплохо было бы ткнуть оппозиционеров носом в их комчванство, и противопоставить нашу опору на серьезные научные расчеты их демагогическим выкрикам, не подкрепленным ничем.

– Да, неплохо было бы тиснуть статейку по этому поводу. Может быть вы, как заместитель председателя ВСНХ, и возьметесь? – немедленно отреагировал редактор партийного журнала.

– Нет, полагаю, удар надо нанести более серьезный. Об этом надо сказать с трибуны предстоящего съезда. И лучше, если это сделает сам председатель Совнаркома.

– Ну, вы и задачки ставите! – рассмеялся Бухарин. – Коба же спецов на дух не переносит.

– Положим, если ему объяснить, что расчеты спецов можно обратить в оружие против оппозиции, то он ими не побрезгует, – говорю, надеясь, что Николай Иванович достаточно прагматичен, чтобы суметь использовать такой аргумент. Но уж если он откажется, или не сумеет, тогда ходов в запасе у меня не остается. – И вообще, шпынять противников научными расчетами, независимо от того, насколько ты сам в них веришь, – неплохой способ в любом споре, – переглядываюсь с усмехающимся Бухариным.

В общем, уговорил. Черт его знает, может быть, все-таки удастся воспитать если не доверие к спецам, то хотя бы привычку использовать их данные? А там, глядишь, постепенно и в полезности таких данных убедится…

Но вернусь к съезду. Моя очередь выступать в прениях была, как легко можно догадаться, отнюдь не в первом десятке. Однако в этом были и свои преимущества – можно было оперативно отреагировать на ряд выступлений, прозвучавших до меня. На некоторые поставленные вопросы надо было дать четкий ответ.

– Многие товарищи, несмотря на разъяснения, данные председателем Госплана, продолжают недоумевать: зачем это нам потребовалось два варианта пятилетки? – формулирую один из таких вопросов. – Не лучше ли будет сразу ориентироваться на максимально возможные цифры? Нет, не лучше. Мы пока еще не можем твердо контролировать многие элементы нашего хозяйства. От урожая зерновых, например, зависит очень многое, а можем ли мы в плановом порядке предрешить его величину? К сожалению, нет, – несмотря на все достижения агротехники, урожай в очень большой степени определяется неподвластными нам погодными условиями. Не можем мы дать твердых гарантий и в такой области как внешнеторговые отношения. Удастся ли нам закупить необходимое оборудование, на каких условиях, получим ли мы и каком объеме кредиты за рубежом – это опять-таки во многом определяется решениями правительств, отнюдь не спешащих раскрыть нам дружеские объятия, – после этой фразы несколько мгновений пережидаю гуляющие по залу смешки.

– Но ведь и в нашем собственном хозяйственном механизме тоже далеко еще не все ладно. Мы пока не имеем опыта массового строительства одновременно множества крупных предприятий. Мы не знаем точно, уложатся ли строители в запланированные сроки, как быстро построенные цеха и заводы выйдут на проектную мощность, и какой при этом будет расход капитальных вложений. А тот опыт, который в данном деле все же имеется, не дает оснований для большого оптимизма. Все вы слушали здесь выступление члена Президиума ЦКК товарища Ройзенмана, который говорил о многочисленных случаях превышения первоначальных смет на строительство на тридцать, сорок, шестьдесят, даже на двести и больше процентов! Что же получается? Если в первом году пятилетки мы выделяем на капитальное строительство в промышленности миллиард рублей, то при подобном превышении сметных сумм мы получим полный срыв нашего бюджета! Завершение начатых строек при таких перерасходах либо недопустимо затянется, либо потребует от нас значительно урезать расходы на какие-либо другие нужды. В результате все наши планы, все балансовые расчеты, над которыми корпели Госплан и ВСНХ, полетят к черту! – останавливаюсь, чтобы немного успокоиться, и не давать слишком много воли разбушевавшимся чувствам.

– Вот поэтому, товарищи, – говорю уже более ровным тоном, – мы не можем уподоблять наши планы бухгалтерскому балансу, где все должно сойтись копеечка в копеечку. Мы даем примерные ориентиры, к которым должны стремиться все наши хозяйственные организации, тресты, фабрики и заводы, совхозы и артели. Поэтому и даем два варианта – отправной, рассчитанный, с некоторым запасом прочности, на всякие неизбежные случайности и отклонения, и оптимальный, которого можно достичь только при самом благоприятном стечении обстоятельств и при максимальном напряжении наших сил, – на самом-то деле все обстоит немножко не так красиво, как я тут объясняю. Отправной вариант уже сверстан с немалым напряжением…

Как ни пытались мы с Глебом Максимилиановичем отстоять перед Политбюро, скажем, цифру выплавки чугуна 6,2 миллиона тонн, все равно в отправной вариант записано 7, 1 миллиона, а в оптимальный – все 9! И ясно видно, что наше руководство зубы точит на еще более высокие цифры. Пока удается сдерживать их напор при поддержке Николая Ивановича Бухарина. И сейчас у нас задания пятилетки все же более реалистичные, чем мне помнится по покинутой реальности. Но вот надолго ли? Ведь даже директивы съезда тут не преграда – их ведь можно и пересмотреть.

Вот на этот случай была собрана команда из специалистов Планово-экономического управления ВСНХ СССР и нескольких человек из аппарата Президиума Госплана. Добавил к ним в помощь нескольких студентов из разных вузов, и поставил задачу: рассчитать последствия повышения заданий пятилетнего плана на 20, 30 и 50% против оптимального варианта.

Ох, прав был председатель Госплана РСФСР, когда писал в декабре прошлого года в журнале «Плановое хозяйство»: «Ограниченность наших средств толкает нас на то, чтобы наше планирование стало на путь выбора первоочередных задач. Мы вынуждены будем форсировать подъем одних элементов нашего хозяйства и, может быть, несколько замедлять развитие других». В корень зрел Андрей Матвеевич Лежава, в корень: «Это будет систематическим диспропорциональным ведением хозяйства, мы со дня на день будем вести наш корабль в различные диспропорции: сегодня одни, завтра другие». Как же на него шикнули тогда ревнители казенного оптимизма! А ведь тут одна голая истина: ресурсы наши не бездонны, и, не жертвуя многим, не продвинемся вперед на главном направлении. Важно только не допустить, чтобы дисбаланс различных элементов нашего хозяйства достиг разрушительных масштабов. И потому грудью буду стоять на пути всяких шапкозакидательских прожектов!

Попытки группы Зиновьева на съезде блокироваться с некоторыми крайне левыми и рядом бывших сторонников Троцкого, требуя форсирования темпов развития промышленности и экспроприации частника и кулака ради индустриализации, успеха ему не принесли. Троцкий проявил вообще-то несвойственную ему осторожность, выступая с чисто ведомственной точки зрения и требуя увеличения капиталовложений – но только на развитие науки и техники, а не ради общего роста темпов. Правда, в своей речи он вновь принялся педалировать тему развития инициативы и самодеятельности рабочего класса, и не только под углом научно-технического творчества. Объяснял же ему, что такие вещи можно и нужно протаскивать, но только тихой сапой! Если же вытаскивать это как принципиальный политический лозунг, то вся наша бюрократия вцепится, как бульдог, и не отстанет, пока не загрызет до смерти. Похоже, Лев Давидович решил-таки готовить почву для возвращения в большую политическую игру. Ну и хрен с ним! Вечно держать его за фалды невозможно, хочет совершить публичное политическое сеппуку – флаг ему в руки. Я и так четыре года сумел выиграть без большой драки, всячески его придерживая.

Хорошо, что Сталину политически невыгодно сейчас нажимать в вопросе о темпах при утверждении контрольных цифр пятилетки. Был бы он всесильный Генсек, как в моей истории, – наплевал бы на всех, и перехватил сверхиндустриализаторские лозунги оппозиции. Тут же ситуация иная – он вынужден считаться с поддерживающими его «правыми», а потому против оппозиции он выкатывает экспертизы спецов, и призывает ориентироваться на экономический расчет.

Все остальное мелочи. И утвержденный отказ от хозяйственного года, с переходом к планированию и отчетности по календарным годам. После особого квартала (четвертого) 1927 года дальше все уже пойдет по новому порядку. И тот факт, что съезд избрал меня уже не кандидатом, а членом ЦК. Попасть в члены ЦК на самом деле – четверть дела. Гораздо сложнее будет удержаться, особенно, если полезу поперек волны…

Хорошо оказаться дома после речей, толкотни в фойе, споров, кулуарных бесед и закрытых заседаний в тесном кругу. Путь домой от Большого Театра проделываю пешком. Кстати, Иосиф Виссарионович в свою кремлевскую квартиру тоже пешком с заседаний съезда ходит, в сопровождении всего одного охранника. Правда, на третий день я еще двоих срисовал, что приглядывали за председателем Совнаркома издали. Не забыл подойти и негромко поинтересоваться у сталинского охранника:

– Что это за два подозрительных типа за вами шастают? – и кивком указал на двух рослых, плечистых ребят, отиравшихся поодаль, держа руки в карманах светлых пыльников.

Тот меня успокоил, тихонько прошептав:

– Все в порядке, это наши люди.

Квартира встречала меня уже привычным запахом сохнущих пеленок. Наскоро готовлю ужин и сажусь поесть, заодно рассказывая жене о перипетиях съезда. Хорошо, что сын у нас растет довольно спокойным: коли устраивает побудки по ночам, то только ко времени кормления, или если надо пленки поменять. Н-да, пеленки…

Считай, чуть ли не каждый день приходится изображать из себя прачку. Правда, работаем обычно в четыре руки – я стираю, она полощет, я отжимаю, она развешивает. Пока еще тепло, можно устраивать в квартире сквознячок, и сохнет быстро. Но вообще Лиде, конечно, трудно управляться с хозяйством, имея на руках малыша. Пытался уговорить ее обзавестись прислугой:

– Лидуся, не могу смотреть, как ты с этими хлопотами совсем зашиваешься. Взяла бы домработницу…

– Зашиваюсь? – недоуменно переспрашивает она. – А, опять твои словечки оттуда, – дарит мне жена мимолетную улыбку, но затем ее лицо становится гораздо более жестким. – Не буду я служанок себе заводить. Не для того мы революцию делали! – сказала, как отрезала.

Она ведь еще и на работу собирается выйти в ближайшем времени. И это с Лёнькой-то на руках. Так, чую, что пора мне озаботиться приобретением такого агрегата, как стиральная машина. В госпрограмму их не ставил – гораздо более неотложные нужды есть. Но подкинуть эту идею какому-нибудь металлозаводику или артели можно попробовать. Только вот с подходящими электродвигателями засада полная. А с ручным приводом – ну его на хрен! Придется ждать, пока электротехническая промышленность развернется. Без нее ни пылесосов не сделать, ни холодильных компрессоров. О! Абсорбционные холодильники в электромоторах-то не нуждаются! Хотя… об их конструкции у меня самые туманные представления. Ничего, инженеры головастые есть – и без меня разберутся.

Глава 20

Снова алмазы, золото… и стирка

Стоит бабье лето, на улице тепло, а в нашей маленькой кухне-ванной – так и вовсе жарко. Опять идет стирка пеленок, и все прочего, заодно. Начинаю уже подумывать – а не воспользоваться ли услугами какой-нибудь китайской прачечной? Стирают они чисто, берут дешево. Правда, пока туда белье принесешь, пока оно на другой день будет готово, да потом опять его из прачечной домой тащить… Если бы под боком все было, тогда игра стоила бы свеч. Но – чего нет, того нет.

– Лидуся, – снова пытаюсь закинуть удочку, – и что ты так уперлась? Домашняя работница – нормальная профессия, полезная. Они в профсоюзе Нарпита (работников народного питания) состоят, у них и расчетная книжка есть, отпуск, выходной день, пособие по временной нетрудоспособности, все честь по чести.

Однако жена молчит, упрямо поджав губы.

– Знаю, знаю, отчего ты так упираешься, – перехожу на шутливый тон, чтобы развеять возникшую неловкость. – Желаешь прихвастнуть при случае, что у тебя пеленки целый член ЦК ВКП(б) стирает… – не успеваю договорить до конца последнее слово, как чувствительно получаю по плечам и по шее свернутой жгутом, отжатой, но еще не прополосканной пеленкой.

Да, и как тут ответишь на подобный аргумент? Распрямляю согнутую над корытом спину, хватаю жену в охапку и начинаю целовать. Она совсем не сопротивляется, но, когда мы оторвали наши губы друг от друга, Лида с суровым выражением на лице – только глаза смеются – спрашивает:

– Сам от работы отлыниваешь и меня отрываешь?

Подозреваю, что упрямое нежелание заводить домработницу связано не только с революционными убеждениями жены. Среди прислуги свирепствовала безработица, что толкало многих девушек и молодых женщин на панель. По данным Центрального совета по борьбе с проституцией, 32% женщин легкого поведения в Москве составляли действительные и бывшие члены союза Нарпит. Понятно, почему Лида опасалась пригласить в дом девицу, которая вполне могла быть отягощена подобными навыками.

Пока заканчиваю стирку, мысли вновь возвращаются к идее стиральной машины. Раз все упирается в дефицит электродвигателей, то надо срочно выяснить в Главном управлении капитального строительства, нельзя ли малой кровью увеличить мощности строящегося по программе развития станкоинструментальной промышленности завода электродвигателей? Они ведь не только для станков нужны. Вот, кстати – для проектируемого в макаренковской детской коммуне имени Горького цеха электроинструмента тоже понадобятся двигатели небольшой мощности! Да, этим срочно надо заняться…

А какую стиралку будем делать? С вращающимся барабаном и горизонтальной загрузкой? Нет, пожалуй, такой хай-тек не потянем. Тогда активаторного типа? Активатор с донным расположением или боковой? И вращающийся или с возвратно-поступательным движением, как у американских стиральных машин в 30-е годы? А, может быть, погружного типа? Пожалуй, этот вариант технически самый простой. Бак, конечно, из оцинкованного железа – нержавейки мало и она пока чрезмерно дорога, да и бакелит в страшном дефиците. Так, пока движков еще нет, можно подкинуть инженерам задачку проработать варианты конструкций, не забывая о том, что машина должна быть рентабельнее, чем ручная стирка. Под правильным лозунгом: «Освободим женщину от домашнего рабства!». И, конечно, главным назначением этих машин будет первоначально оснащение фабрик-прачечных.

На следующий день Дзержинский вызвал меня к себе. Речь, несколько неожиданно, зашла о деле Донугля. Точнее, это был скорее повод. Фактически продолжался наш давнишний разговор, начатый еще после того Пленума ЦК ВКП(б), на котором меня кооптировали кандидатом в члены ЦК.

Когда я зашел в кабинет председателя ВСНХ, Феликс Эдмундович, коротко ответив на мое приветствие, довольно долго молча разглядывал меня. В который раз, заглянув в его глаза, я почувствовал неимоверную усталость, навалившуюся на плечи этого человека. И поэтому меня не слишком удивили его первые слова:

– Все валится из рук… Подчас теряюсь, не знаю, что делать. Лучших людей из своего аппарата пришлось отдать или отпустить на хозяйственную работу. С кадрами ситуация ужасная, особенно на местах. Если не безрукий, то карьерист или сволочь. А заменить некем! Приходится этих… воспитывать, хотя стоило бы гнать в шею. Начинаю со страхом думать о том, что станет с ОГПУ, когда я уйду. Вячеслав Рудольфович слаб, склонен прогибаться под давлением. У других нет даже его авторитета… – Дзержинский снова замолчал.

– Хотите мне предложить этот пост? – неловко шучу, желая прервать молчание.

– Нет, – не принимая шутливого тона, вполне серьезно отвечает Феликс Эдмундович. – Вы – человек на своем месте. Да дело даже не в том, кто станет во главе. Меня пугает тот безудержный политический карьеризм, который проснулся в моих сотрудниках, а еще больше – та готовность, с которой Политбюро стремится воспользоваться плодами этого карьеризма.

Вот даже как? Впервые на моей памяти (и нынешней, и прошлой) «железный Феликс» выражает недовольство поведением Политбюро. Между тем мой собеседник продолжал:

– Мне пришлось очень жестко ругаться, чтобы придержать их желание немедля развернуть на весь Союз пропагандистскую кампанию под лозунгом «буржуазные специалисты – главные очаг контрреволюции в СССР». К счастью, к моим словам прислушались.

После короткой паузы Дзержинский снова пристально уставился на меня:

– Я часто вспоминаю наш с вами разговор годичной давности. Сегодня мне кажется, что тогда вы были чрезмерно осторожны в формулировках. Чтобы избежать злоупотребления властью со стороны сотрудников ОГПУ, необходим очень жесткий контроль над их работой. И изнутри, и со стороны прокуратуры.

– А еще надо установить жесткие процессуальные нормы на всех стадиях оперативно-розыскных мероприятий и следствия, – решаю подать свой совет. – Контролировать же их соблюдение лучше всего будут те, кто в этом более всего заинтересован – подозреваемые и подследственные, при помощи профессиональной адвокатуры, разумеется. Для этого адвокатам должны быть предоставлены соответствующие правомочия.

– Вашу идею я еще с того раза запомнил, – откликнулся Феликс Эдмундович. – Юридический отдел уже работает по моему поручению. Но самое поганое, – он вдруг резко сменил направление разговора, – что я сам упустил момент, когда Евдокимов перешел грань, и начал раздувать это дело, не обращая внимания на доказательства. Я готов был поверить с его слов во всю эту историю с разветвленным контрреволюционным заговором… – его глаза в этот момент были, как у побитой собаки. Никакого фанатического огня, которого так боялись враги «железного Феликса», в них не пылало. Только тут я прочувствовал до конца, почему сердце Дзержинского отказало так рано. Все ошибки, все промахи, всё отступничество, – короче, все, что шло во вред делу революции, – он пропускал через свое сердце.

– Ладно, – воскликнул он, внезапно переходя на резкий и энергичный тон, и взгляд его тут же сделался цепки и жестким, – я наведу в своем хозяйстве порядок. Отступать не привык! – и он поднялся из-за стола, протягивая мне руку на прощание.

Пожав руку Дзержинскому, не отпускаю ее, а говорю, стоя лицом к лицу:

– Феликс Эдмундович, если глядеть правде в глаза, то мы с вами коммунистического рая на земле не построим. Нет такого чуда, которое могло бы разом всю полупатриархальную, полумещанскую Россию обернуть стройными рядами строителей светлого будущего. Но и отчаиваться – тоже не собираюсь. Даже если нам суждено потерпеть поражение, даже если жернова истории сотрут нас в мелкую труху, и миллионы людей пожелают плюнуть на наши могилы, все равно – я верю, что все было не напрасно. Те, кто пойдет по нашим следам, будут знать, чего можно достичь, и каких ошибок нужно избежать. Парижская Коммуна продержалась семьдесят два дня, мы же стоим уже десять лет, и, несмотря ни на что, сделали уже немало. Да и отступать нам все равно некуда. Только вперед! – произношу все это без нажима, без пафоса, делая небольшие паузы между фразами, как будто машинистке диктую.

Мой собеседник продолжает глядеть мне прямо в лицо и не собирается отнимать руку:

– Я потерпеть поражение не боюсь. Меня больше другое пугает. Как бы не испоганить все наше дело. А то смотришь на человека – он вроде не дурак, не подлец, иной через каторгу прошел и через фронты, а стоило ему пробыть немного на ответственному посту, как на глазах превращается в зажравшегося барина. Или наоборот – лакействовать начинает перед вышестоящими. Есть такие, в которых ни лакейства, ни барства не видно, но они властью упиваются, ради карьеры готовы на что угодно… – Дзержинский, наконец, разжал руку и повернулся ко мне вполоборота, скосив глаза на окно. Его голос стал жестким и решительным:

– Превратить ОГПУ в вотчину для карьеристов, пока я жив – не дам! Эти… хуже всякой контрреволюции. С каким бы удовольствием закрыл бы свою контору вообще к чертовой матери! Но – нельзя. Зубы на нас точат со всех сторон, и снаружи, и изнутри. Согласен, что с сегодня на завтра на нас по-крупному никто не полезет. Однако по мелочам гадят, и ждут момента, чтобы всерьез в горло вцепиться.

– И когда-нибудь обязательно вцепятся, – соглашаюсь с ним.

– Да, и к этому надо быть готовым, не проморгать. А мне тут всякие… под видом контрреволюционного заговора блюдо из мелкой рыбешки преподносят, да еще и уверяют, что это матерая щука. Так ведь настоящую опасность мимо носа пропустим. Там, в угольной промышленности, и в самом деле гнойник образовался. И вскрыть его нужно. Ту сволочь, что это заслужила, мы непременно посадим. Только не нравится мне, что под это дело немало спецов за уши притягивают, да еще решили сделать козлами отпущения за всё, и собственные грешки тоже на них списать.

Он помолчал немного, и добавил:

– Спецеедства и без того хватает. Мы большие дела затеваем, где без специалистов, которых и так не хватает, никак не обойтись. И погромные настроения против спецов совсем не к месту. Среди них, конечно, всякие попадаются, в том числе и такие, по которым тюрьма плачет. Только вот в тюрьму посадить человека не трудно… Во много раз лучше, если человек, заслуживающий тюрьмы, будет все-таки не в ней, а на свободе делать полезную для общества работу, – на этом мой собеседник замолчал.

– Хоть я и невелика фигура, но на мою поддержку вы всегда можете рассчитывать, – счел своим долгом ясно заявить позицию.

Феликс Эдмундович молча кивнул, показывая, что принял мои слова к сведению.

Вернувшись в свой кабинет, окунаюсь в текучку. Новости с хозяйственного фронта были разные – и хорошие, и не очень. К последним относились сведения об урожае. Несмотря на все усилия, обеспечить заметное повышение устойчивости посевов зерновых к засухе не удалось. Большинству мелких крестьянских хозяйств не до научно обоснованных агротехнических мероприятий. Неурожаем ситуацию не назовешь, но сборы ниже прошлогодних. Насколько? Если б я еще помнил наизусть данные по урожайности из моей истории! По хлебозаготовкам какие-то отрывочные сведения припоминаются, да и то весьма приблизительно. Однако о темпах заготовок, и о том, повлияло ли как-нибудь на них мое вмешательство, судить сейчас, в сентябре, пока рано.

А вот об урожае, собранном совсем на других делянках, – на которых никто ничего не сеял, – сведения уже были.

Открытие в прошлом году месторождения уральских алмазов и целого ряда новых россыпей золота на Алданском плато, давшее Геолкому возможность получить средства на расширение геологоразведочные работы, повлекло за собой новые находки. Поход на Колыму дал весьма обнадеживающие данные о золотоносности данного района. Заодно Сергей Владимирович Обручев осуществил то, что было им сделано и в моей истории – открыл хребет, названный именем Черского. О широком освоении Колымы говорить было пока рано – на это явно не хватало ресурсов, которые сейчас были остро необходимы на освоение золотых россыпей Алданского нагорья.

Продолжение общего геологического обследования Якутии, хотя в плане этой работы ни слова про алмазы не упоминалось, оказалось крайне успешным. Работнику геологической партии, студенту Ленинградского университета Ивану Ефремову удалось, наконец, «повторить находки» выдуманного мною безвестного энтузиаста. При взятии шлиховых проб в русле Малой Ботуобии им были найдены несколько алмазных кристаллов. Подобные же находки были сделаны и севернее, на той самой речке Далдын, где погибла в 1926 году первая геологическая партия. После этого можно было драться уже за настоящий поход специально за якутскими алмазами.

Но первым делом Федоровский поспешил обрадовать своего учителя – академика Вернадского – что его предположение о сходстве геологического строения Сибирской и Южноафриканской платформ нашло свое блестящее (в полном смысле слова) подтверждение. Николай Федорович высыпал перед ним на стол несколько прозрачных камушков и включил настольную лампу.

– Погодите, погодите, – Владимир Иванович выдвинул один ящиков и достал оттуда большую лупу. – Так-так… алмазы… довольно чистые… погодите… есть, по-моему, немного желтоватый оттенок… – подняв на мгновение голову, он поинтересовался:

– И откуда такие образцы?

– Бассейн Вилюя, – ответил Федоровский.

– Якутия?! – воскликнул изумленный Вернадский.

– Я сам еще до конца не верю, – кивнул Николай Федорович.

– А я верил… Я знал… – взволнованно шептал его учитель. Престарелый, но еще бодрый академик не мог оторвать по-молодому горящих глаз от кристаллов октаэдрической формы, посверкивающих своими не слишком правильными, сглаженными гранями при свете настольной лампы…

Эти находки принесли не только радости. Теперь мне вместе с Геолкомом надо было браться за тяжелейшую работу: в бассейне Вилюя позарез необходима база для геологических партий «алмазоискателей». Якутск все же был расположен далековато от мест основных поисков, что их сильно осложняло. Нужно было обустроить целый поселок: выбрать место, завезти стройматериалы, строителей, возвести склады, жилье, забросить по зимнику запас всего необходимого, обязательно включая радиостанцию. Хотя, если ставить базовый поселок на самом Вилюе, то снабжение возможно и летом.

Волшебные слова «алмазы» и «золото» не только гарантировали благожелательное отношение на партийном Олимпе, но даже позволяли смягчить обычно неприступное сердце наркома финансов. Сколько не строил Сокольников на заседании Совнаркома неприступное выражение лица, но его заставил отступить заданный мною прямой вопрос:

– Григорий Яковлевич, что вас больше устроит в качестве обеспечения устойчивости червонца: сертификаты Союззолота или само золото в кладовых Наркомфина? Алмазы ведь тоже лишними не будут, или я ошибаюсь? Это ведь тот самый случай, когда скупой платит дважды.

– Без ножа ведь режете, – продолжал по инерции жаловаться нарком, – у меня и так бюджет по швам трещит из-за всяких чрезвычайных ассигнований. Эмиссия уже зашкаливает за всякие разумные пределы…

Но уже видно было – уступит. Получить реальное пополнение золотого запаса ему очень хотелось. А дополнительный ручеек золота с Алдана, уже больше года, как становившийся все боле полноводным, доказывал, что данные Геолкома – отнюдь не блеф. Так что небольшие дополнительные ассигнования, и даже кусочек валютной квоты на дальнейшие поиски золота Алдана и Колымы, а так же алмазов Якутии мы получили.

Когда я возвращался с заседания Совнаркома, где мы обсуждали дела геологические, мои мысли витали уже далеко от Якутии и Колымы. Думал я о том, как ускорить строительство современных производств для колонистов Макаренко. Мысль прихотливо вильнула, и я вдруг напомнил сам себе, что не производством единым жив человек, и уж тем более – ребенок и подросток. Подростку, даже на работе, еще и приподнятое настроение важно, ему праздник нужен, вообще что-то для души… И тут мой взгляд упал на голубые ели, росшие недалеко от Боровицких ворот.

Ёлка! Нынче Наркомпрос и вообще партийная пропаганда как-то очень рвутся «засушить» сознание детей, принудительно запихнуть его в рамки жесткой рациональности. Ополчились против ёлки на Новый год, да и сказки объявляют патриархальным пережитком и чуть ли не поповщиной. А ведь становление детского сознания идет своими путями, и так же, как в детстве человечества, никак не может обойтись без мифологизации действительности. Это для ребенка способ познания и объяснения мира. Пусть он даже догадывается обо всей условности такого объяснения, но сказка вносит в духовную жизнь ребенка элемент игры, без которой обойтись никак нельзя. Ведь и сама игра – это тоже условное, «понарошечное» воспроизведение реальной жизни…

Так, надо бы эту глупую тенденцию к своего рода бюрократизации детства поломать. А не то подобный подход к воспитанию будет взращивать карьеристов и приспособленцев, с младых ногтей готовых брать под козырек при малейшем сигнале сверху, при этом сохраняя убеждение в полной глупости подобных сигналов. Видел я уже организованные взрослыми детские пикеты с призывами не морочить ребятишкам голову устройством мелкобуржуазной ёлки на Новый год. Но чтобы у детей при этом на лицах вырисовывалась убежденность в правильности написанного на плакатах – так вовсе нет!

Интересно, а как сама Крупская относится к этой линии? Помнится, во время гражданской войны она посещала вместе с Владимиром Ильичем детскую ёлку в Сокольниках. С другой стороны, именно она выступила инициатором гонения на многие детские сказки. Эх, если бы удалось перетянуть ее на свою сторону…

В отличие от моих попыток уговорить Надежду Константиновну перед XIV съездом не идти вместе с Зиновьевым и Каменевым, на этот раз уговоры оказались успешными. То ли мне удалось подобрать нужные аргументы, то ли глава Политпросвета и сама склонялась к чему-то подобному, но вскоре Крупская выступила с большой речью на коллегии Наркомпроса, и речь эта была затем перепечатана в «Правде».

Начала Надежда Константиновна с того, что поставила себе в вину тот факт, что проглядела чересчур прямолинейный подход органов Наркомпроса и Политпросвета к политическому воспитанию подрастающего поколения.

– Нельзя ставить знак равенства между методами воздействия на сознание взрослого человека и сознание ребенка, – заявила она. – Дети воспринимают окружающий мир иначе, в том числе через игру, через сказочные образы (ну, прямо чуть ли не моими словами заговорила!). А у нас чересчур увлеклись пролеткультовскими теориями, и пытаются изгнать из детского воспитания все элементы предшествующей культуры.

– Разумеется, – не забыла она сделать правоверную оговорку, – мы не можем тащить в дело социалистического воспитания то из прошлого, что проникнуто буржуазным, патриархальным или мещанским духом. Однако кто додумался объявить ёлку на Новый год мелкобуржуазным пережитком? Этот обычай тянется еще из времен родового общества, из первобытного коммунизма, и связан с природным циклом, от которого зависело существование древнего человека. А что, смена времен года и сам годичный оборот Земли вокруг Солнца исчезли из нашей жизни и больше на нее не влияют? – грозным голосом задала она риторический вопрос. – Поэтому не надо видеть в ёлке идеологическую диверсию! – припечатала Крупская. – А мифологические образы Деда Мороза и Снегурочки? Они так же тянутся из древности, олицетворяют силы природы, и ничего мелкобуржуазного в них нет, – слушая это, я едва мог сдержать кривую ухмылку. Но, в общем, правильно старушка подошла к делу. А то без подобного обоснования иных попов марксистского прихода и не проймешь.

– Вернув детям елку, – продолжала Надежда Константиновна, – мы не только вернем им праздник, что само по себе важно. Мы получим в руки тонкий инструмент воспитания и пропаганды. Хотелось бы только предостеречь от того, чтобы и тут решать все задачи в лоб, как некоторые очень любят делать. Заставят Деда Мороза проводить на ёлке политинформацию, а Снегурочку – размахивать красным флагом. Не могу себе представить более нелепой картины! – кажется, Крупская всерьез рассердилась, как будто увидев эту сценку прямо перед глазами. – Дети же сразу почувствуют всю фальшивость такого представления.

В общем, реабилитация ёлки состоялась. В печати началось обсуждение, каким должно быть празднование советского Нового года. Наговорили, конечно, немало ерунды, в духе того, от чего как раз предостерегала Надежда Константиновна. Само собой, дров наломают – только держись, по давней русской, а теперь уже советской, привычке. Но главное сделано – лед тронулся.

Со сказками получилось не так хорошо. Крупская жестко стояла в этом вопросе за идеологическую цензуру: сказки нужны те, где лучшими человеческими качествами наделяются представители угнетенных классов, а к эксплуататорам демонстрируется критическое отношение. Превознесение добродетелей всяких принцев и принцесс, по ее словам, нашим детям ни к чему. Однако маленькую лазейку она оставила: предложила на примере подобных «неправильных» сказок демонстрировать детям лицемерие прежних господствующих классов. Ладно, пусть ее. Хотя бы сам принцип – детям сказка обязательно нужна – получил официальную санкцию свыше. И то хлеб!

Между тем незаметно для меня на партийном фронте стали назревать серьезные события. Известная мне история потихоньку меняла русло. И эти изменения сказались на судьбе человека, чей картерный взлет в моем времени был недолгим, а потому не остался в памяти даже тех, кто прилежно изучал курс истории КПСС. Тогда, в конце 1927 года, я не мог еще ничего узнать о происходящем. А вот кое-кто из партийной верхушки уже почувствовал неладное…

Глава 21

Кризис хлебозаготовок: не было, так будет

Иосиф Виссарионович был мрачен. Обстановка в Секретариате и в Оргбюро ЦК нравилась ему все меньше и меньше. А точнее, ему стала внушать беспокойство бурная деятельность одного из секретарей. Нет, поначалу у него не было никаких претензий. Человек рьяно взялся за дело, методически выдавливая из числа руководящих кадров сторонников «левой оппозиции», а тех, кого трогать было не целесообразно, – за авторитет, прошлые заслуги или ценные деловые качества, – понемногу перемещал на менее ответственные посты. И то, что он не был прямым ставленником председателя Совнаркома, Иосифа Виссарионовича тоже до поры не смущало – уважение-то к главе правительства он демонстрировал при каждом удобном случае. То, что Николай больше оглядывается на Рыкова, да Бухарина – да пусть его! Пока они в общей упряжке, и все основные назначения все равно обговариваются на Политбюро…

Однако цепкий ум Сталина стал вылавливать в текучке повседневности факты, дающие основание подозревать, что кандидат в члены Политбюро ЦК ВКП(б), секретарь ЦК, член Оргбюро ЦК и первый секретарь Московского губкома партии стал слишком много о себе понимать. Большие сомнения появились даже в том, что Николай Александрович Угланов – ставленник компании Рыкова, Томского и Бухарина. Похоже, Угланов с некоторых пор вознамерился быть сам по себе, и потихоньку начинает примерять на себя тогу генерального секретаря: хотя должность и упразднили, он старательно стал стягивать нити кадровых решений в одни руки – свои. Помощниками оброс, другим секретарям жизнь облегчает, подгребая их функции под свой аппарат. Все назначения столичных кадров, которые непосредственно через Политбюро не идут, фактически успел зажать в своем кулаке, благо, что Московская парторганизация под ним ходит. Но и Москвой он давно не ограничивается… Уж что-что, а такую аппаратную игру Иосиф Виссарионович хорошо понимал и чуял, что называется, за версту.

Но что же делать? Открыто ведь предъявить ему нечего. Сталин даже не был полностью уверен, что Николай Александрович на самом деле ведет именно эту игру. И все же поостеречься стоило, пока поздно не стало. Нет, правильно все же на XIV съезде выборность партсекретарей (ниже губернских) ввели. А не то бы этот прохиндей уже готов был бы своих людей на местах расставлять и состав делегатов на съезд подбирать. Теперь же – фигушки! Хлопотно, конечно, стало. Отдел организационно-партийной работы разросся, люди с ног сбиваются, инструкторы ЦК из командировок не вылезают. Сложное это дело – обеспечивать продвижение через выборы на местных партконференциях правильных людей. Зато и проверка им хорошая: не сумел сработаться с партколлективом, надежно взять его в руки и повести за собой – прокатят, несмотря ни на каких инструкторов из центра. И поделом – нам такие безрукие не нужны.

Как бы еще надежный фильтр при назначении хозяйственных и административных кадров заиметь. Из Москвы-то каждого насквозь не увидишь. А Угланов больше о том, чтобы проходящие через Секретариат кадры ему в рот смотрели, печется, чем о деловых качествах. Слов нет, политическая преданность и уважение к руководству – вещь необходимая. Но ведь на одной преданности хозяйственные и организационные проблемы не разгрести. Тут и уметь кое-что надо!

А что, если… Стараясь не упустить мелькнувшую в сознании мысль, еще пока неясную, не оформившуюся, Иосиф Виссарионович медленным, тягучим движением раскрыл коробку папирос «Герцеговина Флор», обстоятельно, не торопясь, смял бумажный мундштук, прикурил и сделал первую затяжку. Привычный аромат табака и расплывающиеся струйки дыма настраивали на размышления.

Так, Оргбюро и Секретариат, пользуясь аппаратом Орграспредотдела, обеспечивают партийный контроль над расстановкой кадров. Этой функции у них отнимать нельзя. Значит, тут к Угланову не подкопаешься. Но ведь кадры надо и с деловой стороны оценивать. А этим кто занимается? По размышлении Сталин пришел к выводу: получается, что специально – никто! Кандидатуры для утверждения в должности через Секретариат ЦК направляют ведомства. То есть, фактически, начальники подбирают себе удобных сотрудников. Но удобные – далеко не всегда лучшие. И не всегда надо начальникам комфортабельные условия создавать. Неудобного человека им под бок тоже иногда не помешает сунуть, чтобы кадры, занимающие ответственные посты, не зарывались. А то иной начинает вести себя так, будто он один, сам по себе, царь, бог и воинский начальник!

Но кто же может оценить назначенцев с деловой точки зрения? Ответ пришел, будто невзначай, без долгого напряжения ума: ЦКК. Контрольная комиссия вместе с Рабкрином как раз работу ведомств проверяет, и они-то подноготную руководителей знают, пожалуй, лучше всех. А на ЦКК-РКИ у нас сидит Куйбышев. Вот Валериану это дело и поручим! Он человек свой, и потому его фильтр будет работать как надо. Значит, на ближайший Пленум выношу предложение: все кадровые решения предварительно пропускать через ЦКК-РКИ. И с Углановым ругаться не надо, и по части новых назначений руки у него окажутся основательно связаны.

Заботили Сталина и другие проблемы – те, с которыми приходилось иметь дело и вашему покорному слуге. Хлебозаготовки шли со скрипом. Невысокий урожай заставлял многих крестьян посматривать в сторону частных торговцев хлебом, в ожидании, что зимой и весной цены вольного рынка полезут вверх. Правда, маневр с осенними надбавками и поощрительными товарными фондами все же заставил многих продать хлеб задолго до Нового года. Но темп заготовок, тем не менее, хотя почти и не отставал от прошлогоднего, не мог нас удовлетворить – уже начинавшийся рост нового промышленного строительства, расширение и реконструкция старых предприятий вели к значительному росту контингента городского населения, которое надо было снабжать хлебом по приемлемым ценам. А во многих местах в булочных уже выстраивались с утра очереди за дешевым хлебом.

Одно хорошо – те инициативы, которые еще в прошлом году обговаривались с Анастасом Ивановичем, позволили резко сократить поставки хлеба для оплаты импорта сырья и оборудования. Но с импортозамещением по части сырья дело двигалось медленно, а с нового, 1928 года, начиналось выполнение пятилетнего плана. И я со страхом думал о неизбежном наступлении срока, когда придется резать поставки сырья для легкой промышленности, чтобы обеспечить ввоз машин и оборудования для разворачивающихся гигантских строек. Однако еще больше меня пугали перспективы следующего года. Если снова будет неладно с хлебозаготовками, то призрак чрезвычайных мер, и насильственной, «через колено», коллективизации со всеми ее издержками, встанет во весь рост.

Новый, 1928 год, обернулся жаркими спорами в Совнаркоме. Председатель СТО, Алексей Иванович Рыков, явно не сходился во мнениях с Председателем СНК, Иосифом Виссарионовичем Сталиным. И того, и другого серьезно беспокоила нехватка хлеба. Но если первый предлагал повысить заготовительные цены и даже пойти на закупку предметов потребления за рубежом, чтобы заинтересовать хлебосдатчиков, то второй считал необходимым поднять налоги на зажиточных крестьян и усилить санкции за накопление значительных хлебных запасов, как за спекуляцию. Правда, идея вообще запретить частную торговлю хлебом пока на обсуждение не выносилась.

Можно было лишь догадываться, какие острые споры разгораются вокруг вопроса о хлебозаготовках за закрытыми дверями Политбюро. Однако в результате этих прений не одержала верх ни та, ни другая позиция. Решение, принятое Совнаркомом, было компромиссным: раскупорить закрома Госрезерва, чтобы сглаживать нехватку хлеба там и тогда, где и когда она становится наиболее острой. По существу, это была оттяжка решения. По моим расчетам, были шансы в нынешнюю хлебозаготовительную кампанию обойтись без отхода от принципов НЭПа. Но из прошлой жизни мне было известно, что 1928 год так же будет не лучшим по урожайности, и к осени мы столкнемся с теми же проблемами, – вот только резервов у нас уже не будет.

Сколько ни напрягал я мозги – боюсь, они скоро дымиться начнут от перегрузки, – но выход виделся только один. Тот, которого изо всех сил хотелось избежать: форсированная коллективизация. В конце концов, пришлось сказать самому себе: желания – желаниями, а политику надо строить, считаясь с реальностью. А значит, вопрос надо ставить иначе. Не мечтать, чтобы все было гладко и благостно, а решать проблемы практически. Как провести коллективизацию с наименьшими издержками? – вот на какой вопрос надо было ответить. Для меня были неприемлемы обе крайности, столкнувшиеся в 1928-1929 годах в известной мне истории – нельзя было ни насильственно загонять в крестьян в колхозы, ни ждать, пока они сами «врастут» в обобществленное хозяйство через различные формы кооперации. Да, осуществление программы кооперирования села, подготовленной к XIV съезду, надо было форсировать. Но как?

В конце января 1928 года в ВСНХ состоялось узкое совещание с основными авторами упомянутой кооперативной программы – Кондратьевым, Макаровым, Чаяновым и Челинцевым. Проблему я перед ними поставил до конца откровенно:

– Если мы, коллеги, сейчас ничего не придумаем, то могу вам гарантировать – уже к осени нынешнего года в Правительстве возьмут верх сторонники самого радикального решения проблемы хлебозаготовок. Их программа: массовое объединение крестьян в коллективы, не останавливаясь перед самым грубым административным давлением; предотвращение недовольства зажиточной части села путем применения превентивных санкций; запрет частной торговли хлебом; введение обязательных поставок хлеба государству по фиксированным ценам.

Несколько секунд собравшиеся обдумывали мои слова, потом Николай Дмитриевич, вскочив с места и блеснув стеклами очков в круглой оправе, срывающимся голосом вскричал:

– Это же… Это же полное разрушение основ аграрной экономики!

– Нет, не полное, – тут же отзываюсь на его реплику. – Но издержки, действительно, будут колоссальными.

– Что же делать? – профессор Макаров был в растерянности.

– Ответ на этот вопрос хотелось бы услышать от вас.

Давлю непрошенную усмешку и добавляю:

– У меня есть идея, но она пока очень абстрактная. Как-то мне довелось услышать примечательную фразу: «Если безобразие нельзя предотвратить, его надо возглавить», – увидев выражение лиц, которым была встречена эта сентенция, все же не могу удержаться от улыбки.

– Как же это понимать? – со смесью недоумения и возмущения в голосе осведомляется Чаянов. Кондратьев, так и оставшийся стоять рядом со своим стулом, и уже вернувший себе самообладание, не без язвительности замечает:

– Виктор Валентинович, видно, хочет, чтобы мы с вами послужили большевикам и пошли с хворостинками загонять крестьян в коллективы, – с шумом отодвинув стул, он опускается на свое место, упершись локтями в стол и оперев голову на ладони.

– Хворостинки не помещают, но для другой цели, – спокойно замечаю я. – Попробуйте понять, что нам надо опередить ретивых коллективизаторов, не дать превратить этот процесс в политическую кампанию, в которой неизбежно наломают таких дров, что потом за годы не разгребешь. Нам неизбежно придется форсировать процессы кооперирования, ибо деваться уже некуда. Но мы иначе определим целевую функцию. Если некоторые наши руководители смотрят на коллектив только как на насос по выкачиванию хлеба из села, то для нас главным должно быть усилие по подъему в кратчайшие сроки производств зерна. Мы поэтому тоже вынуждены будем использовать коллектив как инструмент принуждения – но принуждения к использованию самых передовых, самых эффективных агротехнических приемов, к расширению запашки, там, где это возможно. И начать все это нужно еще до ближайшей посевной компании.

– Это нереально, – машет рукой Челинцев.

– В лепешку надо расшибиться, а сделать! – запальчиво возражаю ему. – Иначе наступит все то, чего так испугался Николай Дмитриевич. И не думайте, что проблему будете решать вы одни. Мы тут, в ВСНХ, будем скрести по сусекам, чтобы найти источники добавочных поставок техники, керосина и удобрений на село, изыскать, что дополнительно дать крестьянам в ответ на возросшие поставки хлеба. И не надо недооценивать силы ВКП(б). Партия проведет мобилизацию десятков тысяч инженеров, техников, квалифицированных рабочих, преподавателей и студентов сельскохозяйственных вузов, и техникумов. Это будет массовый десант на село. С помощью этих людей будет налаживаться работа технического парка МТС, организация производства, совершенствование экономического расчета, проводиться улучшение агротехники, зоотехническое обслуживание и т.д., – на этом останавливаю свой монолог.

Последняя высказанная идея пришла мне в голову только что. Я решил творчески переработать осуществленный в моей истории проект посылки на село рабочих – «двадцатипятитысячников». Но только в моей задумке на село должны поехать не только рабочие, и не столько агитировать за колхозы, сколько поднять производительность крестьянских хозяйств, в первую очередь, обобществленных. А уже налаживание работы последних должно послужить главным аргументом в агитации за объединение единоличников в коллективы. В любые – артели, ТОЗы, коммуны, посевные товарищества… Если вырастет число сбыто-снабженческих и машинопрокатных кооперативов – тоже хорошо.

Но вот проникнутся ли господа профессора? Возьмутся ли за этот гуж?

– Та чего же вы, собственно, хотите от нас? – вопрошает профессор Макаров. – Если вы все уже решили?

– Подкрепить эти общие замыслы экономическими расчетами. Не буду же я предлагать правительству и руководству ВКП(б) действовать по принципу «вали кулем – потом разберем»? Будем считать: что, кого, сколько и куда надо направить, чтобы поднять урожайность и валовые сборы зерна, как еще можно заинтересовать крестьян в повышении товарности зернового производства, чтобы закупки хлеба в 1928/29 году прошли достаточно гладко, не вынуждая хвататься за чрезвычайные меры, вроде продразверстки и раскулачивания, – не мешает еще раз пугнуть моих собеседников призраком известных им по годам «военного коммунизма» решений.

Задумались. Вот-вот, думайте, черт вас возьми! Что же поделать – тихой и мирной кооперативной эволюции так или иначе, но все равно у нас уже не выйдет.

В конце совещания, не давая ни себе, ни привлеченным специалистам расслабиться, быстро набросал жесткий график решения поставленных задач. Не сомневаюсь, что программу экстренных неотложных мероприятий по росту производства зерновых и развитию обобществленного сектора в сельском хозяйстве на 1928 год вчерне слепить сумеем достаточно быстро. Остановка будет за малым – убедить родные партию и правительство, что именно на исполнение данного замысла нужно в чрезвычайном порядке мобилизовать необходимые силы и средства. Опять Дзержинского уговаривать? Положим, уговорю. Но при наметившейся разноголосице в Политбюро его авторитета может и не хватить. Да даже наверняка не хватит! Тут надо крепко задуматься…

Если идти обычным бюрократическим путем – то это только через Феликса Эдмундовича – своего непосредственного начальника, председателя ВСНХ СССР. Кстати, он и как председатель ОГПУ должен быть в курсе этого начинания. Если и без всяких чрезвычайных кампаний акты кулацкого террора против сельских активистов исчисляются сотнями в год, то уж в ответ на экстраординарные усилия по развитию сельских коллективов противодействие кулаков резко возрастет. Так, что-то я резко тупить начал. Ничего не соображаю. Надо переключиться, да и рабочий день кончился. Всё, домой – отдохну маленько, да и обмозгую, что делать.

Хорошо, что после всех этих волнений возвращаешься домой, как в уютную гавань. Не в том смысли уютную, что там тишь, гладь, да божеская благодать, – хлопот всяких хватает, тем более, с рождением Лёньки, – а в том, что ждут меня там и любят. Душой там отдыхаешь.

Вот и сейчас, улучив минутку, когда Лида, оторвавшись от своих забот, села вместе со мной за стол поужинать, просто любуюсь ею и не могу насмотреться. Однако она у меня не только красавица, но и умница. И потому, когда дело дошло до чая, беру свой портфель и достаю из него два листочка с поспешно нацарапанными верным «Паркером» тезисами:

– Вот, Лидия Михайловна, взгляни-ка. Очень хотелось бы знать, что ты об этом думаешь.

Жена пробегает листки глазами и поднимает взгляд на меня:

– Ты же знаешь, Витя, что я в сельском хозяйстве не специалист…

– Но хотя бы общую идею ты уловила?

– А что тут улавливать? – она еле заметно дергает плечами, отчего плотно запахнутый на ней теплый халат чуть-чуть распахивается у ворота, приоткрывая ключичную ямку. – Ты же сам все сформулировал! – жена снова опускает глаза к строчкам тезисов и читает вслух: «Провести комплекс мероприятий по расширению запашки, повышению урожайности зерновых и экономическому регулированию зернового рынка с целью увеличить в текущем году долю товарного хлеба и объем хлебозаготовок».

– Тут вот какая проблема, Лида, – пытаюсь объяснить ей суть своих затруднений. – Если пойти с этими тезисами обычным путем, через Феликса Эдмундовича то, боюсь, это не даст результата. Дело в том, что сейчас в Политбюро по вопросу о хлебозаготовках мнения разделились. Рыков, Бухарин, Томский, Калинин – хотят с крестьянином помягче обойтись, заинтересовать его экономически. Но выше головы не прыгнешь. Негде нам взять ресурсы, чтобы интерес в крестьянине подогреть. Сталин, Молотов, Андреев, Косиор – за применение жесткого нажима на крестьянство, особенно зажиточное. А это чревато знакомой по «военному коммунизму» крестьянской хлебной стачкой. Я же ни на чью сторону не встаю, вот и боюсь, что они за своими спорами обо всем прочем позабудут и от моих тезисов отмахнутся.

– А ты хочешь и не к тем, и не к другим, и сделать упор не на том, как зерно взять, а на том, как его больше вырастить? – уточняет жена.

– Именно! – шустро же она соображает.

– Значит, надо, чтобы в Политбюро не только Дзержинский от ВСНХ с подобными предложениями выходил, – после краткого раздумья произносит жена. – Во-первых, коли затрагиваются проблемы сельского хозяйства, то никак нельзя обойти наркома земледелия РСФСР Александра Петровича Смирнова.

– Вот! Умница! – восклицаю с искренней радостью. Конечно же! С Наркомзема, значит, и начнем.

– А чтобы не отмахнулись, надо и еще кого-нибудь привлечь, продолжает Лида. – Скажем, пусть Смирнов еще и украинский Наркомзем подключит. Нет, – качает она головой после секундной паузы, – для Политбюро, пожалуй, этот уровень низковат будет… Тогда лучше выходить прямо на кандидатов в члены Политбюро: предсовнаркома УССР Власа Чубаря и председателя ВУЦИК Григория Петровского. Кагановича беспокоить не стоит – как я слышала, тот очень осторожный, и со всякими новыми идеями связываться не станет. А Григорий Иванович, как сопредседатель ЦИК СССР от Украины, может еще и нашего «всесоюзного старосту» подключить, который, к тому же, член Политбюро.

– И еще раз умница! – подскакиваю со своего места и расцеловываю благоверную в обе щеки. – Вот так, кружным путем, вопрос и запустим. Получится, что инициатива пойдет не от меня лично, и не от «левых», и не от «правых». А так, чисто по ведомственным колеям прикатится одновременно и в Совнарком, и в Политбюро. Правда, что программку всей этой затеи я состряпал – известно станет… – все-таки сомнения меня одолевают.

– А разве большая трудность изобразить дело так, что тебя уважаемые люди попросили? – отвечает на мои сомнения жена. – Те же Смирнов, Чубарь и Петровский. Ведь на самом деле попросят дать обоснование. И кого же еще им просить? Небось, не забыли еще, что программа кооперирования села, что Сталин озвучил на XIV съезде ВКП(б), под твоим руководством готовилась.

Вот так, с помощью Лиды, в общих чертах с бюрократическими ходами определился. Теперь, главное, не затянуть.

Правда же, хоть десять раз ее умницей назови, все равно мало не будет. И когда она научилась в хитросплетениях в нашей правящей верхушке так разбираться? У нее ведь и своей работы хватает. При этом Лида ведет себя, как заправская пламенная революционерка. Не захотела никого нанимать для ухода за ребенком, и в ясли его отдавать тоже не пожелала. С начала осени стала прямо с ним на руках на работу ходить. Пешочком, с колясочкой, от Страстной площади до Лубянской. Мессинг ей ширму в кабинете поставил, чтобы она могла без помех Леньку грудью кормить. И я свою лепту внести пожелал, раз уж отговорить не удалось. Понял уже, что пустое дело: если отговаривать, или, тем более, пытаться на нее надавить, то упрется, и встанет как скала, – не свернешь. Поэтому предложил:

– Может быть, тебе переноску сшить, чтобы Лёньку таскать было сподручнее?

– Переноску? – не поняла Лида.

– Ну, такую сумку-кенгуру, чтобы малыша на животе таскать можно было, а руки свободные… – коряво что-то у меня объяснения получаются. В ответ на мои слова Лида сначала прыснула, а потом не выдержала и зашлась в хохоте.

– Ты чего? – чуть обиженно недоумеваю я.

– Ой, не могу… – машет она рукой. – Как представила,… как представила себя кенгурихой, скачущей с сумкой на пузе, а в ней – Лёнька… – и она снова захохотала. Потом, вытерев невольные слезы, уже серьезным голосом поинтересовалась:

– Это тоже оттуда?

– Оттуда… очень широко использовали в мое время.

Правда, с первой попытки соорудить переноску не удалось. Лиде несколько раз перешивать пришлось, прежде чем мои воспоминания удалось претворить в нечто удобоваримое. Этой новинкой, стоило молодой маме притащить в ней Лёньку в женскую консультацию, сразу заинтересовались толкавшиеся в очереди на прием другие мамаши. Она о том интересе уже и думать забыла. Но, снова появившись там – так, для порядка, – в начале января, узнала, что кто-то из энергичных дамочек, что осенью, прямо там, в консультации, сняли у нее выкройки, не только сами себе что-то похожее смастерили, но уже пропихнули пошив таких переносок в какую-то артель, да вроде и два-три частника тоже начали шить.

На следующий день отправляюсь вместе с Лидой в ОГПУ. В виде исключения – не по делам Аналитического отдела, а по своим собственным. А то все я на отдел пашу – пора бы и отделу на меня поработать.

– Станислав Адамович, – обменявшись приветствиями, излагаю свою просьбу начальнику. – Есть большая потребность проанализировать возможную реакцию крестьянства на усиление нажима в хлебозаготовках, и на форсирование коллективизации села.

– А что тут анализировать? – удивляется он. – Берите сводки Информотдела, там все эти настроения расписаны.

– Претензии крестьян я и так наизусть знаю, – возражаю ему. – Зажиточные жалуются, что сельхозналог высок, что мало товаров селу достается. Бедняки и середняки недовольны, что товары завозят не осенью, когда они хлеб сдают и могут их прикупить. В минувшем году пошли разговоры, что вот, мол, рабочим дали 7-часовой рабочий день, а они оттого еще меньше товара для села выработают. Пеняют Советской власти, что задолженность по семенной ссуде сняли, но что толку в этом тем, кто ее уже уплатил?

– Там чего вам тогда надо? – недоумевает Мессинг.

– Мне не сегодняшние жалобы важны, – стараюсь разъяснить свои нужды. – Другое важно понять: как крестьяне могут ответить на возможность применения разного рода чрезвычайных мер, наподобие продразверстки и раскулачивания, как в гражданскую. Повстанчеством? Террором? Поджогами? Забоем скота? Сокращением запашки?

– Это же специальный запрос надо будет отправлять уполномоченным ОГПУ на местах, – качнул головой мой собеседник. – Информотдел сам на себя такую дополнительную обузу взваливать не станет без санкции свыше. Так что – идите со своей просьбой к Менжинскому. Или прямо к Феликсу Эдмундовичу.

Совсем не хочется лишний раз Дзержинского обременять, но, похоже, придется. Потому что аргументы против чрезвычайных мер потребуются, и аргументы серьезные. А пока возвращаюсь в кабинет, где работает Лида. Помогу ей немного с текучкой.

Сидим за одним столом с разных сторон, копаемся в бумажках, даже словом не перемолвимся… Как будто почувствовав мое настроение, жена, – дождавшись, однако, момента, когда сотрудник, с которым она делила кабинет, выйдет по каким-то своим надобностям, – отрывает взгляд от папок с документами и обращается ко мне:

– Витя…

Убедившись, что на нее устремлен мой ответный взгляд, простенько так произносит:

– Витя, у меня, кажется, будет второй, – и легкий поворот головы в стороны ширмы, из-за которой выглядывает краешек кушетки, где спит невидимый отсюда Лёнька, уточняет, о чем речь.

Улыбаюсь. Не только самому известию, но и выбранному Лидой времени и месту, чтобы донести эту весть до меня. Да плевать, в конце-то концов! Встаю, подхожу к ней, аккуратно, но настойчиво вытаскиваю из-за стола, и принимаюсь целовать.

– Ты что, – лепечет жена, переводя дыхание, – увидят же!

А лицо у нее довольное, или скорее, умиротворенное.

– Пусть завидуют! – заявляю не без самодовольства в голосе и снова приступаю к поцелуям.

Глава 22

Будет ли битва за урожай?

Разговор с народным комиссаром земледелия провел, не откладывая дела в долгий ящик. Зная, что он тяготеет к группе Рыкова-Томского-Бухарина, аргументировал свой замысел просто:

– Александр Петрович, если с урожаем зерновых в текущем году будет не слишком хорошо, боюсь, большинство Политбюро все же решится на чрезвычайные меры. Потребность в хлебе для снабжения растущего городского земледелия и для экспорта только возрастает, а мелкое крестьянское хозяйство в неизменном виде стабильного производства и заготовок обеспечить не может.

– Чрезвычайные меры нарушат и без того хрупкую экономическую смычку между городом и деревней! – нервно отреагировал нарком земледелия.

– Так и я о чем! Но город без хлеба оставить нельзя, а резервы мы уже проели подчистую. Если неурожай – то другого выхода не будет. Начнут конфискацию крестьянских хлебных запасов, и не посмотрят, что это лозунг левой оппозиции, который сами только что осуждали, – добиваю Смирнова.

– Я так понял, у вас есть какие-то предложения? – сверкнул глазами Александр Петрович.

– Есть, – и вкратце излагаю наркому свой замысел.

– Это все слова, – кривится Смирнов. – Тут расчет нужен: сколько потребуется на это людей, какие именно специалисты нужны, как обеспечить предлагаемые меры техникой и инвентарем…

– Александр Петрович! – надо хвататься за последнюю фразу, и тогда можно получить желаемое. – Давайте-ка вы мне прямо сейчас напишете письмо от Наркомзема РСФСР за своей подписью с просьбой указанные расчеты подготовить. Я на этом основании и своих специалистов привлеку, и ваших смогу использовать. Мы в кратчайшие сроки такие расчеты проделаем, и тогда можно будет решать – реальна ли эта затея, и стоит ли пробивать ее наверху.

Через несколько минут у меня в руках оказывается короткое письмо на официальном бланке, с подписью наркома и печатью Наркомата земледелия. И дело завертелось…

Готовая программа, сляпанная с огромным напряжением сил, на скорую руку, уже к концу февраля, поражала своими масштабами. Я даже засомневался – потянет ли Советская республика этакий замах в сроки, остающиеся до весеннего сева? Фактически мы с сотрудниками создали прожект, долженствующий серьезно сдвинуть с места буксующее производство зерновых в стране. И не с кондачка – все наши идеи были подкреплены расчетами и организационными мероприятиями.

Но расчеты – расчетами, а я и о политической стороне не забыл. О смычке города с деревней наша пропаганда уже который год через два слова на третье поминает. Ну, так вот, будет вам смычка! Во всей ее красе и наглядности.

В программе предлагалось широкое развертывание добровольного движения «Город – селу». Направления этого движения были весьма разнообразны. Селяне смотрят на горожан, как на дармоедов, которые горазды только крестьянский хлебушек, в поте лица взращенный, лопать? А мы им пошлем добровольческие бригады горожан на сезонные работы –пахоту, посевную, сенокос, прополку, уборку. Ведь в наших краях действительно, день год кормит, и надо буквально жилы рвать, чтобы вовремя полевые работы провести. Так что подспорье из города лишним не будет, особенно на уборочной, когда каждый лишний день – это лишние потери.

Разумеется, проблем с этими бригадами надо было решить немало. Обустройство на местах, организация питания, снабжение инвентарем, отбор в бригады только тех, кто не понаслышке знаком с крестьянским трудом… Эту помощь предполагалось ориентировать в основном на уборку, как зерновых, так и технических культур.

Другое направление – развертывание социалистического соревнования в промышленности, в торговле и на транспорте, за обеспечение дополнительного производства и поставок селу необходимых товаров. А деревне много что было нужно. В первую очередь, средства производства: трактора, керосин, сельхозмашины, инвентарь, удобрения, комбикорма, сортовое зерно и породный скот. Для строительства – лесоматериалы, инструмент, кровельные и скобяные товары, москательные товары, стекло. Жаловались селяне и на нехватку обычных потребительских товаров – ситца, обуви, посуды, керосиновых ламп, керосинок, примусов, керосина для бытовых нужд, да и про пищу духовную, то есть книги, газеты, журналы, тоже забывать не следовало.

Не забыли вписать и такую, казалось бы, мелочь: выделить для передовиков сельскохозяйственного производства основную массу путевок на курорты и в санатории в сезон сразу после уборочной страды и озимого сева. И оповестить об этом как можно шире.

Наиболее серьезной помощью деревне я считал целенаправленную посылку нескольких десятков тысяч человек, начиная от квалифицированных рабочих и заканчивая профессорами-агрономами. Всех этих ремонтников, механизаторов, бухгалтеров, экономистов, медиков, учителей, агрономов, ветеринаров и зоотехников предполагалось направить в коллективные хозяйства (коммуны, артели, ТОЗы, посевные товарищества, машинные товарищества…) как по добровольному набору, так и в порядке партийной мобилизации. Их надо было учесть и распределить таким образом, чтобы они смогли оказать действенную помощь в поднятии продуктивности сельского хозяйства, улучшении организации работы, налаживании экономического расчета и т.д.

Чтобы возможно более увеличить долю товарной части зерна, необходимо было неослабевающее внимании к кампании по расширению контрактации посевов, особо обращая внимание на своевременное авансирование коллективов и единоличных крестьянских хозяйств под контракты. При этом необходимо было не упустить из виду так же и контрактацию посевов технических культур, чтобы последовательно продвигать вперед импортозамещение по сырью.

Надо было не допускать досадных срывов, регулярно имевших место в предыдущие годы, когда чрезмерная волокита с предоставлением предпосевной семенной ссуды крестьянам мешала ее получить в необходимые сроки. Точно так же еще до начала посевной необходимо было предоставить кредиты – в первую очередь, конечно, коллективам, – на закупку сельхозтехники, инвентаря, сортовых семян, удобрений, пополнение стада. Что касается проблемы систематического невозврата семенной ссуды, то беднякам, попавшим в должники без уважительных причин (болезнь, падеж скота, пожар), предлагались варианты: вступить в какой-либо коллектив, поступить рабочим в совхоз или МТС, или пойти по оргнабору на стройку. Вешать себе на шею хронически непродуктивные хозяйства было ни к чему.

Одной из важнейших целей предпринимаемой кампании было навязать по возможности всем крестьянам, хотя бы в районах с негарантированным увлажнением почв, элементарные агротехнические мероприятия против засухи, посильные даже маломощным хозяйствам. Для этого нужны были не только специалисты, но и памятки, написанные доступным обычному крестьянину языком. Изложенные в них рекомендации должны были быть районированы по почвенно-климатическим зонам.

Понимая, что за счет краткосрочной кампании в один год не решишь в значимых масштабах проблему подъема урожайности, в программе мы предусмотрели меры по расширению запашки. Предполагалось выделить специализированные конно-механизированные колонны для подъема целины и залежи. Планировалось производство легкосборных конструкций для временных поселков целинников. Намечалась разведка источников воды. Для подъема целинных земель в степных районах предстояло организовать производство плугов-плоскорезов, чтобы предотвратить ветровую эрозию почв. Разумеется, масштабы освоения целинных земель намечались гораздо более скромные, – в десятки раз меньше, чем в памятные мне хрущевские времена.

Местные органы Наркомзема вместе с партийными комитетами должны были взять под контроль все этапы осуществления сельхозработ, начиная с подготовки весеннего сева – главным образом, в коллективах, но, не забывая и про единоличников. Необходимо было проследить за сортировкой и очисткой семян перед севом, проверить готовность техники и инвентаря, провести необходимый ремонт, уточнить наличие запчастей и горюче-смазочных материалов, состояние и наличие рабочих лошадей и волов. Составлялись планы маневра техникой МТС в ходе посевных и уборочных кампаний, с тем, чтобы обслужить как можно большую площадь сельхозугодий. Кадры механизаторов и ремонтников, которые комплектовались в городах для посылки в деревню, подбирались с таким расчетом, чтобы обеспечить непрерывную трехсменную эксплуатацию техники.

После долгих споров между горячими поклонниками и столь же ярыми противниками «американского метода» было решено все же опробовать технологию мелкой вспашки для выращивания зерновых, но только в порядке эксперимента в ограниченном числе совхозов по списку, определяемому специальной комиссией на основе оценки реальных возможностей обеспечить строгое соблюдение соответствующей агротехнологии. Результаты эксперимента должны были быть подведены через пять лет на основе данных о средней урожайности за этот период.

Для уборочной кампании ставилась под контроль подготовка жаток, сноповязалок, молотилок, веялок, зерносушилок, овинов, зернотоков, амбаров, элеваторов. Не упускалась из виду и проблема организации вывоза зерна, для чего создавались графики перевозок, позволявшие избежать чрезмерных очередей на ссыпных пунктах, у мельниц и элеваторов.

Немалую проблему представляло налаживание учета и организации труда в коллективах. Это, пожалуй, была самая критическая точка обобществленного земледелия. Помимо посылки на село способных специалистов и организаторов, прошедших хотя бы через краткосрочные курсы по сельскохозяйственной экономике, намечалось дать на места краткую типовую инструкцию, предварительно проверив, как она понимается и усваивается крестьянами.

Жесткие меры по концентрации товарных фондов для поощрения хлебосдатчиков дополнялись бронированием этих фондов строго на август-ноябрь, чтобы уменьшить давление на хлебный рынок зимой и весной в расчете на повышение цен. Но главной мерой борьбы с ростом хлебных цен на частном рынке являлось предложение установить для всех категорий продавцов государственные лимиты розничных цен на хлебопекарные изделия и вообще любую продукцию из зерна (включая комбикорма). Такое решение предполагало и ужесточение борьбы с попытками спекуляцией хлебом по повышенным ценам. Эти меры должны были понизить цены спроса частного сектора на зерно, и, соответственно, подорвать рост закупочных цен частных заготовителей.

С этой же целью увеличивались на 10% конвенционные закупочные цены на зерно. Я был вполне согласен с Чаяновым, что крестьянские хозяйства реагируют на повышение цен не увеличением производства, а часто, напротив, сокращают его, чтобы снизить запредельную интенсивность сезонных сельскохозяйственных работ. Но данная мера должна была не столько стимулировать производство, сколько оттянуть товарный хлеб от частных заготовителей к государственным и кооперативным.

Для нормализации рынка необходимо было также увеличить розничные цены на наиболее дефицитные потребительские товары, чтобы снять возникавшие из-за товарного голода проблемы с очередями, торговлей из-под полы и утечкой товара из государственной и кооперативной торговли на неорганизованные рынки. Одновременно поднимались и синдикатские закупочные цены на эти товары, чтобы стимулировать их производство, и давались дополнительные, сверх того, что предусматривалось действующей программой повышения уровня жизни трудящихся, льготы их производителям.

Весь этот комплекс мероприятий должен был, разумеется, сопровождаться массированной агитационной кампанией за коллективное земледелие. К уже имеющимся на конец 1927 года двадцати двум тысячам сельскохозяйственных коллективов всех разновидностей предстояло добавить еще три-четыре тысячи. Заранее намечались районы, наиболее благоприятные с этой точки зрения, и подбирались кандидатуры организаторов новых коллективов, которым предстояло пройти трехмесячные курсы при Наркомземе.

Агитацию мы собирались строить не на голых призывах и лозунгах, а на основе организации помощи МТС, совхозов, крепких артелей и коммун единоличным хозяйствам. Если удастся зримо продемонстрировать единоличникам преимущества коллективного земледелия, то есть надежда подтолкнуть крестьян хотя бы к созданию новых ТОЗов, посевных и машинных товариществ (чтобы совместно использовать дорогие сельхозмашины для вспашки, сева и уборки). При этом мы ссылались на кооперативный план XIV съезда и предостерегали от попыток вовлечения в обобществление домашнего скота, птицы, приусадебных участков, предлагали пока воздержаться от создания коммун и сельхозартелей животноводческой и садово-огороднической специализации, от вовлечения в обобществленный сектор разбросанных участков, неудобий и т.п.

По всем намеченным нашей программой направлениям необходимо было поднять актив Рабоче-крестьянской инспекции и комсомола, выявить и по возможности расшить еще до сельскохозяйственного сезона наиболее узкие места.

Времени не оставалось совсем. Я сам ездил в командировку в Харьков (правда, вслед за Смирновым), привозил экземпляры разработанного проекта украинским руководителям. Те долго мялись и чесали в затылке, прикидывая, какой объем забот навалится на них, если принять мои идеи. Однако обоснованные опасения, что чрезвычайные меры в духе «военного коммунизма» могут перекосить всю сельскую экономику, взяли верх. Петровский довольно легко смог заручиться поддержкой Калинина, а тот вошел в контакт одновременно со Сталиным и с Рыковым. Почва была подготовлена, и сразу после празднования Международного дня солидарности трудящихся женщин Политбюро санкционировало передачу нашего проекта на окончательное рассмотрение Совнаркома. «Правые» увидели в этих мерах программе удачный компромисс, позволяющий обойтись без чрезвычайных мер. Для «центристов», группировавшихся вокруг Сталина, данная программа открывала перспективу решения проблемы хлебозаготовок, избегнув обвинений в том, что они заимствуют лозунги «левой оппозиции».

Решение СНК СССР было принято, несмотря на отчаянное сопротивление Сокольникова, возражавшего против экстраординарных ассигнований сверх утвержденного бюджета. Когда это решение было подкреплено директивами ЦК о развертывании партийной мобилизации, колесики партийно-государственного механизма начали со скрипом вертеться. Я понимал, что времени до сева осталось всего ничего – полтора-два месяца, – и сделать, может быть, удастся едва треть от того, что было предусмотрено, да и при этом наш аппарат ухитрится, как всегда, наломать дров. Но ничего лучшего ни предложить, ни осуществить было уже невозможно. Оставалось лишь впрячься в этот воз и тащить его изо всех сил, питая надежду, что на этот раз удастся вывернуться и не дойти до карточек на хлеб…

Хлеб – хлебом, а сегодня мне предстояло заняться другой стратегической проблемой, правда, на этот раз не во всесоюзном масштабе, а в рамках своего семейного хозяйства. Обувь, привезенная мною (или, точнее, еще тем, прежним Осецким) из Англии, уже начала являть признаки длительной эксплуатации – заметно стесались каблуки на полуботинках. Посетовав на этот факт в присутствии своего помощника, я заметил:

– Придется, видно, нести обувку в сапожную мастерскую.

– Что вы, Виктор Валентинович! Это вам дороговато встанет, – возразил Илюхов. – Могут за такое пустячное дело целый рубль содрать.

– Так что же, что рубль? Новые-то купить рублей в двенадцать станет, если не все пятнадцать, – странно он как-то судит. Рубль пожалеть, а еще довольно крепкие штиблеты выкинуть?

В ответ Сергей разразился целой лекцией о том, как в Москве сэкономить на починке обуви:

– Надо не в сапожную мастерскую идти, а к подбойщикам – как раз на Сухаревку от нас ближе всего будет. Место они себе там, совсем рядом, в Анановском переулке присмотрели. В мастерской-то что: там сапожник сидит, который за патент платит, да аренду за помещение вносит, вот и берет дороже. А холодные сапожники прямо на улице работают и без всякого патента. Подложат под зад ящик с гвоздями, кожей, да дратвой, ведьму меж колен примостят, молоток в руки, – вот и вся их мастерская…

– А чего ты этих сапожников холодными кличешь? – интересно же, откуда такое прозвище. – И что это еще за ведьма такая?

В глазах Илюхова мелькнули веселые искорки. Ну, у него и начальник, – будто дите малое, таких простых вещей не знает! И он принялся растолковывать мне, непутевому:

– Холодными их оттого кличут, что клей сапожный они на огне не варят. Игла с дратвой, да молоток с гвоздями – вот такая у них технология, – щегольнул помощник ученым словечком, скорее всего, от меня и подхваченным. – А ведьма – это же лапа сапожная такое прозвание средь них имеет. И возьмут они с вас, – продолжал наставлять он, – ну, самое большее, если полтину за пару, а то и меньше, если там работа простая. Это же, считай, вдвое экономия выходит, а то и сверх того!

Зараженный меркантилизмом Илюхова, преподнесенным с таким энтузиазмом, что было трудно не увлечься, решаю провести ревизию имеющейся дома обуви, чтобы разом отнести все, нуждающееся в починке, на Сухаревку. Благо, туда с нашей работы действительно просто добираться. Проехать на трамвае или пешком пройтись до Лубянской площади, а оттуда «десяткой» прямо до Анановского переулка.

Обуви набрался целый мешок: кроме моих полуботинок и зимних ботинок, починки требовали еще и две пары туфель Лиды, а так же ботинки Михаила Евграфовича. После работы прошелся до Лубянки, кое-как втиснулся в трамвай, и, доехав до нужной остановки, вместе с большой толпой пассажиров вывалился наружу.

Ба, да место-то хорошо знакомое! По прошлой жизни… Вот стоит, глядя на Сухаревку своим изукрашенным изразцами фасадом, большой доходный дом, построенный дочерью банкира Ананова (по имени которого и называется переулок) Еленой Миансаровой. В подвальчике этого дома во времена, ставшие для меня теперь недоступными, располагался ирландский паб Бундок, где не раз приходилось бывать на дружеских посиделках… Тяжко вздохнув, по своей неистребимой привычке, возвращаюсь к делам насущным и сворачиваю за угол, в переулок.

Сапожник нашелся почти сразу. Разговор оказался недолгим. Выслушав мои пожелания и повертев в руках обувь, мужичок вынес свой приговор:

– Два целковых за все. Ждать будете?

– Нет, несподручно, – отрицательно мотаю головой.

– Тогда до завтра оставляйте, – мужичок чуть наклонился, чтобы опустить мешочек с обувью на мостовую рядом с собой, издав при этом короткий сдавленный стон и непроизвольно потерев рукой поясницу.

– Болит? – сочувственно спрашиваю его.

– Прострел, – пробормотал сапожник, – замучил проклятый. Видать, на ветерке прохватило.

– Кого спросить-то завтра? – интересуюсь на всякий случай.

– Михаил Порфирьевич я, – степенно отвечает мастер.

На следующий день, проехав до Анановского переулка, знакомого сапожника на месте не обнаруживаю. Попытка выяснить, где можно отыскать Михаила Порфирьевича, натолкнулась на встречный вопрос, который задал мне подросток лет двенадцати:

– А зачем вам?

– Так заказ я ему оставлял.

– А-а! Ну, тогда пойдемте со мной. Тятька приболел, дома отлеживается. Тут недалече, в Селивёрстовом переулке, угол снимаем.

– Семья-то большая? – спрашиваю через минуту. Так, чтобы поддержать разговор и не идти молча.

– Да какое там, – машет рукой паренек. – Тятька, да я.

– А остальные?

– Мамка со старшими братьями в деревне, под Боровском. Лошадь у нас пять лет уже, как пала, все батрачить приходится. Вот тятька с той поры в Москву, в сапожники, и подался. Ну, и меня к ремеслу приучает, – рассказывал малец, топая босыми ногами по мостовой.

«Сапожник без сапог» – отметил я про себя. – «Не зря, видать, эта поговорка появилась». Вскоре я убедился – насколько не зря.

Приближаясь к дому, интересуюсь:

– А что, Михаила Профирьича сильно скрутило?

– Ни согнуться, ни разогнуться, – печально подтверждает малец. – Хозяева ему платок шерстяной дали, поясницу обмотать. Вот он так и лежит.

– Это не дело, – и верно, не оставлять же больного человека вовсе без участия? – Давай-ка до Сретенки пробежимся, я в аптеку загляну.

Пацан возражать не стал, и вскоре я уже обзавелся камфарно-скипидарной мазью для растирания. Заодно заскочил в продуктовую лавку, в булочную, да в винный магазинчик – купил чекушку, да половинку подового хлеба и без малого фунт окорока на закуску. Негоже к человеку в дом с пустыми руками идти.

Квартировал мой сапожник с сыном в полуподвале, снимая угол в комнате, занятой семьей из трех человек. Отзанавесили два грубо сколоченных топчана ситцевой тряпицей – и ладно. Кинув взгляд на это жилище, поражаюсь скудости, с какой живет этот бывший крестьянин. Кроме топчанов – табурет между ними, играющий роль и стола, и тумбочки, да три гвоздя в стене, на которых висит зимняя одежда – что-то вроде армяков, и несколько рубах на смену. Вот и все.

Впрочем, семья, что дала ему приют, тоже совсем не процветает. Видно же, что не от хорошей жизни теснятся, чужим людям угол сдавая. Честно говоря, встретить такую, назовем вещи своими именами, нищету, в Москве не ожидал.

Сапожник, завидев нас, первым делом крикнул сыну:

– Митька! Там, под топчаном, мешочек. Давай его сюда!

Вручив мне исполненный заказ и получив свои два рубля, Михаил Порфирьевич подозвал хозяйку, и рубль вручил ей, буркнув:

– В расчете.

После этого, не обращая внимания на протесты сапожника, сам растираю ему поясницу принесенной мазью, а затем снова закутываю траченным молью старым шерстяным платком. Помыв руки под рукомойником при помощи коричневого обмылка, достаю принесенную с собой снедь. При виде этого добра Михаил Порфирьевич тут же зовет хозяев присоединиться, и вскоре мы все кое-как устраиваемся вокруг хозяйского стола. Женщина, получившая от сапожника рубль, нарезает окорок и хлеб тонкими ломтями, а хозяин разливает водку по граненым стопочкам, напоминающим маленькие рюмки.

Разговорились. Оказалось, хозяин два года куковал в безработных, вот и пришлось угол сдавать, чтобы ноги с голоду семья не протянула. Да и сейчас, работа кладовщиком в какой-то из организаций Москоммунхоза приносила не так много денег. Сам Михаил Порфирьевич жаловался, что отдавши плату за угол, да отославши денег семье в деревню, сам едва перебивается с хлеба на квас.

– Это ищщо ничего! – сам себя утешал он. – Иные из нашего брата, подбойщика, и такого угла не имеют. Сымают какую-никакую каморку на самой окраине, да и набиваются туда вскладчину по пятнадцать-двадцать душ.

Приняв вместе со всеми стопочку, начинаю откланиваться:

– Жена дома ждет, с ужином. Она у меня на сносях, так что если запоздаю, может сильно осерчать.

Мужики понимающе покивали, и я поспешил покинуть это убогое жилище. Сколько же сил придется надорвать, и прежде всего вот таким вот семьям, пока вся страна будет выкарабкиваться в более или менее пристойные условия существования? Совесть пыталась прогрызть во мне здоровенную дырку, однако удалось утихомирить ее, объяснив, что с дырой я лучше не стану. Но холодного сапожника и полуподвал в Селивёрстовом переулке запомню. Чтобы всегда знать, ради чего и за чей счет штаны на работе просиживаю, и партмаксимум получаю.

С весны 1928 года в стране развернулась «битва за урожай». Слова мне знакомые по позднесоветским временам, да и смысл схожий. И тогда заботы сельскохозяйственного сезона не ограничивались призывами к добавочному напряжению сил и героическому преодолению трудностей, – велась и вполне планомерная организаторская работа. Без нее-то ведь вообще ни черта толку бы не было. Но сейчас дело состояло не только в том, чтобы обеспечить проведение ежегодных сельскохозяйственных работ. Мне удалось раскрутить партийное руководство на осуществление операции стратегического масштаба, которая должна позволить Советской Республике хоть немножко вырваться из тисков недостаточного производства товарного хлеба.

В этой битве хватало дел не только по части сельского хозяйства как такового, но и по части ВСНХ. Дополнительные трактора, сельхозмашины, инвентарь, горюче-смазочные материалы, стройматериалы, инструмент – все это должна была дать промышленность. А ведь и от забот по подготовке кадров по линии Комитета трудовых резервов меня никто не освобождал.

Дела шли… как всегда. Одно не сделали к сроку, другое не завезли, третье завезли, но не туда, четвертое забыли выделить, пятое вроде и в достатке, и где надо, да у крестьянских коллективов и единоличников денег на это нет. Нередко же так получалось, что вроде все условия в наличии, а у местных руководителей то ли руки не там приделаны, то ли они с головой не дружат – никак не могут имеющимися ресурсами нормально распорядиться.

В Наркомздраве, когда я сунулся туда с идеей насчет выделения путевок крестьянам, меня встретили с претензиями. Нет, не насчет самой идеи:

– У нас ни денег, ни кадров не хватает, чтобы мало-мальски медицинское обслуживание на селе наладить. Эту нехватку санаториями и курортами не закрыть. Да что медицинское обслуживание! Даже элементарные санитарно-гигиенические условия, и те пока не можем обеспечить, – заявили мне с непонятным укором. Как будто от ВСНХ зависит, сколько средств будет выделено на сельское здравоохранение!

– Знаете, как бы я ни горел желанием вам помочь, эту проблему за год не решить, даже если Наркомфин вдруг завалит вас деньгами по самую макушку, – заявляю беседующему со мной специалисту. – В этом году у нас задача скромнее: продемонстрировать крестьянину преимущества жизни в коллективном хозяйстве. Может быть, попробовать поставить на образцовом уровне хотя бы несколько тысяч фельдшерских пунктов в селениях, где есть совхозы, МТС или крупные артели? Будет, по крайней мере, образец, к которому надо стремиться. Организуйте для села выездные бригады хороших медиков на специальных поездах и на пароходах. Только постарайтесь подгадать так, чтобы не попасть на пик полевых работ. А насчет улучшения снабжения предметами санитарии и гигиены – давайте заявки, я посмотрю, что наши профильные тресты смогут дополнительно дать.

Вернувшись из Наркомздрава в ВСНХ, узнаю от Дзержинского, что накануне Рыков на заседании СТО снова пытался добиться повышения закупочных цен на зерно, и выделения дополнительных валютных квот на ввоз товаров крестьянского спроса. Сталин в ответ потрясал нашей программой увеличения производства зерна и веско ронял слова:

– Расчеты специалистов показывают, товарищ Рыков, – так и представляю себе эту размеренную речь с легким грузинским акцентом, – что при неукоснительном исполнении мероприятий, предусмотренных программой, нет никакого смысла ни в высоких закупочных ценах, ни в дополнительных тратах валюты. Дело, следовательно, за тем, чтобы не раздувать панические настроения, а засучив рукава, взяться за осуществление этой программы!

«Левые», как водится, в ответ заговорили о необходимости дать отпор кулаку и частнику, увеличив нажим на зажиточную часть деревни. По пути вспыхнул спор о том, можно ли допускать кулака в крестьянские коллективы. Мнения разделились, спор продолжился в Политбюро ЦК, но и там выработать убедительную для большинства позицию не удалось, так что, в конце концов, было решено вынести этот вопрос на обсуждение XVI партийной конференции, намеченной на октябрь. Так, это что выходит: XVI партконференция состоится здесь в 1928 году, а не в апреле 1929?

Судя по спорам, происходящим в партийных верхах дебаты заставляют Сталина лавировать. Группа его собственных сторонников в Политбюро, да во всем составе ЦК, недостаточно велика. До сих пор Председатель Совнаркома обеспечивал себе большинство, блокируясь с «правыми». Но некоторых пор разногласия между ними начали возрастать: Иосиф Виссарионович явно опасается, что продолжение новой экономической политики в прежнем виде столкнется с нарастанием экономических трудностей.

Видимо, по этой причине предсовнаркома несколько затормозил гонения на сторонников «левой оппозиции». Сильно потеснив их с занимаемых прежде позиций, он не позволил вышибать левых со всех руководящих постов. Например, Зиновьева выставил, а Каменев до сих пор нарком внутренней торговли и даже кандидат в члены Политбюро. Лавируя между правыми и остаткам левых, Сталин обеспечивает тем самым себе роль арбитра в ЦК ВКП(б). Правда, эта позиция не столь прочна, как была в моем времени, да и множащиеся слухи об укреплении самостоятельной роли в Секретариате и Оргбюро ЦК Угланова, который опирается на кадры столичной парторганизации, и тяготеет к правым, рисуют положение Иосифа Виссарионовича довольно шатким. Угланов ставит под вопрос важнейший козырь Сталин – возможность назначения хозяйственных и административных кадров. Поэтому вокруг постов в Секретариате, чую, назревает нешуточная схватка.

Об этом свидетельствует совершенно нехарактерная для Сталина из моего времени активность предсовнаркома в поездках по стране. Похоже, он пытается сыграть на опережение, и, пользуясь развернутой кампанией за рост производства товарного зерна, сколотить вокруг себя губернский партийно-хозяйственный актив, добившись выгодного для себя исхода выборов губернских партсекретарей и делегатов на следующую конференцию ВКП(б). Эта интрига кое в чем сыграла мне на руку – так, Сталин не стал поддерживать дальнейшую централизацию промышленности в руках ВСНХ СССР, обещая руководителям на местах сохранить в их руках предприятия и тресты республиканского, губернского и местного подчинения. Весьма поощрительно в своих речах перед местным активом он отзывается об инициативах по развертыванию кооперативных промыслов, и даже признает роль частной промышленности и торговли как временно необходимого источника налоговых поступлений в местные бюджеты и средства обеспечения занятости населения.

Тем временем ситуация с борьбой за урожай, хлебозаготовки и рост кооперирования села развивается хуже, чем я надеялся, но лучше, чем в моем времени. Усилия по подъему урожайности дают, судя по всему, весьма хиленький результат, сколько-нибудь заметный лишь в наиболее крепких обобществленных хозяйствах. Общего роста уровня урожайности зерновых как-то не заметно, но, с другой стороны, потери из-за засушливого лета, похоже не столь велики, как в оставленной мною реальности. Да и рост площади запашки сулит дать хотя и скромную, но все же прибавку к общему караваю. Больше радуют технические культуры – урожайность и хлопчатника, и сахарной свеклы, и льна удалось несколько подтянуть.

Начавшиеся закупки урожая озимой пшеницы немножко сняли месяцами копившееся у меня на сердце напряжение. Хлебозаготовки идут отнюдь не блестяще, но призрак огромных «хвостов» за хлебом, скудных карточных норм и грядущих за ними чрезвычайных мер, кажется начал бледнеть и таять. Собранный превеликим трудом товарный фонд для хлебосдатчиков, вовремя выплаченные авансы по оговорам контрактации посевов, усилия РКИ по наведению порядка с семенными ссудами и сельхозкредитом, регулирование розничной торговли хлебопродуктами, сбивающее цены частных заготовителей – все это принесло свои плоды.

Глава 23

XVI партконференция

Сижу за столом и тихо закипаю. Сегодня нашел, наконец, время, поработать со статистикой. Поскольку на уме в последнее время были главным образом хлебозаготовки, то, разумеется, первым делом стал смотреть данные по сельскому хозяйству. И вот, вглядываясь в изданные ЦСУ данные бюджетных обследований крестьянских хозяйств, чуть было не срываюсь на использование, как говорили в моем времени, ненормативной лексики. К счастью, удержался. Даже мысленно.

Хорошо, предположим, это я такой дурак и разгильдяй, что у меня руки долго до этих цифр не доходили. Но те, кому по должности положено именно с аграрной экономикой иметь дело, они-то куда смотрели?

Чтобы мои эмоции были яснее, попробую рассказать, с чем именно я столкнулся. Нам нужен от села хлеб. Значит, нужно крестьянина подвигнуть на то, чтобы он выращивал больше хлеба и увеличил его продажу. Надо, следовательно, стимулировать рост товарной части производимого зерна. И мы стимулировали: цену маленько подтянули, товарные фонды для сдатчиков зерна собирали… А цифры, лежащие передо мной, прямо и недвусмысленно говорят – это детская возня в песочнице.

Согласно данным бюджетных обследований наибольшую часть денежных доходов крестьяне получают не от сельского хозяйства. Лишь в наиболее плодородных губерниях продажа выращенных продуктов земледелия и животноводства дает больше половины денежных доходов. Нет, в общей сумме доходов, если учитывать и натуральное потребление, своя продукция дает крестьянину более 80%. Но вот в денежных доходах основную роль играют побочные промыслы! А доходы от продажи зерна даже меньше, чем доходы крестьянских хозяйств от собственных торговых и промышленных заведений. Впрочем, последнее касается только зажиточных хозяев.

Так что наши потуги заинтересовать крестьянина очень слабо отражаются на его бюджете, и не будет он рвать жилы для того, чтобы дать дополнительное товарное зерно. Собственно, результаты затеянного мною в этом году грандиозного похода за урожай данный вывод вполне подтверждают. Ценой неимоверных усилий, кажется, удается кое-как выползти на минимально необходимый уровень продажи зерна государственным и кооперативным заготовителям. Не более того. А что будет в следующем году?

Ждать, когда на селе естественным путем выделятся крупные продуктивные хозяйства, мы не можем. Да и по политико-идеологическим причинам этот путь закрыт. Модернизировать море мелких хозяйств, да еще в короткие сроки, – утопия. Поэтому ставку надо делать на организацию как можно быстрее крупных обобществленных хозяйств с современной агротехникой. И, кстати, не забыть о создании при этих хозяйствах подсобных сельских промыслов, способных заменить крестьянам заработки, которые сейчас им приносит отходничество.

Как можно быстрее… Быстрее, может и получится – если поднажать как следует. Охотники поднажать тоже найдутся. А вот как быть с обеспечением этих хозяйств кадрами и техникой? Кампания этого года по последним, далеко еще неполным данным, уже довела число сельхозартелей до 38 тысяч с хвостиком, число ТОЗов перевалило за 65 тысяч, да еще отмечено более десяти тысяч посевных товариществ. Ну, и коммун тысячи четыре имеется. Рост быстрый, даже слишком быстрый. А ведь эти коллективы пока объединили лишь немногим более восьми процентов крестьянских хозяйств. Надо больше. Надо! Но и слишком торопиться тоже нельзя.

Крупное хозяйство имеет экономический смысл только в том случае, если производство там механизировано, используется современная агротехника и прогрессивные севообороты, если там эффективно организован труд. Иначе получится как в моей истории: производительность труда через какое-то время за счет механизации возросла, а вот урожайность до самой войны поднять так и не сумели. В первые же годы массовой коллективизации колхоз вообще служил в большей мере насосом по выкачиванию зерна из крестьянства, чем передовой формой производства на селе.

Думать надо. Кое-что в этой жизни все же удалось: и масштабы подготовки кадров для села расширены, и производство сельхозтехники растет быстрее, чем в моем прошлом. Если бы не это, то рост колхозов уже обогнал бы поставки техники, и происходило общее снижение технической оснащенности хозяйств, как это и случилось в моем времени. Но даже при сносных материальных предпосылках, чтобы освоить крупные формы организации земледелия все равно требуется время. Не делается такое за год-два! Значит, любые возможности надо суметь отыскать и пустить в ход, чтобы шаг за шагом улучшать постановку производства на селе.

Был в моем времени еще один ресурс, который использовали крайне расточительно: зажиточный слой крестьянства. Не хотели они пособлять Советской власти в деле индустриализации, за что и поплатились сполна. А ведь они производство в коллективах поставить сумели бы получше. Ведь смогли же они в тяжелейших условиях, после ссылки, в неуставных сельхозартелях спецпоселенцев организовать хозяйство весьма эффективно? Иные из них даже ордена за это заработали. Использовать их надо по любому, но лучше не такими варварскими методами.

Вот только как их склонить к добровольному сотрудничеству? С кулаком дело ясное – это хищник, жирующий за счет нужды односельчан. Даже зерно он продает не столько им самим выращенное, сколько собранное за кабальные ссуды со своих же соседей. Для ростовщиков не то, что коллективизация, – даже простое расширение государственных семенных ссуд, что нож острый, и они уже пытаются ставить палки в колеса, не гнушаясь и обрезы в ход пускать. С подобного рода кулачьем разговор будет короткий. Только вот не методом массового раскулачивания – это дверку только открой, и будет не пополнение фондов колхозов, а поток и разграбление. Проходили уже, знаем. Лучше этот вопрос решать через суд: есть за тобой грешки – ответишь по закону. Но ведь и другие зажиточные, которые в кулачестве особо не замечены, не очень-то рвутся с бедняками и середняками в одни коллективы объединяться. Да, вопрос…

Как он в Средней Азии решился, я немножко представляю. Там баи и бывшие басмачи, из тех, что поумнее, быстро смекнули, что бодаться с Советской властью ни к чему – лоб расшибешь. Притихли, присмирели, пролезли на разные теплые местечки в советском аппарате, а потом сами дехкан в колхозы-совхозы объединяли. Под своим чутким руководством. Правда, хватало и тех, кто пытался переть против коллективизации напролом, мятежи затевать, банды сколачивать. Правда, тогда по всему Советскому Союзу крестьяне бунтовались – слишком уж много дров наломали ретивые коллективизаторы.

А ведь и в нашей средней полосе что-то похожее тоже наблюдается. Довольно значительная часть советского аппарата и даже партячеек ВКП(б) на селе – из зажиточных, или тех, кого именуют «крепкие середняки». И в известной мне истории повели они себя по-разному. Кто был в первых рядах борьбы за сплошную коллективизацию и ликвидацию кулачества, как класса, а кто-то поперек пошел. Ладно, если здесь удастся избежать ударной кампании за сплошную коллективизацию – чуть ли не в один год – вкупе с массовым раскулачиванием, то и напряжение на селе будет поменьше. Только вот поставленный мною вопрос это не снимает.

Если мы зажиточных просто оставим в стороне, как единоличников, то получится хорошая агитация против коллективного хозяйства. Потому что единоличник будет сбывать свою продукцию на вольном рынке, где цены будут выше, и поплевывать свысока на колхозников. А не стоит ли отрегулировать конвенционные закупочные цены так, чтобы цены частного рынка существенно от них не отличались? Только вот потянет ли наша промышленность и городское население такую пропорцию обмена? Судя по прошлым годам – потянет. Но тогда, чтобы собрать ресурсы на индустриализацию, надо будет поднять уровень сельскохозяйственного налога. Заодно этим и на единоличника надавим, побуждая его идти в коллектив.

Да, чую, страсти вокруг коллективизации закипят на приближающей партконференции такие, что как бы крышку не сорвало…

Приближение очередной партийной конференции ознаменовалось для меня событием, которое прямого отношения к жизни ВКП(б) не имело: Лиде настало время рожать. На этот раз я встал, как скала, и, сев верхом на Мессинга, добился ее отправки в декретный отпуск. Сове дражайшей половинке я строго-настрого приказал при первых признаков приближения родов немедленно звонить мне.

Когда в телефонной трубке раздался взволнованный голос жены, я тут же вызвал машину из гаража ВСНХ, и через полчаса был уже вместе с Лидой на пути к родильному дому – тому же самому, на Молчановке. Все дела пошли побоку – и ход выполнения пятилетки, и проблема частной торговли хлебом, и предстоящая партконференция. К счастью, главные тревоги скоро остались позади: Лида благополучно родила, на этот раз – девочку. Так в мою жизнь вошла новая гражданка СССР, которой мы дали имя Надежда.

Надеждой сейчас жил, можно сказать, весь Советский Союз. Согласно пятилетнему плану разворачивались гигантские стройки, к которым было привлечено внимание газет, радио и кинематографа. Впрочем, и не гигантских строек тоже хватало. На селе организовывались новые МТС, возводились гаражи и ремонтные мастерские, тянулись линии электропередач, строились механизированные зернотоки, кооперативные амбары, крупорушки, маслобойни, сыроварни, коптильные и колбасные цехи. Поднимались ввысь башни первых современных элеваторов.

Но в руководстве партии нарастала озабоченность. Бюджет был перенапряжен, валютный баланс внушал серьезные опасения, хлебозаготовки проходили на пределе допустимого, не позволяя восстановить даже те скудные резервы, что имелись в прошлом году. Развивалась нелегальная торговля зерном, мукой и хлебом в обход установленных лимитов розничных цен. Не все было благополучно и с новыми крестьянскими коллективами – со скрипом налаживалась нормальная организация труда, не хватало техники и кадров.

Все эти опасения сконцентрировались вокруг вопросов о кулаке. Как обуздать стихию частного хлебного рынка, которую кулак использует в своих интересах? Как пресечь кулацкое сопротивление кооперативным планам партии? Допускать ли участие кулака в крестьянских коллективах, не подорвет ли их кулак изнутри? Слово «раскулачивание» при этом стыдливо не произносилось, но многие делегаты партконференции явно намекали на необходимость применения мер именно в таком духе.

Пока делегаты обсуждали отчетный доклад ЦК ВКП(б), с которым выступил Николай Иванович Бухарин (новое дело – насколько я помнил, в моей истории ему такого ни разу не поручали), в кулуарах работала специальная комиссия партконференции, которая обсуждала вопрос о кулаке. Страсти там такие разгорелись, что я всерьез начал опасаться: а сумеет ли комиссия вообще выработать какое-либо решение?

«Всесоюзный староста», Михаил Иванович Калинин, как и председатель Всероссийского союза сельскохозяйственных коллективов (созданного решением ВЦИК после принятия программы кооперирования села на XIV съезде) Григорий Наумович Каминский выступили за допущение кулака в колхозы на определенных условиях, получив поддержку значительной части делегатов.

– Кулак, конечно, несет с собой определенную опасность, – разъяснял свою точку зрения Каминский. – Но в качестве гарантий от такой опасности следует выставить условие: хочешь вступить в колхоз, отказаться от своего кулацкого прошлого – сдавай все средства производства в неделимые фонды. А коллектив тебе назначит испытательный срок, скажем, в пять лет. И в течение этого срока бывшему кулаку не давать права голоса на колхозном собрании – ни при выборах правления, ни при утверждении его решений.

Другая часть делегатов довольно рьяно выступала против такой возможности. На этой позиции стоял, между прочим, мой хороший друг Лазарь Шацкин, и знакомый мне по командировке на Дальний Восток Сергей Иванович Сырцов.

– Вы что думаете, – кипятился Сергей Иванович, – кулак пойдет в колхоз, чтобы там мирно перековаться? Не знаете вы кулацкую натуру! Если этот мироед в колхоз и вступит, то только для того, чтобы взорвать его изнутри!

– Ты своих сибирских кулаков с прочими не равняй, – возражали ему другие члены комиссии. – Это они у вас там жируют, прямо помещики какие. Такому, конечно, колхоз, что нож острый. А у нас среди зажиточных немало таких, которые в мироедстве не замечены, и против общества не пойдут.

– Хорошо, – отозвался Сырцов, – не будем стричь всех под одну гребенку. Если у вас есть такие совестливые кулаки, и общество за них ручается, то в порядке исключения можно и принять. Разумеется, со всеми теми ограничениями, о которых говорил Григорий Наумович. Но по общему правилу кулака в колхоз пускать нельзя!

– Чего ты нас кулаком запугиваешь! – отозвался кто-то из зала. – Неужто не справимся? Если колхоз крепкий, если проведена тракторизация сельхозработ, ничего кулак с таким колхозом не сделает. Переварим его, как миленького! Ему как раз, не вступая в колхоз легче всякие пакости делать, когда у него и дом, и амбары с зерном, и надел, и скота полно, плуги, косилки и прочее, – а так все это будет в колхозе!

– Нечего кулака в коллективы тащить! – резко выкрикнул Юозас Михайлович Варейкис. – Чужие это для нас люди, классовые враги. Не годится врагу ворота отворять! Надо не только не пускать кулака в колхозы, но и тщательно очистить от него уже созданные коллективы. А чтобы кулаки не путались под ногами у колхозного строительства, надо их выселять на хутора или отруба!

– Ерунду говоришь! – не выдержал Каминский. – Тебе ведь объясняли уже, что на хуторе кулак как раз сохраняет свою экономическую базу. А принимая его в колхоз, мы лишаем кулака возможности использовать средства производства для эксплуатации, да и ставим его под контроль колхозников, мешая ему заняться вредительством и террором.

Несколько удивил своей рассудительностью Николай Афанасьевич Кубяк, недавно назначенный наркомом земледелия РСФСР. Я был несколько скептического мнения о его политической и общей культуре, но здесь, видимо, сказалась его природная сметка и практичность:

– Нас товарищи пытаются убедить, – заметил он, – что коллективы в своем большинстве разваливаются потому, что это кулацкие коллективы, что их разлагает кулак и т.д. Это совершенно не так. Чаще разваливаются бедняцкие колхозы и даже организованные давно. И чего это мы всю проблему коллективизации села сводим к вопросу о кулаке, а? Я в этом вопросе по должности копался, и должен со всей ответственностью заявить, что действительно больные для колхозного движения вопросы совсем другие! – он покачал головой с укоризненным выражением на лице. – Два дня мы дискутируем о коллективизации и о колхозах, и никто до сих пор не отметил необходимости надлежащей организации хозяйства в коллективах!

Дождавшись, когда все в основном выговорятся, и страсти малость поутихнут, беру слово.

– Товарищи! Настоятельно предлагаю вам вернуться к словам наркома земледелия РСФСР о надлежащей организации производства в колхозах. В этом ведь корень дела! И чтобы этот вопрос двинуть вперед, предлагаю записать в проект резолюции конференции: созвать не позднее января-февраля 1929 года всесоюзное совещание по изучению опыта организации производства в сельскохозяйственных коллективах.

Предложение возражений не встречает, а Кубяк восклицает с места:

– Вот-вот, давно пора этим заняться!

– Теперь несколько слов о кулаке. Слушал я наши дебаты, слушал, и никак не мог понять – мы тут делом занимаемся, или так, лишь бы языки почесать? – ответом мне стал нарастающий ропот в зале заседаний. – Если мы собираемся дать конференции рекомендации о том, как поступить с кулаком, так для начала неплохо бы определиться, а кто такой кулак?

– Нашел, что спрашивать! Это все знают! – раздался громкий голос из глубины зала.

– А в резолюции конференции, и в законы, которые мы будем потом принимать, именно эти слова записать прикажете? – отвечаю на реплику, не скрывая, а, напротив, всячески подчеркивая сарказм. – Надо точно указать, кого мы считаем кулаком, а кого нет. Всех зажиточных крестьян будем в эту категорию записывать, или только тех, кто занимается ростовщичеством, всякими кабальными сделками, спекуляцией?

После этих слов в зале вновь поднялся шум и утихнувшие было дебаты разгорелись снова.

В результате горячих споров в проект резолюции было записано:

«Нельзя относить любых зажиточных крестьян к категории кулаков только на основании размера посева, количества рабочего и продуктивного скота, фактов аренды земли или найма батраков. К кулакам причисляются те из них, кто отвечает хотя бы одному из следующих условий: совершение на кабальных условиях таких сделок, как систематическое предоставление зерновых или денежных ссуд; сдача в аренду рабочего скота или сельскохозяйственного инвентаря так же на кабальных условиях; торговля зерном в размерах, заметно превышающих собственное производство».

Немало было сломано копий вокруг вопроса о так называемых кулацких колхозах.

– Как у нас частенько получается, товарищи? – негодовал Лазарь Шацкин. – Решают бедняки объединиться в колхоз. Так у них там одна лошадь и одна допотопная соха на два двора приходится. А рядом создает свою артель кучка зажиточных. У них и лошади добрые, и стальные пароконные плуги, и жнейки, и сеялки, и крупорушки, и сепараторы, а у кого еще и мельница. Смотрят они на бедняцкий колхоз и поплевывают свысока. Это же выходит полная дискредитация колхозного движения!

– И что же ты предлагаешь? – спрашивают его с места.

– Запретить к черту эти кулацкие колхозы! – отрезает Шацкин.

– На каком основании? – задают из зала резонный вопрос.

– Запрещать нельзя, – снова вмешиваюсь в спор. – Тут хитрее надо. Скажем, если в одной местности создано два коллектива, то все льготы по снабжению, по кредитам, по обслуживание МТС, по землеустройству и т.д., предоставлять только одному – тому, который больше по численности. А зажиточные и своими силами обойдутся, если не хотят вступать в коллектив вместе со всеми, на общих основаниях…

Однако наши дискуссии в комиссии по коллективизации были не единственной темой, которой жила партийная конференция. Пока мы заседали, страсти в зале Большого театра кипели тоже нешуточные. Хотя проблема хлебозаготовок не подошла вплотную к той критической черте, за которой потребовались бы чрезвычайные меры, близость этой черты ощущали все делегаты. У одних такая перспектива вызывала серьезные опасения:

– Те, кто видит самую большую опасность в образовании крестьянских хлебных запасов, и в возможности использования этих запасов для спекуляции на хлебном рынке, – заявлял с трибуны председатель СТО Рыков, – фактически тянут нас за демагогическими лозунгами оппозиции. Если мы не в состоянии взять эти запасы при помощи наших хлебозаготовительных организаций, то исключительно из-за неумения выстроить правильные экономические отношения с крестьянством.

Ему вторил Бухарин:

– Мы в состоянии через кооперацию по сбыту и по снабжению, по переработке сельхозпродукции, через нашу кредитную систему, привязать крестьянские интересы к обобществленному хозяйству. Таким образом, не только бедняк и середняк, но и зажиточный крестьянин, и даже кулак, окажутся втянуты в целую сеть отношений, переплетающих их хозяйство с государственным. Тем самым укрепится действительная смычка города и деревни. Если мы дадим крестьянину достаточные экономические стимулы и материальные средства для наращивания производства, и на деле продемонстрируем ему привлекательность различных форм совместного ведения хозяйства, то крестьянин постепенно сам придет к социализму без всякого давления, без всякого административного нажима.

– Возможности роста мелкого крестьянского хозяйства практически исчерпаны! – запальчиво возражал им Карл Янович Бауман, заведующий отделом ЦК по работе в деревне. – Все те мероприятия по подъему производительности, которыми с таким рвением мы занимаемся последние годы, дают очень малую и очень медленную отдачу. Где вы собираетесь взять дополнительные ресурсы, чтобы поднять заинтересованность крестьянина? Предлагаете вернуться к вашей идее увеличить импорт потребительских товаров и сырья для легкой промышленности? Но это значит – сорвать программу импорта машин и оборудования для технологической реконструкции нашего народного хозяйства! – воскликнул этот латыш с круглым лицом, украшенным небольшими усами, вперив в зал свой внимательный цепкий взгляд. – Есть только один выход из положения с хлебозаготовками – форсировать проведение коллективизации в деревне. Обобществленный сектор позволит нам значительно увеличить долю товарного хлеба и тем самым даст ресурсы для дальнейшего развертывания индустриализации.

Его не менее горячо поддержал Троцкий:

– Если мы не на словах, а не деле хотим социалистической реконструкции нашего хозяйства, нам пора перестать миндальничать с кулаком и терпеть его попытки раскачать хлебный рынок и вздуть цены. Объединение крестьян в производственные коллективы, действующие как составная часть нашего обобществленного хозяйства, единственно может дать гарантию устойчивого хлебоснабжения.

Ой, что-то многих партийных товарищей забирает тяга покомандовать крестьянами… Но дальше тему хлебозаготовок Лев Давидович развивать не стал, а съехал на другое:

– Перед нами стоят грандиозные задачи, невиданные по историческому масштабу. И чтобы решить их, чтобы утвердить превосходство социалистического строя в экономическом и техническом отношении, и тем самым дать революционизирующий пример пролетариям всех стран, нам нужно совершить беспримерный рывок вперед. Спрашивается, за счет чего мы можем, при всей нашей технической и культурной отсталости, совершить такой рывок? – ну, Троцкий опять смотрится орлом! Глаза горят, речь пламенная, шевелюра развевается (хотя уже малость поредела с революционных времен).

– У нас нет колоний, нам не дождаться больших кредитов от империалистов, а большая часть нашего хозяйства – это единоличник с сохой! Все, на что мы можем действительно опереться – это творческая энергия пролетариата, раскрепостив которую, можно поистине творить чудеса, не снившиеся и библейским пророкам! – похоже, Лев проснулся, и решил-таки ринуться в политические игры. Зря это он, зря. Но… взрослого человека уже не переделаешь.

– А достаточно ли мы сделали, чтобы вовлечь всю массу трудящихся в дело социалистического преобразования страны? Не только не достаточно, но просто до обидного мало! Что ходить далеко, если даже внутри партии процветает махровый бюрократизм, а внутрипартийная демократия сплошь и рядом зажимается. На местах рядовые партийцы еще могут сказать свое слово при выборах секретарей, а весь подбор руководящих кадров сосредоточился в руках узкой группы лиц, дела которых скрыты от партии и по существу находятся вне гласности и вне контроля со стороны партии. Мне могут сказать, что все важные назначения проходят через ЦК и через Политбюро. Но эти органы не в состоянии контролировать весь поток назначений. ЦК и Политбюро – это инстанции очень узкого состава, и они не просто не могут реально оценить достоинства и недостатки перемещаемых кадров, – в зале стал нарастать шум. Песни образца дискуссии 1923 года встревожили многих. Однако Лев Давидович не стал разворачивать призывы к демократизации партии и раскрепощению инициативы рабочего класса. Похоже, его стали больше беспокоить немного иные мотивы…

– Получается, что иногда и вовсе не поймешь, чем вызвано то или иное перемещение хозяйственных кадров, проводимое Секретариатом ЦК. И эта ситуация возникла отнюдь не случайно. Если большинство назначений в Москве проходит через товарища Угланова, то не может же он, даже вместе со всеми помощниками, досконально разобраться в деловых и политических качествах каждого ответственного работника. В результате Секретариат частенько просто штампует предложения, исходящие от руководства тех или иных ведомств. Но и в случаях, когда секретари ЦК реально вмешиваются в решение кадровых вопросов, бывает трудно понять их резоны, – Троцкий умерил пыл, с которым он говорил всего несколькими минутами ранее, но от этого его слова не стали меньше задевать тех, кого он помянул в своей речи.

– Если вместо деловых соображений при решении таких вопросов будут брать верх ведомственные интересы, то как же нам обеспечить железное единство воли, необходимое в проведении планового начала в нашем хозяйстве? Каждое ведомство, будь то наркомат, главк, синдикат или трест, отстаивает свои амбиции, свою коммерческую выгоду. А общегосударственные интересы Советской Республики при этом отодвигаются в сторону как нечто, вроде бы, малозначащее. Все хозяйственные ведомства должны недвусмысленно направляться на решение общих задач, диктуемых пятилетним планом, и все распределение ресурсов должно быть подчинено этой цели! – о, Лев уже и экономическую политику затронул. И то, что он стал предлагать, не очень-то мне понравилось.

– А для этого надо покончить с ценовой стихией, с увлечением синдикатами и трестами ловлей рыбки в мутной воде коммерческого интереса. Синдикаты должны стать прямыми проводниками государственной экономической политики, в том числе и в области цен. Надо покончить с недальновидным пренебрежением к научно-исследовательским и опытно-конструкторским работам, развернуть, наконец, необходимую сеть исследовательских институтов, заводских конструкторских бюро и опытовых производств, обеспечив их финансированием, как со стороны синдикатов, так и со стороны наркоматов и государственного бюджета Республики, – ну, кто бы сомневался. Интересы своего ведомства Троцкий тоже не забыл. Хотя в этом он, пожалуй, целиком прав.

После выступления Троцкого, поскольку главные ораторы от «правых» уже использовали трибуну, в бой ринулся Угланов – тем более что Лев Давидович помянул его персонально.

Речь Николая Александровича Угланова была горячей – не менее пылкой, чем выступление Троцкого, хотя начинал он говорить в очень спокойной манере. Проведя рукой по пышным темным усам, секретарь ЦК лукаво улыбнулся и произнес:

– Нас тут товарищ Троцкий призывает всемерно укреплять плановое начало. Кто бы спорил! Вот только негоже забывать, что наше плановое хозяйство может прочно опираться только на фундамент, заложенный ленинской новой экономической политикой. И потому не слишком умно нападать на коммерческий расчет и самостоятельность синдикатов и трестов, ибо без этого невозможно овладение рынком. Наш рынок все еще зависит от стихии крестьянского хозяйства, и возомнить, что мы уже можем диктовать ему свои условия, было бы слишком самонадеянно. Взаимодействие с крестьянским рынком возможно только на началах экономической заинтересованности! – я и не сомневался, что Угланов будет защищать обычные установки «правых». – Без этого нельзя надеяться на рост кооперативного сектора в сельском хозяйстве. Или Лев Давидович мечтает о том, как бы загнать крестьян в коллективы велением начальства? Нет более верного способа подорвать экономическую смычку города и деревни! – Николай Александрович уже начал заводиться, голос его звучал все громче и решительнее.

– Не забыл товарищ Троцкий вознести хвалы творческой инициативе пролетариата. Что же, дело хорошее. По ведомственности прошелся, по бюрократизму. Тоже вроде все верно, – и тут Угланов окончательно оставил попытки сохранить спокойный тон и резко форсировал голос. – Слышали мы уже такие речи! Не забыли еще, как оппозиция пыталась нас всем этим шпынять в 1923 году, да и по сей день фракционные левацкие группки продолжают петь те же песни, обвиняя партийное руководство чуть ли не в перерождении. Может быть, хватит?! – шум в зале вспорхнул вспугнутой стаей птиц. – А сам Троцкий, что, не защищает ведомственные амбиции, когда требует увеличения расходов на науку, не считаясь с рамками нашего бюджета? Прежде, чем критиковать бюрократизм у других, не мешало бы и на себя оборотиться! Странно слышать из его уст полуанархические рассуждения, ставящие, по существу, под сомнение централизованное партийное руководство, и в то же время призывы к укреплению планового централизма. Как это умещается в одной голове – решительно не понимаю!

Среди делегатов нашлись те, кто симпатизировал «левым» вообще и Троцкому персонально. Так что дискуссия запылала достаточно ярким пламенем.

Требованиям сторонников «правых» повернуться лицом к селу и укрепить экономическую заинтересованность крестьянства дополнительными поставками товаров, расширением кредита и увеличением заготовительных цен, «левые» противопоставили свои требования. Они предлагали запретить частную торговлю хлебом, обсуждали идеи так называемого самообложения крестьян (когда сельский сход устанавливает обязательства по продаже зерна для зажиточной части села), с тем, чтобы ввести обязательные хлебные поставки.

Не обошли стороной дебаты и вопрос о бюрократизме, тем более что этот вопрос значился в повестке дня партконференции. Председатель ЦКК КПУ(б) Затонский с пылом нападал на тех, кто не придает значения вовлечению трудящихся в управление государством, и даже принципиально отворачивается от поиска наилучших форм прямого народовластия.

Многие выступления делегатов, представлявших местные парторганизации, в обязательном порядке содержали обращенные к руководству просьбы увеличить централизованные капиталовложения, чтобы построить в их местности тот или иной завод. Некоторые при этом уже пытались сформулировать и общий лозунг повышения темпов роста промышленности.

С резкой отповедью таким взглядам выступил нарком финансов. Сокольников указал на имеющееся перенапряжение бюджета, которое и без того является недопустимым. А любые дополнительные требования могут вообще развалить всякую финансовую сбалансированность в народном хозяйстве.

Мое выступление на конференции сводилось только к тому, чтобы отстоять выработанный в комиссии по коллективизации проект резолюции. Ни о ценах, ни о синдикатах, ни о бюрократизме говорить не стал – и так было ясно, что эти вопросы будут решаться не речами с партийных трибун. А выставлять свою позицию напоказ означало нажить себе неизбежных недоброжелателей.

На фоне разгоревшейся дискуссии речь Председателя Совнаркома выглядела образцом взвешенности и деловитости. Сталин сознательно избрал для себя позицию прагматика, ориентированного на решение конкретных вопросов. С этой позиции он мягко пожурил и «правых», и «левых», чем привлек к себе симпатии большинства делегатов. Внимательно наблюдая за президиумом конференции, я не мог не заметить, что Иосифу Виссарионовичу не понравились открытые политические демарши Троцкого и Угланова. Такие выступления с развернутыми знаменами могут иметь только одну рациональную цель – привлечь под эти знамена как можно больше сторонников. Понятно, что председателя СНК такая перспектива отнюдь не прельщала.

– Тут товарищи много дебатировали насчет хлебозаготовок, – размеренно бросал он слова в зал. – А услышали мы, что «справа», что «слева», хоть одно конкретное предложение, кроме тех, которые уже давно были отвергнуты партией? Нет, не услышали, – и Сталин, делая паузу, сокрушенно покачал головой.

– Много копий сломали насчет бюрократизма, – продолжал Иосиф Виссарионович, – и опять же, кроме взаимных упреков не видно было никаких деловых предложений. Раз уж так обстоит дело, надо вынести этот вопрос на суд всей партии. А для этого – развернуть широкую кампанию большевистской критики и самокритики, с тем, чтобы невзирая на лица, вскрыть наши язвы, болячки и недостатки, и наметить пути их устранения. Что же касается кадровой политики Секретариата ЦК, которую тут осыпали упреками, предлагаю принять меры по укреплению обоснованности кадровых решений. С этой целью, думается, надо ввести проверку деловых качеств кадров, предлагаемых на партийные, хозяйственные и административные посты, через ЦКК-РКИ. И без их заключения никаких решений по кадровым вопросам не принимать.

На фоне стычки противоположных крыльев партии предложения Сталина прошли легко и практически без дебатов. Сумел он протащить свою линию и в кадровых вопросах. На состоявшемся после конференции Пленуме ЦК ВКП(б) Угланов был снят с должности секретаря ЦК, с тем, чтобы «сосредоточиться на руководстве Московской парторганизацией», как сформулировал Иосиф Виссарионович. Чтобы уравновесить недовольство «правых» таким шагом, было также решено перевести Троцкого из членов в кандидаты в члены Политбюро, под тем предлогом, что Лев Давидович от систематической работы в Политбюро самоустранился. Сокольников был снят с должности наркома финансов и переведен на работу заместителем председателя правления Госбанка. Это был тревожный звонок. Неужели Сталин, как и в моем прошлом, все же поддастся настроению форсировать темпы промышленного рост сверх наметок пятилетки?

Глава 24

Осень

На прошедшем после XVI партконференции Пленуме ЦК ВКП(б) мне удалось решить один серьезный вопрос – протащить решение о повышении на 1929 год конвенционных закупочных цен на зерно. Естественно, «левые» выступили против, да и большинству это предложение не очень-то понравилось. Сработала другая половинка моего предложения – одновременно поднять размер сельхозналога на зажиточную часть села и ставки налога с оборота при продаже хлебопекарных изделий, не относящихся к предметам массового спроса. Против этого высказались уже «правые», и в целом предложенное мною решение стало выглядеть как компромиссное – и нашим, и вашим, – чем большинство, после бурных дебатов, и удовлетворилось.

Под эту сурдинку прошло решение и о повышении регулируемых оптовых и розничных цен на наиболее дефицитные товары массового спроса. Раз уж мы больше платим крестьянам за зерно и увеличиваем их денежный спрос на предметы потребления, то придется и цены на эти товары приподнять. Иначе расцветут черный рынок, перекупщики, спекуляция и все прочие прелести. Нехотя, но и на это Пленум дал согласие. Итак, появление карточек и огромных «хвостов» в магазины удалось отодвинуть еще на один год…

Ход хлебозаготовок не радовал, но и поводов для паники не давал. Созданный, в том числе и за счет закупок у частника, добавочный товарообменный фонд для хлебозаготовок позволил главные наши нужды по зерну обеспечить. Стимулирование посевов технических культур (что обеспечило частичное импортозамещение), позволило заметно сократить потребность в хлебном экспорте. Хлеба хватало. В обрез, – закрома Госрезерва так и остались почти пустыми, – но хватало. Однако оборотной стороной этого успеха были добавочные бюджетные ассигнования на все меры по расширению посевов, подъему урожайности, поощрению хлебосдатчиков, и по росту производства технических культур. Если присовокупить еще и немалый рост финансирования капитальных вложений, то чуть ли не истерика, случившаяся с Сокольниковым на партийной конференции, понятна. Сбалансировать бюджет удалось только за счет увеличения эмиссии. И на Пленуме ЦК Сокольников сам потребовал своей отставки. А вот то, что она была принята, было скорее не к добру…

На работе, от сотрудников Всероссийского текстильного синдиката, узнал любопытную новость. Сразу несколько частных швейных предприятий обратились к ВТС с предложением авансировать закупки синдикатом хлопкового, льняного, шелкового и шерстяного сырья в будущем году под гарантированное расширение поставки тканей из этого сырья. Глава финансового отдела ВТС не поленился зайти и поделиться этой новостью, чтобы задать сакраментальный вопрос:

– И как на это ответить?

– Вам что, деньги не нужны? – отвечаю вопросом на вопрос. – Сумеете через Льноцентр и прочие кооперативные объединения увеличить контрактацию посевов на будущий год?

– Наверное… – пожимает плечами мой собеседник.

– Тогда соглашайтесь! И для вас расширение сырьевой базы лишним не будет при нынешней-то недогрузке мощностей, и для нашей экономики лучше, если частник контрабандой хотя бы часть ткани из-за границы тащить не будет, а купит у вас.

Но сразу после конференции, не скрою, меня на какое-то время больше волновали не эти вопросы, а отношения с сослуживцами. Оказалось, что и мои сотрудники в ВСНХ, и коллеги Лиды в ОГПУ обижаются. И озвучила эти обиды пожилая, из «бывших», настоящий виртуоз пишущей машинки из нашей канцелярии:

– Виктор Валентинович, примите во внимание – по вашему поводу многие служащие выражают немалое недовольство.

– Что еще случилось? – поневоле всполошишься. Дел невпроворот, а тут еще среди собственных подчиненных какая-то буза назревает.

– Обижаются, что вы уже второй раз крестины младенца зажимаете, – пояснила пишбарышня (впрочем, в обиход уже все шире входило слово машинистка). Меня улыбнуло это простонародное «зажимаете» в устах дамы, воспитанной старой гимназией и пансионом благородных девиц. Явно с чужого голоса транслировала.

Рождение дочки мы с Михаилом Евграфовичем отметили, как полагается. Я притащил бутылочку «Абрау-Дюрсо», хлопнули пробкой в потолок, поздравили Лиду, выпили-закусили. Тесть потом на радостях приберегаемый коньячок раскупорил.

– Для какого случая еще хранить, как не для такого? – пояснил он, разливая янтарную жидкость по маленьким хрустальным рюмочкам. Вот тогда и обговорили, как дочку-то назвать. Так и оказалась она у нас Наденькой, Надеждой.

Конечно, наутро на работе обратили внимание на мой внешний вид после принятия внутрь столь приятных жидкостей (знали уже, что алкоголь употребляю очень редко и помалу), да и факт рождения ребенка для них в тайне не был. И что же тогда получается – я от коллектива отрываюсь? Занеслись вы, товарищ начальник, в заоблачные выси, а к простым труженикам ВСНХ уже не снисходите?

Что интересно, в ОГПУ обиделись точно также, и что характерно – именно на меня, а не на Лиду, хотя постоянный сотрудник у них как раз она. Хотя, конечно, кто же должен по такому случаю проставляться, как не счастливый отец – Лиде так и вовсе сейчас ни капли спиртного нельзя.

По тогдашним обычаям никаких банкетов на работе не устраивали – за такое и уволить могли, а уж из партии вылететь – в два счета. Пригласить сослуживцев домой? Но квартира в Большом Гнездниковском не слишком хорошо была приспособлена для этого. Запихнуть в нее, пожалуй, можно было и человек пятнадцать гостей, но устраивать празднество, когда в доме два маленьких ребенка, не слишком-то удобно. Снять кабинет или небольшой зал в каком-нибудь ресторане? Несмотря на вполне приличную по нынешним меркам зарплату, это все же слишком дорогое удовольствие.

Выручил меня Феликс Эдмундович. Когда мы с ним увиделись после партконференции, он извиняющимся голосом произнес, после обычных приветствий:

– Совсем я замотался… Слышал, у вас дочка родилась? Мои поздравления! – и поинтересовался: – Как назвали?

– Надеждой. Только я и не знаю, радоваться или плакать.

– А что так? – забеспокоился Дзержинский, несмотря на то, что последние слова были произнесены с улыбкой.

– Так надо же это событие отпраздновать! А сотрудники мои, и здесь, и коллеги в ОГПУ, на меня обиду заимели, что в гости их по такому тожественному случаю не зову. Вот только где собрать такую прорву народа – не представляю, – и я со вздохом развел руками.

– Вопрос вполне можно разрешить к всеобщему удовлетворению, – усмехнулся мой начальник. – Софья Сигизмундовна как раз домой с дачи перебралась, из Калчуги. Дом там немаленький и, считай, пустует. Вот там всех и собирайте.

– Спасибо, Феликс Эдмундович! – искренне поблагодарил я. – Но как же я туда гостей привезу? Да еще еды и напитков на немалое число людей…

– Не беспокойтесь, – легонько шевельнул кистью руки Дзержинский, – этим ХОЗУ ОГПУ может заняться. Все, что надо, привезут, и автомобиль выделят, чтобы от станции Усово гостей доставить. Там недалеко, в несколько рейсов всех и перевезут. Вам останется только счета оплатить. Впрочем, закупить можете все по своему выбору, а за ХОЗУ будет только доставка и сервировка. Обслуживающий персонал все равно там, при даче.

Хоть и не гулянка в ресторане по-нэпмански, но этот банкет влетел мне в копеечку. Больше, чем в месячную зарплату. Но труднее всего было уговорить Лиду присоединиться к нашему застолью. В конце концов, я заранее вызвал машину из гаража ВСНХ и отправил ее с двумя детьми на дачу Феликса Эдмундовича вместе с Софьей Сигизмундовной, взявшейся помочь моей жене присмотреть за детьми.

Подходила к концу золотая осень, но деревья еще не полностью лишились своего красновато-желтого наряда, светило солнышко, и, в отличие от грядущей унылой ноябрьской поры, это создавало приподнятое настроение.

Дача Дзержинского оказалась одним из особняков, принадлежавших до революции семье и родственникам нефтепромышленника Зубалова. Зубаловские особняки, рассыпанные невдалеке от станции Усово по берегам речушки Медвенка, облюбовали так же Микоян, Бухарин, Сталин, Ворошилов…

Большинство гостей прибыло по железной дороге: небольшой старенький паровоз, тащивший четыре вагончика (некогда относившиеся к 3-му классу), совершал на тупиковую станцию Усово от станции Немчиновка всего два рейса в день – туда и обратно. Станции, как таковой, пока не было (строительство маленького домика для нее только-только разворачивалось), а ее функции выполнял снятый с колес товарный вагон, стоявший рядом с путями. Как и было обещано, автомобиль ГПУ быстро перебросил всех приехавших на станцию к дачному особняку.

Компания на даче у Феликса Эдмундовича в это осеннее воскресенье собралась весьма разношерстная. Поздравить нас с Лидой прибыли и сановные большевики с дореволюционным стажем, и старые специалисты, достигшие немалых чинов еще в царское время, и молодые выпускники комвузов, и бойцы невидимого фронта из ОГПУ. Впрочем, вопреки ожиданиям, спецы из ВСНХ отнеслись к присутствию на торжествах чекистов довольно спокойно, хотя, конечно, дружелюбием с их стороны и не пахло.

Примерно через час после начала застолья к нам непрошеными гостями заглянули Бухарин и Микоян, дачи которых располагались неподалеку. Анастас Иванович даже шутливо изобразил обиду:

– Что же ты, Виктор Валентинович, нас позвать забыл?

– Вас пригласи, так и весь ЦК в гости звать придется, и весь Совнарком! – в таком же шутливом тоне отвечаю ему. – А попробуйте-ка устроить банкет для ЦК и Совнаркома на мой партмаксимум!

Лида, устроив детей в одной из спален на втором этаже, выбрав ту, куда менее всего доносился шум из большого зала первого этажа, где собрались гости, присоединилась к нам. Попытка жены кого-то из приглашенных напроситься взглянуть на детей была пресечена Лидой в зародыше:

– Нечего их в спальне тревожить! Сейчас вынесу по очереди посмотреть – и довольно на этом! Только не надо слишком бурно восторги выражать – ни к чему, да и детей напугаете.

Без восторгов, конечно, не обошлось, хотя ни громкие возгласы восхищения, ни хлопки вылетавших к потолку пробок от шампанского детей не напугали. Ленька отнесся ко всему с олимпийским спокойствием, лишь озираясь вокруг любопытными глазенками, а Надя так даже и не соизволила проснуться.

Отгуляв это празднество, и отправив гостей восвояси, мы с четой Дзержинских остались ночевать на даче, решив с утра выехать в Москву на автомобилях.

Этот хлопотный день остался позади, но остался, как потом оказалось, не без последствий. Присутствовавшая среди гостей секретарь Концессионного комитета ВСНХ Варвара Эдуардовна Лозицкая, бывшая замужем за одним из заместителей наркома внешней торговли, решила, если так можно выразиться, взять шефство над моей женой. Однажды, возвратившись с работы, как обычно, с немалой задержкой, я застал дома Лиду за чаем с Варварой Эдуардовной.

– Хорошо, что я вас дождалась, Виктор Валентинович! – воскликнула она. – Вы должны помочь мне уговорить Лидочку.

– На что? – резонно интересуюсь у сорокалетней дамы.

– Ну, как же! – последовал странный жест, как будто она хотела всплеснуть руками, но затем в последний момент все же сдержалась. – Пока Лида не выходит на работу, ей нужно срочно решить проблему с гардеробом. Молодая женщина, жена ответственного работника, должна больше следить за своей внешностью… – видя не очень-то довольный взгляд Лиды, искоса брошенный на нее, секретарша тут же уточняет:

– Разумеется, я не предлагаю бросаться во все тяжкие и подражать безумных прихотям нэпмановских дочек, жен и содержанок! – при последнем слове она картинно поджимает губы. – Но зачем же уродовать себя обносками? Лидия Михайловна! – тут она переходит на строгий официальный тон. – Вы просто обязаны выглядеть пусть скромно, но элегантно. И конечно, не с Петровки же вам одеваться. Там все такое вульгарное… – в ее голосе прорываются томные нотки. Похоже, ей все-таки хотелось бы и самой прикоснуться к этому самому «вульгарному», но – положение обязывает. Жене советского сановника не пристало…

Лозицкая явно почитает себя светской львицей. Шляпка, платье, туфли, и висящее в прихожей на вешалке пальто – все на самом деле не кричащее, но весьма дорогое и заграничного происхождения. Не спутаешь, в каком наркомате ее муж работает. И ее покровительственно-менторский тон, от которого и меня, и чувствуется, Лиду тоже, малость коробит. Но некоторый резон в словах секретарши есть. За последние три года Лида совсем не приобретала новой одежды, и лишь перед рождением Леньки я кое-что на нее прикупил, поскольку в старых вещах по понятным причинам оказалось тесновато. И с платьями, и с обувью, действительно, надо было что-то решать. Починка и перелицовка уже не спасали дело.

Между тем Варвара Эдуардовна продолжала:

– Поскольку привезти вам, милая, что-нибудь модное из Лондона или из Берлина будет довольно хлопотно, да и неизвестно, когда будет оказия и сколько это займет времени, я дам вам рекомендацию в хорошее ателье. В очень хорошее! – она воздела вверх указательный палец. – Неплохих ателье не так уж и мало, – и дама начала перечислять: – ателье Нефедовой, Деллоса, Коппар, сестер Колмогоровых… И все же это не наш уровень. Уж тем более, мы с вами не потащимся в эти нэпмановские заведения, всякие там «Мезон де люкс» на Петровке или «Сан-Риваль» на Покровке, да, милочка? – тон ее сделался мягким и доверительным.

– Вот многие восторгаются – «Ах Ламанова, ах модель от Ламановой!». Да… Ламанова – это имя. Но сейчас Надежда Петровна мечется между театральной богемой, – между прочим, у нее одевается жена Луначарского, – и попыткой угодить новым веяниям, создавая примитивы. Нет, нам этого решительно не нужно! – Варвара Эдуардовна сделала строгое лицо. – Я отведу вас к моей тезке, Варваре Каринской. У нее здесь, совсем рядом, на Тверском бульваре, ателье Houte Couture и прелестный чайный салон. И Варвара Андреевна делает такую замечательную вышивку… – Лозицкая мечтательно закатила глаза, но тут же спохватилась и вернула их на место.

– Кстати, – вновь оживилась она, так и не дав нам с Лидой возможности вставить хоть слово, – В этом году стали выходить вполне прилично изданные журналы мод – «Искусство одеваться» и «Домашняя портниха». Я прихватила с собой несколько номеров. Там можно посмотреть самые последние модели из Парижа, и одновременно выкройки чего-нибудь простенького, что можно сообразить для домашнего ношения…

Когда журналы были извлечены из сумки Варвары Эдуардовны и стали предметом разглядывания, Лида немного оживилась и даже сумела высказать что-то, нарушив монополию своей гостьи на поток речи. В конечном итоге, согласие на визит в салон Каринской было получено. В этом вопросе я поддержал неугомонную секретаршу – неужели я не могу одеть свою жену удобно и красиво? Обувная мастерская – тоже не проблема. Да и готовые туфли купить можно – на той же Петровке, или в ГУМе вполне широкий выбор, в том числе и импортных моделей.

Домашние хлопоты, хотя и добавляют забот, но есть в них что-то приятное, черт возьми. После посещений салона Каринской Лида обзавелась новыми платьями, у нее появилось простое, без меха, но чертовски элегантно смотрящееся на ней пальто. И – можете не поверить – у нее даже настроение стало явно более приподнятым. Я был очень доволен, что нам подвернулась такая вот Варвара Эдуардовна, и нам вместе удалось подвигнуть жену заняться своей внешностью.

Однако верно говорят, что бывших чекистов не бывает. Как-то вечером, вернувшись с работы домой, и против обыкновения – без задержки, открываю дверь и застаю жену в прихожей, кладущей телефонную трубку на рычаги.

– Что, Мессинг опять на работу зазывает? – спрашиваю. Лида ведь теперь сидит дома: уж с двумя-то малышами на работу не попрешься. А от прислуги она категорически отказывается. Вот упертая!

– Нет, это я Артуру Христиановичу звонила, – отвечает супруга.

– Артузову? – переспрашиваю малость удивленно. Это все же другой отдел, и такие контакты не то, чтобы вовсе запрещены, но не приветствуются, скажем так. И это понятно – не должна информация о работе того или иного подразделения гулять слишком широко, даже и в стенах самого ОГПУ.

– Не беспокойся, – с лету ухватывает причину моих сомнений жена, – это с нашими служебными делами не связано. Это по поводу ателье.

– Ателье? – совсем ничего не понимаю. – Где ателье и где КРО? Какая связь?

– Так пока сидела в салоне у Каринской, такой болтовни наслушалась, – начинает объяснять она. – И не только о рюшечках, шляпках да булавках. Там ведь жены очень высокопоставленных руководителей бывают, – ну да, а сама она кто? – Жены наркомов даже, их заместителей, военных в больших чинах. И треплются без зазрения совести о служебных делах своих благоверных! – у нее в голосе прорезается нешуточная злость. – Даже если там какой-нибудь специальный человечек не подсажен, то одна по секрету шепнет другой, та – третьей, и пошло-поехало…

– И что Артузов?

– Обещал сразу после рабочего дня прислать человека, сразу, как тот освободится, которому надо все это обсказать. Ввести в курс дела, – пояснила жена.

Действительно, не прошло и получаса, как задребезжал поворачиваемый в двери механический звонок. Прибывший от Артура Христиановича сотрудник оказался нам хорошо знаком.

– «Дед»! – воскликнула Лида, пошедшая открывать, обрадовавшись появившемуся перед ней старому знакомому. На этот раз «дед» выглядел не заправским шофером, а походил скорее на руководящего работника средней руки. Добротное, солидное, но не слишком дорогое пальто, такой же костюм, рубашка с галстуком…

Войдя и поздоровавшись, посетитель тут же среагировал:

– Поздравляю с детишками! – и, прежде чем приступить к делу, задал несколько непременных вопросов: «а сколько им уже?», «а как зовут?»…

Затем, выслушав рассказ встревоженной Лиды, «дед» (так и не захотел раскрывать инкогнито!) побарабанил пальцами по столу и сказал:

– Понятно. Проблема есть, и не сказать, чтобы совсем уж новая. Вот что делать с этим, не вполне ясно. Пропесочить всех ответственных, чтобы не разбалтывали дома про свои служебные дела?

– Не просто пропесочить, а по конкретным фактам, – дополняю его. – Подтянуть гайку по партийной линии, и пусть жену воспитывает, если не хочет вовсе из кресла вылететь.

– Это все равно гарантий не дает, –машет рукой «дед». – Нам что, все эти салоны да ателье прикажете своей агентурой нашпиговать, чтобы было кому языки у дамочек вовремя придержать?

– Так придется, – усмехаюсь в ответ. – Тут главное – не в дамочках. Главное – отследить, не отлавливают ли чьи-то ушки, из работников тамошних, или из завсегдатаев, эту болтовню целенаправленно.

– Выявить и перевербовать? – согласно кивает «дед». Смотри, какой продвинутый! Смекнул, что лучше не арестовывать, а именно перевербовать.

– Зачем так грубо? – снова усмехаюсь. – Посадить кого-нибудь из слишком болтливых дамочек на крючок, и пусть продолжают трепать язычком, но не что попало, а что надо!

– Дезу сливать? – он сразу схватывает идею. – Да, чистенько получится. Ох, и сложная же эта идейка будет в конкретной разработке, – он сокрушенно покачал головой. – Вот не было печали…

Перед уходом контрразведчик поинтересовался:

– Стрельбу не забросили?

– Какая уж тут стрельба… – жена махнула рукой. – Сами видите, вся в заботах. А вот мужу пострелять пришлось.

Слышал, слышал, – кивнул «дед», – и, прежде чем попрощаться, сказал с нажимом:

– Все-таки не забрасывайте совсем. Вот ведь, пригодилось же.

Между тем дела ОГПУ занимали не только мою жену. Операция сектора экономической разведки ИНО ОГПУ по созданию подставных фирм в преддверии грядущего всемирного кризиса вступила в решающую фазу. Часть фирм, созданных нашими разведчиками в Западной Европе, на Балканах, в Турции и в ряде других стран, перемещалась в США, некоторые создавались сразу там. Их было немного – всего-то десятка полтора, ибо на большее не удалось наскрести ни денег, ни подготовленных кадров. Начался процесс выявления активов, перспективных для успешной спекуляции в условиях обвала фондового рынка, и материальных активов, перспективных для захвата или выкупа. Меня привлекли как эксперта со стороны ВСНХ, и свою лепту вносил сектор научно-технической разведки, который консультировался со спецами из Госкомитета по науке и технике.

Занимали меня и вести с полей. Не только хлебозаготовки, о которых уже сказано немало. Пришли новости и из Геологического комитета. Как обычно: лучше, чем опасался, но хуже, чем могло бы быть.

Звонок Николая Михайловича Федоровского застал меня в конце рабочего дня, когда я уже собирался домой:

– Есть! – почти закричал он в трубку, торопливо представившись, да так, что я поначалу не разобрал, кто мой собеседник. – Обручев отыскал хорошую россыпь. По предварительным прикидкам – в несколько раз богаче уральской!

Осторожный директор Института прикладной минералогии и член Геологического комитета ВСНХ не называл ни местоположение найденной россыпи, ни что именно из полезных ископаемых там обнаружено. Но, будучи немного в курсе обстоятельств, связанных с работой экспедиции Сергея Владимировича Обручева, я догадался, что речь идет об алмазах.

На следующий день, в нетерпении, желая узнать подробности, я с утра зашел к председателю Геолкома Мушкетову и в его кабинете застал Николая Михайловича. Поздоровался с присутствующими. Федоровский кивнул головой этак вбок:

– Вот, знакомлю начальство с результатами. Заодно и вы послушайте, если интересно.

– Конечно, за этим и пришел!

Дмитрий Иванович, как хозяин кабинета, не преминул предложить:

– Прошу садиться!

Чинно расселись, и Федоровский продолжил свой рассказ. Итак, на реке Мархе найдено рассыпное месторождение алмазов. Доля чистых, ювелирного качества, далеко не столь велика, как на Красновишерском месторождении, но зато их там значительно больше.

– А коренное месторождение нашли? Кимберлитовую трубку? – не выдерживаю и перебиваю рассказчика.

– Пока нет, – с сожалением ответил Николай Михайлович.

Это, конечно, плохо. Трубка дала бы существенно больше добычи. Но, с другой стороны, с рассыпного месторождения взять алмазы в летний сезон не сложнее, чем то же золото. А вот организовать в глухом углу Якутии (которая и сама по себе – глухой угол) масштабные вскрышные работы, наладить технологию обогащения алмазоносной породы и обеспечить извлечение из нее желанных камушков – тот еще геморрой…

– Какие вести от Архангельской экспедиции? – продолжаю интересоваться у Федоровского.

– Ничего обнадеживающего, – энтузиазм Николая Михайловича немного сник. – Никаких находок, которые указали бы на алмазы, на поверхности нет. Разведочное бурение дало кое-какие косвенные признаки. Но, как бы это сказать точнее… – последовала секундная пауза, – весьма туманные.

Печально, конечно. Но что же ты хотел? Чтобы все само упало в руки? Да и найдут кимберлитовую трубку – и что? Даже в мое время разработка месторождений в долине Золотицы оказалась делом весьма трудноподъемным, а уж теперь…

Да, тяжело отдавали недра свои тайны. При разведке колымского золота опять погибли люди – уже в преддверии осени, на обратном пути, столкнувшись с таежным пожаром. Уйти от огненного вала сумели не все. Один, глотнув дыма, потерял сознание. Другой, пытаясь вытащить упавшего, попал под падающие сверху горящие ветви, и получил сильнейшие ожоги, оказавшиеся смертельными…

Но что же делать? Не будет валютных резервов, придется платить зерном, которого только-только хватает на внутреннее потребление. А это тоже людские жизни… В моей истории нехватка зерна для экспорта была одним из факторов, спровоцировавших силовое решение вопроса о коллективизации. Этого надо избежать – во что бы то ни стало.

После работы, вернувшись домой, застаю там нового человека. Дама, лет сорока с хвостиком, красотой не блещет, хотя отталкивающей ее тоже не назовешь. Очень опрятная и аккуратная, хотя бедностью от нее тянет за версту, несмотря на все попытки сохранить лицо.

– Вот, Мария Кондратьевна, разреши тебе представить, – это мой зять, Виктор Валентинович Осецкий, работник ВСНХ, – кивнул в мою сторону Михаил Евграфович. Ого! Это меня ей представляют, а не ее – мне. Кто же она тогда такая? Этот вопрос заинтересовал меня настолько, что я даже не стал поправлять тестя: ведь сейчас, после женитьбы, я официально стал Осецкий-Лагутин.

Тесть поспешил развеять мои недоумения, не дожидаясь вопросов:

– Виктор, а это – Мария Кондратьевна Поляницына. Она до революции работала секретарем в моем книгоиздательском заведении в Самаре. А теперь вот осталась без занятия, приехала в Москву и ищет места, – по-старорежимному сформулировал ее проблемы Лагутин. – Меня вот разыскала по старой памяти.

– С местами сейчас проблем вроде бы и нет, – тут же отзываюсь на озвученную тестем проблему, – но ведь не на стройку же ей идти? А вот с канцелярской работой гораздо более туго, – и, обращаясь к нежданной гостье, спрашиваю:

– Кроме секретарской работы, какие-нибудь навыки еще имеете?

– Какие там навыки, – машет рукой Мария Кондратьевна. – Последние годы все больше прислугой приходилось перебиваться у нэпманов да спецов при должностях. Даже поломойкой, бывало, работала. Стряпала, стирала, шила, уборкой занималась…

– Машенька, – голос Лагутина вдруг сделался необычайно мягким и вкрадчивым, – а за детьми вам ходить приходилось?

У меня на языке вертелся тот же самый вопрос, но тесть меня опередил.

– Всяко приходилось, – закивала бывшая сотрудница Михаила Евграфовича, – и с детишками немало довелось понянчиться.

Голос ее при этих словах как-то потеплел, морщинки на лице разгладились, а на губах заиграла легкая улыбка.

– Машенька, дорогая, – разливался соловьем Лагутин, если бы ты согласилась помочь Лидочке с детьми… Ей одной тяжело, а уж о том, чтобы вернуться на работу – и речи нет, а ведь тянет ее туда, я же чувствую.

– Так я с радостью, – откликнулась Мария Кондратьевна, – да вот только в сомнении: не стесню ли вас?

– Ни в коем случае! – тут же откликаюсь, видя, что некая тень сомнения набежала на чело моего тестя. – Михаил Евграфович, – обращаюсь уже к нему, – можно ведь даму в мою съемную комнату подселить, в Малом Левшинском, к Евгении Игнатьевне. Не так уж тут и далеко, с утра и после работы мы и сами управимся, а Марию Кондратьевну можем отпускать, чтобы ей, на ночь глядя, не тащиться.

В общем, полное согласие было достигнуто – и насчет самого факта поступления в домашние работницы, и насчет членства в профсоюзе, заключения договора, – все честь по чести. Оставалось уговорить Лиду, которая хлопотала в данный момент на кухне.

Нелегко нам это далось, скажу прямо. Решающую роль сыграло то, что Лида знала секретаршу отца еще девочкой, по Самаре, и была с ней в довольно свойских отношениях. Напирали мы с Михаилом Евграфовичем, не сговариваясь, вовсе не на то, что молодой маме нужна прислуга, а на то, что другим путем пристроить Марию Кондратьевну никак не получается. Под напором этого аргумента моя жена, наконец, сдалась. Уф, вся спина взмокла, пока дожимал…

А то ведь меня – именно меня, а не Лидочку, – затерроризировали Мессинг с Трилиссером, выспрашивая, когда она, в конце концов, выйдет на работу. У них без нее, видите ли, вся аналитика стоит, и с места сдвинуться не хочет. А уж когда сам Феликс Эдмундович поинтересовался: как дела у моей супруги, как здоровье малышей, не трудно ли ей с ними… и как скоро она выйдет на работу? Вот тут меня пробрало. Меня в этот аналитический отдел так не зазывали, как мою жену, хотя я же видел то впечатление, что производил своими выкладками. Что же она для них такое сотворить сумела? Но стальная чекистка служебными тайнами со мной не делилась.

Однако даже эта тяжелая артиллерия не могла свернуть Лиду с позиций и заставить нанять домработницу. Так что Марию Кондратьевну нам ангелы небесные принесли, не иначе…

Глава 25

Песня о встречном

Пикировка партийных группировок на XVI партконференции, вопреки моим опасениям, так и не переросла в решительное сражение. Взаимные обвинения в уклонении от генеральной линии не нашли отражения в принятых резолюциях. Там нашлось место лишь одной обтекаемой фразе насчет того, что «трудности социалистического строительства порождают у части членов партии желание капитуляции перед этими трудностями, толкают их на путь уступок классовому врагу, а у других – ведут к росту авантюристических настроений, к стремлению перескочить через трудности лихим наскоком без всякого должного расчета». Даже термины «левые» и «правые», «мелкобуржуазный уклон» и т.п., не были пущены в ход. Это, однако, не означало, что установилась полная тишь, гладь, божеская благодать и благорастворение воздухов. Подспудная грызня в верхушке партии нисколько не утихла, имеющиеся группировки старались укрепить свои позиции, обрасти сторонниками, провести своих людей на влиятельные посты.

Как раз в использовании кадровой политики Сталину удалось преуспеть больше других. Да, прямые рычаги назначений и перемещений в его руках были существенно слабее, чем в моей истории. Однако, сумев провести на XVI партконференции решение об участии ЦКК-РКИ в проверке кандидатов на должности, он приобрел с помощью своего верного сторонника В.В.Куйбышева, дополнительный сильный рычаг косвенного влияния. Кстати ему пришлась и стычка между Троцким и Углановым, позволившая убрать последнего из Секретариата ЦК.

А вот некоторый рост авторитета самого Троцкого, ушедшего было полностью в тень, Иосифа Виссарионовича беспокоил. Уже около года действовал порядок, согласно которому проекты решений Политбюро, касавшиеся технических и хозяйственных вопросов, должны были в обязательном порядке сопровождаться экспертным заключением специалистов. Нередко и самих специалистов стали приглашать на заседания. И почти половину таких экспертиз курировал, по существу, Троцкий, как председатель коллегии Госкомитета по науке и технике. Другую половину – председатель Госплана Кржижановский. Но если за последним политические амбиции не числились, да и в Политбюро он не входил, то с Троцким дело обстояло иначе. С переводом в кандидаты Троцкий права голоса в Политбюро лишился, но участвовать в его заседаниях и выступать – мог.

Конечно, когда Троцкий сцеплялся на этих заседаниях с Углановым или Рыковым, то такие дебаты были только на руку Сталину, получавшему возможность занять позицию арбитра. Но вот возможности Льва Давидовича повлиять на подготовку некоторых решений внушали Сталину опасения. До сих пор ни во что серьезно эта проблема не вылилась, но… Но тем настоятельнее требовала принятия каких-то мер, пока не выросла до опасных размеров. Иосиф Виссарионович предпочитал вычислять угрозы заранее и быть готовым к их отражению.

Напрашивающееся решение – освободить Троцкого от руководства Госкомитетом по науке и технике – Сталина не вполне устраивало. Зачем менять человека, справляющегося со своей работой – неплохого организатора, умеющего ладить со спецами, но не забывающего и о классово выдержанной линии? Научные и проектно-конструкторские учреждения росли, развивались, обеспечивали народное хозяйство разнообразными техническими улучшениями. Нет, пусть его и дальше занимается. Да и не хотелось одалживаться у своих политических соперников только для того, чтобы спихнуть Троцкого с должности.

Поэтому председатель Совнаркома принял иное решение – просто создал при своем ведомстве Бюро научно-технической экспертизы, которое самостоятельно заказывало экспертные заключения по готовящимся решениям как СНК СССР, так и Политбюро ЦК ВКП(б).

Разумеется, в точности знать мыслей Сталина по этому поводу я не мог. Но, судя по принятым решениям, и по некоторым обмолвкам Дзержинского насчет происходящего на заседаниях Политбюро, они были примерно таковы, как описано выше.

Гораздо больше, чем нарастающее напряжение в партийной верхушке меня беспокоило то, к каким переменам в партийной политике приведет эта ситуация. За какие лозунги, за какие решения схватятся участники этой борьбы за власть? Обтекаемые слова в резолюции XVI конференции ВКП(б) отражали действительное положение вещей, и в зависимости от расстановки сил могла возобладать как политика хвостизма, пассивного приспособления к трудностям, оттягивания решительных шагов вперед, так и политика силового разрешения возникавших противоречий. Ни то, ни другое меня не устраивало, однако повлиять на исход борьбы партийных группировок я был не в состоянии. Впрочем, по одному вопросу, который меня тревожил едва ли не сильнее всего, пришла в голову мысль сделать предупредительный выстрел.

В «Правде» за моей подписью появилась в общем-то «дежурная», «проходная» статья, посвященная усилиям промышленности по снабжению села современной техникой. В ней появились такие строки:

«Только современная техника и поставленная на научную базу агрономия могут стать прочной основой для развития обобществленного хозяйства на селе. Приходится напоминать об этой установке нашей партийной политики, потому что успехи кооперативного движения крестьянства породил у части наших кадров, особенно у тех, кто не преуспел ни в чем ином, кроме как втирать очки начальству красиво составленными отчетами, опасные задумки. Кое-кто уже размышляет над тем, а не устроить ли нам забег под лозунгом „кто первым придет к финишу со 100% коллективизацией?“, надеясь получить награду победителя в таком забеге.

Такие замыслы надо выкорчевывать на корню, как полное извращение политики партии на селе. Нам нужны не дутые показатели роста числа крестьянских коллективов, а реальные успехи в деле расширения посевных площадей, роста урожайности, повышения продуктивности скота. И именно по этим показателям следует судить о работе наших руководителей на местах. Меня могут спросить – а почему же не по успехам в хлебо- и мясозаготовках? Да, хлебозаготовки для нас являются крайне болезненным, и крайне важным вопросом. Но стоит напомнить простую истину, что заготовить можно только то, что выращено. Поэтому для нас гораздо ценнее не столько способность „нажать“ или „вытрясти“, сколько умение руководителя помочь крестьянству поднять производство зерна, мяса, молока, технических культур. Организацию такой помощи мы будем ставить во главу угла при оценке работы наших партийных и хозяйственных кадров».

Вчерашний день прошел у меня в жарких спорах. Но свою позицию на Президиуме ВСНХ я все же отстоял. Пришлось столкнуться грудь в грудь с ретивыми сторонниками сверхцентрализации промышленности, а проще говоря – с желающими подгрести под главные управления ВСНХ СССР значительную часть предприятий республиканского, а то и местного подчинения. Все это прикрывалось правильными фразами насчет преимуществ концентрации капиталовложений и тому подобными абстрактно-верными словами.

– Поймите, – горячился я на заседании Президиума, – вот, предположим, запланировал Главметалл строительство металлургического комбината где-нибудь в районе Кузнецка. Отлично! Но на этом комбинате работать будут сплошь одни мужики. А где для женщин рабочие места взять? Главметалл им эти рабочие места не предоставит. Значит, на областном уровне надо будет думать, решать эту проблему через облсовнархоз (уже прошло через ВЦИК решение о замене губернского деления на областное). А вы их ободрать хотите, как липку!

В общем, по моему настоянию в решение Президиума ВСНХ был внесен пункт, согласно которому задачей республиканских, краевых и областных советов народного хозяйства является развитие производства с целью обеспечения комплексного хозяйственного развития территорий. И с этой целью в их распоряжении должны находиться как необходимые ресурсы капитальных вложений, так и все предприятия, производство которых имеет значение для такого комплексного развития.

А сегодня утром я очень удачно попал на трамвай и приехал к зданию ВСНХ аж за двадцать минут до начала рабочего дня. И что-то меня дернуло пройтись до набережной Москвы реки. Унылое, ветреное февральское утро вдруг разорвало серую пелену лучами солнца, еще не выкатившегося из-за силуэтов московских домов, но уже подсветивших зимнее небо.

Вот уж поистине: «Нас утро встречает прохладой, нас ветром встречает река…» – сами собой замурлыкали губы «Песню о встречном», до написания которой осталось еще года три. Когда память услужливо подсказала первую строку последнего куплета – «Любить грешно ль, кудрявая…» – я хмыкнул под нос и заторопился на работу. Пора. Н-да, встречный… А ведь это дело надо, не откладывая, обсудить с Шацкиным!

Беседа наша, по доброй традиции, состоялась на привычной для нас обоих территории – в доме 10 по Большому Гнездниковскому переулку, который уже несколько лет, как стал и моим домом. Встретившись после работы с Лазарем на Старой площади (благо ЦКК располагался поблизости, на Ильинке), вы вместе отправились ко мне. Дверь нам открыла Мария Кондратьевна, и пока мы раздевались и переобувались в прихожей, она уже хлопотала насчет чая. Щацкин, разумеется, не забыл поинтересоваться – как детишки? И даже с минуту любовался на старшенького, ползавшего по паркетному полу с деревянным корабликом.

Пока мы расселись, пока похлебали чайку, вернулась из ОГПУ Лида. Так что заседали втроем, хотя Лида и отвлекалась несколько раз на детей.

– В связи с широким развертыванием работ в соответствии с пятилетним планом, – начинаю загодя обдуманный разговор, – у наших руководителей на местах может возникнуть искушение блеснуть перед начальством повышенными плановыми обязательствами. А средством исполнить обещанное, как водится у таких товарищей, станет нажим на рабочих. Этому надо противопоставить активное участие рядовых тружеников в подготовке планов…

Щацкин перебивает меня:

– Виктор, у нас, помнится, был уже разговор на эту тему больше года назад. Я не забыл. Уже сформированы на нескольких предприятиях рабочие плановые комиссии…

Теперь моя очередь перебить его:

– Зуря, речь не об отдельных комиссиях, да даже и не о многих. Речь идет о необходимости массового вовлечения рабочих в плановую работу, о массовом движении. Назовем его, скажем, встречным планированием, – смело иду на плагиат у нашего же собственного исторического опыта. – Щегольству повышенными обязательствами и нажиму на рабочих надо противопоставить конкретную проработку самими же рабочими и инженерами возможностей каждого завода, цеха, участка, улучшить постановку дела, поднять производительность труда и качество продукции, освоить новую технику, наладить выпуск более совершенных изделий.

– Так цель-то, получается, та же самая, что у администрации – перевыполнение плана? – уточняет Шацкин. – В итоге те же самые повышенные обязательства и выйдут.

Не на это должен быть упор! – втолковываю ему. – У нас есть государственные программы в рамках пятилетнего плана, есть разработанные под эти программы планы предприятий и трестов, есть договора с предприятиями-смежниками. Вопрос не в том, чтобы сделать непременно больше. Вопрос в том, чтобы обеспечить безусловное выполнение договорных обязательств и при этом повысить показатели качества и эффективности работы. Перекрывать количественные показатели есть смысл тогда, когда это согласуется с планами смежников, когда есть взаимная договоренность на этот счет. А то выйдет так, что ленинградские металлисты сделают какую-нибудь турбину на три месяца раньше срока, а строители электростанции затянут строительство на полгода. И какой от этого выигрыш? Вот если и строители справятся досрочно – тогда да. Тогда резон есть.

– Может быть, – подает голос Лида, только что вернувшаяся из алькова, где лежит в кроватке младшенькая, Надюша, – имеет смысл наладить рабочим таких предприятий-смежников постоянную взаимную связь и регулярно устраивать своего рода переклички, чтобы разобраться, как у кого идут дела? Ну, и помочь, при необходимости, наладить дело как следует. Не то один какой-нибудь отстающий завод сорвет исполнение договоров и потянет за собой вниз всех остальных? А рабочие его – на буксир, да и вытянут? – она слегка усмехнулась.

– А что, – оживляется Лазарь, – такой может оказаться очень действенным. И перекличку регулярную между заводами тоже полезно сделать…

Так у нас за столом рождаются разом аж три инициативы из моего прошлого: «встречное планирование», «перекличка цехов и заводов» и «общественный буксир». И главная проблема та же самая, что и в том самом прошлом: не дать их свести к бюрократическому формализму, и найти для большого числа рабочих свой интерес участвовать в этом движении. Потому что если не будет такого интереса, то не будет и массовых движений. Пошумят немного, да и заглохнут.

Первые публикации в прессе о рабочих починах пока не давали повода для далеко идущих выводов. Ясно было одно – движение разворачивалось, опираясь кое-где на активную поддержку партийных комитетов, а в ряде случаев – и администрации заводов. Щацкин сообщал, что запущенные в массы почины приобретают осмысленный характер в основном там, где есть крепкие хозрасчетные бригады, а в особенности на таких предприятиях, где создана общая система хозрасчетного вознаграждения рабочих, специалистов и администрации. А вот избежать того, чего я опасался и о чем предупреждал – не удалось. Ретивые попытки щеголять повышенными обязательствами, подбивая на это отдельных представителей рабочих, были нередки, как и попытки срывать взаимодействие рабочих коллективов заводов-смежников, под предлогом того, что нечего рабочим «чужого» предприятия совать нос не в свои дела.

Но тут уже от меня мало что зависело. Сумеет рабочий актив уладить дела со своей администрацией, парткомами и профсоюзными комитетами – почин пойдет, как надо. Не сумеет, не хватит активности, напора, умения, смелости, наконец – значит, почин заглохнет или выродится в парадно-бюрократическую шумиху. Оставалось надеяться, что три года движения хозрасчетных бригад уже воспитали слой заводского актива, который сумеет поднять и новые почины. Да и опытные директора должны понять, что получают в руки инструмент улучшения работы своих предприятий, не вызывающий того отторжения, какое связано с попыткой огульного повышения норм выработки, срезания расценок или чрезмерно широкого использования сверхурочных.

В отличие от моего времени здесь был и еще один позитивный момент. Спущенные сверху контрольные цифры планов касались только исполнения госзаказов. Остальная работа на достижение результатов, предусмотренных государственными программами, строилась предприятиями самостоятельно, в расчете на льготы, которые можно было получить, ориентируясь на задачи, определенные этими программами. Поэтому в большинстве случаев встречные планы сводились к согласованию наметок администрации и предложений рабочих плановых комиссий. Такого согласования было проще достигнуть, чем в реальностях моего времени, когда предприятию оставался один выбор – безусловно исполнить спущенные сверху директивы, а еще лучше – превысить содержащиеся в них контрольные цифры.

Это не значит, что перед нами не стояла задача подвигнуть рабочих на рост производительности и улучшение качества работы. Но достигнуть его хотелось не нажимом, а раскрепощением опыта и инициативы самих рабочих, постановки дела рационализации производства на основу точного инженерного и экономического расчета, вкупе с отлаженным механизмом поощрения за трудовые успехи. Тут все шло в ход – и соединение хозрасчета бригад с заводским хозрасчетом, и создание совместно со специалистами рабочих плановых комиссий, и закрепление механизма хозрасчетных вознаграждений рабочих, специалистов и администрации в коллективных договорах, подписываемых профсоюзами.

Признаюсь, я с большой тревогой ожидал появления первых сводок об успешном выполнении планов первого года пятилетки. С тревогой – потому, что крайне опасался преувеличенной эйфории от первых успехов, которая может толкнуть на авантюристическое стремление поднять планку плана еще выше, а для этого укрепить механизм планового управления работой предприятий административным нажимом, сломав выработанные в годы нэпа институты и механизмы экономического регулирования. К сожалению, опасения оказались не напрасны – вместе с первыми годовыми сводками появились и первые признаки бюрократического восторга.

Пришлось на очередном заседании Президиума ВСНХ дать бой этим настроениям:

– Товарищи, начинаю свое выступление, – успехи первого года пятилетки вызвали у части наших кадров нездоровее стремление сорвать её дальнейшее выполнение, – мои слова встречены нарастающим шумом.

– Я мог бы еще понять, если бы эту миссию взяли на себя платные агенты наших классовых врагов. Но нет, этим занялись люди, искренне считающие себя убежденными большевиками. Однако почему-то они решили, что лучше всего послужат делу социалистического строительства тем, что начнут спешно конструировать бюрократические утопии, и всеми правдами и неправдами добиваться претворения этих утопий в жизнь, – а вот после этих слов шум становится невообразимым.

– Не буду голословным, – продолжаю, когда шум немного утих. – В Нижнем Новгороде представитель недавно образованного Главного управления автотракторной промышленности на строительстве автомобильного завода вошел в соглашение с Нижегородским горкомом ВКП(б). Их, видите ли, не устраивали низкие темпы строительства автозавода. И о чем же договорились эти достойные товарищи? – делаю театральную паузу, обводя глазами зал заседаний. Все слушают с напряженным вниманием, кое-кто переглядывается с соседями. Видно, слышали уже кое-что об этом.

– Они решили: снять рабочих со строительства всех объектов, кроме сборочных цехов первой очереди, и перебросить их на возведение этих цехов. Снять с учебы студентов автомобильного техникума и бросить их на стройку. Направить всех учащихся ФЗУ туда же, что вообще есть грубейшее нарушение закона. Мобилизовать десять тысяч комсомольцев и тоже направить на стройку, – перечисляю по имеющейся у меня копии постановления горкома. – А работы на подъездных путях, на теплоэлектроцентрали, на складском хозяйстве, на двигателестроительных цехах, на возведении цеха заготовок, литейки, инструментального цеха, на возведении жилья, культурно-бытовых объектов и так далее – прекратить полностью, – тут шум в зале снова взлетает под высокий потолок, и, отразившись от него, эхом падает на нас.

– Что же мы получим в результате? В результате мы получим штурмовшину, досрочную сдачу нескольких цехов, красивые рапорты, чтобы блеснуть перед партийным начальством и перед нами. А цехи эти в лучшем случае будут годны на то, чтобы собирать худо-бедно, через пень-колоду небольшое число автомобилей из американских комплектов. Завода же, который сможет производить автомобили, – на предпоследнем слове делаю четкий акцент, – у нас не будет. Квалифицированных рабочих, способных сделать автомобили на современной технике своими руками – у нас не будет. Нормальных условий для труда этих рабочих – у нас не будет. За такое надо снимать с работы и выставлять из партии с позором, да отшельмовать публично, чтобы другим неповадно было! – заканчиваю свою речь, несколько форсируя голос и не скрывая бушующих во мне эмоций. Зал же снова взрывается шумом.

Многие выступающие меня поддержали. Но нашлись и те, кто стал искать нижегородским очковтирателям смягчающие обстоятельства и даже оправдания. Главное, на что дели упор – на благие побуждения.

– Не было там благих побуждений, – бросил в мою поддержку присутствующий на заседании председатель правления «Союззолото» Серебровский. – А были шкурнические интересы карьеристов, готовых ради того, чтобы красиво предстать в глазах начальства, загубить любое дело!

В вопросе правильной организации строительных работ, потрясая нормативными документами Госстандарта, и опираясь на поддержку влиятельного главы этой организации В.В.Куйбышева, возглавлявшего по совместительству могущественную ЦКК-РКИ, всяких авантюристов и карьеристов прижать удалось. Но с теми, кто призывал к не менее авантюристическому пересмотру контрольных цифр пятилетнего плана в сторону повышения, справиться было сложнее. Причем нажим в этом направлении шел, по меньшей мере, с трех концов. Довольно успешное исполнение заданий первого года пятилетки побудило многих высших партийных и хозяйственных руководителей ставить вопрос таким образом: а что, если ещё малость поднажать? Тогда, небось, и достижения наши будут повыше. Пока эта позиция не приобрела статус официальных проектов, но в начальственных кулуарах уже активно пропагандировалась. Первый секретарь ЦК КПУ(б) Станислав Косиор даже с трибуны какого-то партийного совещания в Харькове призывал смелее ставить перед собой новые, еще более грандиозные цели. И у меня складывалось такое впечатление, что в Совнаркоме к таким речам прислушиваются весьма благожелательно, а вот председателя СТО Рыкова они не на шутку беспокоили. Забегая по поводу своей статьи в «Правду», я узнал про это от Николая Ивановича Бухарина. Он и сам был недоволен ростом шапкозакидательских тенденций, которым подпевал кое-кто даже и в Госплане.

Такие настроения подогревались так же и нажимом снизу, со стороны местных партийных, советских и хозяйственных руководителей. Нет, они не призывали пересмотреть задания пятилетки. Они всего лишь заваливали центральные руководящие органы просьбами выделить дополнительные капитальные вложения для строительства на подведомственной территории того или иного, совершенно необходимого для ее благополучного развития, предприятия. Естественно, что даже частичное удовлетворение таких просьб означало необходимость увеличения показателей пятилетнего плана.

Мне самому несколько раз звонил ответственный секретарь Башкирского обкома ВКП(б) Эдуард Янович Юревич. Он еще недавно категорически требовал закрытия организованного с моей подачи АО «Волго-Уральское общество геологоразведки». Но его точка зрения резко изменилась свою точку зрения, когда в ноябре 1928 года в районе Ишимбая разведочная скважина дала фонтан нефти.

– Виктор Валентинович! – кричал он мне в трубку. Слышимость была отвратительная, и Юревич надрывал глотку, чтобы с гарантией докричаться до Москвы. – Неужели вы не понимаете всю важность немедленного расширения фронта разведочного бурения, чтобы заложить здесь, у нас, за Волгой второй важнейший центр нефтедобычи? Необходимо в срочном порядке выделить средства на обустройство нефтепромыслов…

– Остановитесь, Эдуард Янович! – тоже приходится надсаживать голос, чтобы собеседник услышал. – Какие ещё, к лешему, нефтепромыслы? Это на базе одной-то скважины?! Вы о чём думаете? Если с расширением разведочного бурения на нефть я вас поддержу, то с промыслами не надо бежать впереди паровоза!

– Все равно, – кричал он в ответ, – раз нефть у нас есть, нужно заранее принять меры по подготовке её добычи. Нужно включить в план капитального строительства возведение нефтеперегонного завода…

– Я буду категорически возражать против такого пустого прожектерства! – ору в ответ. – Пока мы не определим наличие промышленных запасов в соответствии с действующими инструкциями, никаких капитальных работ планировать не дам! Нам на расширение разведки и эксплуатационного бурения в Баку и Грозном средств не хватает, а там реальная нефть, не гипотетическая, и она позарез нужна народному хозяйству!

– Вы занимаете непартийную точку зрения! – сорвался секретарь Башкирского обкома. – Это хвостизм! Я буду в ЦК ставить вопрос ребром!

Вот так и поговорили… Думаете, он один был такой? Эх, если бы! На недавно прошедшей XVI партконференции таких запросов с мест тоже хватало, а предвиделось еще больше.

Кроме того, достаточно широко распространилось стремление части руководителей предприятий, уловивших, как им представлялось, куда ветер дует, и стремящихся лучше выглядеть в глазах начальства, широковещательно выступать с разного рода повышенными обязательствами, иногда даже не заботясь о реальности их исполнения. Об этом сообщала нередко местная пресса, а мне несколько раз с беспокойством говорил о подобных случаях Лазарь Шацкин.

– Откуда в наших директорах такой безудержный карьеризм? – негодовал он. – И добро бы они карьеру на реальных делах делали, но нет же! Нет! – взволнованно повторил Лазарь, заскочивший ко мне на работу из ЦКК. – Берут дутые обязательства, и хотят их выполнить путем самого беспардонного нажима на рабочих. Местные комитеты профсоюзов и наши временные контрольные комиссии на заводах пытаются одергивать таких горе-руководителей, а в ответ получают жуткую политическую демагогию. Их обвиняют в отсталости, топтании на месте, утрате перспектив социалистического строительства, в анархо-синдикализме и чёрт его знает в чем еще! – он нервно тряхнул своими пышными волосами. – Хуже всего то, что многие наши партийные комитеты и общественные организации поддаются нажиму, и позволяют использовать себя для пропаганды и проталкивания всякого рода нереальных, завышенных планов.

Признаю – меня посетила некоторая растерянность. Как бороться с такими массовыми настроениями, я не знал. А ведь вся эта демагогия сопровождалась растущим давлением на специалистов и хозяйственников, которые не обнаруживали желания принять участие в авантюристической гонке. Впрочем, они тоже не молчали. Ко мне на прием в ВСНХ еще три с лишним месяца назад, вскоре после партконференции, пришёл Яков Ильич Весник, которого я знал еще как вице-президента Амторга в Нью-Йорке. Сейчас же он, закончив руководство работами по строительству нефтепровода в Баку, заскочил в Москву по пути к новому месту работу – строительству прокатных цехов Магнитогорского металлургического комбината. Мы с ним поговорили по душам, в результате чего удалось протолкнуть в ближайший номер «Большевика» его статью, где он резко выступил против бюрократического авантюризма, ставящего в нелепое положение хозяйственников и специалистов.

«Сейчас же налицо именно безответственность командования; дискредитировать и снять с работы может с излишней легкостью и ВСНХ и РКИ и партия, профсоюз, местные организации, рабкор, сотоварищи, специалисты» – писал не без запальчивости Яков Ильич. – «Наконец, никто не мешает любому из указанных органов свалить свою вину на хозяйственников (в этом деле уже выработаны стандарты: например, когда план, проведенный вышестоящей организацией, на деле не оправдывается, то виноват всегда хозорган, хотя бы он в свое время возражал против плана)».

Сильнее всего негодовал Весник по поводу стремления зажать рот тем, кто проявлял действительную, а не показную инициативу в деле развития и совершенствования производства: «Особенно вредным недостатком в хозяйственнике считается излишняя инициатива и активность; когда этакие качества проявлены, то срыв работы хозяйственника, безответственные нападки на него и его уход от дела обеспечены; ведь в этих случаях второпях иногда мозоль отдавишь одному из многих стоящих по дороге или вообще нарушишь тишину и порядок; а у нас ведь выработана уже ужасная терминология чиновничьей мертвечины, засасывающей всякое живое дело, это – трафареты: „не сработался“, „бузит“, „склочник“».

Эти с болью написанные строки, продиктованные тревогой за судьбу развертывающегося социалистического строительства, Яков Ильич завершал недвусмысленным предостережением: «Надо торопиться с исправлением вышеуказанной обстановки, ибо чиновничья приспособляемость и вырождение активности растут на глазах».

Однако рубеж 1928 и 1929 года принес не только озабоченность и беспокойство. Обрадовала меня опубликованная в «Красной Звезде» речь наркомвоенмора Фрунзе на совещании политработников РККА и РККФ о советской военной доктрине Довольно значительную часть своей речи он посвятил критике, как он выразился, «облегченного подхода к классовой оценке военного противостояния СССР и империалистических держав». Он подчеркнул, что некоторые пропагандисты в армии опускаются до недопустимого упрощенчества, заявляя, что если империалисты развяжут войну против Советской Республики, рабочий класс в странах-агрессорах тут же поднимет восстание против своей буржуазии.

«Все вы знаете, какой была ситуация в 1914 году, когда империалисты начали мировую войну, – обратился он к высшему политсоставу вооруженных сил. – Ни о каких забастовках даже речь не шла. Не говоря уже о том, чтобы повернуть штыки против своего правительства. Понадобилось более трёх лет неслыханной бойни и революция в России, чтобы положение изменилось. Некоторые товарищи возражают на это, что война была империалистической со всех сторон, и выступать против своих капиталистов означало поддерживать капиталистов чужих. А вот если затеют войну против Советского Союза, то пролетариат, несомненно, выступит в поддержку первого в мире государства рабочих и крестьян. У таких товарищей, похоже, начисто отшибло память. Но я не поленюсь напомнить – в 1920 году, когда войска не царской России, а Советской Республики вступили на территорию Польши, нас встретило не восстание польского пролетариата, а националистический угар, захвативший не только крестьянство и мелкую буржуазию, но и большинство рабочих.

Поэтому вредной утопией являются рассуждения, что вступление наших войск на территорию капиталистических государств может в кратчайшие сроки революционизировать там ситуацию. А кое-кто даже видит тут кратчайшую дорогу к мировой революции. Нет, товарищи. Наши вооруженные силы всегда придут на помощь братьям по классу, если понадобиться защитить их революционные завоевания. Но революцию нельзя принести на штыках, она может быть только результатом созревания революционной ситуации в той или иной стране, и только сами трудящиеся классы такой страны могут привести свою революцию к победе».

Другие мои радости были совсем не политического свойства. Благодаря появлению в нашем доме Марии Кондратьевны Лида смогла, наконец, выкроить время, и, после первого посещения салона Варвары Ламанской, побывать там вместе со мной еще несколько раз.

Одна из помощниц владелицы, пухленькая, но живая, как ртуть, дама, узнала Лиду, и с порога принялась выспрашивать её:

– Добрый день, милочка! А это ваш супруг? Очень рада, очень рада! – затараторила она, и мне с трудом удалось втиснуть несколько слов, чтобы представиться по всей форме. – Надеюсь, вы уже определились, какой фасон будете заказывать? – снова переключилась пышечка на мою жену.

– Честно говоря, я в сомнениях, – ответила Лида, присаживаясь на диван, и потянувшись за одним из модных журналов, лежавших рядом на столике. – Все эти модели весьма впечатляющи, спору нет, но их всех портит стремление к показной роскоши. В то же время наши модели… – она чуть помялась, подбирая слова, – они практичны, удобны, достаточно приятны на вид, и вполне подходят для повседневной или домашней носки. Но для выходной одежды хотелось бы иметь что-то… – она снова сделала мимолетную паузу, – более элегантное, что ли.

– Вполне вас понимаю, – подхватила закройщица, имени которой я так и не услышал. – У вас есть настоящий вкус, и вам, разумеется, хочется быть нарядной, но при этом не походить на расфуфыренных жен или любовниц этих внезапно разбогатевших выскочек, которые только и могут, что ткнуть пальцем в альбом, выбрав то, что на их взгляд, смотрится побогаче.

Подвижная пышечка еще раз пробежалась взглядом по фигуре Лиды, на которой рождение двух детей практически не сказалось, и вынесла вердикт:

– Думаю, милочка, вы вполне достойны чего-нибудь неординарного… – она задумалась на несколько секунд, даже прикусив нижнюю губу, и снова стала пристально разглядывать заказчицу, а потом, словно решившись на что-то, кивнула ей:

– Пойдемте. Пальто можете оставить здесь, вон там в углу стойка.

– Э, а можно мне с вами? – подхватился я.

– Стоит ли? – скептически глянула на меня пухленькая дама. – Мужчины в нашем деле мало что понимают…

– В вашем деле я и правда мало что понимаю, – отвечаю с легким поклоном, – но вкус у меня, надеюсь, есть. Мы все же не лаптем деланные – учился в Брюсселе, побывал и в Берлине, и в Лондоне, – именно такие аргументы, думаю, должны были здесь произвести нужное впечатление.

В ответ пышечка пожала плечами и кивнула головой в сторону одной из дверей, ведших из приемной салона.

Пройдя через эту дверь, мы попали сначала в небольшой узенький коридор, а потом, через открытый дверной проем, в царство портняжного мастерства. Манекены, рулоны тканей, раскройные столы, коробки и коробочки с фурнитурой, обломки мелков, рассыпанные по полу булавки…

– Так, милочка, раздевайтесь, – взяла быка за рога закройщица. Краснеть за жену мне не пришлось – все же НЭП еще не сдали на слом, и французское шелковое бельё (дорогущее, сволочь!), небольшими партиями попадало в магазины на Петровке и в ГУМ. Лида отчаянно сопротивлялась таким тратам, но в этом вопросе я был непреклонен:

– Да, ты имеешь право надевать и носить всё, что тебе будет угодно, по твоему собственному выбору, – вроде бы уступил я ей. – Но когда я буду тебя раздевать, то снимать со своей прелестной жены я буду именно то, что достойно её прелести, – и никак иначе! Имею же и я право побаловать себя? – сделал я нажим на последнем слове.

Так что сейчас Лида, чуть зардевшаяся от того, что попала в столь необычную ситуацию, выглядело на редкость очаровательно. Закройщица не преминула сделать ей комплимент:

– О-о, милочка, я вижу, у вас и в самом деле отменный вкус!

– Это не у меня, а у моего мужа, – честно созналась моя половинка.

– Тогда вам вдвойне мои поздравления! – отозвалась пышечка. – Вы ухитрились поймать за хвост редкую в наше время удачу – мужа, понимающего женское сердце!

– Да, я понимаю женское сердце, – произношу с некоторым сомнением в голосе. – Но строго в пределах размеров моего кошелька, счел я нужным предупредить, чтобы фантазии дам не увели их слишком далеко. Пышечка глянула на меня с ироничной улыбкой, потом вернула свое внимание Лиде и стала оглядывать её со всех сторон. После этой молчаливой экскурсии, во время которой жена покорно изображала статую или манекен, закройщица заговорила. И началась беседа двух женщин на вроде бы понятном мне языке, но вот сообразить, что же именно такое вырисовывается в ходе обсуждения фасона платья, мне так и не удалось.

– …Талию и поясок мы делаем заниженными, почти на бедрах, а тут – небольшие защипы… Вытачки же мы пустим вот так, – пухленькая дама сделала короткий жест рукой, – а на груди надо будет их сделать коротенькими и немного по косой…

– Вырез будет прямой? – это уже вступила Лида.

– Я понимаю, что почти все помешались на этом стиле «флэпперс», – в голосе закройщицы прорезались немного назидательные интонации, – но вы же не молоденькая прожигательница жизни! А у нас, – она чуть скривилась, – даже толстенные нэпманши желают нарядиться в эти прямые платья-рубашечки, да еще и с напуском на бедра. Нет, дорогая, мы не будем следовать моде слепо! Ваше платье мы все же немного приталим, саму линию талии немного приподнимем, юбку немного расклешим от бедер, а вырез… вырез мы сделаем комбинированный – в основе прямой, но внизу немного V-образный…

Дамы, пощебетав еще немного насчет бретелей, складок, застежек и еще чего-то в этом духе, довольно быстро пришли к согласию, приступив к выбору ткани. Когда и с этим было покончено, пышечка устроилась у стола, вооружившись портновскими ножницами, и раздался характерный звук раскраиваемой материи. Эта мастерица работала без всяких выкроек: представив себе платье прямо на фигуре заказчицы, и сделав необходимые измерения, она тут же приступила к кройке. Минут через двадцать первые куски выкроенной ткани уже скрепляются булавками прямо на моей жене…

Да, в этом салоне работали мастерицы с очень хорошей школой. В своей прежней жизни, оставшейся где-то очень далеко, я встречал только одну портниху, которая могла работать по такому методу. В конечном счете, Лида обзавелась двумя выходными платьями, и двумя парами – блузка с юбкой. Надо сказать, мы с Лидой потом вспоминали добрым словом эту закройщицу – ее нежелание тупо копировать модные образцы вскоре сослужило нам хорошую службу. Великая Депрессия, приближение которой было не за горами, как-то разом опрокинула господство стиля девочек-флэпперс, а вот новые платья Лиды не превратились во внезапно вышедшие из моды.

Глава 26

Ой, вы кони, вы кони стальные…

Сегодня с утра, придя на работу и привычно толкнув дверь с табличкой «Заместитель председателя ВСНХ СССР Осецкий Виктор Валентинович», здороваюсь с секретарем, прохожу в кабинет и устраиваюсь за своим рабочим столом. На перекидном календаре красуется дата – 2 марта 1929 года, суббота. Суббота? Суббота была позавчера, а сегодня у нас понедельник, четвертое. Надо перелистнуть.

Дверь кабинета открывается и ко мне заглядывает помощник.

– Здравствуйте, Сергей Константинович! Что, готовы расчеты? – спрашиваю его.

– Да, еще в субботу вечером подбил итоги, но не успел вам отдать, – поясняет Илюхов. – Едва вырвал отчетные цифры из ГОМЗы. – И с этими словами он кладет на стол тоненькую папочку. Не просто папочка, а скоросшиватель. Пустячок, а приятно. Ведь это с моей подачи несколько артелей наладили два года назад выпуск скоросшивателей и дыроколов, и не абы как, а в соответствии с утвержденным государственным стандартом. Сразу же и некоторые частные мастерские ухватились за это дело – канцелярское море у нас большое, в нем эта продукция утонет за милую душу. Теперь и фабрика «Союз» зашевелилась – оборудование сумели заказать на наших заводах, и работает оно неплохо, так что дыроколы у них получились довольно приличного качества. Вон, как раз такой у моего секретаря стоит.

Так, посмотрим, как же у нас обстоят дела с производством тракторов для сельского хозяйства. Смотрится красиво, но радоваться пока нет особых оснований. Да, мы сильно продвинулись вперед за прошедшие 4 года: если в 1925 году едва-едва вышли на производство примерно 700 тракторов всех типов («Фордзон-Путиловец», «Запорожец», «Коломенец», «Коммунар», «Карлик») то отчетные данные за 1928 год дают уже 9200 (чуть не впятеро больше, чем в моей истории!). Из них: 5920 «Фордзонов» Путиловского завода, 340 штук гусеничных «Коммунаров», 150 «Коломенцев», 120 «Запорожцев», 90 штук «Работников» (модификация «Карлика»). Еще 2470 тракторов марким СТЗ 15/30 выпустил все никак не выходящий на проектную мощность Сталинградский тракторный, и всего лишь 110 тракторов той же модели дал совсем недавно пущенный Харьковский тракторный. Казалось бы, вот они, успехи: за четыре года – скачок почти в 15 раз!

Но что же выходит в итоге? Суммарно за этот период наши заводы выпустили примерно 17,5 тысяч тракторов, да импорт за 1923-1928 годы дал около 24 тысяч (не считая тракторов промышленного назначения). Итого в сельском хозяйстве сейчас работает 41,5 тысяча тракторов. А это, извините, слёзы, а не механизация Коли поделить на число сельхозартелей и совхозов, получается меньше одного трактора на хозяйство (это если еще ТОЗы и посевные товарищества не считать…).

Конечно, в моей истории их было на данный момент всего 27 тысяч штук, но качественной разницы нет. Тракторов на нашу необъятную страну нужны сотни тысяч! А СТЗ, даже если выйдет на проектную мощность, даст в текущем году около 50 тысяч тракторов. Сколько-то прибавят «Красный Путиловец» и ХТЗ, которому предстоит продираться через те же «детские болезни», что и Сталинградскому тракторному. Ну, наберем тысяч 70, пусть даже 80. Все равно мало! А от импорта сельхозтехники придется отказываться. Валюта на другое нужна позарез. Тогда получится на конец года 110-120 тысяч тракторов в сумме – это механизация пахоты в лучшем случае на 12-15%, а сева и уборки – и того менее. Конечно, вся эта техника идет через МТС в основном на обслуживание артелей, ТОЗов, совхозов, посевных товариществ – и для них уровень механизации пахоты может в 1929 году перешагнуть уже за половину. А если СТЗ будет слишком долго выходить на проектную мощность, как и было в моей истории? А если темпы коллективизации все же вырвутся за разумные пределы? Тревожно…

Скучная материя, сплошные цифры, скажете вы? Но от этих цифр зависит, будет ли провозглашен лозунг «обострения классовой борьбы по мере движения к социализму». Сумеем ли мы создать эффективное общественное хозяйство на селе и нарастить производство, не ломая об колено миллионы людских судеб, или жернова истории безжалостно перемелют их… Ради прогресса? Пожалуй, что так, но только прогресс, купленный подобной ценой, потом еще аукнется.

Листаю содержимое папки дальше. Кадры. Так, хотя бы с этим дело обстоит совсем не так плохо, как было. Сейчас на один трактор имеем 1,3 подготовленных механизатора, и за текущий год должно быть подготовлено еще 120 тысяч. Маловато! В прошлом году курсы дали 26 тысяч человек, в этом году выпуск постараемся расширить примерно до 40 тысяч, а вот установка, что каждый тракторист должен подготовить не менее двух учеников за год, выполняется со скрипом. С очень большим скрипом! Так что двухсменную работу трактора мы сможем обеспечить в лучшем случае к концу года. А надо уже сейчас! В страду и трехсменная работа нужна.

Так, эту проблему надо брать «на карандаш». Прежде всего, надо серьезно взяться за расширение курсов при крупнейших заводах. Нам же еще и ремонтников в МТС не хватает. Примерно в трети машинно-тракторных станций ремонтом занимаются либо обычные слесаря без специальной подготовки, либо вообще сами трактористы. Недавно ЦК ВЛКСМ бросил призыв «Комсомолец – на трактор!» Надо разузнать, что в этом отношении делается практически.

Кровь из носу, но надо удержать темпы коллективизации в пределах 10-12% прироста в год. Иначе производство тракторов и сельхозмашин, да и подготовка кадров не успеют за этими темпами, и обеспеченность общественного хозяйства техникой будет снижаться. А в ЦК уже вовсю растут шапкозакидательские настроения, и партработники с мест рвутся первыми отрапортовать о своих небывалых успехах…

Нет, тут уж придется драться, и драться всерьез. Дело ведь не только в тракторах. Некоторые ретивые головы, как и в моем прошлом, уже начали призывать и ТОЗы, и посевные товарищества немедленно переводить на устав сельхозартели, а в самих артелях обобществлять все средства производства, не исключая мелкий скот и птицу. А этого не только делать нельзя, об этом и болтать недопустимо, чтобы не распугать крестьян. Иначе понятно, что будет – массовый убой скота, сокращение посевных площадей… Нет, буду драться до последнего.

Закрываю папку, потом спохватываюсь и перелистываю несколько подшитых в нее листочков еще раз. Как, и это все? А где сведения по обеспеченности сельхозтехники запчастями и ремонтными мощностями? Где сравнение эксплуатационных расходов по нашим и по импортным тракторам?

Не в лучшем настроении выхожу из кабинета и направляюсь в соседнюю комнату, где работают мои помощники.

– Сергей Константинович! – укоризненно качаю головой. – А где же расчеты по запчастям? И другие, о которых я вас просил?

– Извините, Виктор Валентинович, – слегка краснеет Илюхов. – Данные очень разрозненные, некоторые удалось получить только сегодня. Вот, сижу, составляю сводные таблицы.

– Ладно, – сменяю гнев на милость, – но к концу дня результаты будут?

– Конечно! Обязательно закончу, и еще до конца рабочего дня вам принесу! – горячо заверяет мой помощник.

Эти расчеты были нужны, как говорится, «еще вчера». Ведь идти в Госплан и доказательно говорить о балансе производства готовых изделий и запчастей к ним, а так же о поставке станков и оборудования для ремонтных мастерских, можно будет только с конкретными расчетами в руках. Пусть на их основе строят сводные балансы сельхозмашин, запасных частей, ремонтных мощностей, а так же кадров по всем трем позициям. Если сложные агрегаты, подобные тракторам или комбайнам, не обеспечены запчастями, ремонтом, или механизаторами, то это простои, это замороженные капиталовложения, это отнятые у народа деньги, растраченные впустую. Можно весь СССР завалить тракторами, но если они будут простаивать – то это профанация, а не рост объемов производства. Зачем производить трактора, которые не работают? Изводить зря металл, дефицитнейшие подшипники, труд рабочих… Нет, как хотите, а принцип организации производства по комплектам, а не по отдельным изделиям, буду вдалбливать в головы последовательно и неустанно. Зря мы, что ли, через Куйбышева соответствующие записи в ГОСТах пробивали еще два года назад?

Таблицы, которые к концу дня успел начертить Илюхов, не особенно радовали. Нет, положение с запасными частями было вовсе не катастрофическим. Если бы можно было сейчас явиться в «свой» 1929 год со всеми этими запасными частями в руках, то директор Наркомземовского Трактороцентра меня бы, наверное, расцеловал прилюдно. Но все равно – дефицит запчастей по многим позициям явный. Особенно не хватает подшипников и коленчатых валов.

Попытка решить проблемы за счет загрузки мощностей небольших предприятий помогает, но не слишком, – за эти мощности, как и за мощности больших заводов, спорят между собой и трактористы, и автомобилисты, да еще и танкисты. Всем нужны прокладки к головкам цилиндров, бензопроводы, да те же болты с гайками… А резина – это вообще отдельная песня. Хорошо, трактора пока ходят без нее, на металлических колесах с грунтозацепами. Но ведь автомобили – это тоже наша епархия, в смысле – ВСНХ СССР.

Правда, уже работают предприятия по выделке синтетического каучука. Но технологический процесс по методу Лебедева все никак не клеится толком: то вроде все отладили, и – на тебе! – опять пошел сплошной брак. И дело, как подозреваю, не в самом техпроцессе, а в недостаточной культуре производства, в отсутствии привычки к тщательнейшему исполнению того, что предписано технологическими картами. А к высококачественному («стереорегулярному» – всплывает в памяти словечко из прочитанного когда-то) изопреновому каучуку даже и подступиться пока не можем – ибо у меня в этой области нет ровным счетом никаких познаний, даже самых поверхностных, и нечего подсказать нашим ученым и инженерам. Наверное, как и в реальной истории, придется ждать аж до пятидесятых годов, а промышленное освоение будет еще позже.

Так что пока невозможно отказаться от импорта натурального каучука для производства многих резинотехнических, да и бытовых изделий (вроде галош). Да, импорт… Нужно то, это и еще то… Валютный баланс трещит по швам. На следующей неделе Совнарком будет в очередной раз перекраивать валютный план. Импорт сельхозмашин в текущем году резко сокращен, а от импорта сельскохозяйственных тракторов мы уже отказались. С пуском Челябинского тракторного будем отказываться и от импорта промышленных. С 1930 года прекратим импорт комбайнов. Всю валюту концентрируем на закупке самых современных станков и оборудования, а так же тех видов сырья, которые самим произвести невозможно. Тот же натуральный каучук или какао-бобы, например. Пока не можем срезать импорт строительной техники – при том размахе строек, которые уже начаты или намечаются, мы не успеваем возвести необходимое количество заводов по выпуску собственных строительно-дорожных машин. Подъемные краны, скреперы, грейдеры, бульдозеры, экскаваторы, копры, бурильные установки… Перечислять можно до бесконечности, куда ни ткни – все надо!

Борьба за экономию каждой валютной копейки шла с переменным успехом. Импортозамещение требовало времени, а валюта была нужна здесь и сейчас, а то – еще вчера. К весеннему севу опять пришлось нажимать на все рычаги и педали, чтобы повторить комплекс работ, разработанный для 1928 года – и по подготовке весеннего сева, и по контрактации посевов зерновых, и по стимулированию производства льна, хлопчатника, сахарной свеклы и прочих технических культур. Иначе легкая и пищевая промышленность могут сесть на голодный паек.

В ЦК уже к апрелю развернулись жаркие схватки по поводу отказа от импорта сырья – правда, пока Рыков с Бухариным не сдаются, ссылаясь на угрозу простоя текстильных фабрик, что чревато недовольством рабочих. Кстати, статья Бухарина «Заметки экономиста» в этом времени так и не появилась, хотя некоторые мысли из нее встречались по отдельности в других его публикациях. Просто пока контрольные цифры пятилетнего плана, пусть и со скрипом, но все же вписываются в рамки балансовых расчетов и реально возможных темпов расширения промышленности, транспорта и сельского хозяйства. Нет необходимости бить тревогу. Но вот что будет дальше?

Ладно, не время забивать голову еще и этой проблемой. Пока самая острая проблема – формирование правильно заказа на ввоз станков и оборудования, чтобы не лежало оно, оплаченное потом и кровью, мертвым грузом, как бывало. И чтобы не было зияющих провалов в структуре станочного парка. Сидишь над заявками, и правишь, правишь… В основном вычеркивать приходится, а что делать? Из валютного плана не выпрыгнешь, как из штанов.

Остается лишь погладить себя по голове за то, что тогда, в 1926 году, спохватился вовремя, и сумел помочь с наращиванием золотовалютных резервов. Иначе сейчас резали бы совсем по живому. Трудно себе даже представить, как выкручивались мои предки в прошедшей истории. Выдирали зерно из полуголодной страны, продавали художественные ценности из музеев, скупали золотые изделия у населения – и все равно не хватало. Кстати, Торгсин и тут завели, он уже вовсю развернулся, и ручеек от него капает немалый, – однако поменьше, чем в моей истории. Тогда у многих это был последний выход, а сейчас внутренний рынок обеспечен несколько лучше, и даже импортные товары на нем появляются – правда, уже малюсенькими партиями.

Все равно сердцу тревожно. Золотые россыпи на Колыме уже дали первый металл – правда, пока это еще не промышленная добыча, а вот новостей из Якутии ждать еще долго – дай бог, осенью будут какие-то результаты от Третьей Восточно-Сибирской комплексной геологической экспедиции. Тревожно… В первой экспедиции погибли шесть человек. И, несмотря ни на что, Обручев снова там. А начиналось-то все с моей импровизированной мистификации…

Да, золото, бриллианты… Только что поступил настораживающий сигнал из США. Ряд американских банков начал понемногу, осторожно, мелкими партиями, но систематически скупать золото. На биржевых ценах это пока практически не сказалось. И одновременно начался перевод части банковских активов за рубеж. Похоже, самые дальновидные уже начали загодя стелить соломку, а иные – готовят свои банки к умышленному банкротству. Биржу лихорадит – обвала пока нет, но скачки котировок уже очень внушительные. Рынок драгоценных камней остановился в росте. Заминка наблюдается и на рынке недвижимости. Полагаю, пора Трилиссеру давать подробные инструкции на случай наступления биржевой паники. Хотя течение делового цикла вряд ли изменилось от одного попаданца, но чем черт не шутит? Лучше быть готовыми заранее.

Так что – бросаю свои дела в ВСНХ и бегу на Лубянку, к Михаилу Абрамовичу. Дождавшись, когда кабинет покинет очередной посетитель, – благо, очереди в приемной нет, – вопросительно гляжу на секретаря, и, получив его благосклонный кивок, берусь за ручку двери. Поздоровавшись, прямо с порога бросаю:

– Судя по всему, в САСШ назревает биржевой крах. Произойти все может внезапно, так что надо предупредить наших людей.

Заместитель председателя ОГПУ реагирует незамедлительно:

– Сейчас передам распоряжение Манцеву. Пусть прошерстит для вас все последние данные по американской экономике. Когда составите ясную картину – запрягайте сектор экономической разведки и готовьте конкретные директивы нашим агентам.

– В этот сектор у меня допуска нет, – считаю нужным предупредить Трилиссера.

– И не нужно, – парирует Михаил Абрамович. – Они с вами внутренней информацией делиться не будут. А вы их проконсультируете – на это ваших прав достаточно.

Да, привык уже Трилиссер аналитическим отделом пользоваться. Чуть какой вопрос сложный – сначала требует сводку от Манцева. Даже прогнозы стал заказывать. Оно и правильно. Мне сейчас этот отдел очень пригодится. Заодно и с женой повидаюсь…

Ухлопал в итоге целых два дня. Директивы были простые, как мычание: со дня получения директив регулярно открывать короткие позиции, так, чтобы на любой момент времени несколько таких позиций были открыты. Это необходимо для того, чтобы в случае обвала рынка иметь возможность сорвать хорошую прибыль на обратном откупе акций по упавшей цене. Как только случится биржевой крах – играть только на понижение, не обращая внимания на временные скачки фондового рынка вверх. Все заработанные на этой игре деньги тратить на покупку, как можно дешевле, активов компаний-банкротов по уже утвержденному списку. Всё!

Теперь можно было со спокойной совестью готовить собственную командировку по делам ВСНХ. Дела, как всегда, закрутили свою человеческо-бумажную круговерть. И вот уже наступил вторник, 14 мая. Только-только майское похолодание стало сменяться теплом, а приходится бросать похорошевшую весеннюю Москву, окунувшуюся в суматоху строек. И вот жена собирает меня в дорогу. В дальнюю дорогу – аж в Якутию. Нет, вовсе не за тем, за чем вы могли подумать. Не за алмазами, хотя поинтересоваться делами Третьей Восточно-Сибирской комплексной геологической экспедиции я, разумеется, собирался. В Сибирь меня влекли дела сельскохозяйственные, а еще точнее – изучение реального опыта взаимодействия МТС с коллективными хозяйствами.

– Там сейчас, небось, еще холодно? – обеспокоенно допытывается Лида.

– Морозов уже нет, – успокаиваю ее, – хотя лед с рек, пожалуй, только-только сошел.

Дорога предстояла дальняя. Хотя, наверное, не дальше, чем в моей поездке 1924 года на Дальний Восток. Но вот потруднее она вполне могла оказаться. Еще год назад пришлось бы добираться сначала по железной дороге до Иркутска, оттуда гужевым транспортом до Верхоленска, лодками до поселка Усть-Кут и там от пристани Осетрово – пароходом по реке Лена: Киренск, Витим, Пеледуй, Ленск, Олёкминск, Ленские столбы, и, наконец, Якутск. Чуть ли не полторы тысячи километров по реке, никак не меньше десяти дней ходу.

Но с 1928 года открылось регулярное авиационное сообщение Иркутск – Якутск, и появилась возможность потратить на дорогу гораздо меньше времени. Да, теперь не только в Европах можно на аэропланах летать, но и в нашей Сибири.

15 мая знакомый уже Транссибирский экспресс принял меня в свое комфортабельное нутро. Теперь в составе, кроме вагона-ресторана, еще и багажный вагон появился. Но у меня чемодан не слишком объемистый, поместится и в купе. Еду в мягком спальном вагоне (так отныне именуется бывший 1-й класс). Как и прошлый раз, еду не один, но теперь в нашей комиссии я, пожалуй, самый крупный чин. Остальные, самое большее, начальники отделов из Наркомзема, Наркомвнуторга, Наркомфина, Трактороцентра, Зернотреста, представители ГОМЗы и ряда заводов – Красного Путиловца, Сталинградского и Харьковского тракторных, Ростсельмаша. Нет, вру – еще вместе с нами в поезде ехало все руководство всесоюзного акционерного общества Союззолото, переводимого из Москвы в Иркутск, и ректор создаваемого в Иркутске Горного института. Они ехали по своим золотым делам, а мы по своим, аграрным.

Александр Павлович Серебровский, председатель правления Союззолота, был хорошо мне знаком еще по нашей совместной авантюре с нефтеразведкой в Поволжье. Затем я довольно близко сошелся с ним по работе в Высшем Совете Народного Хозяйства (как и я, он с 1926 года занимал должность заместителя председателя ВСНХ СССР). Поэтому разговорились мы в дороге легко. Первым делом интересуюсь у него:

– Что, Александр Павлович, неохота из Москвы в Сибирь переселяться, а?

– И в Сибири люди живут, – не раздумывая, отвечает он. Потом, покрутив головой, как будто ему тесен воротничок накрахмаленной и безукоризненно выглаженной сорочки, нехотя добавляет:

– Хотя, конечно, привык к московским удобствам. Но из Москвы работу сибирских приисков не наладишь. На специалистов – голод, а разве это дело, когда они чуть не все в Москве сидят? Так что засучим рукава и полезем своими ручками ставить как следует организацию добычи. – С его стороны это были не пустые слова. Будучи руководителем треста «Азнефть», а затем председателем правления Нефтесиндиката, Серебровский руки замарать не боялся, и поднимал нефтяную промышленность не из кабинета, а регулярно вникая в дела непосредственно на промыслах.

– А что, дела с золотодобычей не блестящи? – этот вопрос меня живо интересует. Без наращивания золотовалютных резервов нам не приобрести за рубежом оборудование в масштабах, необходимых для развертывания индустриализации. Тем более эти резервы нужны сейчас, когда на носу Великая Депрессия, и надо будет ловить момент, когда будут готовы продать почти все и не слишком дорого.

– Я бы так не сказал, – задумчиво тянет Серебровский. – Проблем, конечно, масса, и золота при хорошей организации можно было бы уже сейчас взять больше. Но перспективы отличные. На Алданском плоскогорье работа развернулась, дорогу туда пробили, радиостанция работает, аэродром для срочной связи с Якутском есть. Поселки обустраиваем…

– А в чем же тогда дело? – вклиниваюсь в перечисление достижений.

– Да вечные наши проблемы! – в сердцах восклицает он. – Штаты управлений раздуты, а на местах толковых людей не хватает. Накладные расходы зашкаливают за всякие разумные пределы, а снабжение из рук вон плохое. Рабочие недовольны, у старателей золото уходит на сторону, чтобы просто пропитание себе добыть. Жилья нормального не хватает…

– Поставьте небольшой заводик, чтобы выпускать сборные деревянные дома, и буксируйте их по зимникам тракторами к местам приисков, – советую ему решение проблемы.

– Думал уже, – кивает собеседник, больше похожий на старого специалиста, чем на профессионального революционера. Кстати, инженерное образование мы с ним в Брюсселе почти одновременно получали… Ну, не я, конечно, а мой реципиент, и знакомство тогда Осецкий с ним не водил, хотя видеться на собраниях Заграничной Лиги социал-демократов и мог. Ладно, это все не к делу. Между тем Серебровский продолжает:

– Сборные домики – отличная идея, мы в «Азнефти» из подобных конструкций целый поселок отгрохали, но сейчас даже для простой лесопилки до сих пор оборудование не можем получить. Того, что есть, катастрофически не хватает…

– Так чего вы ворон ловите! – мое возмущение вполне можно понять. – Совнарком же еще два года назад разрешил артелям золотодобытчиков в счет сданного металла вместо оплаты наличными получать валютную квоту для покупок за рубежом. Так она им, как правило, ни к чему, но уже были случаи, брали эту квоту – консервы закупали и кое-какое оборудование. Договоритесь с артельщиками, дайте им первоочередное снабжение по первому классу, а они пусть возьмут квоты и за этот счет отгрохают лесопилку, да и целый завод для сборных домиков. Кстати, и для них это будет еще один верный заработок, – добавляю последний аргумент.

– А что, – оживился начальник Союззолота, – это идея. Мы-то по привычке все дела через наши бюрократические инстанции решать пытаемся. Тут же и проще выйдет, и быстрее. Собственные же силы мы на капитальное строительство бросим – машиноремонтный завод, горный техникум, электростанцию. Мы же, когда Амуро-Якутскую трассу от Транссибирской магистрали пробивали, у речки Чульмакан на неплохой уголь наткнулись. Сейчас там поселок ставим, назвали Пионерка. Так что «хлеб промышленности», считай, будет. А там и остальное подтянем. У нас в планах и драмтеатр, и библиотека, а кинотеатр уже строим, – Серебровский умолк и задумался, глядя на мельтешение подсвеченных утренним рассветным солнцем сосен за окном вагона.

– На Колыму-то собираетесь замахиваться? – там ведь тоже золото, и немалое. Лишним не будет, ведь индустриализация все слопает и не подавится. Долги по кредитам растут, внутреннее денежное обращение едва удерживаем от сползания в инфляцию. Правда, до такого непотребства, как в моей истории, мы не докатились, когда уже в 1928 году в эмиссионных балансах Госбанка более трети составляли сертификаты Союззолота в счет будущей добычи (причем по факту эти сертификаты реальной добычей обеспечивались в лучшем случае на четверть). Все-таки добычу удалось поднять за счет предоставления реальных льгот артельщикам и старателям, повышения государственной скупочной цены золота, улучшения снабжения приисков, расширения геологоразведки… Но, судя по словам Серебровского, сделано далеко еще не все, что нужно.

– Колыма… – с некоторой даже мечтательностью в голосе произносит Серебровский. – И туда доберемся. Уже этим летом откроем воздушную линию от Якутска. Эх, сразу такой кусок не откусить, ни людей, ни средств не хватает, хоть плачь! Не хотелось бы там так же дров наломать, как на Алдане в двадцать четвертом – двадцать пятом. Старатели за золотом валом повалили, а там нет ничего. Ни жилья, ни снабжения… Четыре года потом разгребали, до сих пор до конца не разгребли.

Глава 27

МТС

Мало еще знакомый чин из Наркомзема, – зовут его, помнится Тихон Михайлович Руднев, и занимает он пост заместителя начальника управления в Совхозцентре, – сначала прислушивается к нашему разговору с Серебровским, а потом бросает реплику:

– Золото, конечно, штука полезная, только ведь золотом страну не накормишь.

– К чему это вы, Тихон Михайлович? – оборачиваюсь к нему.

– А к тому, что надо было нажать вовремя на создание крупных зерносовхозов, технику дать в первую очередь туда, а не разбрасывать по МТС, и завалили бы вас сейчас зерном, – с некоторой запальчивостью заявляет он.

– Это вы про американский метод? – уточняю. – Мелкая вспашка, за счет этого – быстрая обработка почвы, и все прочее, как у Кэмпбелла в Штатах?

– Именно! – подтверждает он. – С имеющейся техникой можно было бы поднять огромные площади, и не зависеть уже от капризов хлебозаготовок.

Стоящий рядом с ним человек, – кажется, тоже из Наркомзема? – поморщился, и резко бросил:

– Тебе же и Осинский, и Макаров, сколько долбили, что нам эта американская показуха не годится! Они же на истощение почвы работают, сливки снять, карман набить, – а там хоть трава не расти…

– Ты что же, Федор Михайлович, не веришь, что в наших, советских условиях, природа этой американской системы изменится, что мы заставим ее работать на пользу социалистического строительства? – не уступал Руднев. – Ты же, помнится, сам за эту систему ратовал?

– Ратовал, – не стал отказываться новый собеседник. Федор Михайлович… Кто же это?

– Дурак был, вот и ратовал, – продолжал между тем названный Федором Михайловичем. – При мелкой вспашке такие требования к агротехнике и к очистке семенного материала, что нам, с нашими возможностями, этого пока не поднять. Ни кадров хороших не хватает, ни техники нужной. А нахрапом можно землю загубить – сорняки пойдут, истощение почв, падение урожайности. Не получится зерном завалить-то! И правильно меня за это из замнаркомов поперли. Теперь вот в Трактороцентре обретаюсь.

Уж не Полащук ли? Как раз его вроде с замнаркома снимали… Точно! А сейчас – начальник планового отдела Трактороцентра.

– Виктор Валентинович! – неожиданно Полащук переводит разговор на меня. – Вот вы в ВСНХ Планово-экономический отдел возглавляете. Никак в толк взять не могу, зачем такую сложную конструкцию с МТС придумали?

– Чем же сложную-то? – интересуюсь.

– Ну, как же! Вместо нормального государственного предприятия – акционерка. Да еще правление так хитро завертели, что там как к севу или уборке дело идет – раздоры одни. Не проще ли было бы МТС сделать госпредприятием, да и обслуживать окрестные хозяйства по обычным договорам?

Хороший вопросик. Тем более что сам к его решению руку приложил. Проще-то, оно, конечно, может и проще, но иная простота она, как известно, хуже воровства. Недаром же весь 1926 и 1927 год пришлось биться за то, чтобы не превратились МТС в местных монополистов, не слишком озабоченных урожайностью и соблюдением правил агротехники.

Пауза в разговоре с Полащуком затянулась. Спохватываюсь, и от своих мыслей возвращаюсь к беседе:

– Так, говорите, раздоры одни?

– Спорят до хрипоты, к партийному начальству бегают, в арбитраж жалобы несут… – подтверждает Федор Михайлович.

– Так это же хорошо! – отвечаю.

– Чего же хорошего? – удивляется мой собеседник.

– Хорошо то, что имеют возможность свои интересы отстаивать, и искать общее решение, которое более или менее устроило бы всех, – объясняю ему. – Вот в Средней Азии есть такое должностное лицо – мираб. Его задача – распределять воду для орошения. Так должность эта является выборной. И все равно, раньше на эту должность кто-нибудь из местных баев пролезал, чтобы всех односельчан в кулаке держать. Ты что же, хочешь по советской стране тракторных баев насажать?

– Ну, ты сравнил! – возмутился чиновник Трактороцентра. – Советского директора с каким-то азиатским баем равняешь!

– А чем наш бюрократ лучше бая? – возражаю ему. – Сядет такой «советский директор» на МТС, и, если ему укорот не давать, будет считать своим долгом побыстрее отпахать-отсеяться, а что там после на поле вырастет – уже не его забота. Так что уж лучше поспорить до хрипоты, но сделать дело как надо, а не как начальнику МТС удобнее.

Федор Михайлович задумался – видимо, крыть ему было нечем. Однако затем все же пробормотал:

– И все же система с одним директором работала бы более четко и оперативно.

– Возможно, – киваю ему. – Но нам важна не столько оперативность работы в механизме управления, сколько результат, на который этот механизм нацелен. А нужного результата мы никогда не получим, если руководитель не будет ответственным прежде всего не перед начальством, а перед теми, для кого он работает! Отчеты для начальства мастеров писать у нас много. Ты перед людьми ответь, для которых ты дело делаешь: устраивает их качество твоей работы или нет? Уж перед ними-то ваньку не поваляешь: раз-другой, может, и сумеешь пыль в глаза пустить, но уж затем они за руку схватят – не отвертишься!

После этого монолога, в котором мне едва удалось не сорваться на патетический тон, Полащук решил перевести разговор на менее щекотливую тему:

– Эх, вот нам бы техники и специалистов побольше, куда как проще было все по уму организовать! – воскликнул он.

– Вы с этими-то разберитесь, – безо всякого милосердия кидаю ответную реплику. – Чтобы все работало без простоев, без ежечасных поломок, чтобы агротехнические нормы соблюдались, и чтобы можно было осуществлять маневр техникой во время посевной и уборочной с юга на север.

– Вот не хотите вы меня понять! – Федор Михайлович в сердцах перешел на повышенный тон. – Маневр техникой вам подавай! Это при наших-то дорогах? Да трактора их вообще перекопают! А на роскошь с пневматическими колесами ВСНХ пока не расщедрился. По железной-то дороге далеко не везде переброску можно сделать. Вот я говорю: единственный выход – это везде трактора и прочую технику иметь в достатке.

– Милый вы мой! – не собираюсь прогибаться под этим напором. – Да через пять лет промышленность вас этими железяками завалит по самое не могу! Вон уже сколько заводов в строй вошли. А ваше дело – не клянчить подаяние, а обеспечить нормальную организацию работы МТС. Чтобы и техника была в порядке, и колхозы-совхозы довольны. Вам агрономические силы надо холить и лелеять, с каждого специалиста пушинки сдувать: ведь техника потоком пошла, а урожайность на этой основе поднять слабо?

– Вы, Виктор Валентинович, прямо как профессора в Научно-техническом совете Наркомзема рассуждаете! – кипятится Полащук.

– Так они дело говорят! Их слушать надо, а не нос воротить. Или вы там, в Трактороцентре, уже совсем в бюрократизме погрязли? Вам уже никто не указ, что хочу, то и ворочу, так что ли? – ой, еще хлебнем мы с этими ведомственными амбициями горюшка!

Видя, что мой собеседник потупился и молчит, сбавляю пыл и лишь назидательно бросаю:

– Вот то-то же…

Да, и трактора в МТС пошли, и прочая техника, и не мало. Меньше, чем хотелось бы, но немало. И специалисты есть – опять-таки, не столько, сколько надо, но и тут дело обстоит гораздо лучше, чем было в моей истории. От тракторов с «русским дизелем» Мамина (или, проще говоря, с «нефтянкой») мы отказываемся, благо и мощности по их производству – капля в море. Занятые всякими «Запорожцами», «Гномами», да «Коломенцами» заводы переходят на выпуск стационарных двигателей для механизации сельскохозяйственных работ – примитивных, но дешевых и неприхотливых. Самого же Мамина ВСНХ переводит с завода в Марксштадте в конструкторское бюро по двигателестроению – с его головой и руками пусть лучше поставит на прочную основу разработку и производство нормальных дизельных двигателей и газогенераторов для отдаленных районов, где есть в избытке органическое топливо.

Хорошо, что сработала в свое время одна из моих «закладок» – лейбористы не провалились на выборах в конце 1924 года, и уже к концу 1925 года у них удалось выторговать приличный кредит. Мы смогли за этот счет начать строительством на год-два раньше, чем в моей истории, – если считать только крупные заводы, – новый металлургический комбинат, тракторный завод, комбайновый завод, и завод строительно-дорожных машин. Вот со станкостроением и вообще точным машиностроением дело шло гораздо более туго – не желали господа империалисты нам самые современные станки продавать. Если бы не другая моя закладка, которую удалось протащить через Трилиссера, так бы ничего до 1929 года и не вышло. А теперь, за счет нескольких подставных фирм, организованных в Европе и в самих США, уже удалось купить кое-что из нужного оборудования и запутанными кружными путями вывезти в СССР. Ну, а как кризис грянет, по этой дорожке, будем надеяться, хлынет куда более полноводный поток и техники, и патентов, и специалистов

В начале второй декады мая поезд подошел к перрону довольного красивого железнодорожного вокзала в Иркутске. Встречали нас, – точнее, конечно, не нас, а руководство Союззолота – руководители Сибирского края. Не поленились, первые лица пожаловали: и знакомый мне еще по поездке на Дальний Восток 1-й секретарь Сибирского краевого комитета ВКП(б) Сергей Иванович Сырцов, и председатель Исполкома Сибирского краевого Совета Роберт Индрикович Эйхе, и, естественно, хозяйственный руководитель края – Василий Степанович Корнев, председатель Сибирского краевого Совнархоза. Первым делом поручкались с председателем правления Союззолота Александром Павловичем Серебровским. Ну, заодно и нашей команде, прикатившей по сельскохозяйственным делам, уважение оказали. Сырцов, оказывается, не забыл еще дальневосточную комиссию, посланную разбираться с проблемами контрабанды, наши с ним разговоры в общем купе, и первым подошел ко мне на перроне.

Пока мы покидали здание вокзала, успели переброситься парой слов.

– …Вот не верил я тогда, в 1924 году, что ваши разговоры насчет повышения закупочной цены на золото и льгот старателям будут иметь практическое продолжение, – партийный руководитель края помотал головой на массивной шее. – Но получилось ведь, и сдача золотишка очень неплохо пошла.

– Так два года на это ушло! – восклицаю в ответ. – Эх, Сергей Иванович, если бы вы знали, сколько это крови мне стоило, да и не только мне! Но здесь я не по золотым делам, – напоминаю ему.

– Знаю, знаю! Но и по сельскому хозяйству у нас есть, чем похвастать. Вы ведь в Мархинский зерносовхоз собираетесь? – уточнил он.

– И туда тоже. Но нас ведь не только образцово-показательные хозяйства интересуют.

– Да, – слегка помрачнел Сырцов, – не везде еще дело как следует налажено. Ах, как не хватает грамотных кадров!

– Самим надо было озаботиться заранее! Ведь еще на XIV партконференции о кадрах толковали! – напоминаю ему прописную истину. – «Кадры решают все!».

– Так готовим! Курсы трактористов-механиков уже в 1927 году открыли – раньше никак нельзя было, потому что преподавать некому. Как первые наши люди обучились, сразу их инструкторами поставили. Вон, в этом году на базе того самого Мархинского зерносовхоза сельхозтехникум развернули! А все равно не хватает! – с досадой воскликнул секретарь крайкома.

Да, понять его можно. Это ведь не Центральная Россия – в таком глухому углу, как Якутия, и на самом деле преподавателей и инструкторов тогда, в 1925-1926 годах было днем с огнем не найти.

Наш перелет в Якутск начался из гидроаэропорта, расположенного рядом с местом впадения в Ангару речки Ушаковка. В трехстах метрах отсюда располагалась пароходная пристань, а совсем рядом на берегу стояли строения Знаменского монастыря, часть которых использовалась для нужд авиации. От ангара, вмещавшего несколько гидросамолетов, к речке были проложены бетонные дорожки, по которым осуществлялся спуск летательных аппаратов на воду. У стен упразднённого монастыря было четыре причала, где пассажиры грузились на воздушные суда.

Устроившись в самолете «Юнкерс» Ju F.13 «Моссовет» под номером RR-DAA, который пилотировал летчик А.С. Демченко, наблюдаю через иллюминатор, как от причала выруливает на гладь реки второй такой же гидроплан под управлением М.Т. Слепнёва. Разбег по едва заметной ангарской волне – и мы начинаем медленно набирать высоту. Пассажирский салон весьма комфортабельный, даже, пожалуй, получше, чем у того «Юнкерса», на котором я летал в Кёнигсберг. Да и герметизация салона здесь явно надежнее.

Летим долго. Обычный рейс до Якутска требует 56 часов чистого полётного времени с множеством промежуточных посадок (всего на трассе было десять промежуточных гидроаэропортов). Но нам можно было обойтись меньшим их числом – только для дозаправки и отдыха экипажа. Поэтому наш рейс занял меньше трёх дней, с семью промежуточными посадками, в том числе с двумя – в Киренске и Олёкминске – на ночевку. Уже на закате наш гидроплан приводнился на Лене у Якутска.

Мархинский зерносовхоз, расположенный совсем рядом с Якутском, на первый взгляд не производил впечатления особо процветающего хозяйства. Ну, поля – довольно большие, не чета полоскам единоличников. Ну, обычные для Сибири крепкие деревенские избы. Правда, машинный двор выглядел весьма неплохо. Большой крытый сарай, или даже, скорее, ангар для хранения техники, капитальное здание ремонтных мастерских, солидное, по всем правилам оборудованное хранилище ГСМ, сам двор покрыт хорошо укатанным щебнем. Все новенькое, видно, что отстроились совсем недавно. А что это рядом за домик? «Почта – Телефон – Телеграф» – гласит вывеска. Цивилизация, однако! Так у них, небось, и в правлении телефон есть?

У здания правления акционерного общества «Мархинская машинно-тракторная станция» нас уже ждали. Председатель правления, после первого знакомства, начал знакомить нас со своим хозяйством:

– Всего у нас сейчас четырнадцать тракторов: три американских «Фордзона» и одиннадцать наших, «Фордзон-Путиловцев». В эту навигацию обещают привезти новые, Харьковского завода, но сколько нам из них достанется – пока не знаю. Тут ведь и другие МТС организовались, – на этом месте председатель сделал паузу и перешел на другую тему:

– Говорят, у нас скоро гусеничные трактора будут?

– Будут, – подтверждаю, – как только Челябинский тракторный пустим.

– Хорошо бы! Нынешними-то целину и залежи поднимать трудновато.

– Как ваши курсы механизаторов работают? – вступает в разговор Федор Михайлович Полащук.

– Работают, что им сделается! – улыбается председатель правления МТС. – Да вот, Павел Алексеевич Марков вам лучше расскажет. Он как раз этими курсами и заведует. – При этих словах к нам подошел молодой мужчина, пожалуй, еще и не вышедший из комсомольского возраста.

– С нынешнего года мы курсы перепрофилируем. Трактористов и механиков на них больше готовить не будем.

– Это от чего же? – удивляется Полащук.

– Так ведь сельхозтехникум открыли! – радостно сообщает Марков. – Теперь кадры готовить будем, как следует, основательно, на отделении механизации. Первых-то наших двух трактористов в 1925 году аж в Харьков посылать пришлось. Они на курсах и стали первыми инструкторами. Ох, тяжело тогда пришлось! – вздохнул он. – Ни учебников, ни инструкций, ни наглядных пособий. Учились по тетрадочкам, что они в Харькове на занятиях завели – молодцы, заранее подумали, что пригодятся.

– А теперь? – не выдержал и снова влез с вопросом Федор Михайлович.

– А теперь для техникума прислали немного, еще в прошлом году. Не хватает, правда, но мы тут местными силами смогли кое-что размножить. Областком помог. Да еще на якутский перевели, – добавил руководитель курсов.

– Сами? – удивился я.

– Сами! – гордо ответил Марков. – Вот, Конон Михайлович Сысолятин постарался. И термины подобрал, и русско-якутский технический словарик составил, и учебную литературу перевел! – с этими словами Павел привлек к себе и обнял за плечи невысокого якута. Конон Михайлович оказался совсем молодым, не старше, пожалуй, Маркова. – И сам с якутами занятия ведет.

– Так, трактористов вы теперь в техникуме готовить будете, а курсы тогда что же? – не отставал Полащук.

Павел Алексеевич охотно пояснил:

– Так и кроме тракторов у нас техники всякой много, попроще малость. Сеялки рядные, молотилки, веялки, крупорушки, сепараторы, локомобили… Мы теперь стараемся через краткосрочные курсы как можно больше рабочих совхоза и колхозников окрестных пропустить, чтобы поднять техническую культуру, чтобы в перспективе все могли знать, с какого бока к технике подступиться и как ее правильно эксплуатировать.

– Думаю, с такими кадрами у вас работа спориться должна, а? – обращаюсь к председателю правления МТС.

– Должна… – вздыхает тот.

– Что же так невесело? – это снова влезает Полащук, опережая мой вопрос.

– Да есть тут у нас одна язва… – повторно вздыхает председатель, – придирается на каждом шагу, а то и переделывать работу заставляет.

– И кто же это таков? – чуть не хором спрашиваем мы с Федором Михайловичем.

– Главный агроном здешний! – эмоционально, но, похоже, без злобы, выпаливает глава МТС.

– А познакомиться с этой язвой можно? – интересуюсь. Собеседник в ответ молча пожимает плечами.

– Можно. Я его как раз в правлении только что видел, – приходит к нему на помощь Марков.

Действительно, главный агроном зерносовхоза Мархинский оказался в здании правления МТС.

Главный оказался недавним выпускником Омского сельскохозяйственного института (первое в Восточной Сибири высшее сельскохозяйственное учебное заведение открылось в Иркутске только в прошлом году), и сразу после выпуска в 1926 году пошел работать в Мархинский, так как сам был родом из здешних мест. Желая прощупать молодого агронома (надо же, тут везде молодежь!) – ведь не зря у специалистов Наркомзема успел нахвататься кое-чего, – спрашиваю:

– И какую же систему земледелия вы исповедуете? По Вильямсу, Прянишникову или по Тулайкову?

– Система земледелия – не Святое Писание, чтобы ее исповедовать, – степенно отвечает молодой человек. – К любой системе надо со своим умом подходить, да со знанием местных условий. Вот, скажем, зимы тут у нас малоснежные, влаги не хватает. Так мы у Тулайкова берем его систему снегозадержания и расчеты изменения сезонной потребности во влаге для разных культур.

– А как вы к мелкой вспашке относитесь? – вставляет свое слово Тихон Михайлович Руднев из Совхозцентра.

– Хорошее дело. Перспективное, – отвечает агроном.

– Вот видите, что практики-то говорят! – торжествующе поворачивается к нам Руднев.

– Мелкая вспашка влагу в почве помогает задержать, что для нас очень важно, – продолжает наш собеседник, к удовольствию Тихона Михайловича. – Но только подумали мы, прикинули, и решили пока ею не заниматься.

– Что же так? – Руднев на глазах скисает.

– Сами рассудите, – молодой специалист начинает перечислять, каждый раз, называя очередной пункт, встряхивая кистью руки. – Система мелкой вспашки требует очень высокой степени очистки посевного материала, целого комплекса мер по борьбе с сорняками, и правильно организованного севооборота, так? При нашей теперешней технической оснащенности, при недостатке качественных сортовых семян для посева, при том, что севообороты только-только начинаем налаживать, мы эту систему по всем правилам не осилим. Сортировать семена и бороться с сорняками на данном этапе мы можем только за счет массового применения малопродуктивного ручного труда. А где его взять? Вот когда все необходимое будет в наличии, я первый буду эту систему внедрять, – заканчивает он.

– А с урожаями у вас как? – это ведь ключевой вопрос, и не только для меня.

– Не очень, – посуровел лицом агроном. – В прошлом году девять центнеров пшеницы с гектара сняли, правда, в 1927 – уродилось одиннадцать. Сложные тут условия. Заморозки часто посевы бьют, а иной раз пшеница и вызреть не успевает, под снег уходит. Ячмень тут куда как лучше родится, но одним ячменем сыт не будешь. А вот сортов пшеницы, чтобы специально для наших мест, пока еще нет. Правда, Анна Николаевна с позапрошлого года у нас семеноводческой работой занимается на селекционной станции. Но новые-то сорта не в один год выводятся. Эх, – оживился он, – вот под Покровском хорошие земли есть! Там, при правильном подходе, и до тридцати центнеров можно взять, а в урожайный год, пожалуй, и больше.

– А тут не сможете? – мне стало интересно. Ведь по остальной Якутии пшеницы хорошо, если 4-5 центнеров с гектара берут, а то и 1,5-2 выходит. Фактически только семена оправдать.

– Ну-у, мы тоже сложа руки не сидим, – парировал он. – Травопольную систему Вильямса начинаем внедрять. А чтобы на первых порах не сократить запашку под хлеба, мы окрестные залежи и целину поднимаем, благо, трактора теперь есть, и с ними можно с такой задачей справиться. Вот мы часть залежи под культурные пастбища и отвели. Правда, из облисполкома на нас нажимать пытались. «Нечего траву сеять, – кричат, – надо все под хлебную запашку пускать! Нам самому товарищу Эйхе в Иркутск рапортовать об увеличении посева хлебов, а вы тут траву разводите!». И никакие доводы на них не действуют. Пришлось до крайкома дойти, ходоков в Иркутск к Сырцову посылали, так он телеграмму в Якутск тут же отбил, чтобы нас в покое оставили. Засеяли мы луговыми травами приличный клин. Заодно малость коровок прикупили и лошадок. Рассчитали, по методу Прянишникова, на какие почвы какие удобрения вносить, и сочетаем минеральную подкормку с внесением навоза и перегноя. Так что мы от всех систем что-нибудь полезное берем, – вернулся он к вопросу, который был задан ему самым первым.

– А где же тут у вас фермы? – поинтересовался Тихон Михайлович. – Я что-то не заметил.

– Пока нету. Коров и лошадей работники совхоза на своих приусадебных хозяйствах содержат.

– Как же так? А обобществление? – удивился Руднев.

– Так они обобществленные! – засмеялся молодой специалист. – Тут у нас такая хитрая матрёшка образовалась. Сам-то зерносовхоз животноводством особо не занимался. А вот приплод от скотины, что в приусадебных хозяйствах держали, мы оформили как паи в мясомолочную артель. Контракт с кооперативными заготовителями заключили, сепаратором обзавелись, сейчас с их помощью и вскладчину с несколькими колхозами мясохладобойню под Якутском собираемся строить. А с прошлого года у нас и свой зоотехник есть, – тут он улыбнулся, вспоминая что-то ему одному ведомое, и продолжил:

– Хороший парнишка. Курсы для односельчан организовал, а сам ко мне плакаться пришел. «Меня, – говорит, – мужики слушать не будут. Скажут – яйца курицу не учат». Это он верно подметил. Даже и своего слушать не стали бы, а уж если бы кто со стороны приехал… В общем, присоветовал я ему. «Пройдись, – говорю, по дворам, уточни, у кого скотина лучше всего содержится, у кого надои хорошие, у кого привесы побольше. Вот пусть они первые у тебя на курсах и выступят, расскажут, как правильно скотину растить». – «Так многие из них складно двух слов связать не могут» – возражает мне он. – «А ты с ними заранее переговори, да все в мелочах выспроси, что да как они делают. Глядишь, у них самих в мозгах все по полчкам и разложится. И на курсах этих, – меньше сам говори, а больше их спрашивай. Так, под сурдинку, глядишь и сам что полезное им втолкуешь».

Интересная выдалась поездка. И люди нам встретились интересные. Но дела настоятельно звали обратно, в Москву.

Обратная дорога в Москву прошла в раздумьях. Очень меня беспокоили перспективы зернового баланса текущего, 1929 года. От успехов хлебозаготовительной кампании этого года зависело, сумеем ли мы обеспечить экспортную программу, и, следовательно, сумеем ли заработать достаточно валюты для импорта оборудования и демонстрации своей кредитоспособности. Кроме того, неуспехи в хлебозаготовках могли укрепить позиции тех, кто призывал к форсированию темпов коллективизации и разворачиванию борьбы с кулачеством вплоть до полной его ликвидации.

Разумеется, экспортная программа зависела не только от хлеба. Вклад лесозаготовок и заготовок разнообразных видов сельскохозяйственного сырья (помимо зерна) в нашу экспортную программу был еще более значительным. Но на зерно падала еще одна важная функция, которую нельзя было заменить ни лесом, ни мехами, ни льном – продовольственное снабжение городов. Вместе с развитием индустриализации росло и городское население. Росло быстрее, чем удавалось поднять производство сельскохозяйственных продуктов. А вытащить дополнительный хлеб из деревенских единоличников можно было только двумя путями – либо силой (в какие бы формы она ни облекалась), либо встречным предложением пользующихся спросом товаров по приемлемым для крестьянина ценам. Однако оба этих пути имели естественный предел в низкой производительности единоличного хозяйства даже у зажиточных крестьян. Поэтому без организации крепких колхозов и крупных совхозных «зерновых фабрик» проблема быстрому решению не поддавалась.

Глава 28

Быстрые решения

Быстрые решения… Как они соблазнительны! И как много они имеют приверженцев среди того слоя номенклатуры, который выдвинулся во времена «военного коммунизма» и всем прочим методам руководства предпочитает силовой нажим. Вот и сейчас, даже без всяких понуканий сверху, – хотя и в верхах уже зреют подобные настроения, – множество мелких и средних начальников на местах стали исповедовать нехитрую логику. Партия поставила во главу задачу ускоренной индустриализации? Поставила! Значит, тот, кто добьется скорейшего движения по этому направлению, может рассчитывать на карьерный рост, на всякие пироги и пышки. Пока подобные поползновения снизу удавалось отбивать ссылками на плановую и договорную дисциплину, на государственные стандарты, на борьбу за повышение качества и снижение себестоимости продукции. Но сдержать напор становилось всё труднее.

Вступление в строй ряда заводов, начатых строительством в 1926-27 годах, дало приличный прирост продукции. Подведение итогов первого года пятилетки – 1928-го – дало в руки сторонникам более высоких темпов весомые аргументы. Многие члены ЦК стали рассуждать таким образом: повышенные задания, даже если они не вполне реальные, заставят хозяйственников и рабочих мобилизовать свои усилия, и тогда, глядишь, даже если не дотянут до повышенных заданий, рост экономики всё равно будет больше, чем по отправному плану. Смогли же в первом году пятилетки превысить контрольные цифры!

Единственное, что позволяло как-то ограничить шапкозакидательские настроения вверху, это загодя произведенный мною маневр, когда удалось ограничить круг обязательных плановых директив только государственными заказами, оплаченными из бюджета. Так что достижение контрольных цифр пятилетки давалось на откуп умению хозяйственников на местах и умению центра подобрать для этого соответствующие стимулы. Но вот ретивости самих «красных директоров» такая схема планового хозяйства противостоять не могла, особенно когда то тот, то другой ответственный деятель ЦК начинал призывать положить все силы на дело социалистической реконструкции народного хозяйства.

Несколько неожиданно для меня одним из самых опасных сторонников ускорения темпов индустриализации оказался Троцкий. Он все громче начал распинаться на тему о том, что руководство партии страдает неверием в творческие силы рабочего класса и рядовых членов партии. Сумев найти среди специалистов нескольких достаточно сговорчивых, он открыто выступил на Политбюро с предложением увеличить программу капитальных вложений, а для этого поднять розничные цены, увеличить налог с оборота, и расширить применение повышенных ставок обложения зажиточных крестьян, обосновав свою позицию соответствующими расчетами.

Мне довелось узнать об этом, когда однажды вечером, уже после окончания рабочего дня, покидая свой кабинет, чтобы отправиться домой, я столкнулся в коридоре с Дзержинским, который имел просто взбешённый вид. Таким его видеть мне ещё не приходилось.

Малость оторопев, спрашиваю его:

– Что случилось, Феликс Эдмундович?

Он остановился, повернул ко мне побледневшее лицо, медленно разжал стиснутые губы, не сразу отреагировав на вопрос. Потом коротко дернул головой вбок:

– Пройдем ко мне!

Когда за нами закрылась обитая дерматином дверь, Дзержинский сделал несколько нервных шагов по комнате, затем, вопреки своему обыкновению устраиваться за письменным столом, плюхнулся на диван у стены, и некоторое время сидел молча, откинув голову назад. Было очевидно, что он пытается взять себя в руки, не желая начинать разговор во взвинченном состоянии. То, что сегодня в Кремле заседало Политбюро, для меня секретом не было. Неужели там учинилась какая-то пакость? Наконец, он заговорил:

– Виктор… – считанное число раз он обращался ко мне так, без отчества. – Этот авантюрист… – он снова сделал паузу. – Эта скотина Троцкий решил сорвать дешевую популярность и вполне всерьез предлагает увеличить задания пятилетки на 20-30% по сравнению с оптимальным вариантом, и чуть не в полтора раза – по сравнению с отправным. Для этого, ясное дело, требует кучу денег вбухать в дополнительные капиталовложения.

– Где же он эту кучу денег собирается брать? – скептически хмыкаю и качаю головой. – Напечатать?

– Ну, Лев Давидович не настолько глуп, – едко отзывается Дзержинский. – Он даже кой-какие расчеты притащил. Спецов нашел, что ему цифирь накидали. Рецепты у него простые: налог с оборота поднять, налог на прибыль поднять, цены поднять, обложение села увеличить. Правда, оговорился – продажу водки расширять нельзя. При всем этом ещё и чистеньким хочет выглядеть! – мой начальник и член Политбюро ЦК ВКП(б) зло ощерился и качнулся вперёд, не спуская с меня своих прищуренных глаз. – А чтобы планы без помех претворялись в жизнь, выдвинул идею: доводить обязательные плановые задания до каждого государственного предприятия, а через местные ЭКОСО при исполкомах Советов – и до артелей.

– И как Политбюро? – спрашиваю с тревогой.

– О! – с преувеличенным воодушевлением воскликнул глава ВСНХ. – На него выпустили Бухарина с Рыковым, и те камня на камне не оставили от его выкладок. Политбюро дружно проголосовало против, и вопрос был закрыт.

– Но… – что же тогда настолько вывело Дзержинского из себя? – Вы всё же видите какие-то проблемы?

– Проблема только одна, – Феликс Эдмундович снова откидывается на спинку дивана. Теперь он выглядит не столько взволнованным, сколько донельзя усталым, даже опустошённым. – Если бы это не был Троцкий, то за такие предложения большинство Политбюро проголосовало бы в тот же миг. И я очень боюсь, что выждав немного времени, так и сделают. Только уже от своего имени. Одна надежда на то, что Троцкий раздует свою авантюру в политическую платформу и будет трезвонить о ней на каждом углу. Очень на то похоже. Не для членов же Политбюро он начал распинаться о творческих силах пролетариата и бюрократическом перерождении партии.

– Тогда большинство постарается как можно быстрее свернуть ему шею, чтобы можно было вскоре без помех выдать его идеи за свои, – приходит ко мне понимание.

– Вот именно – устало кивает Дзержинский.

– А Бухарин, Рыков, Томский, Угланов? – тревога во мне растет.

– Конечно, они будут против! С ними можно согласиться в том, что нельзя, очертя голову, рвать с рынком. Да и вообще наплевать на экономические расчеты. Но им не повести за собой большинство, – цедит Дзержинский, почти не разжимая зубы. Он сделал паузу, играя желваками. – У нас взросла такая порода партийных работников, которая наловчилась прикрываться любыми лозунгами, не веря в них ни на грош. Им главное понять – откуда ветер дует. А это они посылают делегатов на съезды, и от их голосов зависит лицо ЦК…

– От этой породы я тоже не жду ничего хорошего. Но без боя ломать налаженный экономический механизм не дам, – говорю решительно, а внутри холодеет от нехороших предчувствий.

– Как же нам сейчас не нужна драка! – Феликс Эдмундович в сердцах хлопает ладонью по дивану. Первый раз вижу у него такой нервный жест. – И кто встанет рядом, если все же затеять? Бухарин с Рыковым? У них коленки слабы. Да и за что они будут драться? При всех правильных словах, ничегошеньки они не могут предложить по части решения тех острых проблем, которые стоят на пути нашего движения вперед. Разве что: «Если возможно, но осторожно, тише вперед, рабочий народ…» – спел он строчку из варианта песни «Вихри враждебные», сочиненного в годы империалистической войны в качестве пародии на меньшевиков. – Вот и вся их политика… Но упираться надо – до последнего. Начали мы хорошо, и сорвать ход индустриализации из-за чьего-то бюрократического восторга было бы преступлением.

Разговор этот прямого продолжения не имел, но развитие событий показывало, что последствий долго ожидать не приходится. Троцкий стряхнул с себя неуверенность, как будто очнулся от политической летаргии, и усиленно вербовал сторонников. Под его знамена стягивались многие, и даже левые радикалы, вроде группы Смирнова-Сапронова, не вступая с Львом Давидовичем в организационные контакты, присоединились к хору тех, кто призывал раскрепостить инициативу рабочего класса, одолеть гидру бюрократизма и на этой основе ускорить наше движение к социализму. В этом политическом бурлении участвовало множество людей, искренне желавших воплощения в жизнь самых светлых социалистических идеалов… Вот только забывали они оглядываться на реальную жизнь, за что и поплатились.

К их разочарованию, подавляющее большинство рабочего класса не испытывало ни малейших позывов подняться в поход за свое раскрепощение и за одоление бюрократизма. Да, рабочие были многим недовольны, и «дикие» стачки случались то там, то тут. Но вот бороться за какую-либо политическую альтернативу нынешнему партийному руководству большинство даже из наиболее активных рабочих вовсе не собиралось. Да и то сказать – этого не было даже в моем времени, а тутошняя ситуация в 1929 году сложилась куда как менее напряженной в социальном отношении. Это было видно и по тому, что торговля шла без карточек, и по части уровня цен – они в государственной и кооперативной торговле росли малость быстрее, чем в известной мне истории, но зато купить можно было практически все, а цены свободного рынка не взлетали до небес.

Тех, кто нападал на политику партийного большинства – из-за ущемлённых личных амбиций или из искренних идейных побуждений – было недостаточно много, чтобы что-то изменить, но вполне достаточно, чтобы устроить шумную внутрипартийную склоку. Партийное большинство, крайне недовольное тем, что Троцкий со товарищи перехватил у них некоторые из тех лозунгов, к которым они и сами склонялись, действовало на этот раз весьма круто. Выдвинув вперед тяжелую идеологическую артиллерию в виде Бухарина, Рыкова, Томского, Угланова, – да и Сталин с Куйбышевым, Орджоникидзе, Молотовым, Косиором, Кагановичем от них не отставали – большинство задавило оппозиционеров своим организованным напором. Задача – не допустить оппозиционных вылазок, а тем более, обсуждения каких-либо платформ перед XVI съездом ВКП (б), намеченным на конец года (от греха его даже передвинули на 1930 год), – была решена.

Активные оппозиционеры слетели со своих постов, а кое-кто из особо ретивых распрощался и с партийным билетом. Решением очередного Пленума ЦК ВКП(б) Троцкий лишился места в Политбюро и был снят с поста председателя Госкомитета по науке и технике. На этот пост был назначен Кржижановский, а вместо него руководство Госпланом было поручено Рудзутаку. Ничего хорошего в этих перестановках я не видел: устранение Кржижановского из Госплана означало подготовку торжества сторонников завышенных темпов экономического роста. Хотя для работы в сфере научно-технической политики Глеб Максимилианович вполне подходил.

Не сумел Троцкий отложить в сторону свои политические амбиции, как я ни пытался ему втолковать, что за свои идеи надо бороться другими путями. Впрочем, взрослого человека и состоявшегося политика не переделаешь. Чудо еще, что почти на пять лет удалось поставить его в положение, в котором он далеко не сразу сумел найти повод для того, чтобы вылезти на сцену с претензией на роль главного героя в политическом спектакле. Несмотря на некоторое сочувствие, которое я испытывал к Троцкому, на Пленуме ЦК голосовал за решение большинства.

Мне было ясно, что следующим актом пойдет атака на «правых», и группа Сталина будет бороться за политическую монополию, ускользнувшую от неё в 1924 году. Но продолжение нападок на партийную верхушку «слева» не имело никакой иной перспективы, кроме дальнейшего закручивания бюрократических гаек, перевода партии на осадное положение, и превращение травли любых инакомыслящих в хороший тон внутрипартийной политики. Поэтому, при всех симпатиях к некоторым левым и к их идейной принципиальности, голосовал я против них не из конформизма, а из трезвого политического расчета.

Впереди была неизбежная чистка партии от всех противников большинства, а вслед за этим – и от неустойчивых, недееспособных и разложившихся элементов в составе самого большинства. Важно было, чтобы эта чистка не приняла форму политической резни и всеобщей «охоты на ведьм», когда под нож идут и правые, и виноватые. Поэтому, чем меньшую остроту успеют набрать конфликты с оппозиционерами, тем лучше для всех. И для них самих – в том числе.

Впрочем, были и обнадеживающие новости, правда, не с фронта политической борьбы. Вступил в строй волочильный стан по производству медной проволоки, достраивался завод электродвигателей в Харькове, а, значит, заканчиваемый строительством цех электроинструмента в коммуне имени Горького будет обеспечен поставками. Не менее радовало и то, что удалось закупить в Германии оборудование и лицензию для производства малоформатных фотокамер «Лейка». Чего не знали немцы, подписывая соглашение, так того, что ребятам Слуцкого удалось на заводах Цейса раздобыть схемы расчетов оптических приборов и описание необходимой для этого технологической оснастки. Так что под вывеской завода фотоаппаратов в коммуне имени Дзержинского под Харьковом воспитанники Макаренко собираются выпускать не только гражданскую продукцию, но и прицелы, артиллерийские панорамы, оборудование для аэрофотосъемки и многое другое. В Болшевской коммуне возводился радиозавод средств спецсвязи ОГПУ…

Съездить к Макаренко я этим летом так и не выбрался, но несколько телефонных разговоров у нас состоялось.

– Вы были правы, Виктор Валентинович, когда предостерегали меня от излишнего пессимизма, – заметил он в одной из наших коротких бесед. – Поддержка военных и ОГПУ здорово помогает в отношениях с Наркомпросовским начальством. Наш начальник юнармейского училища ОГПУ на своих «дзержинцев» прямо нахвалиться не может. Говорит, я бы этих семнадцатилетних пацанов хоть сейчас в строй поставил бы, вместо тех дуболомов, что подчас в Погранвойска по призыву приходят, хоть и стараемся самых грамотных отбирать. А через год и треугольнички бы им в петлицы нацепил, и не раскаялся. Вон, в порядке поощрения даже сумел договориться, чтобы группу ребят, после первого года, в Тулу направили – на испытания опытного образца новой малокалиберной винтовки как раз для начального военного обучения. Только сегодня в коммуну вернулись, довольные донельзя. Так что теперь меня сожрать не дадут, – наоборот, военные на всех углах уже разговоры ведут, что Макаренко дает прекрасных ребят для защиты социалистического Отечества, и что ему надо шире открыть дорогу.

– А в тех ваших коммунах, что ребят для РККА готовят, тоже все путём? – интересуюсь у него.

– Моих? – переспрашивает Антон Семёнович. – Ну да, теперь и эти, считай, мои. Ой, вот взвалили вы на меня ношу! Приходится мотаться чуть не по всей стране, своими двумя коммунами заняться уже толком руки не доходят. Езжу, наставляю на путь истинный, скандалю, требую замены воспитателей. Никаких нервов не хватает!

– Так всё же, что там с юнармейскими училищами РККА? – возвращаю Макаренко к своему вопросу.

– Да всё нормально, я же говорил! – отмахивается он. – Военные очень довольны. Даже в самых худо поставленных детколониях военная подготовка дает, по отзывам командиров, прекрасный контингент призывников. Они уверены, что через год практически всех можно будет направлять в кадровые части, и уже кандидатов на курсы младших командиров присматривают.

– Так, Антон Семенович, по военной части, я смотрю, у вас дело наладилось. А что с работой для колонистов?

– Вроде бы в сроки укладываемся. Цех электроинструмента в коммуне имени Горького пустим, думаю, буквально через месяц. Но ребята, не дожидаясь окончания строительства, уже с изделиями мудрят, – непонятно, мой собеседник доволен или обеспокоен?

– А что мудрят-то? – тут же интересуюсь.

– Да они, считай, чуть ли не конструкторское бюро создали! – вот теперь точно различаю сквозь шум и треск телефонных помех нотки гордости. – Кто-то догадался списаться с ЦИТ Гастева, и оттуда сам начальник отдела физиологии труда пожаловал. Так мои воспитанники под его влиянием загорелись идеей сверлильную машинку переделать. Чтобы не искрила, чтобы весила поменьше, чтобы рукоятку сделать такую, за которую держать удобно, и еще вторую для того же хотят приспособить. А девочки над внешним видом колдуют, чтобы приятно в руки было взять. Товарищ Бернштейн у нас застрял на целую неделю, занятия с ребятишками по физиологии труда проводил, про эргологию рассказывал.

Про эргономику я кое-что слышал, но вот такого зверя, как эргология, встречаю впервые, потому спешу уточнить:

– Эргология? А это что такое?

– Да я сам только что про неё узнал, – отвечает Макаренко. – Дайте припомнить… Наука об энергетически целесообразной организации трудового процесса и орудий труда в соответствии с физиологией рабочих функций организма – вроде как-то так.

А-а, ну, так это, значит, современная мне эргономика и есть.

– В коммуне имени Дзержинского тоже все в порядке?

– О-о! – восклицает Антон Семенович. – Там такой энтузиазм царит – своими глазами надо видеть. После школы все на стройке, а вечером еще и на курсах точной механики и оптики занимаются со специалистами. Все горят желанием своими руками начать делать советские «Лейки», и не только их. Только вот слухи до нас доходят, что строительство Изюмского завода оптического стекла затягивается…

– Так пошлите туда бригаду ваших старшеклассников – пусть шороху наведут. Ваши сумеют! Возьмут их на «рабочий буксир», помогут разобраться, что и как надо подтянуть, – советую Антону Семеновичу. – А я по линии ВСНХ попробую помочь.

В общем, этот разговор добавил мне хорошего настроения среди всех политических передряг. Из-за них и отпуск с женой и детьми пролетел, считай, незаметно. Никак не удавалось полностью освободить голову от тревожных предчувствий и ожидания каких-нибудь ещё неприятностей. Борьба-то вокруг темпов индустриализации развернулась нешуточная. Уже появилась в «Правде» статья Молотова, где после дежурных филиппик в адрес разгромленных «троцкистов» (появилось-таки это словечко в местном политическом лексиконе), была заявлена весьма казуистическая идейка. Дескать, нельзя идти на поводу у троцкистских авантюристов, требующих безоглядного повышения фронта капитального строительства, увеличения налогов, и усиления нажима на деревню – а надо подойти к делу ускорения темпов социалистического строительства со строгим экономическим расчетом, позволяющим вскрыть неиспользованные резервы и мобилизовать дополнительные ресурсы для неуклонного движения вперед. И тут же делался намек на засевших в плановых и хозяйственных органах лентяев и приспособленцев, которые не желают искать резервы и боятся дать простор творческой энергии рабочего класса.

С одной стороны, положения статьи Молотова могли послужить хорошим обоснованием для дальнейшего развития рабочих инициатив, продвижением которых занимался уже далеко не один лишь Лазарь Шацкин. С другой стороны, статья явно прощупывала почву для нажима в вопросах о темпах хозяйственного роста.

Бухарин, который пока был главным редактором «Правды» и «Большевика», разразился в ответ многословным объяснением того, почему безоглядное повышение темпов нарушит пропорциональность развития народного хозяйства и приведет к непроизводительным затратам. По существу верная, его аргументация никак не могла противостоять самой идее повышения темпов. А если поднять темпы, не нарушая серьёзно народнохозяйственных пропорций?

Действительно, те шапкозакидательские призывы, которые в известной мне истории прозвучали с трибуны XVI съезда, никакими реальными расчетами подкреплены не были, и не привели к ускорению роста, обернувшись лишь огромными дополнительными издержками. Но достаточно осторожное повышение плановых наметок к таким очевидным отрицательным последствиям могло и не привести, вызвав лишь умеренные инфляционные тенденции, некоторое превышение запланированной численности рабочих, и не слишком большие масштабы замораживания капиталовложений. Другое дело, что и желаемого прироста темпов всё равно бы не получилось, потому что дело упиралось в «узкие места», требующие для своего расширения длительных сроков освоения капитальных вложений. Как раз к концу пятилетки и управились бы – но в её рамках это позитивного эффекта дать бы ещё не успело. А вот дополнительно вбуханные в капитальное строительство ресурсы повисли бы тяжёлой гирей на общей экономической ситуации.

Но настроение – рискнуть и вырваться вперед ещё более высокими темпами – постепенно овладевало правящей верхушкой. И уже нам, в ВСНХ, стали поступать из Политбюро и Совнаркома поручения – проработать вопрос об увеличении выпуска того или иного вида продукции, об ускорении строительства крупных объектов, о возможности начать ещё какие-то стройки. Аналогичные поручения поступали и в Госплан. Пока самые нереалистичные из таких запросов отвергались весьма корректно по форме, но достаточно резко по существу, а остальные приводили к цифровым выкладкам, показывающим, какие ресурсы надо привлечь для исполнения подобных пожеланий.

Интересно, что, в отличие от моей истории, тут наше сопротивление не сталкивалось непосредственно с политическими обвинениями, а поначалу все споры переводились в плоскость цифр и расчётов. Похоже, и в Совнаркоме, и партийном руководстве уже приноровились оперировать в политике экономическими категориями и цифрами, а не обвинять «неудобных» специалистов сразу во вредительстве. Однако разговоры о хвостизме, о неверии в пролетарский энтузиазм и т.д. уже пошли. То, что похожая демагогия только что была использована дружно заклейменными троцкистами, похоже, никого уже не смущало. Точнее, это смущало лишь «правых». Их возражения формирующемуся курсу были пока очень осторожными, но мне было ясно, что нарастающие разногласия станут поводом для схватки за власть.

Вроде бы, история повторялась? Однако некоторый, не слишком очевидный, но все же сдвиг, все-таки произошёл. Если в моей истории вопрос о темпах использовался лишь как подсобный инструмент в борьбе за укрепление идеологической и политической монополии партийного большинства во главе со Сталиным, то здесь исходным было всё-таки желание действительно добиться более высоких экономических результатов. И лишь разногласия вокруг допустимых методов решения этой задачи легли в основу борьбы за власть в партии. Не было теперь и столь сильного страха перед полным срывом хлебозаготовок, толкнувшим тогда на сплошную коллективизацию и ликвидацию кулачества, как класса. Казалось бы, увеличение количества заготовленного хлеба было не таким уж внушительным – но оно, вкупе с более медленным ростом городского населения, и кое-какими успехами в области совершенствования структуры экспорта и импорта, позволяло обойтись без ломки сельского хозяйственного уклада погромными методами.

Глава 28. Быстрые решения

28.4.

1929 год, как и предыдущий, оказался не слишком благоприятным по части урожая. Мы даже чуть-чуть не дотянули до показателей 1926 года, собрав 75,9 млн. тонн зерна. Однако, как я уже говорил, этого хватило, чтобы заготовки дали достаточно для снабжения городского населения, немного – для экспорта, и совсем малую долю – в госрезервы. Я не помнил точной цифры сбора зерновых в оставленном мною времени, но, кажется, она крутилась где-то поблизости от величины в 70 млн. тонн. Следующий, 1930 год, как вспоминалось, должен был стать как раз весьма урожайным, но вот потом…

И чтобы это «потом» не обернулось катастрофическими последствиями, мне стоило сильно задуматься. У меня уже появились опасения, что удержаться на своих нынешних высоких постах, может быть, и не удастся. Значит, надо было загодя сделать «закладки», которые помогли бы избежать событий, направивших ситуацию 1932-33 годов по катастрофическому сценарию.

Кое-что уже было сделано. Пока удавалось держать темп коллективизации в более или менее разумных пределах, определенных пятилетним планом. Типовой Устав сельскохозяйственной артели и инструкции по обобществлению скота, разработанные на основе решений XVI партконференции, ограничивали бюрократический угар и в этом вопросе. Если получится не допустить превращения коллективизации в камапанейшину, то и массового забоя продуктивного и рабочего скота не будет.

Всё это вместе внушало надежду на то, что не произойдет и резкого снижения уровня агротехнической культуры, вызванного в мое время неурядицами коллективизации и ликвидации кулачества, как класса, и наложившегося на резкое сокращение количества рабочего скота.

Наконец, надо было найти способ убедить руководство страны использовать урожайный год для многократного расширения запасов зерна в государственных резервах. В этом должна была помочь моя «тяжелая артиллерия» – Дзержинский.

Я торопился, ибо политическая обстановка накалялась, после разгрома троцкистов назревало столкновение между «центром» и «правыми», в котором даже заступничество Дзержинского могло и не помочь удержаться в кресле. Выступать на стороне правых политически я не собирался (ибо не сомневался в том, что они прогнутся и капитулируют), но моя позиция в экономических вопросах, скорее всего, привела бы к зачислению вашего покорного слуги в лагерь их сторонников. Со всеми вытекающими из этого печальными последствиями.

Меня серьезно беспокоили те призывы к наступлению на частный капитал и к «последовательной реализации принципов планового хозяйства», которые раздавались со стороны левой оппозиции, но встречали скрытое до поры сочувствие со стороны многих представителей партийного большинства. На практике это означало попытку выпрыгнуть из рамок рынка, плохо представляя себе, как может работать полностью нерыночный механизм. А за лозунгом наступления на частный капитал по существу скрывалось намерение экспроприировать частника методами административного нажима. Разумеется, подобные намерения беспокоили не меня одного, будучи, кроме того, скомпрометированы как лозунги троцкистов, и потому вопрос об их практической реализации пока не стоял в повестке дня. Но желание установить командно-приказную экономику и задушить частника уже глубоко въелось в сознание значительной части партийной бюрократии.

Идеологические клише, которыми стала пестреть партийная пресса, достаточно ясно предупреждали о курсе, который взяло большинство в партийном руководстве. Выпады против «хвостизма», «капитулянтских настроений перед лицом неизбежных трудностей», «утраты перспективы социалистического строительства» стали все чаще появляться в статьях партийных руководителей. Правда, термин «правый уклон» в ход пока не пошёл, – а это значит, что небольшой резерв времени до обострения ситуации у меня есть. И его надо использовать на полную катушку.

В начале октября я появился на Лубянке у Трилиссера. Несмотря на то, что формально наши должностные категории различались весьма заметно, Михаил Абрамович тут же откликнулся на мою просьбу и незамедлительно принял меня в свое кабинете. Закрыв за собой дверь, я обратил внимание на огонёк интереса, мелькнувший в чуть печальных, как обычно, глазах заместителя Дзержинского. Что, привык уже, что моё появление частенько связано с необычными идеями или предложениями?

В подтверждение моего предположения Трилиссер, поздоровавшись, начал разговор с вопроса:

– Ну, что у нас новенького?

Разведя руками, отвечаю:

– Ничего. Пока все проблемы старенькие.

– Какие проблемы? – слегка насторожился Михаил Абрамович.

– Судя по всему, американский рынок ценных бумаг может рухнуть в любую минуту. Пора предупредить тех сотрудников Экономического сектора ИНО, что сидят за океаном.

– Так уже предупреждали недавно, – с некоторым недоумением откликнулся Трилиссер.

– Верно, – согласно киваю ему. – Предупреждали. Инструкции уточнили. А теперь пора давать сигнал приступать к действиям, которые этими инструкциями предусмотрены.

Полной уверенности в том, что в этой реальности день в день на Нью-Йоркской бирже повторится «черный вторник» 24 октября 1929 года, не было. Но, в конце концов, независимо от степени влияния на американскую экономику моего появления (которое я расценивал как абсолютно ничтожное), фактор случайности никто не отменял. Поэтому подстраховать руководителей подставных фирм было не лишним.

Другой визит должен был обеспечить готовность Госрезерва встретить засуху 1931 и 1932 года в полной готовности. Руководить им назначен был В.В.Куйбышев, но у него и без того должностей хватало, поэтому фактически все дела по резервам вёл его заместитель. Созвонившись с ним, договорился о встрече, и, не мешкая, направился туда, благо, что и эта контора располагалась неподалеку от Кремля. Пройдя в здание Комитета резервов при Совете Труда и Обороны, разыскал кабинет, на котором красовалась табличка: «Заместитель председателя И. И. Мирошников». Да, должность хлопотная, но влиятельная. Впрочем, у него есть и ещё один, не менее, а, пожалуй, и более влиятельный пост – Секретарь СНК СССР. Начинал он работать на аналогичном посту – секретаря Совнаркома РСФСР – ещё при Ленине. Так что аппаратную кухню должен был знать прекрасно. На это у меня и был расчёт.

Content

Андрей Колганов
Жернова истории 3
(самиздат, название рабочее)

Пролог

Глава 1 Lithogaea

Глава 2 Крым

Глава 3 Перед съездом

Глава 4 Готовлюсь к съезду

Глава 5 XIV съезд ВКП(б)

Глава 6 На съезде и после

Глава 7 План или приказ?

Глава 8 Для чего работает Центробумтрест?

Глава 9 Совнарком дает добро…

Глава 10 Станки, тракторы, алмазы…

Глава 11 Даю себя уговорить

Глава 12 От американской биржи – к примусам

Глава 13 Дневник Кости Рябцева

Глава 14 Дела военные… и педагогические

Глава 15 Учет и контроль

Глава 16 Дела украинские и другие

Глава 17 Первенец

Глава 18 Бензин, красители, зерно… и все остальное

Глава 19 Что происходит в Донугле?

Глава 20 Снова алмазы, золото… и стирка

Глава 21 Кризис хлебозаготовок: не было, так будет

Глава 22 Будет ли битва за урожай?

Глава 23 XVI партконференция

Глава 24 Осень

Глава 25 Песня о встречном

Глава 26 Ой, вы кони, вы кони стальные…

Глава 27 МТС

Глава 28 Быстрые решения