Посторонняя

1

Оглядываться на прошлое — пустое занятие. Воспоминания ничему не научат, зато допьяна напоят сладкой тоской. С другой стороны, как не оглядываться, если прошлое, в сущности, единственное, что нам подвластно.

С капитаном они прочно обосновались в «Ливадии», захудалом ресторанчике. До того покружили по городу и его цветущим окрестностям. Сергей Иванович полюбил капитана и уже не выяснял каждые полчаса, по какой линии они родня. Родня и родня, чего там. Близкая ли, дальняя — своя кровь.

Молоденький капитан возник в кабинете Сергея Ивановича сразу после планерки. Он сиял пуговицами, пугал желтозубой улыбкой и настойчиво совал Певунову под нос какие–то замусоленные справки, путано объясняя, что адрес ему дала в Мурманске двоюродная тетка Певунова, некая Клавдия Никифоровна (про такую тетку Певунов слышал впервые), а он, капитан, приходится той тетке племянником. Сергей Иванович долго ему внимал, вежливо щуря глаза на погоны, потом, царственным жестом отстранив справки, спросил:

— Так вы, значит, отдохнуть к нам прибыли?

— Точно! — кивнул капитан и заржал, как боевой конь, услыхавший звук трубы.

Начальник торга южного курортного города Сергей Иванович Певунов давно привык к неожиданному появлению и дальних родственников, и полузабытых приятелей, каких–нибудь случайных собутыльников, и всяких прочих людей с записочками, поклонами от кого–то из Москвы, Ленинграда и т. д. У него был отработан до мельчайших подробностей ритуал приема незваных, нежданных гостей, их ублажения (он не любил ни с кем понапрасну ссориться) и одновременно корректного, но твердого отстранения от себя. Большинство посетителей пользовались его услугами не безвозмездно, и подношения, так называемые «сувениры», он принимал с равнодушием, но и с привычным приятным еканьем в груди. Испытывал даже легкий укол досады, коли «сувенира» не оказывалось.

— Жить негде?

— Точно! — вторично обрадовался капитан.

Сергей Иванович тут же позвонил в гостиницу знакомому администратору и заказал одноместный номер на… «ээ-э, ваша фамилия?»… Кисунько Ивана Сидоровича. После чего с любезной, но и как бы поторапливающей улыбкой развел руками: все, дескать, чем могу быть полезен. Капитан, сияющий, как ландыш, ловко выдернул из портфельчика пузатую бутылку коньяка. Сергей Иванович, точно не видя стоящей перед ним бутылки, по–прежнему любезно и холодно морщась, протянул ему руку.

— Все же как–то… — в растерянности пробасил капитан. — Может быть, это… вместе пообедаем? Родственники все же. Мне Клавдия Никифоровна…

— Дела, — перебил Сергей Иванович, чуть снижая уровень доброжелательности. — Дела, голубчик, пропади они пропадом. Ни минутки свободной. Наплыв–то какой нынче. А так бы всей душой. Ну, горячий южный привет уважаемой Клавдии Никифоровне.

Лицо капитана мгновенно померкло, словно солнце его светлых глаз вытянулось через уши. Метаморфоза была поразительной.

— Все понял, — сказал он, — спасибо за гостиницу.

И направился к двери.

— Э-э, — окликнул Сергей Иванович, не привыкший к столь откровенному проявлению чувств во взрослом человеке. — Я все же постараюсь к тебе заглянуть… часикам к шести. Жди!

В «Ливадию» они явились около восьми, а сейчас было начало одиннадцатого. Август придавил город чернильной душной мглой. Оркестранты в голубых рубашонках, исполняя модное «уголовное танго», все, как один, глядели в потолок, скорее всего от стыда, ибо звуки, которые они извлекали из своих электроинструментов, напоминали зубовный скрежет, усиленный динамиками до вселенской истерики. «Ливадия» — ресторанчик так себе, бросовый. Публика тут случайная, второй–третий раз по доброй воле редко кто сюда заглянет, не считая ханыг. Им здесь приволье. Пасутся как на лужайке. Принесенные с собой бутылки достают не таясь. Гул голосов, какофония звуков, столбы дыма, ад. Сергей Иванович привез капитана в «Ливадию» единственно по той причине, что в ресторане работала метрдотелем преданная ему женщина Зинаида Петровна, наперсница некоторых давних увлечений. Естественно, устроились они за привилегированным столиком, отделенным от общего зала бамбуковой ширмочкой. Они могли видеть всех, их — никто.

На ужин им подали икорку в хрустальной вазочке, обильные овощные салаты на фаянсовых блюдах, мясное и рыбное ассорти, на горячее — баранью котлетку на косточке. Пили холодную водку из запотевшего зеленого графина и пепси–колу. Где–то в половине десятого капитан начал заговариваться, раза два промахнулся окурком в пепельницу. Сергей Иванович только все больше бледнел, да глаза налились бычьим багрянцем.

— Это юг, да? Юг? — спрашивал капитан. — Вот — мечта! Я же северянин. Ни разу не был на юге. Никто не верит. Чесслово. Не верят. Все были, а я нет. Но — служба. Или — или. В прошлый отпуск совсем собрался, да мама заболела. К ней поехал, под Псков. Там грибы, рыбалка. Но — не то. Нет. Здесь — да! Это да!

— Закусывай давай.

— Ты человек, Сергей Иванович. Я вижу. Почему так — увидел и сразу угадал, человек. Да! Я людей вижу. Насквозь. Как рентген.

— Сколько тебе лет, капитан?

— Тридцать. Чего, мало? А тебе?

— Мне пятьдесят два, сынок.

— У-у.

Капитан малость надоел Певунову, и ему никак не удавалось сообразить, почему он сидит с ним целый вечер, хотя ему надо бы сейчас быть дома. Впрочем, не первый раз на него такое накатывало. Все было под рукой у Певунова, чего душа ни пожелает, а сердце ныло иногда неизвестно по какой причине. Он жизнь доживал, а сердце щемило по–молодому, по–щенячьи. Иногда, конечно. Редко.

Зинаида Петровна крутилась в поле зрения. Сергей Иванович доброжелательно на нее поглядывал. Вот удивительная женщина. Продать может хоть отца родного, но не задешево. Нет, не задешево. В цене — ее добродетель.

Капитан поник, устало опустил плечи, тыкал окурком в помидор. Уши алели над ровно остриженной головой. Певунов пожевал балыка. Капитан сидел в неестественной позе, склонившись над столом, того гляди клюнет носом в тарелку. Сергей Иванович нагнулся и увидел, что капитан плачет. Крупные синевато–прозрачные капли струились к подбородку.

— Ты чего? — изумился Певунов.

— Мамка–то померла. Да. В прошлом году. Я уехал, а они возьми и помри. Без меня, без никого. Соседи схоронили.

— Вот что, — сказал Певунов. — Собирайся. Отвезу тебя в гостиницу.

Капитан переборол слабость воспоминания, укрепился на стуле, и сразу стало видно, что это не загулявший мальчишка, а офицер. Глаза сверкнули подозрительно и трезво: что такое?

— Ничего, ничего, — успокоил Певунов. — Отдохнуть, отдохнуть тебе надо с дороги, брат.

Сам он чувствовал прилив сил необычайный. Он боялся подступающей ночи. Ночью его подстерегала бессонница. Уже с год, как он мучился ею. Не спал ночь, две, три подряд, а если и спал, то просыпался на рассвете и подолгу в полной неподвижности со странным томлением в груди разглядывал потолок. Это было почти как смерть.

Капитан чокнулся с ним, обнадежил:

— Все в порядке. Караул не дремлет.

Неожиданно легко поднялся. Певунов понимающе ему улыбнулся, показал: прямо и налево. Потом с некоторой завистью следил, как ловко провинчивается среди танцующих пар только что чуть не уснувший за столом капитан. Приблизилась любезная Зинаида Петровна:

— Не надо ли чего, Сергей Иванович?

На губах лукавая усмешка.

— А-а, — отмахнулся Певунов. — Скажи лучше, как у тебя. Ладите с мужиком или все так же?

— Хуже, Сергей Иванович. Гораздо хуже. Озверел ведь он совсем. Не иначе психопат. К каждому столбу ревнует. Рукам стал волю давать.

Зинаида Петровна скорчила гримасу оскорбленной невинности, отчего лицо ее вытянулось и стало похожим на птичий клюв.

— А ты повода не давай.

— Как же, нужен ему повод. Ему главное любящей женщине огорчение причинить.

Певунов не выдержал, хмыкнул:

— Это ты, что ли, любящая?

— А хотя бы и я! — задорно ответила метрдотельша. — А то нет?

Певунов не принял вызова, заключавшегося не столько в словах, сколько в красноречиво напоминающем взгляде, отвернулся со скукой.

Капитан — вот это да! — причалил за столик с двумя девушками, пухленькими блондинками. В глазах его горел серый охотничий азарт. «Шустер», — одобрил Певунов.

— Прошу любить и жаловать! — громко объявил капитан, усаживая слегка упирающихся девиц. — Вот, Сергей Иванович, гражданки доставлены мной для прохождения курса молодого бойца.

Одну Певунов знал: Рая, официантка из этого же заведения, румянощекая хохотушка, курортная бабочка; вторую видел впервые — синеглазая, с вызывающе вырисованными яркой помадой губами, красивая, статная. Из–под свитера груди выпирали так — того гляди вырвутся на волю.

— Ты откуда, как зовут? — строго поинтересовался Певунов.

Девица насмешливо фыркнула.

— А ты кто?

Такого Сергей Иванович не ожидал. Он не привык выслушивать дерзости от сопливых девчонок. Замешкался в поисках наиболее ядовитого ответа. Девушка смотрела на него с бесшабашным вызовом. Но что–то было в ее взгляде такое, что его встревожило. Глаза ее, окаймленные длинными подчерненными ресницами, походили на два синих прозрачных светлячка. Из каждого выглядывал маленький кусачий зверек. «Ненормальная, что ли? — подумал Певунов. — А то и наркоманка. Всяко бывает».

— Со мной лучше разговаривать на «вы», — пояснил он. — Я ведь тебе, девушка, в отцы гожусь.

— Ах, извините! — Она изобразила испуг. — В какое избранное общество мы попали, Раечка, прямо жуть. Офицерик, вы, кажется, уснули?

Капитан косил осоловелым взглядом в заоконную даль. Его застывшая улыбка напоминала оскал. Рая, виновато взглянув на Певунова, налила в бокал пепси–колы, подала капитану:

— Выпейте, Ваня, вам станет легче.

«Уже Ваня», — отметил Певунов. Капитан осушил бокал двумя глотками, и произошло чудо. Он вернулся из вязкого потустороннего мрака и без всякой подготовки пошел в атаку.

— Приезжайте к нам на север, девушки. Не пожалеете. Вот где — красота, цены ей нет. Северное сияние, о-о! Вам скажут — дышать нечем, кислороду мало. Не верьте! Через месяц привыкнете. Зато — тайга, рыба, ягоды. А квартиры! Не ваши халупки. О-о! Вас зовут Раей? Очень рад. Очень! А я для друзей просто Ванюшка… Вы почему никто не пьете? Сергей Иваныч? Такой вечер! Рая, вы похожи на снегурочку. У вас тут бывает зима? А у нас полярная ночь. Кто не привык — тяжело. С непривычки тяжело. Надо привыкнуть. Сейчас я закажу шампанское. Официант! — Он победоносным взором окинул ресторан, невзначай обронив руку на Раино плечо.

Певунов затосковал, расклеился. Его бесило, что он сидит здесь, в прокуренном ресторане, с двумя развязными девицами, одна из которых позволяет себе над ним подшучивать, а вторая — униженно ждет какого–нибудь знака. Ему осточертел дальний родственник с его неожиданными вспышками болтовни, с его запанибратским «Сергей Иванычем».

«Сейчас, — подумал он. — Еще минутку посижу, отдышусь… и прочь, прочь отсюда!»

— Меня зовут Лариса, — улыбнулась девушка, поймав его свинцовый, тусклый взгляд. — Вы простите, если я что не так сказала. Это у меня нервное.

— Рано тебе про нервы говорить, Лариса. В твои годы я и слова такого не знал.

Девушка пальнула в него синим огнем.

— То в ваше время. А теперь стрессы кругом, падение нравов, и все такое. Мы, молодые девицы, очень хорошо это чувствуем. Все ложится на наши худенькие плечи.

— Вы студентка?

— Заочница.

Он погрузился на мгновение в странную волшебную тишину ее глаз, вздрогнул. Этого еще не хватало.

Раечка хихикала, изгибалась над столом, уклоняясь от Ваниной шальной руки, строила глазки Певунову. Все это было стыдно, знакомые могли увидеть, но он сидел на стуле как привязанный. И пошевелиться ему было лень. Сердце плавно растекалось по грудной клетке.

«Я старый, — вяло думал он. — Мои гулянки кончились. Я древний путник, присевший у чужого костра».

Капитан и Рая отправились танцевать. Лариса, потянувшись на стуле, откровенно зевнула:

— Скучно как, ужас! Что же вы сычом сидите? Расскажите анекдотец. Развлеките. Или я не хороша собой?

— Помоложе найди развлекать.

— Фу, как грубо!

Показалось, она сейчас уйдет, и Певунову хотелось, чтобы она поскорее ушла. Нечего ей торчать за его столиком. Нечего брызгать синими искрами. Ему нравится быть старым. Да, нравится. Ему нравится жалеть себя и медленно распаляться. В душе он был уверен, что его хватит на десяток таких Ларис. Но все–таки лучше, если она уйдет. Зачем все это? Неужели он еще не насытился легкими пустыми интрижками? За свою–то долгую благополучную жизнь?

Благополучную? А что в его жизни было таким уж благополучным? Достаток? Фикция власти? Власти мелкой, пошлой, основанной на возможности устраивать и доставать. Это и есть благополучие? Разве не чувствовал он когда–то в себе силы огромные, желания опрометчивые? Разве не был в молодости безрассудным и доверчивым? Разве мало его водили за нос и обманывали, пока он сам не научился путать следы. Какая окаянная карусель приволокла его в конце концов за этот ресторанный столик в общество синеглазой свистушки, которая вдобавок и в грош его не ставит? Она убеждена в своей неотразимости. Она полагает, стоит ей пошевелить пальцем, и он рухнет перед ней на колени. Бедная девочка, ослепленная собственной молодостью, — даже жаль ее немного. Сколько их прошло перед его глазами, распылив звон и радость, скоро исчезнувших, канувших при жизни в небытие, в лучшем случае превратившихся вон в таких Зинаид. Цена им известна, и судьба их убога.

— Ты с родителями живешь? — спросил Певунов.

— Одна.

— В общежитии?

— Комнату снимаю. А что?

Теперь он разглядел ее хорошо. Лет двадцати пяти, эффектная. Большой рот с забавно вздернутыми уголками, прямой нос, густые блестящие, распущенные по плечам волосы, чистая загорелая кожа. Для капитана, разумеется, то, что надо, но Певунову разговаривать с ней не о чем.

— Ну и как она, — спросил он, — курортная жизнь?

— Скучно.

— Почему?

— Однообразно.

Капитан привел Раю, церемонно поддерживая за локоток. По лицу его гуляла блаженная улыбка. Рая хихикала и тайком подмигнула подруге. Та капризно поморщилась.

— Раечка изумительно танцует, — сообщил капитан светским тоном. — Я с ней как пень корявый. Не правда ли, Раиса?

— Ну что ты…

— Все пялятся. Как я не сообразил переодеться в цивильное.

— Недавно звездочку подкинули? — предположил Певунов.

— Ага! — Капитан обрадовался его проницательности. — Прямо перед отпуском.

— А вот у меня был один знакомый полковник… — игриво начала Рая, но тут же прикусила язычок, приметив, как сразу напыжился капитан.

— И что же полковник?

— А-а, я и думать забыла. Нет, совсем не так. Он вообще–то не мой знакомый был, а вот ее, Ларкин. Ну скажи, Лариса.

Лариса выручила подругу.

— Полковник и весь его полк. Они хотели меня удочерить. Чтобы я была дочерью полка.

— Ну, Ларка. Уж так отмочит, хоть стой, хоть падай. Правда, Вань?

Сергей Иванович остановил такси.

— Садись, — пригласил Ларису. — Довезу до дома.

Лариса медлила. Капитан с Раечкой давно скрылись в провале каштановой аллеи. Кто кого пошел провожать — неизвестно. Капитан выбирался из ресторана на ощупь, громко распевая: «…наши жены — пушки заряжены, вот кто наши жены!»

— Садись, садись, не съем! — поторопил Певунов.

У него начиналась головная боль. Лариса нырнула на заднее сиденье; оттуда, из полутьмы, выжидающе, по–кошачьи засветились ее очи. Певунов, кряхтя, взгромоздился рядом с водителем.

— Сергей Иванович? — признал его молодой губастый парень. — Наше вам с кисточкой.

«Еще не легче», — разозлился Певунов и не ответил на приветствие.

Дом, где Лариса снимала комнату, оказался совсем рядом, в тихом зеленом переулке. Кирпичное строение о двух этажах. Прочная довоенная постройка.

Певунов не собирался вылезать из машины, тем более что таксист щерился в красноречивой ухмылке.

— Ты где работаешь–то? — спросил у Ларисы, чтобы хоть что–то сказать на прощание.

— В цветочном магазине. Ну, чао!

— До свидания.

Хлопнула дверями. Озорной бесенок надавил Певунову лапкой чуть пониже желудка.

— Поехали. На улицу Грибоедова.

— Мы знаем, — сказал таксист. — А девочка — первый сорт. Поздравить можно.

— Крути, крути баранку! — оборвал Певунов.

Парень обиделся, загрустил. Доехал молча. На чай Певунов отвалил пару рублей.

Пока торкался ключом в замочную скважину — никак не мог попасть — дверь как бы сама собой отворилась. Жена, Дарья Леонидовна, стояла у вешалки, скрестив руки на груди. Лицо красное, унылое, из–под косынки торчат надо лбом колечки бигудишек.

— Хорош видок у тебя! — буркнул Сергей Иванович, разуваясь. — Чего не спишь?

Он опасался скандала. Голова раскалывалась.

— Чай будешь пить? — миролюбиво спросила Дарья Леонидовна. — Или котлеты погреть?

— Я ужинал.

В ванной умылся холодной водой и почистил зубы. Мельком взглянул на себя в зеркало — у, рожа! Жена сидела на кухне и наблюдала, как, тихонько посвистывая, закипает чайник. Тучные телеса ее во все стороны распирали старый махровый халатик. Давным–давно была она худенькой девушкой, бегала по асфальту вприпрыжку, и теперь он любил ее за то, что когда–то была она стройной и юной. У нее и голос переменился с годами, стал дребезжать, как посуда на полке. Он один помнил ее прежний голос, воркующий и целебный.

— Алена тебя ждала, спать не ложилась. Как же так? Ты где–то гуляешь, а дочь переживает. Она не ребенок, все понимает. Сегодня сказала: папа опять пьянствует. Что я ей ответить должна? Это же стыд какой, ты бы подумал. Я не ревную, поздно ревновать. Делай что хочешь, спи с кем хочешь, но ведь девочка! Ей–то каково. За отца стыдится, каково ей. Ты подумал?

— Оставь, прекрати! — сказал Сергей Иванович.

Жена плеснула заварки в его большую зеленую чашку с выгравированной надписью «Дорогому папочке в день его пятидесятилетия», долила кипятком. Пододвинула печенье, сахарницу. Он избегал ее взгляда. Хлебнул, обжегся, заперхал.

— Как же это оставь? Что же я, статуя мраморная — любоваться на все это? Ты бы рад рот мне зашить. Так и зашей! Что уж. Я понимаю. Ждешь не дождешься, когда меня в гроб заколотят. Скоро уж и заколотят. Вот взовьешься–то на свободе, вот погуляешь. Утробу свою ненасытную потешишь!..

Сергей Иванович не стал дожидаться, пока голос жены поднимется до верхнего регистра. Эта песня была ему давно знакома. Поначалу удивлялся, откуда взялась в ней страсть к кликушеству, потом привык. Он пошел в гостиную. Постоял малость, подумал, где лечь — здесь, на диване, или в спальне. Решил, можно и в спальне. Сегодня Даши надолго не хватит — ночь уже. Покурил на сон грядущий. Услышал, как жалобно скрипнули пружины кровати — Даша легла. Так и не собрался выкинуть эту старую железную рухлядь. Хоть бы Даша поскорее уснула. Она умеет засыпать, чуть прикоснувшись к подушке. И храпит. Похрапит немного, а после дышит глубоко, беззвучно. Иногда вздыхает и всхлипывает во сне. Как девочка. Его пожилая психованная девочка, которую он измотал до крайности.

Раздеваясь в темноте, он прислушивался. Одинокий комар звенел в душной мгле. Надо бы его прибить, но придется зажигать свет. Ладно. Он влез под одеяло, набухшее влажной прелью. Лежал на спине, сложив руки вдоль туловища, и не мигая смотрел в потолок. По призрачному серому фону разливался голубоватый отсвет звезд.

— Сколько же можно мне терпеть! — жутко прозвучал сиплый Дашин голос. — До каких пор ты будешь измываться надо мной, ирод?!

— Замолчи! Или я уйду в гостиную.

Через несколько секунд Даша завсхрапывала.

«Бедненькая, — подумал Певунов. — Если бы я знал. О, если бы я знал…»

С этого вечера все началось, с этого вечера.

2

Нине Павловне Донцовой — двадцать девять лет от роду, а мужу ее, Мирону Григорьевичу, — сорок восемь. Она — продавщица в универмаге, а он — начальник строительства химического суперкомплекса, обремененный государственными заботами человек. Внешность у Мирона Григорьевича незавидная, чем–то он напоминает свой собственный неизменный пухлый черный портфель. Нина — длинноногая смуглянка с кокетливо вздернутым носиком. Она всегда в движении, всегда на устах ее дерзкое: «Ах, не говорите глупости, пожалуйста!» Мужчины пялятся на нее на улице, подолгу застревают у прилавка, с суровым видом разглядывая пуговицы, застежки — «молнии» и прочую дребедень. По ее виду никак не скажешь, что у нее трое детей — две девочки и мальчик. Костику четыре годика, а девочка Настя, старшая, пошла в третий класс.

Донцовы — счастливая семья. Несмотря на схожесть Мирона Григорьевича с портфелем (угловат, аккуратно застегнут, объемен), несмотря на мрачную во всю голову проплешину, несмотря на постоянную презрительно–замкнутую гримасу круглого бледного лица — это симпатичный и добрый человек с сердцем ребенка. Он, например, искренне убежден, что строительство суперкомплекса полностью зависит от его усилий, и если там случаются неполадки, то в этом только его вина: что–то, значит, он не успел вовремя поправить и предусмотреть. По вечерам Мирон Григорьевич любит пить пиво и смотреть развлекательную телепрограмму. Когда он пьет пиво, то с грустным видом держится левой рукой за печень, а когда начинает смеяться, Нина и дети отрываются от телевизора и смотрят только на него. Он очень ревнив и часто говорит жене: «Конечно, я понимаю, какая я тебе пара!» Нина целует его, щиплет, обнимает, щебеча: «Старичок мой миленький, родненький мой старикашка!» В такие моменты Мирон Григорьевич теряет самоконтроль и делается похожим на сенбернара, которому обожаемый хозяин чешет пузо. В первом браке в Москве он был женат на актрисе. Та жизнь вспоминалась Мирону Григорьевичу как бредовое чередование домашних пирушек, где бывало множество незнакомых, экзальтированных людей, походов на всевозможные премьеры и почти ежедневных истерик с непременными пощечинами (ему) и стойким запахом капель Вотчела. Когда супруга наконец–то сбежала от него к художнику–модельеру, он до того обрадовался, что начал заикаться; так, заикаясь, и выпросил себе назначение на периферию, куда, он надеялся, театральная женушка не решится за ним гнаться. Развод оформил через адвоката, оставив жене все имущество, даже книги. Постепенно к нему вернулись нормальная речь и доброжелательное восприятие мира. Явление Нины и брак с ней, а позже рождение детей Мирон Григорьевич воспринял с суеверным трепетом, надолго замкнулся в себе, боясь спугнуть нежданное счастье каким–либо восторженным поступком. По ночам через угрюмость его черт пробивалась слабая детская улыбка. Нина иной раз включала свет и любовалась чудным, светящимся выражением спящего мужниного лица. «Боже мой! — думала она. — Что я буду делать, когда он умрет?»

Однажды в универмаг с какой–то ревизионной группой заглянул Сергей Иванович Певунов. Нина видела его раньше только издали, зато много слышала о нем от подруг. Болтали всякое. Крут, отходчив, щедр, а главное, до женского пола чересчур падок. Сластена. Этакий местный Казанова. Понравишься ему — возвысит, одарит сумасшедшими подарками, не угодишь — в грязь втопчет, откуда никто тебя не вызволит. Всюду у него своя рука, связи, знакомства. До самой Москвы может дотянуться. «Так он же женат, дети у него, — ужасалась Нина. — Как же можно?» «Женат? — смеялась Клава Копейщикова, для которой давно не осталось в мире тайн. — Такого борова жена удержит, жди!» «Боров, точно боров», — соглашалась с подругой Нина, вспоминая тяжелую походку Певунова, его массивные, округленные регланом плечи, какую–то треугольную, будто вытесанную из полена голову. Она вообще не выносила настырных сосредоточенных мужчин, которые, даже уточняя цену на пуговицы, одновременно как бы требовали от Нины, чтобы она разделась. Недавно один курортник — молодой, кстати, человек лет тридцати, но с брюшком, улучив момент, прямо так и рубанул открытым текстом: приходи вечером в гостиницу — получишь четвертной. Нина не нашлась что ответить, подлая фраза была произнесена елейным, заговорщицким шепотом и сопровождалась заискивающей улыбкой, точно человек просил у нее взаймы пятачок. Потом она ревела в подсобке от неутоленной обиды. Начальника торга она представляла как раз одним из тех, кто считает, что им все позволено и доступно.

Гуляя с комиссией от прилавка к прилавку, Певунов добрался и до ее пуговичного закутка. Подойдя, буркнул что–то отдаленно напоминающее «здравствуйте!» и впился в нее расширенными, темными зрачками. Члены комиссии о чем–то ее спрашивали, она отвечала, а сама никак не могла оторваться от этих ледяных зрачков.

— Давно тут работаешь? — поинтересовался Певунов. — Я тебя раньше не видел.

— Полгода, — сказала она, хмурясь.

— А раньше где работала?

— Раньше детей рожала.

— И сколько их у тебя?

— Трое.

— Молодец. По тебе незаметно.

Чувствуя, что краснеет, Нина закусила губу. Члены комиссии прошли дальше, Певунов за ними. «Что он тебе говорил? Что говорил?» — подбежала Клавка. «Ничего особенного. Пробовал нахамить, да не на ту напал!»

Второй раз они встретились на торжественном вечере в Доме культуры, устроенном по случаю Дня работника торговли. Она не собиралась туда идти, но муж уговорил, сказал, что неприлично в такой день отрываться от коллектива. Сам, разумеется, остался дома, он вообще не выносил торжественные сборища и вдобавок был простужен.

Певунов выступил с речью. Поздравляю… много сделано… обязуемся еще лучше и полнее… и прочее. Он говорил негромко и как–то с усилием, с тяжелым придыханием, точно перед тем, как влезть на трибуну, несколько раз обежал вокруг Дома культуры. Пока выступал, выпил целый стакан воды. Нина слушала его, пытаясь вникнуть в смысл слов, и вдруг явственно ощутила некую обреченность в облике этого человека, каждым движением раскачивающего трибуну. Черный холодок скользнул ей под ребра. Этот суровый мужчина, судя по всему, удачливый и преуспевший, был не властен над своей судьбой. Подружки тихонько пересмеивались, перешептывались. «Как не стыдно!» — негодующе шепнула Нина, и они воззрились на нее с изумлением, а Клавка поперхнулась жевательной резинкой. Отбубнив свою речь, Певунов вернулся в президиум и до конца торжественной части ни разу, кажется, не поднял головы, сидел, уткнувшись в бумаги, что–то там время от времени черкал карандашиком. Вскоре Нина потеряла к нему интерес, но всякий раз, случайно глянув, натыкалась на его темноволосую, массивную голову.

После торжественной части начальство удалилось за кулисы, где в одной из комнат был накрыт стол для избранных. Для всего остального празднующего торгового люда в фойе устроили танцы под эстрадный оркестр. Нину тут же пригласил молодой человек с шикарным английским галстуком, назвавшийся Сергеем Александровичем. Ухаживал он изысканно.

— Так звали Есенина, — пояснил, крепко сжимая ее талию. — Помните: молодая, с чувственным оскалом, я с тобой не нежен и не груб, помните?

— У меня муж есть. Мне это ни к чему.

— У меня тоже была жена, — сказал молодой человек задумчиво, — но она покинула меня вместе с ребенком.

— Как это?

— А так. Забрала малышку, и привет. Даже не знаю, где искать. Я бы готов алименты платить, да некому. В другой город, что ли, переехала на жительство.

От нахлынувшей обиды юноша расслабил богатырские объятья. Нина его пожалела.

— Чем же вы так ей не угодили, Сергей Александрович? Может, выпивали?

— В рот не беру. То есть по праздникам — это да. Но в меру… Я и сам думаю: чем не угодил? Не понимаю. Вроде любила. Чудно, да? Кому говорю, смеются. Я что — урод, да? Скажи, урод?

— Нет, что вы, — ответила Нина. — Такой парень — оё–ёй! Только ты меня, пожалуйста, не тискай.

— Но я ей благодарен. За урок жизни благодарен. Я через нее женщин познал.

С тезкой Есенина Нина протанцевала еще два раза и, отклонив яростное предложение проводить ее до дома, распрощалась с ним. Поправляя у зеркала прическу, увидела Певунова.

— Я тебя узнал, — сказал он. — Ты Нина Донцова?

— Нина Павловна, — уточнила Нина, слегка покраснев.

Он навис над ней сзади, окутав запахом вина и табака, грузный, красноликий, но не слишком страшный. Особенно здесь, где люди вокруг, музыка и светло.

— Что же ты рано собралась?

— Муж ждет.

— Му–уж!

— Да, муж.

Певунов вдруг захохотал, да громко так, беззаботно, и Нина неизвестно зачем улыбнулась в ответ.

— Муж ждет, — повторил он, еще смеясь. — Ну и пусть ждет. Наша доля такая мужская — ждать. Раньше, правда, было наоборот — жены ждали. А теперь — эмансипация, верно? Мужчина — в магазин за покупками, жена — на собрание, верно? Это хорошо. Это по справедливости. Расплата за века женского унижения. Теперь мужики скоро юбки наденут. Как считаешь, мне пойдет юбка? Я думаю сразу в мини влезть. Чтобы помоднее. Верно?

Нина живо представила Певунова в мини–юбке, прыснула.

— А кто у тебя муж? — спросил Певунов. — Хороший человек? Не обижает? Если чего, ты сразу в суд на него подавай. Это нынче модно. Мужик дома невзначай ругнулся, жена — за телефон, глядишь, и повели сироту на дознание.

— Шутки ваши я не вполне понимаю, — сказала Нина. — Пойду лучше домой.

— Да я тоже собрался. Пойдем вместе.

Неподалеку маячил Сергей Александрович Есенин и с обидой наблюдал, как они на пару покинули гостеприимный Дом культуры.

«Зачем он за мной увязался, да еще выпивши? — раздраженно думала Нина, замедляя шаг, поневоле приноравливаясь к тяжелым, неспешным шагам Певунова. — Ладно, пусть только попробует, полезет, уж я его отбрею, надолго запомнит. За всех девчонок отбрею!»

Она себя накручивала, но истинной злости к Певунову не испытывала, тем более что он вроде и не собирался «лезть», соблюдал приличную дистанцию, хотя улочки, которыми они проходили, становились одна теснее другой.

— Что же это вы молчите, Сергей Иванович? — спросила она с неким даже задором. — Обронили бы словцо, раз уж взялись провожать.

— Ночь больно хороша. Тихо, свежо. Чувствуешь — дышит ночь.

Нина прислушалась. Ничего нигде не дышало.

— Редко вот так–то удается пройтись, — Сергей Иванович словно извинялся. — Крутишься как белка в колесе. Ан и прокрутил лучшие годы. Нету их, тю–тю! Профукал. Однажды очутишься в такой ночи и видишь: жизнь даром прошла. Не вернешь ни денечка. Да если бы и вернуть, что толку. Заново бы профукал. Не тому нас сызмальства учили, Нина. Грамоте учили, огрызаться учили, еще всякой ерунде, а жить не учили.

— А как надо жить?

— Не знаю. По сию пору не знаю. Кабы знать… Да ты понимаешь хоть, о чем говорю?

— Понимаю, — робко откликнулась Нина, подавленная, подозревая какую–то ловушку.

— Вряд ли… Эх, девушка! Думаешь небось: схватит меня сейчас старый боров за белые рученьки и начнет ломать. Думаешь, вижу. Не бойся! Не того боишься.

Певунов почти точно отгадал ее мысли, это поразило Нину. Разговор приобретал какой–то мистический оттенок. Она спросила, знобко передернув плечами:

— А чего надо бояться?

— Себя надо бояться. Только себя. Своего нутра надо бояться. От меня тебя каждый прохожий спасет, а от себя — никто. Внутри нас грызь ненасытная, Нина.

В его голосе и мольба, и угроза.

— Вот мой дом! — чуть не в крик оборвала его Нина. Это был не ее дом, но она юркнула в первый попавшийся подъезд и затаилась там у батареи, чутко прислушивалась к удаляющимся шагам. «Он сумасшедший, — догадалась она. — Он сошел с ума от пьянства и гульбы. Грызь ему какая–то мерещится. Раскрылся. И никто не подозревает, что он сумасшедший. Вот ужасно!»

Дома Нина хотела рассказать обо всем мужу, но почему–то не смогла. Мирон Григорьевич заботливо подливал ей чая, расспрашивал: интересный ли удался вечер? Она отвечала: «Да, было очень весело». С юмором вспомнила о знакомстве с тезкой поэта Сергеем Александровичем, перебрала всякие мелкие происшествия (вроде того, что у Клавки отломился каблук на новых итальянских туфлях), но о Певунове — язык не поворачивался. «А еще что было, а еще?» — неутомимо допытывался Мирон Григорьевич. «Все, — сказала наконец Нина, — больше ничего хорошего не было».

В свою очередь Мирон Григорьевич поделился с ней важной новостью: видимо, его скоро переведут в Москву. Даже не скоро, а ровно через месяц, назначение уже подписано, и квартира в Москве их ждет, осталось сдать здешние дела новому директору. Почему молчал? Не хотел волновать раньше времени, ведь все могло и сорваться… Да, это повышение, если можно считать повышением кабинетную работу в министерстве. Да, он доволен, но боится встречи с бывшей женой… Ну и что ж, что Москва больша, зато мир тесен.

— Ты у меня седой, а рассуждаешь, как ребенок, — попеняла Нина.

— Ты ее не знаешь! — трагически воскликнул Мирон Григорьевич. — Она вездесуща.

— Что она тебе может сделать? Что?

— Мне — ничего, а тебе может.

— Что?

— Оскорбить, унизить, что угодно.

— Это мы еще посмотрим, кто кого унизит, — с достоинством ответила Нина.

На другой день около полудня Нину позвали к телефону. Она сразу узнала голос Певунова.

— Донцова?

— Здравствуйте, Сергей Иванович!

— Нина, я тебя напугал вчера, хочу извиниться.

— Вы меня не напугали. Я вообще не из пугливых.

— Я ведь знаю, это не твой дом был. Ты, наверное, подумала, рехнулся старикан. А я не рехнулся, нет. Просто настроение… Бывает. Видно, от переутомления. А тут — ночь, прелестная девушка, вот и разобрало. Ты забудь обо всем, хорошо?

— Я еще вчера забыла.

Пауза. Певунов покашлял, хмыкнул.

— Ниночка, может, сходим куда–нибудь вместе, а?

— Об этом не стоит и думать.

— Что так?

— Муж у меня ревнивый. Убьет обоих.

— У тебя хорошее настроение. Я рад. Что ж, прости еще раз. До свиданья!

Он повесил трубку. Нина была довольна собой. «Так ему и надо, старому ловеласу. Пусть хоть иногда да утрется несолоно хлебавши». «Прости за вчерашнее»! А то она не понимает, куда он клонит. Слава богу, не девочка, мать троих детей. И муж у нее — не чета Певунову. Ее муж ста тысяч Певуновых стоит.

Она сидела возле телефона, подперев щеку рукой, в извечной позе русских баб. На душе у нее кошки скребли. Вновь возникал перед внутренним взором Сергей Иванович, не тот, который шутил с ней в фойе, и не тот, который провожал ее и нес какую–то околесицу, а тот, каким он стоял на трибуне, унылым голосом произнося казенные слова, обреченный, одинокий. «Что со мной? — испугалась Нина. — Так до беды недалеко. Пожалеешь — полюбишь. Чур меня!»

Весь этот день она была вялой и рассеянной. Под конец смены нелепо повздорила с покупательницей, что с ней редко случалось. Покупательница — пожилая женщина, ярко загримированная, с крупными золотыми серьгами — начала с того, что потребовала показать весь товар, который якобы находится под прилавком. На Нинин вопрос, что ей, собственно, требуется, женщина ответила, что это ее личное дело, которое никого не касается.

— Как же я могу вам помочь, если не знаю, чего вы хотите? — удивилась Нина.

— Ты, милочка, мне не груби! — сразу взъярилась женщина. — Я ведь к директору дорогу найду.

Тут Нина и взорвалась:

— Ступайте, ступайте! По коридору налево. Там же и туалет рядом, если понадобится.

После этого минут пять они безобразно бранились, собрав у прилавка толпу. На помощь Нине прибежала Клавка Копейщикова. Однако покупательница их обоих перекричала и ушла довольная, ничего не купив и обозвав их на прощание ворюгами.

Через несколько дней Нина уволилась с работы, устроила подружкам прощальную пирушку и начала готовиться к переезду в Москву. Хлопот и волнений хватало, а от мужа было мало пользы.

Несвычный к житейским передрягам, ошалевший от сборов, бесконечного нашествия Нининых родственников, Мирон Григорьевич большей частью сидел на кухне, раскачивая на колене четырехлетнего Костеньку и грустно напевая: «Дан приказ ему на запад…»

Наконец подошел день отъезда. Родственники стояли на перроне и махали в окно панамами и платками. Нинин родной брат Михаил, находящийся с утра в подпитии по случаю проводов, лукаво улыбаясь, показывал Мирону Григорьевичу четвертинку. В последний момент прибежала Клавка с букетом гвоздик. Она прорвалась в купе, швырнула букет Мирону Григорьевичу на колени и бросилась к Нине в объятия. Минуты две подружки поплакали, обнимаясь и целуясь. Дети сидели притихшие и серьезные. Костик готовился зареветь.

Нина покидала, может быть, навсегда город, где родилась, покидала родных и друзей, покидала кладбище, на котором похоронены отец с матерью. Поплыли мимо зеленые улицы, невысокие домишки с плоскими крышами, последний раз пронзил небо шпиль радиоцентра. Только в эту минуту поняла Нина, как дорого ей все это. Мирон Григорьевич гладил ее руку, приговаривая: «Ну вот, ну вот, все хорошо!» Она посмотрела на него с благодарностью…

Пройдет много месяцев, прежде чем она привыкнет к Москве, к своей новой четырехкомнатной квартире, к шуму, толчее и неразберихе московской жизни.

3

Утром похмельный, с чугунной головой, Певунов явился на службу. Секретарша Зина, мельком на него глянув, тут же взялась заваривать кофе.

— Что срочного? — спросил Певунов.

Зина ответила не сразу: она могла себе это позволить. Зина работала с Певуновым больше десяти лет, он доверял ей как самому себе. Это была женщина средних лет, некрасивая, с остреньким носиком и маленькой головкой, капризная и циничная. У нее не было ни мужа, ни детей, единственной ее постоянной и болезненной привязанностью был Сергей Иванович.

— Вам не двадцать лет, Сергей Иванович, — сказала она осуждающе, оттопыривая толстую нижнюю губу. — Когда–нибудь вот так накачаетесь и — инфаркт. Это бывает у пожилых загульщиков.

— Бывает, — согласился Певунов. — Сколько угодно случаев. Однако бывает и иначе. У нас в доме один забулдыга вроде меня бросил пить. Знаешь, пил, пил всю жизнь, а потом взял и отрубил. Сразу. То ли совесть заела, то ли деньги кончились, а я так думаю, кто–то его подучил, недоброжелатель какой–то. Короче, завязал он с питьем, повыхвалялся денька три, а через неделю, гляжу, везут уже его закапывать.

— Помер?

— В одночасье. Так что все–таки у нас на сегодня?

Зина, заслушавшись, чуть не прозевала закипевший кофе.

— Минут через десять Желтаков пожалует, вы его вызывали. В пятнадцать встреча с туристической группой из ФРГ. В шестнадцать тридцать — инструктаж. Больше пока ничего.

Певунов потер виски ладонями.

— Вполне достаточно. Выходит, раньше пяти отсюда не вырвешься… Чего от меня немцам надо, не знаешь?

— Представители торговых фирм. Интересуются вопросами сбыта.

— Господи, было бы чего сбывать.

В своем кабинете Певунов несколько минут просидел за столом, тупо уставясь на календарь–еженедельник производства Внешторга.

Потом позвонил своему заместителю.

— Привет, Василий Василич! Голова не болит?.. Это хорошо. Ты это… немцы к нам приедут после обеда, подготовь какие–нибудь материалы поэффектней. Да, надо их, наверное, угостить, а? Ну, кофе, фрукты. Я думаю, досточно? В общем, возьми это на себя, хорошо?

— Будет сделано. А у тебя что, голова болит?

— Болит проклятая. Мигрень.

— У меня тройчатка есть. Принести?

— Не надо. Перетерплю.

Прихлебывая кофе, Певунов нехотя пробежал глазами жалобу на директора универсама Желтакова.«…Мы, нижеподписавшиеся, находясь в приемной Желтакова, случайно стали свидетелями его разговора по селектору с товароведом Зайцевой. Зайцева спросила директора, что делать с остатками «одесской“ колбасы, которая начала протухать. Желтаков спросил, сколько колбасы осталось, на что Зайцева ответила ему — около двухсот килограммов. Тогда Желтаков распорядился, чтобы колбасу выкинули на прилавок… Мы купили триста граммов этой колбасы и увидели, что она совсем гнилая и может вызвать тяжелое отравление…»

Под жалобой три разборчивые подписи и адреса. «Женщины, женщины, — подумал Певунов. — Не догадались в прокуратуру отправить. Вот было бы хорошенькое дельце».

Вскоре в кабинет вошел Герасим Эдуардович Желтаков, высокий, элегантно одетый мужчина лет тридцати пяти. Вид у него был обиженный.

— Садись, — пригласил его Сергей Иванович. — Давненько не виделись.

— Не по моей вине, — Желтаков уютно расположился в кресле, достал пачку «Мальборо», протянул сигареты Певунову.

— Не отравленные? — спросил Сергей Иванович с испугом.

— Шутите? А мне не до шуток.

— Знаешь, зачем тебя вызвал?

— Догадываюсь. Сумасшедшие бабы телегу накатали.

Певунов разглядывал его с любопытством. Этот молодой человек был из другого поколения, сытого поколения. Образованный, с внушительными манерами, умеющий постоять за себя. По внешности — научный работник среднего звена. Не то что их старая красномордая торговая гвардия, умеющая либо лезть на рожон, либо, в случае явной опасности, ускользать ящерицей меж камней. Ценный кадр, перспективный. И смотри ты, как по–глупому влип! По селектору слишком громко орал.

— Сколько лет директорствуешь, Желтаков?

— Пятый год.

— А гнилой колбасой давно торгуешь?

Желтаков гневно дернулся, на щеках его проступили два симметричных красных пятна.

— Я попрошу не разговаривать со мной в таком тоне.

— Почему?

— Я вам не нашкодивший мальчишка.

Певунов изобразил изумление.

— Тогда простите великодушно… действительно, хм! А скажите, уважаемый Герасим Эдуардович, сколько всего поступило в магазин «одесской» колбасы?

— Полтонны.

— Так. И куда делись триста килограммов? Ведь протухло только двести.

— Триста килограммов продали раньше, — Желтаков не смутился, но красные пятна на его щеках превратились в багровый румянец.

— Это неправда, — мягко заметил Певунов. — Изволили вы соврать, драгоценный Герасим Эдуардович. Я скажу вам, как было дело. Триста килограммов вы распродали своим знакомым и всяким нужным людям с черного, так сказать, хода. А оставшуюся колбасу придерживали на всякий случай. Не тушуйтесь, так многие делают. Явление дефицита диктует и правила его распределения. Верно?

Желтаков молчал, затягивался дымом. Глаза его сумрачно блестели. Певунов вспомнил, что года полтора назад на Желтакова уже поступала жалоба, в которой говорилось о сановном хамстве директора.

— Жалко мне вас, голубчик, — сказал Сергей Иванович. — Такие перспективы перед вами открывались, такую карьеру могли сделать с вашим–то образованием, с вашей мертвой хваткой. И вот — на тебе. Решили тухлятиной травить трудящихся граждан нашего города. Зачем? С какой целью? Неужели не проще было как–нибудь списать залежалый товар. А вы случайно не диверсант, Герасим Эдуардович? Это бы многое объяснило.

Желтаков молчал. Казалось, мыслями он был уже далеко отсюда, где–то в лучшем и спокойном месте, возможно, на берегу быстрой прозрачной речки с удочкой в руках.

— Товарищ Желтаков, ау!

— Вы меня не можете оскорбить, Сергей Иванович. Я слышал про ваши повадки, вы любите потоптаться по живому человеку. Зря стараетесь. Моей вины вы все равно не докажете.

— А совесть? Совесть вас не мучит? Не снятся по ночам холерные бараки?

Желтаков поднял голову и смерил Певунова откровенно насмешливым взглядом.

— Засиделись вы, Сергей Иванович, в начальниках торга. Вам бы в воспитатели детского садика пробиваться.

Певунов охотно рассмеялся, потом взглянул на часы, заговорил в доброжелательном тоне.

— Ладно, Герасим Эдуардович, приятно мы с вами побеседовали, но, к сожалению, время истекло. Теперь так. Я бы, конечно, мог передать жалобу в соответствующие органы, где легко разобрались бы, виновны вы или нет, но я этого не сделаю. Я сохраню этот документ у себя. Понимаете?

— Вполне.

— Все–таки поясню, а то вдруг вы не так понимаете. Если про вас станет известно что–нибудь подобное, пусть даже пустячок какой–нибудь злоумышленный, я приложу все силы, чтобы помочь вам устроиться в этом же магазине подсобным рабочим. Вам, наверное, известно, что я свое слово держу… До свиданья, Желтаков!

— Может быть…

— Не выше подсобного рабочего!

Желтаков выполз из кресла, изящно, как–то по–актерски поклонился и вышел. Тут же в кабинете возникла Зина.

— Ох, ну и прохвост! — сообщил ей Певунов.

— Все, кто работает в торговле, — прохвосты, — авторитетно заметила Зина.

Сергей Иванович отхлебнул кофе, сладко потянулся.

— Зинуля, а мы с тобой разве не в торговле работаем?

— И мы прохвосты.

— Объяснись. Это ведь суровое обвинение.

— Сергей Иванович, дорогой мой, мне вам объяснять? Да вы лучше меня знаете.

— Что?

— Да все, — Зина обвела рукой большой круг, обрисовав масштаб их закулисной деятельности.

— Хорошо, — согласился Певунов. — Мы прохвосты, но тайные и застенчивые. А этот — наглый.

Зина пожала плечами.

Через полчаса Певунов набрался сил позвонить в гостиницу капитану Кисунько. Тот только что проснулся.

— Жив — это главное! — сказал Певунов.

Капитан в ответ глухо пробурчал что–то о вреде излишеств. Сергей Иванович пожелал ему счастливого отдыха и повесил трубку. До обеда он занимался годовым отчетом. В половине первого, когда собрался в столовую, заголосил конспиративный телефон, номер которого знали только близкие люди. Певунов удивился, услышав незнакомый энергичный женский голос.

— Здравствуйте, Сергей Иванович! Это я, Лариса.

— Какая Лариса? — Он, правда, уже догадался какая.

— Ах, мужчины, мужчины! Короткая у вас память. И не стыдно?

Ему не понравился ее слишком фамильярный тон.

— Кто тебе дал этот телефон?

— Ой как страшно! Вы накажете этого человека? Я же не знала, что вы засекречены.

— Что вам нужно, Лариса?

В ответ она звонко, счастливо рассмеялась, отчего у Певунова слегка кольнуло под ложечкой.

— Сергей Иванович, мне просто необходимо поговорить с вами по очень важному делу.

— Говорите.

— Не телефонный разговор. А вдруг нас подслушивают?

Певунов поморщился, беспомощно поглядел за окно. Кусок голубого, растопленного солнцем неба нависал над стеклом, как нарядная занавеска.

— Приемный день у меня — вторник, с двух до четырех, — трубка ответила ему звуком, напоминающим стариковское кряхтенье.

Певунову померещилось, что его ущипнули за ухо.

— Вы меня боитесь, Сергей Иванович?

— Боюсь. Только не тебя, а себя.

— Я буду ждать вас у кинотеатра «Авангард» ровно в восемь.

— Ждите. Это ваше личное дело.

В трубке короткие гудки. Он еще немного послушал. Подумал: «Кто ей все же дал телефон?» А ведь она угадала, чертовка, какое–то подобие страха он ощутил, когда услышал ее голос. Почему? Да потому, наверное, что ни на минуту не забывал о ней со вчерашнего вечера. Набрал номер зама.

— Василь Василич, обедать идешь?

— Иду.

В столовой Данилюк доложил обстановку: все готово к приему зарубежных гостей. На встрече будет присутствовать практикантка из бухгалтерии Леночка Фельблюм, черноокая красотка.

— Для рекламы, — пояснил он. — Красивая женщина помешать не может.

— А что она будет делать?

— Улыбаться и разливать кофе.

Певунов с трудом проглотил несколько ложек борща, с завистью смотрел, как смачно крошил хрящи его зам. Он еще ни разу не видел, чтобы у Данилюка испортился аппетит.

— А все–таки ты зверь, Василь Василич, — заметил с одобрением. — Ведь как ты хрупаешь кости — смотреть жутко.

— Против тебя какой я зверь — собачонка. Сыт, в тепле, вот и счастлив. А тебя тоска грызет, я вижу. Не похмелье, а тоска.

— Может быть, и тоска, — согласился Певунов. — Так это же свойство не звериное, как раз самое человеческое… Тяжело, Вася, на жизнь оглядываться, которая минула, точно камень в омут.

— Еще поживем. Рано нам бабки подбивать.

Данилюк недавно третий раз женился, поэтому, видно, был полон оптимизма.

Певунов поковырялся для вида в шницеле, пожевал немного красной кочанной капустки, острой, как огонь. «Тоска, — думал он, — ишь как просто объяснить. Тоска! А что это такое?»

После обеда сидел опять в своем кабинете и ничего не делал. Он думал об этой чудной Ларисе. Чего ей надо? Вчера подшучивала над ним, зубы скалила, а сегодня — на тебе, понадобился. Может, сговорилась с каким–нибудь своим сопливым хахалем вытянуть побольше из солидного кавалера. Да пусть их сговариваются, пусть строят детские планы, об него не такие ломались.

Почувствовав спасительную злость, позвонил секретарше:

— Ну чего, где эти иностранцы? Я из–за них ночевать тут обязан? Так, по–твоему?

— Сейчас без двадцати три, Сергей Иванович. Об эту пору вы прежде не ложились.

— Ты вот что, Зинуля, все же иногда соблюдай этикет.

— О чем вы?

Певунов швырнул трубку на рычаг, подумал: «Совсем зарвалась старуха!»

Немцев оказалось пятеро: четверо мужчин (один был в шортах), одна женщина да еще переводчица с лицом, наталкивающим на воспоминание о дефицитной вобле. После обмена любезностями все расположились в креслах вокруг журнального столика, только Зина устроилась поодаль с открытым блокнотом в руках. Певунов улыбался всем радушно, пытаясь угадать, кто из гостей самая значительная фигура; решил, что это вон тот мужчина с обветренной до красноты кожей и откровенно насмешливым взглядом. Взгляд его как бы намекал: вот мы собрались, а зачем и сами толком не понимаем. Он сказал по–русски:

— Хорошо. Прохладно. На улице — ух, как баня!

— У нас летом асфальт тает, — отозвался Певунов.

Василь Василич добавил:

— Не только асфальт, бывает, и мозги.

Немка в огромных солнцезащитных очках вдруг гулко хохотнула, сняла очки и выказалась миловидной особой с кокетливо прямыми стрелками выщипанными бровками. Переводчица смотрела в окно с гримасой, выражавшей ее полную непричастность к происходящему.

«Цирк какой–то начинается», — подумал Певунов, вслух объявил:

— Готовы ответить на любые вопросы наших дорогих гостей. А если угодно, вот, Василий Васильевич познакомит вас с проблемами нашего торга.

Все посмотрели на Данилюка, который потер почему–то руки и мелко закивал. Однако начать деловую часть встречи помешало явление Леночки Фельблюм, эффектное, как ранний приход весны. Она вплыла с огромным подносом в руках, мелодично мурлыкнула: «Здравствуйте!» — а когда наклонилась над столиком, чтобы расставить бутылки и чашечки с кофе, то всем стало видно, что ее грудь, и ноги, и вся она не просто девушка с подносом, а произведение искусства. Переводчица отвела взгляд от окна и потрогала себя за ухо, в котором болталась крупная золотая сережка, будто собралась немедленно ее вынуть и передать вошедшей. Мужчины оживились и закурили. Певунов строго смотрел на золотящийся в бутылке коньяк, обнадеженно решил: «Должно полегчать».

Потекла беседа, которая увлекла всех, особенно многоречивой оказалась дама. У нее была милая привычка: споря и жестикулируя, опускать руку то одному, то другому мужчине на колено. Долго обсуждали вопрос, что выгоднее в торговле: навязывать своей товар покупателю или следовать по мере сил его запросам. Переводчица, видимо, институт окончила на тройки, часто несла странную отсебятину, по нескольку раз сама себя поправляла, при этом обиженно глядя почему–то на Василь Василича, словно именно он был тем человеком, который не сумел ее толком выучить. Василь Васильевич, расчувствовавшись, произнес проникновенную речь о пользе подобных контактов; в ответ на это немец, которого Певунов считал главным, тут же пригласил всех в Мюнхен, на какую–то осеннюю выставку. Певунов авторитетно поблагодарил и дал согласие, Леночка Фельблюм наивно пискнула: «И мне можно поехать?» «Вам — в первую очередь!» — галантно ответил человек в шортах.

На прощание гости вручили сувениры: наборы открыток, вымпелы с гербами. Церемония прошла несколько скомканной, потому что с нашей стороны вручать было нечего. Неслыханный прокол Данилюка, который от огорчения икнул. Зина делала вид, что продолжает стенографировать. Человек в шортах подарил лично Леночке Фельблюм шикарный значок с изображением рыбака в соломенной шляпе, который она тут же прицепила себе на блузку. Проводив гостей до машин, обменявшись последними крепчайшими рукопожатиями, Певунов и Данилюк вернулись в кабинет. Зина тряпочкой протирала столик.

— А где недопитая бутылка? — удивился Сергей Иванович.

— Прибрала.

— А не выдула?

— Зачем вы притащили эту… Ленку? Чтобы немцы подумали, у нас все девки развратные?

— Она разве развратная?

— Господи, да у нее все сиськи наружу!

Данилюк по–отечески потрепал Зину по спине. У них были давние и сложные счеты. Певунов сказал:

— Ну, как тебе, Василь Василич, немецкие коллеги?

— Ничего вроде. Ребята хорошие. Особенно дамочка. Как она ловко по коленке гладит. Есть у них все же деликатность в обращении… Да, Сергей Иванович, звонил Трофимычев, ну этот, новый председатель профкома, просил тебя обязательно сегодня быть. Какой–то у них скандал с квартирами. Очень просил.

В шесть Певунов сидел на заседании профкома объединения, зевая, слушал скучнейший квартальный отчет. Думал: сколько слов, сколько слов — зачем? От скуки заныл кариесный зуб. Зачем? Зачем? Он боялся этого глупого вопроса, который все чаще давил меж лопаток колом…

Оживление в зале отвлекло Певунова от печального самокопания. Трофимычев, покончив с докладом, тут же перешел к квартирной склоке. Вот как было дело. В кооперативном доме, где главный пай принадлежал торгу, освободилась трехкомнатная квартира. Прежние хозяева получили жэковскую жилплощадь и сдали квартиру в исполком. В кооперативе, естественно, была очередь на улучшение жилищных условий. На ближайшем собрании пайщиков предполагалось передать освободившуюся квартиру тому, у кого на нее больше прав. И вот тут случился юридический казус. Гражданин Свиньин В. Г., заместитель председателя кооператива, владелец двухкомнатной квартиры в этом же доме, товаровед магазина № 3, в ночь с субботы на воскресенье, не дожидаясь никаких собраний, взломал дверь в пустую квартиру и самовольно вселился. Он завез туда кушетку, книжный шкаф, кухонный гарнитур и стулья, в общем, что успел за ночь. Врезал новый замок и утром, улыбающийся и невинный, вышел из нового обиталища, помахивая трехлитровым бидончиком для молока.

Заинтересованные лица помчались к председателю кооператива Куропаткину А. К., дабы выяснить, в чем здесь фокус. Куропаткин принял возмущенных делегатов на лестничной клетке и, недовольно морщась, объяснил, что все, дескать, правильно, у Свиньина имеется законный ордер. Надо заметить, что Свиньин и Куропаткин были хорошими друзьями и работали в одном магазине. Свиньин якобы так и объяснил товарищам по кооперативу, вернувшись из ларька: «А как вы думаете, мы из одного магазина — и вдруг квартиру в чужие руки отдадим?»

Все подробности скандала были изложены в жалобе пайщиков, которую предзавкома Трофимычев прочитал вслух. «Который Свиньин?» — спросил Певунов у соседа. Тот указал ему на круглоголового, с выпученными глазами крепыша. Свиньин иронически усмехался. Рядом с ним сидел его товарищ по магазину — Куропаткин, смуглый, вертлявый мужичок, который во время чтения жалобы хмыкал, сморкался и озирался по сторонам. Раза два он встретился взглядом с Певуновым, и тому показалось, что Куропаткин ему подмигнул заговорщицки.

«Странная, нелепая история, — подумал Сергей Иванович. — Но я‑то зачем приглашен?» История стала выглядеть еще более странной после выступления самого Свиньина. Он сказал:

— Некоторые, конечно, рады сплести вокруг меня клубок лжи, особенно этот учитель Кваснецов из сороковой квартиры. Я в правлении кооператива пятый год и все делал для общества, а чего он сделал? Вот вопрос! Мне бы положено квартиру еще раньше иметь, но у меня только недавно родился второй ребенок. Не по моей вине. В прошлом году тоже освобождалась квартира трехкомнатная, но я ее не занял, считая себя недостойным… А что сам Кваснецов сделал для кооператива?

— У вас действительно есть ордер? — спросил Трофимычев.

— Есть.

— Покажите, пожалуйста.

— Он у меня на прописке.

— Как же вы смогли получить ордер, не имея на руках постановления общего собрания?

На защиту друга поднялся Куропаткин.

— Собрание — это лишняя формальность. Было решение правления. Этого достаточно. Вопрос предельно ясный. Все права на стороне Гриши Свиньина.

— Почему?

— Ах, вы не знаете? — Куропаткин сказал это таким тоном, точно поймал Трофимычева на забвении интересов отечества. — Вы не знаете! Может быть, с этого и следовало начать, чтобы сначала узнать? Кто у нас организатор и активный участник всех субботников? Гриша Свиньин. Кто хлопочет о капремонте? Опять Свиньин. Да он вообще безотказный человек. В газетах мы любим читать про таких людей, а вот коснулось поощрить своего, где там. Сразу местком, кляузы. Хорошо ли это, товарищи? Справедливо ли? Мы все умеем требовать, когда же научимся поощрять? За дело поощрять, не за красивые словеса.

— Это за взлом, что ли? — поинтересовался с места Певунов.

Куропаткин развернулся к нему всем корпусом, вгляделся, близоруко моргая.

— Я понимаю ваш вопрос, Сергей Иванович.

— Так ответьте.

— Взлома не было. Было вскрытие квартиры на основании законных документов.

— Которые на прописке?

— Вероятно.

Куропаткин сел, утирая вспотевший лоб зеленым платком, похожим на полотенце. Среди торговых коллег он был известен как чернокнижник и домашний алкоголик. После восьми вечера никто ни разу не видел Куропаткина трезвым, но и увидеть его пьяным можно было только тогда, когда он, крадучись, спускался к почтовому ящику за вечерней газетой. Куропаткина уважали за умение долгие годы без накладок вести двойную жизнь. Самым тяжелым днем для него был вторник, когда он должен был до девяти вечера сидеть в красном уголке и принимать пайщиков кооператива.

Предпрофкома Трофимычев предложил высказываться желающим.

— Надо точно узнать, если ли ордер и где они его достали, — крикнул кто–то.

Опять встал Свиньин. Его выпученные глаза сверкали возмущением.

— То есть как это, где достали? По–вашему, ордера на квартиры достают из–под полы? Вроде воблы. Который товарищ это сейчас сказал, он на что замахивается, на что намекает? На взятку, что ли? У меня совесть чистая, хоть у любого спросите. А у того, который это предложение сделал — вряд ли. Видно, он сам дошлый человек насчет всяких махинаций… У нас ордер выдает исполком и выдает его достойным и заслуженным. Так–то вот!

Трофимычев спросил:

— А какие у вас особые права на эту квартиру?

— Ну, товарищи!.. — Свиньин обиженно развел руками, дескать, некорректность вопроса вынуждает его замолчать.

Певунов чувствовал все большее раздражение. Ему был противен этот зарвавшийся человечек, претила необходимость собственного участия в фарсе.

— Дайте мне слово! — вяло попросил он и, не дожидаясь разрешения, поднялся.

— Мне дед рассказывал, — Певунов с некоторым удивлением вглядывался в лица сидящих, многих из которых хорошо знал. — У них случай был в деревне, давно, еще до революции. При режиме… Старичок один уехал в город по какой–то надобности, побыл там сколько–то, около месяца, возвращается, а домой его не пускают. Как так? Кум его с братом, самые первые на деревне разбойники и тунеядцы, тем временем в избу вселились. «Иди, — говорят, — дед, куда хошь, а это теперь наше жилище, потому что мы думали, ты насовсем из деревни убрался». Дед помыкался туда–сюда, не драться же с окаянными, пристроился у родни. Начал, как водится, с жалобами ходить, правду искать. Но те ребята тоже не дураки, заранее подмаслили кого надо, живут себе припеваючи. Дед вскорости от огорчения возьми и преставься… Вроде бы и делу конец. Ан нет. Одной ночью загорелась изба. С четырех углов запылала. Мало того, кто–то из поджигателей дверь снаружи подпер, кум с братаном еле через окно спаслись… Вот какая старая история.

— Не вижу аналогий! — вскочил Свиньин.

— Ты сиди пока, дружок! — махнул на него Сергей Иванович. — Обидно ведь что, товарищи? Обидно не то, что какой–то шустряк незаконно квартиру захапал. А вот обидно, что мы сидим, ушами хлопаем и молча проглатываем всякие издевательства… В городе люди от жары задыхаются, минеральной воды нет. Овощи на складах гниют. Огромные убытки несем из–за преступного благодушия. В трех главных продуктовых магазинах холодильники на ладан дышат. Я ведь перечисляю маленькие наши беды, те, что перед глазами. И могу дальше перечислять. И что же? Вместо того чтобы лишний раз подумать о наших проблемах, мы, открыв рот, внимаем сказкам Свиньина. Всем нам стыд и позор.

— Извините! — вступил оскорбленный Трофимычев. — У нас главный вопрос был отчет профкома. Там многое было сказано и о бедах, и обо всем.

— Ах, да! — спохватился Певунов. — Отчет содержательный, только я о нем как–то успел забыть. Может, кто другой помнит? Хотите, проверим?

Певунов был рад, что может позволить себе подобный выпад. Он улавливал по смешкам, по легкому шуму, что говорит справедливо. Раскрасневшийся Трофимычев объявил повестку заседания исчерпанной. Певунова он попросил задержаться.

— Зачем же вы так, Сергей Иванович? Я второй год работаю. Может, еще опыта не хватает. Но зачем же при всех носом в грязь? Это по меньшей мере неэтично. Да и демагогией отдает.

— Неэтично? — весело переспросил Певунов. — А ты как хотел? Чтобы я тебе на ухо нашептывал? Этика, браток, это когда людей от дела попусту не отрывают.

Молодой, длинноногий Трофимычев смотрел на него в упор, в глубине его красивых глаз Певунов различал сиреневые искры ненависти.

— Ты про меня плохо не думай, — сказал Певунов. — Я тебя уважаю. И за то, что злиться умеешь, — уважаю.

Он протянул руку, и Трофимычев как–то судорожно ее пожал.

В управлении уже не было ни души. Если бы Зина знала, что он вернется, она бы дождалась. Певунов прошел в кабинет, зажег свет, достал из шкафа коньяк, налил рюмку и, морщась, выпил. С улицы в открытое окно проникали звуки вечернего гулянья: смех, музыка, истеричные машинные гудки. В тишине и прохладе кабинета хорошо было задержаться на минутку. «Еще денек сбросил», — отчитался сам перед собой Певунов. Он не смотрел на часы и так знал: половина восьмого. Дотянувшись до телефона, набрал домашний номер. Подошла Алена:

— Папочка, здравствуй!

— Как делишки, козленок?

— Папа, ты приедешь ужинать? Ой, мама такой плов отгрохала! Пальчики оближешь.

— Плов — это отлично. Скоро буду.

— Правда? — Дочь спросила прокурорским тоном.

Свободной рукой Певунов налил себе вторую рюмку. Наконец–то зажгло в желудке.

— Не зарывайся, Аленушка.

— Мы тебя ждем, папочка!

«Что со мной творится?» — обратился к себе Певунов. Туда, где ждали родные любимые люди, ему вовсе не хотелось ехать. А ведь он бы пропал без них — тут нет сомнений. «К старости человек так или иначе обязательно сходит с ума, — подумал он спокойно. — Вот и я малость рехнулся. Ничего страшного. Говорят, сумасшедшие — самые счастливые люди».

Коньяк закружил голову, и ему стало смешно. Он знал, что никакой он не сумасшедший, — все намного проще. Он поглядел на себя в маленькое, настенное зеркальце, расчесал поредевшие волосики на висках и, подмигнув своему отражению, доверительно, вслух заметил:

— Большая ты сука, Сергей!

В начале девятого Певунов медленно прогуливался возле кинотеатра «Авангард». Иногда навстречу попадались знакомые, и он важно кивал в ответ на приветствия. Он не смотрел по сторонам и не оглядывался. Голова его чуть клонилась на грудь, как у больного.

Лариса вынырнула откуда–то сбоку, молча пошла рядом. Певунов на нее не взглянул. Это было, конечно, нелепо. Но он не мог заставить себя посмотреть девушке в глаза. В молчаливом согласии они дошагали до укромного скверика возле набережной, и здесь Певунов опустился на скамейку. Лариса почему–то не садилась, стояла близко, он чуть не упирался лбом в ее бедро, затянутое клетчатой юбкой.

— Ну? — спросил Певунов. — Говори, чего надо?

Услышал звонкий смех.

— Ох, мамочка моя родная, не могу! Как на казнь пришел. Да что с вами, дорогой Сергей Иванович?!

Певунов поднял голову, и навстречу ему покатился синий мерцающий блеск. Он не смалодушничал.

— Сядь, Лариса. Не паясничай. Скажи, что тебе нужно. У меня мало времени.

Лариса стала серьезной. Присела поодаль.

— Простите, Сергей Иванович, но мне показалось… Простите, что побеспокоила, разве я не понимаю… государственные заботы, обязанности перед обществом, а тут глупая девчонка со своими капризами…

— У тебя закурить нет? — спросил Певунов. — Я свои на работе оставил.

Лариса изумленно вскинула ресницы, быстро раскрыла сумочку, протянула пачку «БТ». Певунов прикурил, дал огоньку и Ларисе, жадно, облегченно затянулся легким табаком.

— Сегодня немцев принимали из ФРГ, — поделился он с ней, как со старым приятелем. — Интересные люди. Один в шортах. Полтора часа проговорили, а о чем — так и не понял. Такое соревнование — кто кому приятней улыбнется и первый зубы заговорит.

— У вас хорошая улыбка, — сказала Лариса.

Овладев разговором, Певунов окреп душевно.

— Все–таки что тебе надо? Какая–нибудь помощь?

Лариса подвинулась ближе, глаза ее смотрели доверчиво. Ему остро захотелось протянуть руку и сжать ее плечо.

— Мне правда неловко, Сергей Иванович, но вы показались мне доброжелательным, симпатичным человеком. Вот я и решилась. Знаете, я учусь на экономическом факультете, на третьем курсе. Там требуют, чтобы студенты работали по профилю, иначе не допустят до экзаменов. Может, у вас найдется для меня работа?.. Я на многое не претендую.

Певунов ясно представил, как звонит кадровику, дотошному и вкрадчивому Зильберману, и просит его устроить на службу синеглазую наяду с фигурой Софи Лорен. «Она вам кем приходится, Сергей Иванович?» — подобострастно поинтересуется Зильберман, не упустит случая. «Никем, — отвечает Певунов. — Знакомая просто». «Ах так, — делает вид, что смущен своей бестактностью Зильберман. — Конечно, мы ее пристроим, Сергей Иванович, не беспокойтесь!» И пристроит. А себе в талмудик поставит лишнюю галочку.

— Работу, разумеется, подобрать можно, — пробубнил Певунов. — Но почему именно у нас? Есть же предприятия…

— В нашем городе торг — самое солидное предприятие.

«Верно», — отметил Певунов. Он вспомнил, что в бухгалтерии, кажется, не хватает двух человек.

— В бухгалтерию пойдешь… ну, на первых порах?

— Как прикажете.

— Приказывать тебе будет Василий Петрович — главный бухгалтер, — Певунов усмехнулся. — Уж этот прикажет — ужом завертишься.

— Вы меня за пустышку принимаете и ошибаетесь. Я из здоровой рабочей семьи произошла. Работы не боюсь. Белоручкой никогда не была.

— А где же твоя рабочая семья?

— Папа два года как умер, мама в деревне живет.

Певунов прикурил вторую сигарету, хотя в горле и так першило.

— Чего замуж не выходишь, такая красивая? Хороший муж — жить легче.

Она взглянула на него откровенно вызывающим, дерзким взглядом.

— Мне мальчишки не нравятся, Сергей Иванович. Бывало, да, увлекалась… но это так, игры на свежем воздухе, от избытка сил. Пустяки. Не то.

— Пойдем чего–нибудь перекусим, — предложил Певунов. — Здесь неподалеку закусочная, там вкусные готовят сардельки.

Лариса встала нехотя, взяла его под руку.

— А вы не боитесь, что нас увидят?

— Нет, сказал он, — этого я не боюсь.

4

Нина Донцова обживалась в Москве непросто. В ней самой что–то стронулось с места и перевернулось. Замужество, рождение детей — казалось бы, решающие события в жизни женщины — не повлияли на нее так, как переезд в Москву. Смешливая, озорная девушка осталась в городе на берегу вечного моря, а в Москве поселилась взрослая, опытная женщина, которая частенько отпускала детям звонкие затрещины и без видимой причины ворчала на своего доброго мужа. У нее начались мигрени, часто болела поясница, все это она переносила мужественно, никому не жаловалась, только искренне недоумевала, каким образом болезни сумели проникнуть в ее доселе нерушимый организм. Нина сходила к терапевту в районную поликлинику, тот выписал ей направления на всевозможные обследования, хмуро присовокупив, что дело может оказаться достаточно серьезным. Нина плюнула на предостережение и никуда не пошла. Зачем ей лишние хлопоты, если она и так знает все про себя. Она здорова, только душа у нее тоскует.

На новой работе Нина — вот тоже чудно — долго ни с кем не могла подружиться. Столичные продавщицы мало чем отличались от прежних Нининых товарок, и все–таки была между ними какая–то неуловимая дистанция, которую сразу не перешагнуть. Может быть, она вообразила себе эту дистанцию. Иногда ей казалось, новые коллеги смотрят на нее с легким презрением, как на выскочку. Ей казалось: и резвые девчушки, и искушенные женщины знают нечто такое о жизни и о работе, что ей не дано знать. Когда они обращались к ней приветливо или раздраженно, она в голосах чувствовала стеклянный холодок. Ее это мучило, и однажды она пожаловалась мужу. «Меня никто не любит! — сказала она. — На работе на меня смотрят косо, будто я шпионка». «Почему?» — удивился Мирон Григорьевич, а скорее изобразил доброжелательное удивление. Разве можно представить, что его Нину кто–то способен не любить. «Наверное, потому, что я пришлая. Думают, у меня есть тайные знакомства». «Ах ты моя крошка, ах ты моя выдумщица!» — засюсюкал Мирон Григорьевич, и Нина с досадой оттолкнула его руки.

Наконец она сошлась довольно близко с Клавой Захорошко, продавщицей галантерейного отдела, пухлой, томной девушкой лет двадцати трех. Клава пришла работать в магазин после Нины, у нее здесь тоже не было знакомых, может быть, этим и объяснялась их скороспелая дружба, потому что ничем иным объяснить ее было нельзя. Клава Захорошко принадлежала к породе спящих красавиц, глаза ее, когда она стояла за прилавком отдыхая, были полузакрыты, уголки губ опущены, и все лицо имело сладкое выражение близкого сна. Соответственно плавными и замедленными были движения ее большого, полного тела. Клава была по–своему привлекательна, но весь вид ее выражал такую незамедлительную готовность уснуть, что редкий покупатель, особенно из числа молодых людей, решался обратиться к ней с вопросом. И правильно делал, потому что дождаться ответа от Клавы Захорошко было немыслимо. Она никогда никому не грубила, не произносила сакраментальных фраз типа: «Вы что, не видите, я занята!» или «У меня же не десять рук, гражданин!» — она лишь взглядывала на бестактного покупателя умоляюще–беспомощным взором, и этого хватало, чтобы ошарашенный любопытчик осознал неуместность и бесцеремонность своего вопроса. Несмотря на свое полусонное состояние, Клава Захорошко (вскоре Нина это узнала) побывала замужем, но неудачно, теперь была одинока и находилась в ожидании новой счастливой судьбы. На вопрос, чем же не угодил ей муж, Клава отвечала протяжным: а-а! — и красноречиво крутила пальцем около виска. Уход чокнутого мужа Клава скорее всего проспала. При всем при том Клава была образованной, начитанной девицей. Она знала толк в поэзии, читала философов Канта и Шопенгауэра, любила при случае процитировать Монтеня и потрепаться о потоке сознания в новейшей прозе. «Какая у тебя память! — восхищалась Нина. — Тебе обязательно надо учиться». «А-а, — Клава лениво поводила рукой, — все, что мне надо, я уже выучила». — «Но ведь тебе скучно работать за прилавком?» — «А где не скучно?» На это Нина не знала, что ответить. Один раз она привела новую подругу домой, познакомила с мужем. За ужином распили бутылочку шампанского, Клава раскраснелась и начала приставать к Мирону Григорьевичу с просьбой растолковать ей добиблейскую теорию сотворения мира, а также разницу между душой и духом. «Ну и продавщицы пошли!» — только и смог сказать Мирон Григорьевич, когда Клава ушла. Нина всерьез обиделась. «А ты думаешь, мы чурки с глазами, клуши бестолковые? Так ты оказывается, думаешь?» — «Что ты, Нинуля, что ты!» Но было уже поздно, и между ними разразился один их тех зловещих семейных скандалов, для которых не требуется особых причин. Скандал подействовал на Нину отрезвляюще, и несколько дней она была нежна с мужем и детьми.

Клаву Захорошко она полюбила. Клава никому не навязывалась, но никого и не предавала. Отец ее бросил семью, когда ей было пять лет, о нем она ничего не знала, мама ее умерла год назад от непонятной болезни. Клава жила с бабушкой в двухкомнатной квартире на проспекте Мира. В этой квартире Нину более всего поразила библиотека, занимавшая сплошь три стены в большой комнате и еще два книжных шкафа в просторном коридоре. Там было много таких книг, каких Нине прежде не приходилось видеть: в переплетах с застежками, с массивными, позолоченными обложками. Страницы с текстом в этих книгах были похожи на картины. «Дедушка начинал собирать, — пояснила Клава. — Хочешь, бери, читай». Нина взяла наугад одну книгу, чтобы показать мужу. Спросила: наверное, дорогие? Клава ответила: наверное.

И бабушка ее, Дарья Арсентьевна, была необычным человеком. Седенькая, сухонькая, аккуратненькая старушка в старомодных очках с посеребренными дужками и в шерстяном, темном, наглухо застегнутом под подбородок платье, она называла Клаву «котеночек мой» и вообще пересыпала свою речь множеством ласкательных словечек. Иногда получалось забавно. К примеру, рассказывая о дворнике, которого не любила за алкоголизм, она говорила так: «Представьте, деточки мои, стоит этот иродик с совком и лопатой, а перед ним расплющенное ведерушко. Что же ты, говорю ему, наделал, свинтус окаянный, с казенным ведерком, Христос тебя спаси?! А он глазенки страшные выпучил: «А чего оно вертится!“ Это у него, деточки, земля под ножками от горького пьянства вертится, а он на ведерочке помстился, сплющил его». Горюя, бабушка прикладывала к вискам указательные пальцы и скорбно закатывала глаза. Бабушке шел девяностый годок. «Она скоро умрет, — жаловалась Клава. — Не знаю, как тогда мне жить!»

Дома Нина попробовала читать взятую у подруги книгу, но ничего не поняла. Это было дореволюционное издание «Слова о полку Игореве». «Клава может такие книги читать, а я нет, — подумала Нина без горечи. — Никогда сразу не разберешься в человеке. Клава с виду простушка и соня, а она — вон какая. Да и все люди кажутся одними, а какие на самом деле — поди догадайся. Только я одна такая и есть. Нет во мне загадок. Нарожала детей, работаю, обхаживаю, обстирываю свою семейку — вот и вся я. Гордиться нечем. Обыкновенная баба».

Мирон Григорьевич замечал, что с Ниной происходит что–то неладное, и приходил в отчаянье от самых фантастических предположений. Нина и к детям теперь относилась с какой–то функциональной деловитостью. «У Насти тройка по русскому!» — с тревогой сообщал он жене. «Вот и выпори ее, здоровую телку», — равнодушно отвечала Нина. Костик мог реветь до надрыва пупа, она спокойно занималась ужином. Наденька скулила: «Мамочка, почитай мне книжку, ну, мамочка!» «Отстань!» — сурово бросала Нина. «Она встретила другого человека! — с ужасом загадывал Мирон Григорьевич. — Тогда что же делать? Но это естественно. Она молода, красива, умна, а я кто — плешивый живчик. Я всегда знал, что так будет… Но трое детей, трое детей, они ее пока удерживают. Бедняжка! Как она, вероятно, измучилась!»

Как–то в субботу он улучил момент для решительного объяснения.

— Нина, сядь и выслушай меня! — сказал тоном, каким обыкновенно говорил на работе.

— Ты же видишь, я мою посуду, — все–таки она присела на диван, заинтригованная его скорбным видом.

— Мне тяжело касаться этой темы, Нина, но необходимость требует, — Мирон Григорьевич тяжело задышал.

— Поторопись! Мне еще кучу вашего барахла стирать.

— Хорошо, я коротко… Нина! Ты жена моя и мать моих детей, но это не значит, что ты должна страдать. Я вижу — ты охладела ко мне, стала безразличной к детям. Меня это убивает. Но еще больше мне убивает мысль, что я являюсь причиной твоего несчастья… Нина! Откройся мне не как мужу, а просто как близкому, горячо любящему тебя человеку, и обещаю, вместе мы найдем выход… Не таись, не носи тяжесть в себе. Если нарыв созрел, его надо разрезать. Я намного старше тебя, поверь моему опыту…

У Нины были такие невидящие, усталые глаза, точно их запорошило пылью. Мирон Григорьевич не выдержал и заплакал. Невыносимо, когда плачет сильный человек. Слезы с трудом выкатываются из его глаз, а в горле нарастает хриплое удушье. Нина с размаху бросилась к нему на грудь, тоже запричитала, зарыдала.

— Милый, милый! — бормотала, гладя его голову, плача. — Глупый, бессовестный старикашка. Да что ты вообразил! Кто же мне нужен, кроме вас. Пусть я плохая, пустая баба, но никто мне не нужен, кроме вас. Ничего не случилось такого, чтобы ты плакал.

— У тебя болит что–нибудь, Ниночка?

— Болит. Голова болит. Но это тоже пустое. Мы хорошо живем, я счастлива с тобой.

— Нина!

— Напрасно мы уехали, Мироша. Здесь все чужое. В Москве тяжело.

В комнату забрели Костик и Наденька, играющие в паровоз. Увидев родителей, странно раскрасневшихся, с запрокинутыми незнакомыми лицами, дети тоже собрались зареветь, но Костик передумал.

— Вы чего это делаете? — спросил нерешительно.

— Они, наверное, переживают из–за наших озорствов, — объяснила ему Наденька.

Начались тут возня, смех, подбрасывание Костика и Наденьки к потолку, ласковые, обещающие прикосновения…

Как–то зав. секцией Капитолина Викторовна Озолина отозвала Нину в сторонку и предупредила, что поступит партия импортных водолазок и следует часть из них попридержать. Нина была достаточно опытным продавцом и знала, как и для чего придерживаются дефицитные товары. Она не видела особого преступления в этих маленьких аферах, от которых получался небольшой приварок к зарплате, но сама на прежней работе в эти игры никогда не играла. То есть, бывало, конечно, что она покупала какие–то вещи для дома для семьи, но дальше этого не шла. Не собиралась она менять свои привычки и здесь, о чем сразу сообщила Капитолине Викторовне. Та не удивилась, заметила без раздражения: «Тебе же дуре, хотела дать подзаработать». «Мне хватает, — ответила Нина, — у меня муж прилично зарабатывает». В перерыве рассказала об эпизоде Клаве. Подруга чуть шире раскрыла сонные очи и изрекла свое обычное: а-а! — долженствующее в данном случае обозначать, как глубоко безразлична ей вся эта суета. Водолазки к Нине не поступили, их передали в соседнюю секцию, к Верочке Анчутиной. У Верочки любой товар становился дефицитным. Большую часть времени она проводила не за прилавком, а у телефона, обзванивая десятки знакомых и нужных людей.

После того случая Капитолина Викторовна Озолина начала к Нине придираться. Но не так, чтобы оголтело и без повода. Повод ведь при желании всегда можно найти. Нина получала выволочку за малейшее опоздание, за минутную отлучку, за нерасторопность и прочее, прочее. Но она была не из тех, кого легко съесть. Надо заметить, замечания Капитолина Викторовна делала в грубом тоне, что особенно задевало Нину. Не суть задевала, а форма. Один раз она занималась с грудой только что поступивших чешских безрукавок по девять рублей штука, укладывала у стенки, и от неосторожного движения куча рубашек рассыпалась на полу. Как из–под земли возникла Озолина. Сложила руки на груди и смотрела с трагическим презрением.

— Руки–крюки! — оценила в полную мощь хорошо поставленного торгового голоса. — Не в магазине тебе, Донцова, работать, а навоз в конюшне сгребать.

Нина промолчала, копошилась на полу, собирая рубашки. Капитолина Викторовна не успокоилась.

— Вот уж справедливо сказано: свинья не вывалявши не съест.

Этот выпад показался Нине чрезмерным.

— Вы уже старая женщина, Капитолина Викторовна, а бранитесь, как хулиганка.

— Я — хулиганка? Ну, Донцова, кончилось мое терпение…

Она не успела досказать, что последует в связи с окончанием ее терпения, потому что вмешалась подошедшая Клава Захорошко.

— Ну, что вы, Капитолина Викторовна, житья прямо Нине не даете, честное слово, — протянула она скучающим голосом.

— Ты еще будешь вякать, соплячка?

— Пусть соплячка, но про ваши махинации не меньше других знаю.

— Ты! — Озолина задохнулась от ярости. — Ты думаешь, что говоришь?!

— Будьте уверены!

Обеденный перерыв кончился, у прилавка столпились покупатели, Капитолина Викторовна, сверкнув на прощание золотыми зубами, величественно удалилась в свой закуток.

— Напрасно ты вмешалась, — попеняла Нина подруге.

— Она мне не нравится, — ответила Клава. — Старая, жадная, стервозная гадина.

Когда Клава злилась, что случалось чрезвычайно редко, нижняя губка ее выпячивалась, брови смыкались на переносице, и она становилась похожей на птенца, требующего кормежки.

На ближайшем производственном собрании Капитолина Викторовна в пух и прах раздраконила Клаву. Все се замечания были по–своему справедливы и, приправленные темпераментной демагогией, звучали как приговор. Она говорила о том, что некоторые молодые продавщицы, а именно Клава Захорошко, приходят на работу с единственной целью отоспаться за прилавком, видимо, после ночной гульбы. Им, а именно Клаве Захорошко, глубоко наплевать на честь магазина, который борется за звание магазина отличного обслуживания.

— На прошлоей неделе, — пригорюнясь, сообщила Капитолина Викторовна, — на Захорошко была серьезнейшая запись в жалобной книге, но почему–то таким людям, как Захорошко, все это очень легко сходит с рук.

— Какая запись? — крикнула Нина.

Оказалось, и Клава первый раз слышит про жалобную книгу.

— Ах, вы не помните? — ядовито заметила Капитолина Викторовна. — Где уж вам помнить всякие мелочи. — Затем она раскрыла услужливо протянутую кем–то жалобную книгу и вслух прочитала, как Клава Захорошко обозвала пожилого покупателя «очкастым пердуном» и швырнула ему в лицо цигейковую шапку, которую он просил обменять. Это была липа чистой воды. Нина поразилась: как можно! — а Клава шепнула ей спокойно: «Я же тебе говорила, что она гадина!»

Капитолина Викторовна потребовала увольнения Захорошко или, в крайнем случае, последнего ей предупреждения. Директор магазина, Платон Сергеевич Петраков, при этом что–то пометил у себя в блокнотике.

Следом за Озолиной выступила Верочка Анчутина и набросилась на Клаву с еще большей яростью. Она объявила, что не может и не хочет дышать одним воздухом с такими людьми, как Клавка Захорошко. Ее еле уняли. Клава улыбалась. Затем выступили еще две продавщицы, Капитолинины наперсницы, и в один голос поддержали «справедливые обвинения» против «зарвавшейся» Клавки. Нина от обиды за подругу на время потеряла дар речи. Клава Захорошко лениво процедила:

— Капитолина сводит со мной счеты, потому что я пригрозила ей разоблачением. Я думала, вы умнее, Капитолина Викторовна.

— Прошу оградить меня от оскорбления! — потребовала Озолина, а ее подручные подняли истошный крик.

Директор, видя, что страсти вышли из–под контроля, закрыл собрание, велев остаться Клаве и Капитолине Викторовне. Нина ждала подругу около часа, та вышла от директора веселая. Директор под каблуком у бешеной Капитолины, видать, тоже замешан в делишках, они оба уговаривали Клаву утихомириться. Платон Сергеевич пообещал дать ей самые лучшие рекомендации в другой фирменный магазин… Клава рассказывала с юмором, в лицах изображала и директора и Капитолину, но Нина кипела от негодования. Она на другой день с утра зашла к Петракову. Тот, увидя ее, заранее огорчился и сделал кислое лицо.

— Понимаете, Донцова, всякие дрязги создают нездоровую обстановку в коллективе. У нас много молодежи, комсомольцев, какой вывод они для себя сделают?

— Но при чем тут Захорошко?

— Вы ее подруга и могли бы по–хорошему повлиять… — директор морщился и цедил слова себе под нос.

— Капитолина Викторовна мошенничает, это все знают, а вы ее покрываете! — выпалила Нина.

Петраков встрепенулся, как гвардеец на побудке, и вытащил свой блокнотик.

— Ваше имя–отчество? Нина Павловна, кажется?

— Да. Девичья фамилия Смагина. Записывайте, Платон Сергеевич, записывайте!

Директор ничего не стал записывать, устало предупредил:

— Шли бы вы, Донцова, на рабочее место и не лезли туда, где вам могут нос прищемить.

— Клаву оставьте в покое! — потребовала Нина. — А то ведь и у вашей Капитолины не два носа, а один.

Из кабинета она вышла с ощущением приближающейся беды. Однако ничего не случилось. Капитолина Викторовна вроде про них забыла, хотя нет–нет и ловила Нина на себе се изучающий, колющий взгляд. Бесстрашная Клава говорила: «Затаились кроты, значит, готовят они нам, Нинка, грандиозную пакость». С Веркой Анчутиной и ее подружками они больше не здоровались, подчеркнуто их игнорировали. Постепенно, без видимых потрясений и открытых стычек, продавщицы секции разбились как бы на два лагеря: группу неистовой Капитолины и компанию дерзких желторотых девиц, которые, не сговариваясь, признали своим лидером полуспящую Клаву Захорошко…

5

Напрасно надеяться, что в большом городе можно укрыться от любопытных глаз. И здесь, как в деревне, все тайное рано или поздно становится явным. Речь идет лишь о сроках. Прошел всего месяц, и некоторые знакомые, встречаясь с Певуновым, уже прятали в усах лукавую усмешку. Секретарша Зина кстати и некстати поминала каких–то седовласых, сорвавшихся с цепи безумцев, при этом глаза ее загорались сатанинским огнем. Заместитель Данилюк, деликатно прижимая руку к сердцу, делился с ним почерпнутыми из журнала «Здоровье» сведениями о вреде перегрузок и стрессов, которые неизбежно приводят человека к инфаркту. Певунов ни на что не обращал внимания. Он жил, как в бреду, ожиданием редких и коротких встреч с Ларисой и не хотел больше думать о завтрашнем дне.

Спустя месяца полтора некий доброжелатель прислал анонимное письмишко Дарье Леонидовне, где советовал ей покрепче приглядывать за своим «пятидесятилетним петушком, над которым потешается весь город, ибо он снюхался с молоденькой стервочкой и таскается за ней повсюду…»

Дарья Леонидовна дала прочитать письмо мужу. Пока Певунов читал, она красила ногти. Из соседней комнаты доносились дикие магнитофонные стоны. Там Алена с подругой писали домашнее сочинение на тему: «Как я провела лето».

— Ну и что, — спросил Сергей Иванович, — ты веришь этой злобной клевете?

— Верю, потому что хорошо знаю твою сущность. Кто же она? Будь хоть раз честным. Может, это наш последний разговор.

— Вряд ли последний.

Он ждал истерики, крика, но Дарья Леонидовна была непривычно сдержанна.

— Будешь изворачиваться?

— Мне нечего сказать. Ничего нет.

— Отлично. Я сама приму меры.

Ночью она не спала, ворочалась, тяжко вздыхала, и Певунов прислушивался к каждому звуку, точно ждал чего–то. Под утро задремал, но тут же очнулся от явившегося кошмара. Ему почудилось, он бежит, задыхаясь, по пустынной улице, и из–за каждого угла, из подворотни высверкивают ему навстречу чьи–то гноящиеся глазки. Очнулся в липкой испарине и увидел нависшее над ним, бледное в предрассветном сумраке лицо жены.

— Ты чего? — спросил шепотом.

— Сережа, ты хочешь, чтоб я сдохла?!

— Даша, Даша, опомнись! — попытался обнять се, протянул руки, она резко отстранились.

— Я мешаю тебе жить! Ты ждешь моей смерти, и твоя стерва ждет. Я чувствую это.

Не ответив, он встал с кровати и пошлепал на кухню. Налил из–под крана в чашку холодной воды, выпил. Его знобило от сырости, которая подступала изнутри. «Надо Дашу как–то успокоить, — подумал безразлично. — Надо сказать ей что–то утешительное». Но он не находил слов. Вечером его будет ждать Лариса. Она будет ждать его в «Сиреневой бухте», в беседке с приконопаченным к потолку фанерным зайцем. Певунов открыл форточку и подставил лицо под душистый утренний сквознячок. «А что, если сказать ей правду?» — подумал он. Кому–то из них он должен сказать правду. Только бы самому прежде понять, как она выглядит — эта правда.

Покурив, Певунов вернулся в спальню, готовый к дальнейшему объяснению. Даша спала, выпростав из–под одеяла голую руку. Слезы оставили на ее щеках две бороздки. Так жалко ее было, хоть сам реви, но с этой ночи, пожалуй, началось их недоуменное отчуждение. Он был подчеркнуто внимателен к ней. Теперь, когда он входил в квартиру, на лице его возникала несвойственная ему гримаса унижения. Даша иронически щурилась и, подавая ужин, старалась не прикасаться к нему. Она ни о чем больше не спрашивала, но на следующий день переселилась в гостиную и теперь спала там на диване. Алена обращалась с отцом как с больным человеком. Она рассказывала ему анекдоты и забавные случаи из школьной жизни, первая начинала хихикать, и, призывая его к веселью, тыкала его в бок пальчиком, чего раньше себе не позволяла. Он спохватывался и хохотал гулко, с мрачной натугой. Их смеховой дуэт звучал жутковато. Дарья Леонидовна не выдерживала:

— Замолчите, пожалуйста, перестаньте… соседей напугаете!

— Чего уж, посмеяться нельзя? — бодро спрашивал Певунов.

— Да, мамочка, — пищала Алена, — ты не знаешь, а положительные эмоции очень полезны!

Глаза девочки неестественно, мокро блестели.

Еще одно анонимное письмо пришло в горком. Певунова вызвал для беседы старый знакомый Петр Игнатьевич Тимошенко, заведующий отделом пропаганды. Они учились вместе в школе, год назад в составе одной делегации ездили в Болгарию. Друзьями не были, у Певунова, пожалуй, вообще не было друзей, но симпатизировали друг другу. Тимошенко обладал легким, дружелюбным характером, каждое движение его было таким, точно он протягивал руку для рукопожатия. В этот раз он встретил Певунова, против обыкновения, прохладно, не встал навстречу. Сергей Иванович сразу ответно напружинился. Он знал, зачем его вызвали, и молил бога, чтобы его не выдала эта новая, проклятая гримаса вины. Он считал себя виноватым только перед семьей, да и то «виноватый» — неточное слово. Он лишь слепое орудие обстоятельств, наносящее удары помимо своей воли. Тимошенко и поинтересовался его здоровьем, делами, Певунов ответил, что ни на что не жалуется, кроме как на необыкновенно дождливую и раннюю осень.

— Прости, Сергей Иванович, что я вынужден говорить с тобой о сугубо личном, такая должность, иногда приходится.

— Конечно, конечно, — Певунов изобразил улыбкой полную готовность к неприятному разговору.

— Ты в городе человек известный, на виду, член ревизионной комиссии, поэтому, понимаешь ли…

— Анонимка поступила?

— Поступила, верно.

— Что же там сказано, если не секрет?

— Не обижайся, Сергей Иванович, но сказано там, что ты, здоровый, ей–богу, кобель. Причем для кобелиных делишек используешь служебное положение. Кто такая Лариса Дмитриева? — Спросив, Петр Игнатьевич отвернулся в сторону, оттянул ящик стола и начал копаться в бумагах.

Он Певунова не торопил, опасный и серьезный вопрос задал как бы мимоходом.

— С каких пор, — поинтересовался Певунов, — в горкоме дают ход анонимкам?

Тимошенко оставил в покое ящик с бумагами.

— Анонимка анонимке рознь, сам понимаешь.

— Как это?

— Не надо, не возбуждайся. Поверь, я не с радостным сердцем тебя вызвал.

— Лариса Дмитриева — моя любовница, — сказал Певунов. — Месяц назад по моей просьбе ее взяли на работу к нам в бухгалтерию. Больше мне нечего добавить.

Тимошенко поправил галстук таким резким движением, точно хотел себя малость придушить.

— Это, по–твоему, пустяк?

— Для меня отнюдь не пустяк.

Взглядами они на мгновение встретились, два искушенных в жизни мужика, и, казалось, поняли друг друга. Поняли, но не пришли к согласию. Однако Тимошенко был добрым человеком, умеющим уклониться с намеченного пути. Он спросил тихо:

— Тяжко, Сергей Иванович?

— Я не жалуюсь. Это на меня жалуются.

— Ладно. Как быть с использованием служебного положения, подскажи?

— Недоказуемо.

— Мы не в суде. И я не следователь.

Певунов вдруг посочувствовал старому знакомому, вынужденному заниматься его амурными шалостями. Обоим это было неприятно.

— Петр Игнатьевич, что ты, право, так переживаешь. Меры, если какие надобны, принимайте. Я в обиде не буду. Только имейте в виду, с каждым это может случиться. Никто не застрахован.

— От чего не застрахован?

Певунов не решился произнести наивное, юное слово, ответил иносказательно:

— От той самой дури.

Тимошенко, почуяв, что личная тема себя исчерпала, с облегчением перевел разговор на строительство нового, суперсовременного торгового комплекса за чертой города, которое замораживалось третий раз за пятилетку. Предполагалось, комплекс вступит в строй два года назад, но по сей день не был завершен нулевой цикл. Какой–то злой рок управлял строительством. Ныне комплекс–сирота опять заброшен по случаю предстоящих международных фестивалей. Пришел черед позлорадствовать Певунову.

— Много сил уходит на то, чтобы нравственность блюсти. Где уж тут магазины строить. Не до них.

Тимошенко приоткрыл губы в улыбке.

— На рыбалку уж теперь не ездишь?

— Хочешь, съездим?

— Созвонимся.

Прощались по–приятельски, но все–таки Тимошенко, пожимая руку, косился в сторону.

Из вестибюля Певунов позвонил на работу, у Зины узнал, что там все в порядке. Передал, что задерживается и вряд ли сегодня появится в конторе.

Машина ждала у подъезда. Водитель Федя Купрейчик, сорокалетний холостяк и карточный шулер, читал газету «Известия».

— Куда? — спросил.

— Давай! — Певунов махнул рукой в сторону моря.

Федя ничего больше не уточнял, медленно покатил по набережной.

— Что нового в газетах пишут?

— Чего там нового, — Федя сунул в зубы сигарету, отпустил руль и прикурил. Сто раз просил его Певунов не бросать руль на ходу — бесполезно. Федя Купрейчик обладал счастливым свойством воспринимать замечания как поощрения. — Ничего нового, Сергей Иванович. Оскорбляют все, кому не лень, а мы не чешемся. Вот что я скажу, Сергей Иванович, чувство национального достоинства нами утрачено.

— Ну уж!

— А чего ну уж… Нам по харе, а мы экономическую помощь. Помощь–то примут, и нам снова по харе. Мы утремся — и опять помощь. Сектантство это, Сергей Иванович, вот что я скажу. Чистой воды сектантство.

Певунов не увольнял Федю Купрейчика исключительно за его склонность к философствованию. А уволить было за что. Начать с того, что Купрейчик считал казенную машину своей собственностью и, бывало, исчезал вместе с ней на день, на два, на три, а вернувшись на службу, давал самые невразумительные и издевательские объяснения. Но на мир Купрейчик смотрел независимым взглядом, и временами Сергей Иванович испытывал к нему почти родственные чувства.

— Послушай, Федор, а почему все же ты до сих пор не женился?

Федор поперхнулся дымом и чуть не завалил машину на обочину.

— На ком жениться, Сергей Иванович, господь с вами?!

— На женщине, Федя, на ком же еще?

— Не хочется мне вас обижать, Сергей Иванович, а только чудно вы об этом рассуждаете. Да кто сейчас женится, колуном по затылку трахнутые, одни они.

Певунов тоже задымил.

— Почему же трахнутые?

Федя ловко увернулся от проскочившего на большой скорости «МАЗа».

— При общем распущении нравов жениться просто смешно. Вы возьмите нынешнюю женщину. Она кто? Может, она верная подруга и поддержка усталому мужчине в его героическом труде? Или она заботливая мать и добрая хранительница домашнего очага? Увы, нет! — Купрейчик сделал эффектную паузу. — Всего–навсего она хищница, срывающая цветы удовольствия. Так–то… А почему это произошло? Вы знаете?

— Не знаю. Откуда мне.

— Потому что уравняли ее с мужчиной в правах, а что с этим делать, она не знает. Да вот вам такой пример, чтобы понятней было. Посади ты дурака на престол, нацепи на него корону и скажи ему: правь! Что сделает дурак первым делом? А? Нажрется до пуза, нальет бельмы винищем и начнет изгаляться. И не по злобе даже, а лишь по своему невежеству.

— Не уважаешь ты женщин, Федор.

— Не уважаю, — согласился водитель–философ, — но люблю за их прелести… Куда везти–то, Сергей Иванович? Как обычно?

— К озерам.

Купрейчик демонстративно взглянул на часы: проверил, успеет ли вернуться. Он работал строго от восьми до половины шестого. И это прощал ему Певунов. До озер было километров тридцать, и все оставшееся время они ехали молча. Купрейчик молчанием маялся, пытался заговаривать, но Певунов делал вид, что задремал.

Он и впрямь погрузился в призрачную тину воспоминаний. В голове перемешивались обрывки мыслей, вдруг всплыл из памяти бравый капитан Кисунько. Певунов не сдержался, гулко хохотнул, отчего Купрейчик чуть не вильнул в кювет.

Через несколько дней после знакомства с Ларисой это было. Капитан ввалился к нему в кабинет возбужденный и капризный, с порога заорал, что женится, и тут же попытался его обнять, но Сергей Иванович отстранил дальнего родственника, уж слишком обильную смесь шашлыка, наливок и одеколона тот нес впереди себя, точно щит.

— Погоди! Чего ты вякнул про женитьбу? На ком женишься?

— На ком?! — завопил капитан с такой звонкоголосой яростью ликования, что Певунов усомнился в здравости его рассудка. — На ком?! И ты спрашиваешь? Дорогой мой, да ведь ты меня, можно сказать, сам сосватал.

Певунов строго спросил:

— Иван Сидорович, тебя многие видели, как ты сюда шел?

Кисунько понимающе, счастливо заухал.

— Все видели. И меня, и невесту. Понял? Не один я пришел к тебе — счастье мое за дверью!

Певунов не успел его остановить, Кисунько рванулся к двери и зычным командирским голосом гаркнул: «Входи, родная!» В кабинете тут же возникла официантка Рая с огромной спортивной сумкой в руке. Капитан чинно взял ее под локоток, подвел к Певунову. Вид у Раи был такой, словно она собралась на луну.

— Ну? — сказал Певунов. — И что дальше?

Кисунько приказал: «Доставай!» Рая под взглядом Певунова замешкалась, жених отобрал у нее сумку и выудил из ее недр бутылку шампанского и желтую, приплюснутую с одного бока дыню.

— Все, Сергей Иванович! Кончилась моя воля, пропади она пропадом!

С грустью смотрел на него Певунов. Ваню он понял еще в тот угарный вечер и полюбил его. Это был бесшабашный и беззащитный человек. Но помочь ему было нельзя. И Рая ни в чем не виновата. К ней привалило счастье, которое она ни у кого не отняла. Да и кто он такой, чтобы судить. Разве его собственная, далеко не так скороспело созданная семья не карточный домик, прочный лишь до тех пор, пока в него не ткнуть пальцем?

— Дети мои! — сказал он весело. — Возможно, в вашей жизни будут разочарования, они у всех бывают. Возможно… Но сейчас у вас светлые дни, и дай бог, чтобы они почаще повторялись.

Вспыхнувшая от приветливых слов официантка Рая смотрела на своего жениха, сосредоточенно сворачивающего голову бутылке, и Певунов поразился выражению ее лица. Сама нежность, какой она снится мужчинам в томительных снах, стремительными лучами пролилась из ее глаз на стриженый Ванин затылок… Пожалуй, можно лишь позавидовать мужчине, на которого женщина смотрит с таким обожанием. Но сердце Певунова, увы, было глухо к чужому счастью.

Поначалу встречи с Ларисой давали ему радость, какую, вероятно, испытывает хищник, пожирающий свежую добычу. Он попал под обаяние ее детских, невнятных речей. Если она не играла роль искушенной и всесведующей девицы — это был ангел. Малость, конечно, сбившийся с пути. Лариса не была бабочкой–однодневкой, как ни странно, жизнь, которую она вела, была вполне осмысленна и имела определенную цель; беда в том, что в любую секунду, по первому капризу она была готова уклониться с правильного пути и лихо поставить на кон собственную судьбу. Расставаясь вечером с одной Ларисой, назавтра он встречал совсем другую. Каждый раз приходилось заново подчинять се своей воле. Злая и покорная, насмешливая и трогательно–внимательная, деликатная и цинично–грубая она не давала ему передышки. Многого в ней Певунов попросту не понимал. Это был мир, с которым он соприкоснулся впервые. «Я, папочка, обыкновенная динамистка», — объясняла она про себя. «Это что, очень энергичная?» «Очень! — хохотала Лариса. — Но в определенном направлении». Далеко не все ее слова имели тот смысл, к какому привык Певунов. И отношения их не были похожи на те, в которые обыкновенно вступал с женщинами Певунов. Сошлись они быстро, Лариса сама настойчиво, с кошачьим бесстыдством подтолкнула его к этой быстроте, но потом осталось впечатление, будто они и вовсе не сходились, а остались как бы при первоначальном знакомстве.

Когда в городе начались пересуды, он решил: пора кончать. Поиграли — и хватит. Тут и случай удачный подвернулся — Лариса на несколько дней уехала к матери в деревню. Певунов, ни от кого не прячась, провожал ее, и на перроне, перед отходом поезда прямо ей сказал: «Что ж, расстанемся навсегда, дорогая!» Он любил вот такие неожиданные эффекты. Точно расшатавшийся зуб вырвать.

— Насовсем расстанемся, папочка? — переспросила Лариса.

— Что поделаешь… у меня семья, разговоры пошли… Но нам было хорошо, верно?

Лариса смотрела на него соболезнующе.

— Ну да! Иногда ты бывал удивительно занудлив.

— Не заводись, Ларка!

— Ты действительно решил от меня отделаться?

Он испугался, что она устроит сцену. При подобных стремительных прощаниях это бывает редко, но все же бывает.

— Какие ты слова подбираешь. Не стыдно?

Свирепый, стальной блеск плеснул на мгновение из ее глаз.

— Ладно, ладно, папочка! — Она уже смеялась. — Гляди, не ошибись. — Легко вспрыгнула на подножку, в тамбуре обернулась, помахала ему ручкой, послала воздушный поцелуй.

С ее отъездом навалилось на Певунова безумие любви. Раскрутило и заклинило что–то в душе. Поначалу он думал, что заболел. Прожив за пятьдесят лет, он не испытал еще той истребительной страсти, которая подталкивает человека к пропасти и выстилает эту пропасть желанными цветами. Вскоре он заметил, что с головой у него не все ладно. Как–то сидели на кухне с Аленой и пили чай. Дочь вдруг испуганно его окликнула: «Папа!» Оказывается, он, идиотски жмурясь, прихлебывал чай из пустого блюдечка… На третий день он пошел к дому Ларисы и долго названивал в дверь, хотя она предупреждала, что вернется не раньше среды. Потом ходил туда каждый вечер после работы. Около дома его подстерегала соседка Ларисы, злющая старуха татарского происхождения по имени Исмаиль. Старуха следила за ним с кривой ухмылкой и постукивала клюкой по асфальту. Изо рта се капала зловещая слюна. Она была в валенках и яркой персидской шали. Однажды он ей сказал:

— Ну что ты следишь за мной, бабка Исмаиль, точно я красть прихожу!

— Вор ты и есть! Вор! Вор!.. — Старуха счастливо заверещала и стала протыкать воздух клюкой, пытаясь достать до груди Певунова.

Дни укоротились, в девять вечера становилось совсем темно. Певунов забирался в глухие уголки парка, таился за кустами, выглядывал оттуда, как зверь, ища глазами неизвестно какого утешения.

Ближе к ночи возвращался домой. Дарья Леонидовна теперь не осуждала мужа, она его боялась. Сказала: «Если ты меня убьешь, Сергей, бог тебя накажет, а Алена останется сиротой». На всякий случай она спрятала золотые и серебряные украшения в книжном шкафу за словарем Даля и показала место дочери. «Мама, мама, опомнись!» — ужаснулась Алена. «Ты его еще не знаешь, дочка!»

…Лариса вернулась на шестой день. Когда она позвонила, у Певунова сидел Василий Васильевич — они обсуждали график поставки овощей.

— Как съездила? Как мама? — Безразлично вежливый тон дался Певунову с напряжением.

— Ничего. Как ваше здоровье?

— Хорошо. Ты не возражаешь, если мы сегодня встретимся, поговорим? Или лучше — завтра. Завтра мне удобней.

— Мне еще удобней послезавтра.

— Отлично, — сказал Певунов. — Будь здорова, дорогая!

Вечером, еле дождавшись темноты, он поспешил к ней. Старуха Исмаиль сидела на своем обычном месте, постукивала по валенку клюкой. Приметив Певунова, затрясла головой, как в припадке. В Ларисином окне не было света. На всякий случай он и позвонил, и постучал, стараясь не оглядываться на злобную старуху.

— Нету, нету, — донесся сзади скрипучий, торжествующий голос, — улетела птичка!

Певунов долго кружил по улицам, заглядывал во все злачные места, подходил к кинотеатрам. Он ощущал ее присутствие в городе, как головную боль. Наконец добрался до «Ливадии». Лариса была там. Сидела за столиком с двумя мужчинами. На ней было яркое, незнакомое ему платье, и волосы уложены по–новому: гладко зачесаны со лба. Один из мужчин, склонясь к ее уху, нашептывал ей, видимо, что–то резво–веселое: она отталкивала его с озорной гримасой. Певунов замешкался. Подойти к столику значило привлечь к себе ненужное внимание. Торчать у двери и вовсе нелепо. Ага, ухарь уже положил руку Ларисе на плечо, и она сидит как ни в чем не бывало! Тихое страдание вошло в Певунова. «Почему? — подумал он вдруг с ясностью необыкновенной. — Почему я, пожилой человек, должен подстерегать пустую, жестокую, взбалмошную девку? Почему нет сил повернуться и уйти? Что за страшное издевательство надо мной творит природа?»

Твердым шагом Певунов пересек зал и уселся за столик возле эстрадного помоста с таким расчетом, чтобы Лариса могла его увидеть. Она увидела его, востроглазая девушка, и поздоровалась: подняла руку и пощелкала пальчиками по низу ладошки. Привет! Певунов солидно кивнул и достал сигареты. Уже неслась к нему на всех парах любезная Зинаида Петровна.

— Что ж вы здесь–то, Сергей Иванович?! Ах, пожалуйте за ширмочку.

— Не шустри, Зина, — попросил Певунов. — Принеси водочки граммов двести и салатик. Больше ничего не надо.

— Семужка свежая есть…

— Не надо.

Зинаида Петровна прониклась его настроением и удалилась как бы на цыпочках. Он в упор глядел на Ларису, а та будто забыла о нем, кокетничала напропалую со своими застольщиками, где только их выкопала, кто такие? «Вы бы обнялись, — советовал им про себя Певунов, — Вам уютнее будет разговаривать!» Долго он, однако, не выдержал, встал и приблизился к их столику.

— Лариса, можно тебя на минутку?

Светлоглазый мужчина вскинул на него удивленный, недобрый взгляд.

— Тебе чего, папаша? Угорел?

Певунов не ответил, погрузился взглядом в безумные, сверкающие Ларисины глаза.

— Присаживайтесь с нами, Сергей Иванович! — пригласила она.

— Мне надо наедине.

— Папаша! — угрожающе выдохнул мужчина.

— Заткнись, сопляк!

— Ой–ей–ей! — с деланным испугом заойкала Лариса, вскочила, решительно отбросив удерживающую руку мужчины.

Певунов повел се к выходу. Там был маленький вестибюльчик с креслами вдоль стен.

— Присядем, — сказал Певунов.

— Ой, да как же можно сидеть! Ой, а вдруг кто увидит, — заверещала Лариса.

— Не паясничай, Ларка!

— Ой, да мне теперь девичья честь дороже всего, после того, как вы меня бросили, Сергей Иванович.

— Я тебя не бросал.

— Не бросали? Значит, я ослышалась? Тогда, на вокзале? Я так поняла ваши деликатные слова, что, мол, побаловались и полно. Проваливай, Ларка, к бабушке по грибы.

Она дурачилась, но в глубине ее глаз Певунов различал промельк то ли злобы, то ли презрения. В вестибюль выкатились сразу оба Ларисиных сотрапезника. Будто не замечая Певунова, светлоглазый обратился к Ларисе:

— Лар, горячее принесли. Чего ты здесь торчишь?

— Сейчас иду, мальчики. Через две минутки.

— Ребятки, — сказал Певунов чуть ли не шепотом, — вы покамест топайте отсюда, покамест ребра у вас целы. Она не пойдет с вами. Она останется со мной.

— С тобой? — искренне удивился мужчина.

Уже ничто не могло удержать Певунова от дикого, нелепого поступка, ни разум, ни возраст, ни положение. Он был юн, и у него хотели увести любимую. От свирепого удара в подбородок светлоглазый кавалер пролетел метра два по воздуху и затих на полу под вешалкой. Его друг, ни разу еще не встрявший в беседу, посмотрел на Певунова с уважением.

— Он сам виноват, — сказал Певунов, озираясь: видел ли кто–нибудь безобразную сцену?

Лариса хмыкнула, повела плечами, направилась к выходу. Он догнал ее уже на улице.

— Глупо вышло, что поделаешь. Ну, не сдержался, стыдно. Но и ты тоже хороша. Связалась с какими–то ублюдками.

— Ах, какой удалец, какой супермен! — пропела Лариса не ему, а в сторону.

Редкие прохожие провожали взглядами странную парочку. Он ее остановил, положив руку на плечо:

— Лара, что тебя хочу спросить. Забудь про тот разговор — на вокзале. Я был не прав.

Смотрела на него так, точно прикидывала: заслуживает ли он вообще ответа? Неужели она сейчас скажет что–нибудь такое, что разведет их навеки? А ведь с нее станет. Она бесстрашная, потому что молода и потому что угадала свою женскую власть над ним. Слава богу, промолчала. Фыркнула, сбросила его руку, пошла дальше!

Они оказались на центральной улице, где было светло, шумно, тянулся ежевечерний карнавал. Такой это был город. Таким любил его Певунов… Он плелся за Ларисой, уткнувшись взглядом себе под ноги. Если слышал изредка: «Здравствуйте, Сергей Иванович!» — только ниже склонял голову.

Лариса озорничала:

— Вы меня компрометируете, папочка!

«Издевается! — подумал Певунов. — Топчи! Сегодня твой час. Но придет день, и я отплачу тебе, юная волчица». Он утешал себя, но в душе не верил, что такой день настанет; увы, он вступил в возраст, когда приходится расплачиваться за старые долги — и больше ничего. Никаких новых подарков и безвозмездных ссуд жизнь, кажется, уже не сулит.

Лариса задержалась у витрины лучшего в городе универмага. Розовощекие манекены бессмысленно таращились из–за стекла. Певунов вдруг представил себя стоящим среди этих чучел, и ему полегчало, как человеку, который после долгих странствий увидел издалека свой последний приют.

— Папочка, — Лариса дернула его за рукав, — ты видишь вон ту кофточку на даме, розовую?

— Вижу.

— Я тоже такую же хочу!

— Завтра ты ее получишь, — ответил Певунов и тряхнул головой, точно конь, отогнавший слепня…

Он задремал, откинув голову на сиденье машины. Во сне, отчетливом, как явь, к нему явился ветеринар Зайцев, муж старшей дочери Полины. Зайцев был в черном рабочем халате, а руки прятал за спину. «Укольчик, укольчик», — запел Зайцев, и столько было в его протяжном голосишке жути, что Певунов не осмелился спросить, какой имеется в виду укольчик. Лицо Зайцева расплывалось, как расплываются все лицо во сне. «Укольчик мы сделаем тебе, Сергей, профилактический», — продолжал гундосить ветеринар и все прятал руки. «Не надо!» — попросил Певунов, понимая, однако, что его слова ничего не изменят. «Надо! — нормальным голосом возразил Зайцев. — Обязательно надо. От бешенства и ящура». «От ящура зачем?» «Всем делаем, — обиделся ветеринар. — А ну давай, не тяни!» Медленно понес Зайцев руку из–за спины, и Певунов далеко изогнул шею (во сне она вытягивалась), чтобы побыстрее увидеть, что он там прячет. Покрытая чешуей, выползала, выныривала из пальцев ветеринара змеиная, шипящая головка. И была она еще и крысиная, и паучья и черт–те знает какая, но гибельная неотвратимо. Попятился Певунов — сзади яма, там тоже кто–то копошится, не видать кто. «Укольчик, укольчик! — снова заныл ветеринар. — Да чего ты пятишься, дурила? Не больно совсем. Вжик — и готово. Всех обеспечиваем». Ближе жало, ближе. Нет мочи отстраниться. Глаза закатываются — хоть бы не видеть… Голову дернул резко — затылком о спинку. Очнулся, провел ладонью по лбу — мокрый, в поту. Чепуха! Поживем еще без укольчиков. Уберегся. А не проснись вовремя — конец, амба!

— Приехали, что ли? — капризно спросил Федя Купрейчик, у которого скоро смена заканчивалась.

Голубиное озеро открылось им сразу со всеми причиндалами: с карточными домиками на берегу, с дощатой пристанью, с соснами, погрузившими ноги в матовую гладь. Вон и хибарка Сидора Печеного выглядывает из–за деревьев, как вор из–за плетня. Людей не видно. Большинство домиков с сентября пустуют, до весны они все под надзором Печеного. Озеро загадочное: ранней осенью вода в нем резко остывает, и всякая рыба враз перестает клевать. Что тут делать отдыхающим без рыбалки и без купания? Зато летом здесь рай. Пляж песчаный, дно твердое, вода — пей, кипятить не надо. А рыба! Щука, окунь, караси по полкило. И главное — навалом. Умеючи — ведро за два часа натаскать можно, коли рука не отсохнет выдергивать…

Певунов вылез из машины, потянулся, вдохнул полной грудью: терпкий воздух — хорошо!

— Мне ждать или как? — спросил Федор, демонстративно поднеся часы к носу.

— Езжай, — махнул Певунов. — Да, вот, не в службу, а в дружбу, заскочи ко мне, передай, я на озере у Печеного заночую.

Узенькой тропочкой Певунов спустился к жилью Печеного. Снаружи это была неказистая хижина, похожая на ту, в которой проживала баба–яга в киносказках Роу: два хилых оконца, стены, поросшие мхом и заслизневшие, перекошенное крылечко, обитая какими–то тряпками дверь, — все оставляло впечатление неухоженности и даже беды. Певунов постучал, не дождался ответа, толкнул дверь коленом и вошел. Внутри — другое дело: слева кухонный закуток, прямо — горница, убранная наподобие городских квартир: мебель из карельской березы, яркие акварели на стенах и, венец всему, цветной телевизор, удобно прилаженный напротив шикарного дивана. Книжные полки забиты книгами в добротных обложках.

Сидор Печеный не запер свое добро, значит, был где–то рядом и видел, как Певунов вошел к нему в дом, и, конечно, узнал его. Усмехнувшись, Певунов опустился на диван, чиркнул зажигалкой, блаженно затянулся дымом.

С Печеным была такая история. Когда лет двенадцать назад Певунов был назначен начальником торга, в городе вовсю процветал подпольный бизнес. Магазины были пусты, зато на толчках, на базаре «с рук» можно было приобрести любые товары, начиная с умопомрачительных сверкающих водолазок, коим позавидовал бы сам Сличенко, и кончая югославской зубной пастой с ромашковой эссенцией. Многое доставлялось в город сложными, окольными путями, но многое попадало таинственным образом непосредственно со складов городских магазинов.

Милиция бездействовала, видимо, очарованная видением красочных толчков. Точнее, не бездействовала, время от времени за решетку эффектно отправляли то одного, то другого любителя легкой наживы, но все это была, как правило, шушера, выловленная с поличным. Певунову ситуация показалась противоестественной, да и самолюбие его было задето.

При наличии столь развитой сети подпольной торговли его громко звучащая должность оказывалась наполовину фиктивной. У него было такое ощущение, будто махинаторы запускают ловкую руку прямо в его собственный карман… Вскоре почти в каждом магазине у него появились свои люди. Бухгалтеры, продавцы, ревизоры, оперативники ежевечерне появлялись у него в кабинете с докладом, и он заносил множество разноречивых сведений в толстенный синий журнал. Подпольный бизнес был организован по правилам строжайшей конспирации, но слишком много людей в нем участвовало, и слишком много они успели нахапать, поэтому клубок легко можно было распутать, потянув за две–три ниточки с разных сторон. Певунов предоставил собранный материал в ОБХСС, а уж тамошние сотрудники быстро и профессионально, выйдя из спячки, довели дело до суда. Одним из тех, кто возглавлял маневры по перекачиванию товаров из магазинов на «толчки», и был Сидор Кирьянович Печеный, зам. директора магазина «Одежда», мужчина богатырского сложения и взрывчатого темперамента, отец четверых детей. Находясь под следствием, он попросил о свидании с Певуновым. Тот к нему пришел в камеру. «Ты думаешь, ты честный? — сказал ему Печеный. — Ты сопливый. Но не в этом дело. Я тебе вот что хочу сказать. Меня посадят, потому что ты решил свой зад укрепить в казенном кресле. У меня четверо ребятишек. А жена больная. Вот запомни — эти ребятишки на твоей совести». «Ладно», — ответил ему Певунов. Расхитителю народного добра отвесили пятнадцать лет с конфискацией. Жена Печеного действительно была больна, арест мужа ее не подлечил, и она умерла четыре года спустя. Старший сын Печеного поступил в институт в Ленинграде, второго — забрали в армию, а младших — девочку и мальчика — Певунов устроил в хорошую спецшколу с интернатом, и если бы не он, то еще неизвестно, где бы они оказались. Впрочем, теперь и эти детишки выросли, уехали учиться в Москву и писали Певунову письма.

Когда Печеный вернулся, Певунов помог ему устроиться смотрителем на Голубином озере, поручился за него…

Певунов, пригревшись на диване, опять начал было задремывать, но тут скрипнула дверь, и появился сам Сидор Печеный, высокий, сгорбленный старик в солдатском ватнике с залатанными локтями и в невообразимо измызганных, непонятного цвета штанах. Вошел он боком, чтобы ловчее не заметить гостя, и сразу прошлепал на кухоньку. Певунову хорошо был известен обряд встречи, он не пошевелился, не окликнул хозяина, расслабленный, бездумно следил за вползающими в оконце сумеречными тенями. Ему было лень зажечь свет. Окутала душу ватная, необременительная усталость. Все суетное — заботы, страсти, семейные дрязги — отошло далеко и, может быть, навсегда.

В призрачной, упругой тишине отчетливо раздавался каждый звук: шипение газовой горелки, которую запалил в закутке Печеный, его топтание и сопение, чирикание каких–то вечерних птах, гул дальнего самолета, бульканье воды, наливаемой в кастрюлю, чьи–то мерные вздохи у озера… Малочисленность звуков и отсутствие привычного шумового фона создавали иллюзию доступности пространства, и это тоже успокаивало истомленные нервы… Но вот в комнату втиснулся Печеный, щелкнул выключателем, замигала лампочка под синеньким бумажным абажуром, прошел к серванту, держась по возможности спиной к дивану, по–прежнему как бы не замечая Певунова, начал что–то доставать оттуда, зазвенел посудой. Он уже был в куцем пиджаке, явно с чужого плеча. Никак облик хозяина не вписывался в обстановку.

Певунов кашлянул в кулак и спросил:

— Скажи, Сидор Кирьянович, почему у тебя такое богатство в доме, а сам ты одеваешься вечно как нищий? Для маскировки разве?

Печеный нехотя обернулся, вгляделся с напряжением, близоруко мигая, точно не мог узнать говорящего, сделал совсем кислое лицо, сказал:

— А-а, это ты, Серенький, опять приперся. Все еще на свободе, значит, гуляешь? Жаль… Ну, чего тебе надо?

— Грубый ты человек. Гость в дом — бог в дом.

Печеный сел на стул, опустил могучие руки на полированную, сверкающую крышку гарнитурного стола.

— Знаешь, Серенький, почему тебя сюда кажну неделю носит?

— Почему?

— Хотя ты человек пропащий и клейма на тебе ставить негде, а совесть, видать, и у тебя какая–то сохранилась. Вот она тебя и сосет, погляди, мол, погляди на свою жертву, помайся, ирод. Угадал?

— Нет, Сидор, — Певунов усмехнулся. Начало разговора тоже было обычным. — Езжу я к тебе в порядке надзора, как твой поручитель. Ты — жертва? Ничего себе! Ишь, хрусталя мерцают. Сколь утаил от государства, несчастливец?

Морщинистое, испещренное красноватыми точками лицо Печеного вмиг побагровело, он приподнялся, опершись ладонями о стол:

— Это ты брось, Серега! Это тема запретная, здесь я шуток не приму. Деньги кое–какие от супруги незабвенной остались, ты знаешь… И не лыбься, черт, а не то садану по тыкве этой вазой, не пожалею, и вылетишь на опушку обратно мозги в кумпол запихивать.

— Красиво излагаешь, — одобрил Певунов, — и убедительно. Ладно, поздоровались, и точка. Угощай ужином, хозяин. Я к тебе с ночевкой прибыл.

Через час сидели в уютном полумраке кухоньки и дохлебывали по четвертой–пятой чашке ароматнейшего чая. Кипяток доливали из самовара. Себе Печеный заваривал чай отдельно, треть пачки на кружку, Певунов такой крепости не выдерживал, для него хозяин поставил большой фарфоровой чайник из китайского сервиза. До того разобрали по косточкам копченого леща, пахнущего травой, изделие самого Печеного. К чаю он подал мед, творог и бублики.

Разомлевшие, распаленные, поглядывали друг на друга уже с симпатией. Печеный утирал взмокший лоб кухонным полотенцем.

— Откуда бублики? — поинтересовался Певунов. — В городе вроде бы нету.

— Сын присылает…

Поговорили о детях. Нежное отношение к ним Печеного выражалось в том, что он их нещадно бранил. Певунов его понимал. Надо быть суеверным, а то долго ли до греха. После восьмой чашки Печеный ударился в философствование:

— Знаю, чего ты мечешься, Серенький. Смысл жизни тобой утерян, а ты его хочешь обнаружить заново. Плохи твои дела, дорогой мой халдей.

— Почему же плохи?

Печеный удобно привалился к стене, аппетитно посасывал трубку. Сейчас стало видно, что это еще нестарый человек, но какой–то сосредоточенный. Рука его, которой он стиснул трубку, бугрилась венами, из–под расстегнутого ворота рубахи курчавились светлые седые волосы, плечи выдавались вперед, как надутые шары. Сильный был человек, неуступчивый и не усмиренный судьбой. Только побывавший в капкане. В глубине его глаз пряталось некое тайное знание, впрочем, может, то был отсвет разочарования и несбывшихся надежд. Певунова тянуло к седовласому стоику. Сидор Печеный так понимающе смыкал взгляд, точно имел власть надавливать потаенные клапаны в чужой душе.

— Если человек в твои годы в поисках жизненного смысла зашустрил, значит, финиш. Смысла не найдет, его и нету, того смысла, какой тебе блазнится, а уже покой потеряет, заиндевеет сердцем, озлобится, и прощай — глядишь, уже несут. На погост, Серенький… А началось это у тебя с жиру. Легко ты жил, обильно. Не жил, а отдыхал. А почему это — понимаю, сам так раньше жил. Да разве так! Того, что я имел, ты вовек иметь не будешь. Деньги были сумасшедшие, а по деньгам и власть, и почет. Весь мир мой был. У тебя, Сереня, все законное, значит, своего собственного ни крохи. Весь ты государственный. Оно тебе платит, оно тобой и распоряжается. Подневольный ты, раб. И оттого тоже мутит тебя, потому что душа у тебя мужицкая, она неволи не терпит. А я жил свободный, недоступный для уз чужой власти. И страха во мне не было. Бывает, страх мешает свободе, но это чаще у маленьких людишек, у шпаны. Я расплаты не страшился, было бы за что расплатиться. Когда меня с твоей помощью прижучили, не малодушничал, не юлил; если жалел о чем, так то ж о супруге незабвенной да о малых детишках. Не имел я права их заводить, нет, не имел.

— Уголовные у тебя рассуждения — и ничего более, — заметил Певунов.

— Погоди, Сереня, это ведь я так жил, да удалью своей тешился, да течением дней наслаждался, пока с горы в пропасть не сверзился. А там огляделся — мать честна! Темно, душно, кругом мрази, низости людской столько — болото! Там, Серенький, всякие люди обитают, есть которые по глупости туда попали, есть по случайности, но больше мрази, неисправимой и вонючей. Людишки — на базар понесешь, никто копейки не даст. Но у всякого, заметь, своя гордость, свой резон. К примеру, познакомился я с одним Загорянским, лавочник из–под Москвы. Ну, не лавочник, конечно, а директор овощного магазина. Сел он за то, что овощи, которые в магазин поступали, на рынок спускал. И до того он, веришь ли, озверел от жадности, что, когда его освободили до суда по состоянию здоровья, первым делом еще две машины помидор на рынок погнал. Так его и подмели вторично на рынке. Ну он кто — человек? Нет. Вонючка… В лагере об одном жалел, что вовремя денежки не сумел припрятать, хотя кое–что, конечно, затырил… Вша поганая! Один раз мне супруга посылку прислала, так он круг копченой колбасы слямзил. Это бы ладно — слямзил, натуру не переделаешь — он на другого пытался свалить, на Пустовойта, задохлика безответного… Ох, отметелил же я, Сереня, этого Загорянского, отвел душу. Потом мерзко было, стыдно, но когда лупил, радовался, словно что–то в себе сокрушал, в себе самом. Нажаловался Загорянский, предъявил синяки и шишки, хотели мне малость накинуть сроку, да смилостивились. Все ведали — чересчур подл Загорянский. Думаешь, он один? О-ей! Там их пруд пруди, ему подобных. И ведь что странно: вор, бандит — с теми все ясно. У них и психика не человечья, и повадки волчьи. А наши–то, коллеги–то, Серенький! Люди с понятием некоторые, с образованием, обо всем рассуждают, у всех почти семьи на воле. Такие, знаешь, опрятные, тороватые мужички. Начнет тебе на судьбу жаловаться — обрыдаешься. Можешь подумать: какая несправедливая ошибка правосудия. Не спеши так думать, Серенький: его пальцем ткни — внутри гнилая труха. Так тебе на пальцы и посыплется. Не приведи тебе господь ущемить невзначай его интересы, тут–то и увидишь, это похлеще всякого бандита зверюга. Коварный, трусливый — укусит обязательно, но исподтишка… Когда я во всем этом разобрался, загрустил шибко. Выходит что же, я один из этих шакалов? Ничуть не лучше? Гнал от себя эту мысль, отмахивался… Однажды пришло сообщение, померла моя дорогая супруга. Я знал, что она болеет, тяжко болеет, но все равно известие меня пошатнуло. Год, не вру, ходил как помешанный. Дети. Как дети будут? Мать померла, отец в лагере? Как им жить?..

Сидор Печеный умолк, уставился незрячим взглядом поверх головы Певунова. Чай остыл, они просто так сидели, курили. За окошком непроницаемая тьма. Внезапно Печеный опять оживился.

— Смысла в жизни нет, Сереня, ты зря на поиски не траться. В копченом леще есть смысл, а в жизни — нет. Возлюби каждый день свой — вот смысл. Детей возлюби. Воздух, которым дышишь. Червей возлюби, которые вскорости нас самих сожрут — вот смысл. Другого нету. Но для счастья и этого хватит.

— Червей возлюбить — это как же? — усомнился Певунов. — Это, милый, сектантство.

— Посмейся, посмейся. Пока время у тебя есть. Немного, но есть. А когда не останется, когда припрет, возлюбишь и дерево, и червя. И мои слова вспомянешь…

Поздно вечером Певунов вышел во двор по нужде. Взглянул вверх — и ахнул. Невиданного темно–сиреневого цвета небо пронизывали желтые колючки звезд, и оттуда, из мерцающей бездны лились, не достигая земли, изогнутые тускло–оранжевые лучи. Озеро, отражая небесный свет, зеленело выпуклой линзой, отчетливо вырисовывалась каждая сосенка на берегу. Редкая открылась Певунову картина, и его ожесточенное, глухое сердце сомлело. «Вот оно! — подумал он. — Вот оно — то самое!»

Утром добрался до города на попутной машине и, едва войдя в кабинет, позвонил Ларисе. Узнав его голос, она сочно зевнула в трубку. Он собирался сказать ей что–то важное, надуманное ночью, но тут же сник.

— Как чувствуешь себя, дорогая?

— Как вчера. Только еще лучше.

— Ты что — не выспалась? Поздно легла?

— Вообще не ложилась. Некогда было.

Певунов уже привычно проглотил оскорбление, хотя и екнуло у него под ложечкой.

— Сегодня увидимся, Лара?

— Зачем?

Захотелось вдруг Певунову оказаться на необитаемом острове вдвоем с Ларисой, чтобы там ее потихонечку придушить.

— Ладно, я вижу, ты не совсем проснулась. Позвоню попозже. Ближе к вечеру.

Еще один громкий, протяжный зевок.

— Ой, папочка, а ты купил мне серебряное колечко, которое обещал?

— Куплю сегодня.

— Что же ты медлишь с подарком, любимый? Это неблагородно.

Певунов повесил трубку.

6

У Донцовых тяжело заболел пятилетний Костик. Обыкновенная простуда перекинулась на легкие, потом начались подозрительные рези в животе… Врачи (а их переходило к больному множество, Мирон Григорьевич приглашал самых лучших педиатров) — все, как один, — рекомендовали больницу.

Только там, уверяли они, можно провести качественное, надежное обследование. Нина панически боялась больницы, не представляла, как можно отдать туда на муки ее желтоголового мальчика. Она устраивала мужу истерики, как только он заикался, что, может быть, э-э… Только один седенький профессор–гомеопат, его Мирон Григорьевич доставил на машине из Мытищ, где тот на покое взращивал необыкновенные сорта клубники, только этот старичок–боровичок одобрил стойкое сопротивление Нины. «Какая больница, помилуй бог! — он выпучивал глаза, шепелявил и страстно потирал сморщенные ручки. — Ребенок почти здоров, а там его уморят. Непременно уморят!» «Но ведь позвольте, — нерешительно обратился Донцов к чудодею, — второй месяц температурит. А теперь вот животик. У тебя болит животик, Костя?» «Да, папа». «В порядке вещей, — усмехнулся старичок. — Сколько же вы его лекарствами пичкаете? Тоже второй месяц? Эдак у слона брюхо лопнет». Профессор выписал гомеопатические шарики, получил четвертную гонорара и отбыл восвояси, счастливый, благоухающий клубникой и шипром.

Костик переносил болезнь со стоицизмом, свойственным героям и детям. Большей частью спал, плакал, когда болел животик, лишь боль отпускала, начинал утешать родителей.

— Папочка, мамочка, — шептал синюшными губами, — зачем вы плачете? Я же все равно выздоровлю скоро. Мне уже не больно. Давайте играть? Или почитайте сказку.

Он исхудал, на прозрачном лице лунно сияли голубые роднички глаз. В них запечатлелась неосведомленность и ласковый привет им всем, суетящимся вокруг него. Смотреть на него было невыносимо. Мирон Григорьевич ходил по квартире на цыпочках и приобрел привычку резко оглядываться на каждый звук, будь то мяуканье кошки или хлопанье лифта. Раз десять на дню он звонил с работы, она говорила ровным голосом: «Да, все по–прежнему, не хуже, не лучше».

Девочки, Настя и Надя, будто исчезли из дома и объявлялись только за столом.

Нина часами сидела неподвижно возле спящего мальчика и держала его за руку. Она всматривалась в восковое, родное личико, поправляла спутанные, мокрые волосики и молила бога перевести болезнь на нее, а если кому–то это нужно, то и убить се. Она молилась, не зная молитв, и в душе ее копились мрачные, первобытные инстинкты. Иногда с трудом подавляла желание схватить худенькое, теплое тельце и утащить куда–то в темноту, закрыть своим телом, и рычать, скалить зубы на то грозное и неминучее, что плавало в воздухе. Она была самкой, а перед ней лежал, слабея с каждым часом, ее детеныш, кровь от крови ее…

Кошмар длился дни и ночи, подтачивая силы всей семьи, но однажды Костик проснулся утром порозовевший и без температуры. Первое время Нина и Мирон Григорьевич, боясь спугнуть выздоровление, делали вид, что ничего не замечают особенного и Костик по–прежнему болен. Делать вид было трудно, хотя бы потому, что уже трудно было удерживать Костика в постельке. Его звонкий, воскресший смех порхал по квартире, как стая воробышков. Родители, наблюдая за ним, тайком посылали друг другу ликующие, влюбленные взгляды. Мирон Григорьевич помчался в магазин и вернулся с шампанским и цветами.

Уложив детей спать, они поужинали на кухне холодной курицей. Почти не разговаривали. О чем говорить? Беда миновала. Им было хорошо. Покойно.

— Вот так–то, матушка, — глубокомысленно заметил Мирон Григорьевич.

— Да, милый! — ответила Нина.

И весь разговор. После двух рюмок шампанского она начала клевать носом, Мирон Григорьевич отвел ее в спальню, поддерживая за плечи. Уже засыпая, почувствовала на груди руку мужа, повернулась к нему, доверчиво прижалась и вдруг испытала небывалый приступ желания. Мирон Григорьевич растерялся и только приговаривал: «Ну что ты, ну что ты!..» Она проспала без сновидений сутки подряд.

Через день вышла на работу, и первая новость, которую узнала, была та, что Клава Захорошко, верная подруга, уволилась. Атмосфера в магазине была накалена до предела. Девчонки, шипя от злости и перебивая друг друга, изложили в красках, как все произошло. Свирепая Капитолина в отсутствие Донцовой переключила внимание на Клаву, следила за каждым ее шагом и поминутно делала замечания. Клава терпела недолго, а потом начала огрызаться. Она огрызалась так остроумно, что все продавщицы якобы покатывались со смеху, а Капитолина семь раз на дню бегала к директору. Клава прозвала ее хозяйкой медной горы и сочувственно рассуждала о том, как тяжело у некоторых женщин действует на психику климакс. Клаву вызвал директор, из его кабинета она выскочила слегка не в себе, села во–он за тот столик и накатала заявление об уходе. Никто не остановил, потому что никто ни о чем не догадался. Клава писала заявление напевая. Все думали: она сочиняет какую–нибудь любовную записку, хотя теперь, задним числом, подружки вспомнили, что Клава в жизни не писала никаких записок, обыкновенно мирно дремала за прилавком. Сам тот факт, что она проснулась посреди рабочего дня, должен был их насторожить. Клава отдала заявление Капитолине Викторовне со словами: «Дай вам бог здоровья, любезный крокодил!» — с тем и отбыла, обняв и расцеловав на прощание всех тех, кто был с ней хорош.

Капитолина Викторовна расхаживала поодаль тигриным шагом, не спуская глаз с группки оживленно жестикулирующих продавщиц, окруживших Нину, но близко не подходила. Бедные покупатели бродили по магазину, как сироты, до них никому не был дела. Один покупатель, пожилой мужчина в кожаном пальто, даже каким–то образом очутился по эту сторону прилавка и преспокойно перебирал мужские сорочки, проглядывая каждую на свет. Его никто не прогонял.

Нина сказала Капитолине Викторовне:

— Вы так легко выжили Клаву Захорошко, потому что у нее возвышенная натура. Со мной этот номер не выйдет. Скорее я сама вас отсюда выживу, всю вашу банду!

Эти слова она произнесла так громко, что их можно было услышать на всех этажах, и оппозиция воспрянула духом: появился новый лидер, и можно продолжать борьбу.

— Не забывайтесь, Донцова! — Озолина пронзила ее таким убийственным взглядом, что, казалось, с ресниц се посыпалась тушь. — Лучше идите и работайте. Видите, какая у вас очередь?.. Кстати, Захорошко ушла добровольно, ее никто не выгонял. Правда, под вашим влиянием она в последнее время действительно чересчур обнаглела.

— Посмотрим, — сказала Нина.

В обеденный перерыв она ринулась к директору. Платон Сергеевич закусывал у себя в кабинете. На столе бутылка кефира, бутерброды с севрюгой и копченой колбасой. Нина застала директора выковыривающим вилкой из колбасы кусочки жира.

— Я обедаю, — заметил Платон Сергеевич недовольно, — неужели нельзя спокойно поесть?

Нина, не отвечая, шагнула вперед и опустилась в низкое кресло сбоку от стола.

Директор хмыкнул:

— Что это вы на меня так смотрите, точно я у вас эту колбасу отнял? Что вам нужно?

Нина проворковала:

— Вы кушайте, Платон Сергеевич, кушайте, не обращайте на меня внимания. Я ведь простая продавщица, нуль без палочки, не понравлюсь — вы только мигнете, меня и след простынет. Вон как вы с Захорошко лихо расправились.

— А кто это — Захорошко?

— Ой, да где ж вам упомнить. Так — одна девчушка у прилавка стояла. Ну, не угодила Капитолине Викторовне. Где она теперь — бог весть.

— А-а, — сказал Петраков, хмуря брови, — это которая хамила?

— Хамила, но не воровала. Вот беда. Никак не хотела приворовывать. Такая уж она уродилась, Клава Захорошко. Честная почему–то.

Петраков откинулся на спинку вращающегося кресла, по лицу скользнула ядовитая усмешка.

— Я бы не должен выслушивать подобные оскорбления, милая девушка. И лучше тебе остановиться на том, что ты уже сказала. Если есть криминал — изволь, выкладывай факты. А свое остроумие побереги для молодых людей. Они его оценят, милочка.

Все–таки директор умел обращаться с подчиненными и корректно ставить их на место, когда они зарывались.

— Неприятности могут быть и у вас, Платон Сергеевич.

— У меня?

— Вы по указке Капитолины Викторовны уволили Захорошко. Она виновата только в том, что не захотела участвовать в махинациях.

— В каких именно махинациях? — Голос директора по–отечески приятен.

Нина избежала ловушки.

— Вы знаете это не хуже меня.

Петраков вернулся в первоначальное положение, откусил от бутерброда с севрюгой, отпил глоток кефира и задумчиво пожевал.

— Как ваша фамилия?

— Донцова Нина.

— Вы все сказали, Донцова Нина?

— Да.

— Идите, работайте. Если вам еще что–нибудь померещится, приходите не в обеденный перерыв. Там, на двери, расписание приемных часов. До свиданья.

Нина опешила. Получилось, что ее решимость растеклась кисельком ничего не значащих фраз.

— Платон Сергеевич, верните Захорошко на работу!

— Она об этом просила?

Нина буркнула что–то неопределенно–утвердительное.

— Видишь ли, Донцова, — мягко заметил директор, — ты девушка еще молодая и уже такая обозленная. Могу бесплатно дать тебе добрый совет. Вот посмотри, ты пришла и наклеветала на заслуженную работницу Озолину — да, да, не маши ручкой, именно наклеветала, ибо доказательств у тебя нет, да и быть не может, иначе я сам давно бы принял меры… Так вот, наклеветала на свое прямое начальство — раз. Потом заступилась за подругу, даже не спросив, нуждается ли она в заступничестве, — два. Вошла в кабинет и сразу нагрубила ни в чем не повинному пожилому человеку — три. Иными словами, за десять минут ты совершила три непростительные глупости, если не сказать больше… Мой совет прост: прежде чем что–то сделать — подумай головой, а не иным местом. И если уж собираешься с кем–то бороться, имей труд собрать, так сказать, факты, — голос директора налился свинцом. — Я тебя сейчас пожалел, другие не пожалеют… Привыкли, понимаешь ли, на истерику брать, только этому и научились. Ступай, Донцова, ступай! Мне на тебя даже неприятно смотреть.

Нина у дверей замешкалась.

— А все–таки я свою правду докажу.

Директор брезгливо отмахнулся.

После работы Нина поехала к Захорошко. Дозвониться не смогла, Клавин телефон все время был занят, она решила: подруга дома, не бабушка же треплется по телефону часами.

Клава, отворив дверь, всплеснула руками и сказала: «Ах, кто приехал!» — таким голосом, каким говорят: «Зачем тебя черт принес?» На ней махровый халатик, на голове бигудишки.

— Куда–то собираешься?

— В театр.

В коридор выплыла импозантная Клавина бабушка.

— Вы с Клашиной работы, голубушка? Ах да, я вас помню, помню, помню. Вас зовут Нинушка, верно? Представьте, Клавушку–то рассчитали, совсем рассчитали. Не угодила наша пташенька ихним ястребочкам окаянненьким. Сейчас, сейчас, сейчас поставлю чаечек. Будем пить со сладкими лепешечками. Я как чувствовала, гостюшко пожалует, напекла с утра.

— А поджарь–ка ты нам лучше, бабуля, котлетушек, — попросила Клава. — Уж после попьем чаечек.

Радостная бабушка поспешила на кухню, девушки — в комнату.

Нина еще не вполне оправилась от неожиданно холодного приема.

— Я ходила сегодня к директору.

— Мне это неинтересно, — сказала Клава, — расскажи лучше, как твой малыш?

— Выздоровел… Я Петракову ничего не сумела доказать. Он меня обмишулил.

Клава достала с книжной полки пачку сигарет «Ява», задымила, она и прежде иногда покуривала, но чтобы так в открытую, дома… Вдруг Нина сообразила, какая перемена произошла в подруге. Клава не спала. Глаза се были широко распахнуты и смотрели зорко.

— Клава, миленькая, что с тобой происходит?

— Ничего.

— Ты уже устроилась куда–нибудь?

— Нет.

Нине хотелось броситься подруге на шею и целовать се бледное, измученное личико, но ее отпугивал непривычно внимательный Клавин взгляд.

— Я сейчас разревусь, — предупредила Нина.

Клава пустила струйку дыма ей прямо в нос.

— Не будь сентиментальной коровой. Если ты из–за меня переживаешь, то напрасно. У меня все в порядке. Я рада, что выбралась из этого поганого болота. Желаю и тебе того же.

— Уйти — значит сдаться.

— Перед кем сдаться? Сдаются перед людьми, а там разве люди? Разве Капитолина человек? Она — торгашка.

— Клава, Клава, но там остались девочки…

Клавино лицо исказилось гримасой презрения.

— Девочки? Никто и пальцем не пошевелил, когда меня вышвыривали. Шушукались по углам, как курицы. Девочки! Этих девочек можно купить гуртом за медный грош.

— Зачем ты так? Не у всех такое чувство достоинства, как у тебя, но они сочувствуют, они понимают, где правда, а где обман.

— Подружка, ты произносишь слова из детских книжонок. Что такое правда и что такое обман? У каждого они свои, и каждый верит, что прав единственно он. Капитолина ведь тоже по–своему права. Она не для себя старается, для семьи, для близких. Кстати, и для твоих девочек тоже. Ее не переделаешь, да и зачем? Мне было там гнусно, и я ушла оттуда. Теперь мне хорошо… Пожалуйста, не будем больше об этом.

— Я еще раз пойду к Петракову. Ты должна вернуться.

Слова эти вылетели у Нины помимо воли, она не собиралась их произносить, но, сказав, поняла, что за этим и шла к подруге — уговорить ее вернуться. Она не представляла себе, как будет работать без Клавы, которую полюбила, но главное — ее сердце жаждало справедливости. Стоило ей вспомнить довольное лицо неистовой Капитолины, как у нее начинали покалывать кончики пальцев, и всякие бешеные слова всплывали в голове наподобие ядовитого тумана. Может быть, впервые в жизни она кого–то возненавидела, и это чувство, оказывается, отнимало не меньше сил, чем любовь. Нина сознавала, что вряд ли Капитолина — в сущности, несчастная, угрюмая женщина — заслуживает ненависти, но ничего не могла с собой поделать. Увы, мы не вольны в своих страстях.

— Подумай, о чем ты говоришь, — засмеялась Клава. — Неужели я похожа на шизнутую? Ты хочешь, чтобы я добровольно вернулась в пасть крокодила? Ну, подружка, ты даешь!

Сгоряча Нина чуть не обругала гордячку, но сдержалась. В этой комнате, среди книг, стекла и мягких кресел она чувствовала себя точно в приемном покое больницы. Как можно Клаву ругать? Она больна тоской.

Дарья Арсентьевна кликнула их с кухни ужинать, и они пошли на кухню, ели вкусное мясо с жареной картошкой, пили чай, слушали жалобы бабушки на житейские обстоятельства, смеялись, шутили над бедной старушкой, и Клава стала прежней Клавой, и один раз она даже задремала, не донеся пряник до рта. Но тут же Нина наткнулась на больной, внимательный Клавин взгляд и поклялась себе, что не оставит в покое триумфаторшу Капитолину, отомстит за подругу.

На работе Нина попыталась точно установить, какими левыми приработками промышляла Капитолина. Подъезжала к Анчутиной, ближайшей наперснице Озолиной, подсаживаясь к ней за столик в столовой, скрепя сердце, делала комплименты по поводу ее лучезарной внешности (занюханная, в общем, была девица), заводила сладкие речи о дружбе, так необходимой в их трудной, небезопасной работе.

Анчутина смеялась ей в лицо. За ней стоял изворотливый разум многомудрой Капитолины. Анчутина говорила:

— Зря время тратишь, Донцова. Сыщик из тебя, как из моей бабушки футболист. У тебя честность на лбу написана, как бельмо.

— Бельмо на глазу бывает.

— У кого на глазу, а у тебя на лбу.

Так бы и плеснула компотом на продувную харю. Капитолина Викторовна поглядывала на Нину насмешливо, хорошо понимая, что та следит за ней. Больше она дефицит не заначивала, во всяком случае, Нина этого не замечала. Как–то позвонила Клава, сообщила, что записалась на подготовительные курсы в институт и устроилась работать почтальоном. Работа — четыре часа в день, как раз то, что ей сейчас надо. Нина весело пожелала ей всяческого благополучия.

Ничего, оказывается, не случилось, думала Нина. Подумаешь, выжили с работы неугодную, бедовую продавщицу. А ей это на пользу — вон в институт будет поступать. И Капитолина последнее время как–то помягче стала в обращении, голос ни на кого не повышает. У всех все хорошо. Страсти улеглись. Отчего же она, Нина Донцова, никак не может успокоиться, и чем дальше, тем злее точит ее сердце червь неотплаченной обиды?

Как же так, ничего не случилось, думала Нина, если нет больше рядом верной Клавы Захорошко, если притихшие подруги отворачивают глаза?

Дома она забывалась в хозяйственных хлопотах, в беседах с мужем, который каждый вечер неукоснительно и подробно докладывал ей о своих делах, но стоило утром выйти на работу, стоило поймать на себе подстерегающий взгляд Капитолины Викторовны, как с прежней силой бился в груди зловещий вопрос: «Почему так? Почему так? Почему так?..»

7

Лариса свела его с ума. Он подчинялся ей безропотно. Она говорила: «Пожилые мужчины обязаны содержать юных любовниц». Певунов униженно хихикал, делая вид, что принимает это за шутку. Но это не было шуткой. «Купи клипсы с камушками!» — капризничала Лариса. Он покупал. Певунов теперь на каждое свидание приносил какой–нибудь, и недешевый, подарок.

В ее объятиях, в ее ласковом, журчащем бормотании он бывал счастлив короткие мгновения. Тем горше было отрезвление. В самые интимные мгновения Лариса могла отстраниться и напомнить деловым тоном: «Ты не забыл, что обещал сапоги на шпильках?» Она торговалась беззастенчиво и подглядывала кошачьими глазами, какое это производит на него впечатление.

«Ты раньше не была такой», — пенял иногда Певунов, точно проснувшись. «И ты был в молодости другим, любимый». Он уповал на время, которое всегда приносит спасение. Он упорно ждал, когда охладеет к ней, но не торопил события. Пока же довольствовался тем, что был на побегушках. Темная сила не давала ему разогнуться. Он уходил от Ларисы, измотанный, как грузчик после ночной смены. Дома, ни с кем не поговорив, укладывался в постель, под утро засыпал, и ему снился ее голос, ее гибкое, пышное тело. Во сне он произносил убедительные, жалобные речи. Он умолял Ларису быть с ним вечно, не исчезать. Дарья Леонидовна приходила и будила его среди ночи: «Ты так скрипишь зубами и стонешь — соседи проснутся!» С удивлением и жалостью смотрел он на эту женщину, с которой прожил жизнь, набирался духу что–то ей объяснить, но мгновенно забывал о ней и вновь погружался в изнуряющие виденья. Ему снились сны, которые никак не отражали действительность. Ему приснилась бабушка, умершая, когда Певунову было семь лет. Он не мог ее помнить, и она привиделась не как образ, а как ощущение. Бабушка обнимала его воздушными руками и слегка покусывала за плечо. Она была смеющаяся и отчего–то в брызгах беловатой пены. Он спросил, что это за пена на ней, и бабушка, заливаясь колокольчиком, ответила, что это не пена, а подвенечное платье… Еще Певунову снились часто пожары. Земля горела, дома горели, и огонь касался его кожи, не обжигая, холодя.

Как–то в пустой вечер, в пустой, потому что Лариса назвалась больной и куда–то исчезла, Певунов вернулся домой рано и застал там старшую дочь Полину с мужем. Они заехали к ним по пути в Прибалтику, в отпуск. Обняв отца, Полина, бледная, сказала испуганно: «Как ты изменился, папа! Почему ты такой худой, ты здоров?»

— Здоров, — ответил Сергей Иванович, недоумевая.

Федор Зайцев, ветеринар, муж Полины, начал уговаривать его приехать к ним на Кубань, в станицу, заманивая целебным степным воздухом и натуральным, без химии, питанием. Федор Зайцев был, как всегда, возбужден, утомительно приветлив и болтлив. За ужином пристал к Певунову с международным положением и наговорил столько: впору было завыть. Малость охмелев, он начал кричать на Певунова, словно тот был главным виновником их разногласий с Китаем. Певунов не понимал его запальчивости, впрочем, он и не особенно вникал в горячечный бред шебутного зятька. Тот пробыл в квартире два часа, а Певунову казалось, что он живет с ними десять лет. Потный, взвинченный, со вздыбленными волосами, он вещал:

— Ты умный мужик, Сергей Иванович, а того не хочешь понять, что угроза всему миру идет из–за океана. Ты понимаешь, черт равнодушный, что они нам грозят экономической разрухой. Они ждут, пока мы пуп надорвем в этой гонке.

Певунов согласно кивал, гадая, где сейчас может быть Лариса. Она могла быть где угодно и с кем угодно.

— Хлынут со своей идеологией — чего станешь делать? — вопрошал Зайцев.

— Обороняться.

Зайцев неискренне хохотал, был себя кулаком по коленкам, пил водку, закусывал огромными ломтями ветчины, отмахивался от Полины, которая пыталась урезонить мужа. Певунов сидел с застывшей улыбкой и мучительно ждал, когда можно будет лечь спать. Внезапно на ветеринара–международника нашло какое–то просветление, он оставил в покое международные проблемы и задумался с открытым ртом, откуда свисали на бороду нити квашеной капусты.

— Ты чего, Сергей Иванович? — спросил он. — Никак вправду болен?

Хороший был человек Зайцев, муж старшей дочери, и специалист отменный, и душа его легко отзывалась на чужую беду, но Певунову в его теперешнем состоянии все люди представлялись на одно лицо.

— Что вы заладили — болен, болен? Скажи им, Даша, болен я или нет.

Дарья Леонидовна вздохнула:

— Сергей Иванович очень устает на работе. Бывает, до поздней ночи задерживается, вот и исхудал.

— Тогда ничего, порядок, — успокоился Федор Зайцев и предложил: — Може, заспеваем?

Не дожидаясь ничьего согласия, он прикрыл глаза, поднатужился и затянул неожиданно высоким голосом: «Я встретил вас…» Печальные, чистые полились звуки. Федор пел красиво, не передергивал, не искал дешевых эффектов, казалось, сам со стороны вслушивается в прекрасные слова. Полина робко подхватила следом за мужем, и Алена запела, немного для вида погримасничав, дескать, понимаю, как это нелепо и пошло — петь за столом, и Дарья Леонидовна грустно замурлыкала себе под нос, низко склонив голову, и Певунов вдруг поймал себя на том, что тоже как бы в забытьи вторит скорбным, безгрешным словам. Зайцев вел не уставая, положив на лоб ладонь, а они все подтягивали кто на что горазд, и это было чудесно, это было то, что надо. Умиление сошло на каждого, и, хоть на миг, они все стали, наконец, родными.

Федор Зайцев, не стыдясь, утирал пьяные слезы рукавом:

— Эх, жизнь наша бекова…

Полина прижалась к нему:

— Ну что ты, как маленький! — и смотрела на мужа с любовью.

У них не было детей, а вместе они прожили уже семь лет. И это было прискорбно.

Щемило в груди у Певунова, царапалась в башке какая–то неуловленная, важная мысль. Он хотел остановить ее, угадать, чувствовал, что может обнаружить в ней что–то необходимое душе, что вернет его к нормальной жизни, даст передохнуть и ему, и жене, но зыбкая, скользкая мысль в которой раз уклонялась, не давалась, не додумывалась.

Федор, поплакав, плеснул себе и Певунову в рюмки, огляделся просветленным взором, сказал:

— Ну, по последней, и будя. За счастье трудового народа!

Потом Федор предложил выпить совсем по последней за женскую половину их семьи. Потом нацелился помянуть младших родственников — бессловесную скотину; однако Полина в этот самый момент аккуратно подняла его сзади за локотки и, что–то нежное шепча ему на ухо, повела почивать. У дверей Федор вырвался, взметнул руку в интернациональном приветствии, гаркнул: «Рот фронт!» Певунов отсалютовал обоими кулаками.

Ночью Певунов не спал, думал. И Дарья Леонидовна ворочалась, тяжко вздыхала.

— Не спится, мать?

— Сережа, сколько же мы так будем жить? Тебе тоже не сладко, я вижу. Но нас ты за что караешь?.. Может, уйти тебе? Уходи, живи с ней по–людски. Все лучше, чем так–то.

Оттого, что она заговорила в ночи обыденным тоном, без злости и задора, Певунову стало и вовсе невмоготу. Окаянная железка боли шевельнулась под сердцем.

— Некуда мне идти, — ответил после минутной заминки. — Да и незачем.

— Над нами весь город смеется.

— Навряд ли. Те смеются, у кого совести нет.

Дарья Леонидовна помедлила, спросила робко:

— Скажи честно, ты любишь ее?

— Кого?

— Не притворяйся, зачем уж теперь–то.

— Я тебя люблю. Дочерей люблю. Все остальное скоро развеется, как туман. Поверь, пожалуйста.

— Думаешь, она лучше меня? Она просто моложе. И она тебя не любит нисколько. Использует для своих целей. Ты старый, Сережа. Приди в себя, опомнись.

— Я все знаю, — сказал Певунов. — Спи спокойно.

Приближались Октябрьские праздники. Торг лихорадило от перегрузки. Необходимость создать в магазинах видимость праздничного изобилия, как обычно, застала врасплох. Певунов бушевал на планерках, особо нерадивых директоров магазинов чуть ли не подзатыльниками награждал. Но в этом было мало проку. Нерадивые резонно замечали, что база не поставила им то–то и то–то, из пальца они товар не высосут. Ошалевший от предпраздничной свистопляски Певунов кричал, что если прикажут, то высосут и из пальца, хотя сам не верил в такую удачу. В эти дни он почти не бывал у себя в кабинете, носился как угорелый по городу, уточнял, ревизировал. Василий Васильевич не узнавал своего дорогого шефа и прямо ему сказал:

— Что–то, Сергей Иванович, никогда ты так не суетился. Первый раз, что ли, мы в прорыве? Все утрясется.

Певунов сделал вид, что не понял. Жажда деятельности, пусть бессмысленной, бросала его из крайности в крайность. Под горячую руку подвернулся директор Желтаков, у которого на складе испортился холодильник и протухла партия индеек, придерживаемая к празднику. Певунов ворвался к Желтакову в кабинет в конце рабочего дня.

— Ты что же это, Геша, — спросил, еле шевеля губами от злости, — добрую традицию завел — тухлятиной торговать?

— Я не Геша, а Герасим Эдуардович, — с достоинством ответил Желтаков.

— Это на суде ты будешь Герасим Эдуардович! — уточнил Певунов. — На сколько угробил товару?

— Около тысячи.

Певунов по телефону вызвал ребят из народного контроля и с их помощью составил акт.

— Тыщонку из своего кармана заплатишь, Геша! — сообщил злорадно.

— Я не Геша! — повторил упрямый директор.

— На суде объяснишь, кто ты, на суде, — торжествовал Певунов.

У секретарши Зины приключилась мигрень, и она объявила, что намерена взять больничный.

— Приболела, значит? — сочувственно спросил Певунов, не поднимая головы от бумаг.

— А что — нельзя?

— Почему нельзя — все можно. Я тебя давно хотел спросить, Зинуля, тебе не тяжело здесь работать? Может, тебе полегче место подыскать? Я могу похлопотать.

Зина была не из тех, кто проглатывает обиду.

— Вы напрасно, Сергей Иванович, на людей бросаетесь как умалишенный. Если у вас личные неприятности, зачем на подчиненных зло срывать. Это не по–мужски.

Все–таки больничный Зина взять не рискнула, продолжала работать, несмотря на мигрень. Но дулась и готовила Певунову переслащенный кофе, какой он терпеть не мог.

В глубине души Певунов предавался ликованию. Он не встречался с Ларисой целую неделю и, значит, при желании мог бы от нее избавиться. Следовательно, он не был проглочен ею со всеми потрохами, а только временно лишен воли. С легким сердцем позвонил ей на работу.

— Ларчонок, как делишки?

— Это кто?

— Певунов Сергей Иванович, твой знакомый. — Певунов, мигом напрягшись, уже примеривался швырнуть скоросшивателем в репродукцию картины Айвазовского «Девятый вал».

— Куда это вы пропали, Сергей Иванович?

— Работы через край, Лариса. Праздники на носу.

— Ой, верно. Я и забыла. Меня же в компанию пригласили за город.

— В какую еще компанию?

— Да ничего особенного. У одного мальчика дача свободная. Сказал, будет весело. Но мне не очень хочется ехать. Знаешь, эти студентики, народ шустрый. Все им сразу подавай, ждать они не могут. Нальют бельмы и безобразничают. Порядочной девушке лучше их избегать, верно?

Певунов задумался так надолго, что Лариса его окликнула:

— Ты там задремал, любимый?

— Врешь! — сказал Певунов. — Просто так треплешь блудливым языком.

— Что треплю, милый? Только не ругайся, пожалуйста. Это тебе не идет при твоей интеллигентности.

— Ни на какую дачу ты не собираешься.

— Я не сказала, что собираюсь. Я сказала, меня пригласили. Забавные такие студентики. Озорники — ужас!

«Нет, — горестно отметил Певунов, — мне от нее не отделаться живому».

— Лариса!

— Да, любимый!

— Ты не должна ехать ни на какую дачу.

Лариса хмыкнула.

— Ах скажите, Отелло двадцатого века! Сейчас не модно ревновать, любимый. Да и кто ты мне, собственно, такой? Сапоги до сих пор не купил. Хожу босая среди всеобщего изобилия. Раню ножки репьями. Нет, милый, ты чужой мне человек! Я не обязана тебе докладывать, где проведу праздник. Сам–то проведешь праздник под бочком у драгоценной Дашутки?

— Не смей!

После такого свирепого окрика Лариса повесила трубку. Певунов потрогал руками голову, она была на месте. Вызвал по селектору Данилюка, через секунду забыл об этом и, когда тот вошел, с удивлением на него воззрился:

— Тебе чего, Василь Василич?

— Ничего, — благодушно откликнулся заместитель, — а вот тебе, Сергей Иванович, я бы посоветовал в отпуск пойти, отдохнуть от нашей круговерти. Я как съездил в отпуск — на сто лет помолодел. Езжай в санаторий, ничего тут без тебя не рухнет.

— Плохо выгляжу?

— Как из холерного края.

Певунов доверчиво улыбнулся старому приятелю.

— Нет бы успокоить — сразу «из холерного края». Где они теперь, холерные края? В прошлом, Василь Василич.

— Хорошо бы.

Зина подала им кофе, и они часик посидели над сметами. Получалось, не так уж плохо они поработали. План третьего квартала вытягивался на сто два процента, и октябрь выглядел вполне благополучно. Может, правда махнуть в отпуск? Взять с собой Ларису и айда куда–нибудь, где подходящая погода. Всюду знакомые, всюду ему обеспечен отдых по первому разряду. Он вспомнил Ларису, и скулы свело. Беда, беда! И посоветоваться не с кем, стыдно советоваться, не юноша безусый. А открыть кому душу, может, полегчало бы. Хотя бы вот Данилюку, беспечному запорожцу. Василий Васильевич, точно угадывая его мысли, не торопился уходить.

— Где Октябрьские празднуешь, Василь Василич?

— Дома, где ж еще. Приходите–ка к нам. Закатаем пельмешки, настоящие, сибирские. Ксана славно их готовит. Кастрюлю проглотишь — не заметишь.

— Едал, едал, Ксана — стряпуха знатная… А почему бы и правда не состыковаться?

Перед самым праздником пришло письмо от Ивана Кисунько. Певунов прочитал его вслух Дарье Леонидовне.

— «…Кто меня надоумил поехать в ваш город, Сергей Иванович, наверное, сама судьба, — писал капитан. — Это был счастливый сон, который и сейчас продолжается под нашим хмурым небом. Вам я этим сном обязан и должник ваш по гроб жизни. Подумать только, не зайди я к вам, не согласись вы со мной поужинать, не очутись мы в «Ливадии“ — и не было бы у меня моей Раисы! Как все в нашей быстротекущей жизни зависит от случая — справедливо ли это? Я считаю — очень даже справедливо и умно. Ведь если бы знать наперед, где тебя подстерегает горе, а где улыбнется тебе удача, то и жить бы стало скучно. Верно, Сергей Иванович?.. Пишу это письмо, а Раиса сидит на диване напротив, хлопает своими круглыми глазищами и старается понять, что такое и кому я пишу и почему улыбаюсь. Но не спрашивает. Потому что гордая. Я не слепой, Сергей Иванович, знаю, она была официанткой, знаю, как некоторые на это глядят, а я скажу так: коли женщина дерьмо, то она и в золоте — дерьмо, а женщина настоящая, которая любить умеет, она и в дерьме — золото. Ни минуты я еще не пожалел, что женился на Раисе, да и не пожалею никогда… Сообщаю вам первому, как участнику моей женитьбы, большую и важную для меня новость: через несколько месяцев я, надо полагать, буду отцом… Рая сидит на диване, и это уже не одно, а два существа, одинаково мне дорогих. Вот, Сергей Иванович, таковы мои дела на сегодняшней перекличке, отличные дела, даже голова кругом идет… А как вы? Благополучны ли? Здоровы ли? Все ли хорошо у вас в семье? Спрашиваю потому, что искренне желаю вам всех радостей.

Вам преданный Иван Кисунько».

— Хороший человек твой Ваня Кисунько, — сказала Дарья Леонидовна.

— Я его сразу тогда полюбил, — вспомнил Певунов, вспомнил также, что в тот вечер, когда капитан встретил свою будущую супругу, он познакомился с Ларисой. Кому счастье, а кому, видно, погибель.

В праздничное утро Певунов встал рано, сидел в одиночестве на кухне, курил. Жалел, что не позвонил накануне Ларисе, теперь со зла она обязательно выкинет какой–нибудь фортель. «Бог с ней, — думал умиротворенно, успокаиваясь взглядом в ясном, близком осеннем небе. — Ей жить, а мне хватит безумствовать и терзаться. Осень на дворе, и в душе моей тоже осень. Душа остывает потихоньку, нечего взбаламучивать ее понапрасну. Пора грехи замаливать, а не новые совершать. Так мало осталось времени, только–только чтобы попрощаться с близкими, объясниться как–то. Сколько раз собирался объясниться, да все спешил куда–то, юродствовал, а прощаться надо спокойно… Что Лариса? Она молода, взбалмошна, красива. Жизнь представляется ей бесконечной дорогой, на которой много драгоценных камней, только не ленись нагибаться и подбирать. Никогда она не поймет моей печали. Поэтому лучше не думать о ней, вытравить ее из себя, как болезнь. Отблагодарить за радости, которые подарила, пожалуй, против воли, и забыть. Не получается сразу, забыть постепенно, как некоторые бросают курить. Это возможно. Сначала будет трудно, потом останется в сердце лишь легкий дымок воспоминания. Прощай, прощай! Минуют и любовь, и горе, и счастье, и останется, в конце концов, вот это одно — прощай, прощай!»

На кухню выбралась заспанная Алена, в коротком мамином халатике, босая. Увидела отца, ойкнула.

— Ну, папка, ты как привидение. Чего ты тут сидишь?

— Не спится. Знаешь, как в песне: когда седеют волосы, длиннее ночи кажутся.

Алена хлебнула водицы прямо из чайника, далеко запрокидывая голову, распущенные волосы ее заструились к полу золотистой волной. Певунов не в первый раз уже, но всегда с каким–то болезненным удивлением отметил, что и младшенькая его дочь, увы, уже совсем взрослая, уже девица на выданье. Он сказал ей об этом, но шутливо, шутливо… Алена махнула пренебрежительно рукой и умчалась досыпать, разглядывать свои девичьи томные сны.

Певунов закурил новую сигарету, с любопытством наблюдал, как просыпается улица: потягиваясь, словно человек, шевеля транспарантами, хлюпая форточками, поскрипывая подошвами ранних прохожих. Из дома напротив выскочил молодой человек с растрепанной прической, с каким–то ошалелым лицом, на ходу застегивая плащ. Диковато озирался, точно пытаясь сообразить, куда его забросило ночное приключение. И так понятно было его желание поскорее унести ноги, что Певунов невольно улыбнулся, но не позавидовал парню. В молодости он тоже, бывало, просыпался на случайных этажах, это были далеко не лучшие пробуждения.

Даша пришла на кухню. Певунов поздравил се с праздником, даже привстал и намерился приложиться к щечке, но Даша отстранилась.

— Ушьешься куда–нибудь вечером? — спросила, стараясь придать голосу безразличие.

— Что ты, Даша, милая! У нас же гости будут. Данилюк с супругой и Сережкин Иван Иванович.

— Этот–то зачем припрется?

— Даша, он компанейский человек, почему ты так к нему относишься?

— Твой компанейский человек нажрется и будет над своими срамными анекдотами хохотать. У нас дочь взрослая.

— Совсем взрослая, ты права. Придется Иван Ивановича укоротить. И напиться ему не позволим.

— Это ты–то не позволишь?

Но было видно, что Даша растрогана смиренным поведением мужа. Как в добрые времена. Надежда смутно кольнула робкое сердце женщины. А вдруг образумился старый козел? Может, еще удастся склеить семейные осколки? Чтобы не дать себе расслабиться, Дарья Леонидовна тут же попробовала припомнить, сколь бессчетно раз он обманывал ее, вселял в нее эту дурацкую надежду, а потом крушил ее одним махом в самый неожиданный момент; но ничего плохого не вспоминалось, хотелось только, чтобы муж сидел у нее за спиной, пока она хлопочет у плиты и разговаривал с ней мирно, по–домашнему.

Певунов понятия не имел, как дожить до вечера. После завтрака опять лег в постель, читал детектив про какого–то старого хрыча, который сколотил банду из малолеток, всех пугал и грабил до тех пор, пока его не отловили и самого не напугали. Старый хрыч не раскаялся, зато малолетки исправлялись пачками после беседы с деликатным и мудрым следователем. Книжка была написана тягучим языком с пространными отступлениями; казалось, автор сам с трудом преодолевал отвращение, когда сочинял всю эту чепуху… Алена позвала его в кино; он обрадовался, наспех оделся, и они отправились на одиннадцатичасовой сеанс. Попали на детский утренник. Певунов неловко себя чувствовал среди хохочущих, вскрикивающих, падающих со стульев детишек и толком не понимал, что происходит на экране. Но смотрел с удовольствием. Еще бы! Давно не был в кино и вот в праздник пошел с дочерью, как подобает добропорядочному отцу. А вечером он будет принимать гостей. А Ларочка пусть провалится в тартарары со всеми своими капризами и прелестями… Певунов, с одной стороны, старательно обманывал себя, а с другой стороны, понимал, что, если Лариса провалится в тартарары, он ринется за ней туда сломя голову. Такую он испытывал тягостную раздвоенность. Это не мешало ему смотреть сказку про Бабу Ягу и улыбаться. Улыбался он потому, что был уверен: пока он крепок и пока у него есть деньги, Лариса от него никуда не денется. Певунов и не догадывался, что судьба уже протягивала к нему свои желтые гибкие щупальца, дабы все в его жизни заново переиначить.

После сытного обеда он задремал в гостиной в кресле, уронив на колени свежий номер «Правды». Опять в полусне посетила его покойная бабушка. Она стояла за креслом и щекотала пальчиками его затылок. «Чего тебе, бабуля? — спросил Певунов, не оборачиваясь. — Что ты все ходишь и ходишь? Не лежится тебе спокойно?» Чудным сквознячком донесся бабушкин тихий смех. «Упредить хочу, внучек. Счас звонок тебе раздастся, а ты трубочку–то не сымай, не сымай…»

И впрямь телефонный звонок пробудил Певунова. В трубке услышал близкий голос Ларисы и тряхнул головой, убеждая себя, что проснулся.

— Папочка, ты чем занимаешься?

— Читаю, — покосился на плотно притворенную дверь.

— Заканчивай чтение. Я по тебе соскучилась, звоню из автомата у твоего дома.

— Ты же собиралась на дачу?

— Расхотела, Выходи скорей, милый.

У Певунова во рту появился кислый привкус. Очередной Ларисин вывих настиг его, как удар колуна. Следовало немедленно ее урезонить, оказать какое–то сопротивление, повесить трубку. Певунов на это не решился. Чутко прислушиваясь к звукам из коридора, промямлил:

— Лариса, но как же так… мы не условливались… так сразу трудно…

— Боишься Дашуты, любимый? Крепка же твоя любовь. Ладно, жду тебя ровно шесть минут.

— А потом?

— А потом — суп с котом.

Уж он–то знал, какой это суп, и котов этих представлял ясно, молодых, стройных, с загребущими руками, нетерпеливых и развратных. Вот случай покончить разом. Все равно ему Ларису не удержать. Не шагнуть из осени обратно в лето. Точно в забытьи, он уже перебирал в шкафу чистые рубашки.

— Ты куда? — спросила Даша.

— Николаев звонил, — назвал первую вспомнившуюся фамилию, — просил заехать на полчаса. Дело какое–то у него срочное.

Он боялся взглянуть на жену и все–таки не удержался, взглянул и увидел перекошенное лицо, вмиг опухшие, покрасневшие подглазья.

— Что ты, что ты, Даша! Через час я буду.

— Не будешь! — с жуткой уверенностью произнесла жена. — Пропал ты, Сергей, и я через тебя пропала. Ух как я тебя ненавижу! Хоть бы ты сдох, пес!

— Ты желаешь мне смерти?

— Я желаю тебе испытать то же, что я испытала.

Певунов кивнул и, не переодев рубашку, вышел.

Лариса его ждала, картинно опершись на открытую дверцу такси, и курила. Вся улица могла наблюдать, как Певунов к ней приблизился, как она его поцеловала в щеку и как они вместе втиснулись на заднее сиденье. Лариса буркнула что–то таксисту.

— Куда? — переспросил не водитель, а Певунов.

— В горы, любимый, в горы!

— Туда в один конец полтора часа.

— Хотя бы и сутки. Главное, мы наконец вместе.

Лариса стреляла глазищами, как прожекторами, была взбудоражена и несчастна.

— Ты не рад, мой хороший? Сердечко — тук–тук. Боишься, да? Дашута тебе по тыквочке — бум–бум. Бо–ольно! Ой!

Певунов смирился. Ее присутствие действовало на него подобно наркотику. Он не вникал в слова, умиленно слушал переливы ее голоса, звучащие для него одного. Будь что будет. Расплата — потом. Действительно, что тебе надо, старик? Рядом счастье твое синеокое — хохочет, ерзает, прижимается, щиплет за бок, тормошит, — о, дитя грешное, неразумное!

По городу ехали медленно, улицы были полны гуляющих. Попадались и пьяненькие — черт их не брал. Какой–то пожилой ханурик вымахнул из–за угла прямо под колеса и повис на капоте. Водитель матерно выругался. Ханурик, идиотически улыбаясь, сполз с капота и шустро, с озабоченным видом заковылял к пивной палатке. Из–под пиджака у него болтались подтяжки. Лариса смеялась до слез, потом посерьезнела:

— Вот, милый, кругом алкаши и самоубийцы. А ты хотел оставить меня одну в такой роковой день.

Как только выбрались на загородное шоссе, таксист набрал сумасшедшую скорость. По обочине проскальзывали чахлые деревца, склонившиеся в предчувствии зимних непогод. Виноградники пожухли. От земли тянуло сизым паром. Здесь, на природе, осень без помех совершала похоронное дело.

Лариса притихла, приникла к плечу Певунова и как будто задремала. Водитель, молодой, усатый человек, оказался не из разговорчивых и не из любопытных. За все время не вымолвил ни слова, если не считать ругани, когда пьяный ханурик прыгнул к нему на капот. «Что я делаю? — с презрением к себе сетовал Певунов. — Куда меня понесло? Часа через три придут гости, а меня нету. Даша станет оправдываться, что–то придумывать — ах как подло! А эта дрянь спит и в ус не дует. Она превратила меня в куклу, вытворяет со мной что хочет. Но она не виновата, виноват я один. Я сам жажду быть у нее в плену. Мне нравится, когда она дергает мои нервы, как веревочки. Что говорить, я рехнулся и не отвечаю за свои поступки. Дожил до седины и рехнулся. Так должно было случиться. Тот, кто над нами, меня наказал за чванство, за легкую жизнь. Наказал тем, что лишил рассудка. И это я принимаю, но за что наказывает он Дашу и Алену?»

Дорога поворотила в гору, и местность изменилась. Заросли низкого кустарника покрывали пологие склоны, а в отдалении тут и там желтели островки леса.

— Далеко еще? — оглянулся водитель.

Лариса проснулась.

— С километр, потом поворот. Я покажу.

— Ты бывала в этих местах?

— Да, любимый.

Певунов ничему уже не удивлялся.

Они свернули с шоссе и покатили по узенькой песчаной дороге. Певунов вспомнил, что где–то неподалеку расположена туристическая база. Неужели они едут туда? Красиво он будет выглядеть, если там окажутся знакомые, а они наверняка там окажутся.

— Куда мы едем, Лариса?

— Уже приехали. Стоп. — Она достала из–под переднего сиденья плотно набитую, разбухшую спортивную сумку и велела Певунову расплатиться с таксистом.

— Зачем? Разве мы не поедем обратно?

— Нет, любимый, мы переночуем здесь.

— Где здесь? Под кустиком?

— Не остри. Тебе не идет.

Певунов отдал водителю десятку, и тот обжег его недовольным, хмурым взглядом. Конечно, возвращаться пустому не хочется. Певунов злорадно ухмыльнулся. Не одному ему плохо.

Лариса передала ему сумку и пошла по тропочке вверх. Сергей Иванович вздохнул — и за ней. Все стало ему безразлично. Это не может продолжаться вечно, подумал он. Когда–нибудь кончится наваждение. А пока лучше не сопротивляться. Каждая попытка сопротивления — лишняя боль.

Лариса намного опередила его. Тропинка, петляя, поднималась в гору так круто, что Певунов задирал голову, чтобы увидеть мелькающий среди кустов синий Ларисин плащ. Он глянул вниз: шоссе просматривалось до самого горизонта, по нему, уменьшившись в размерах до игрушечности, ползла их «Волга». Пустынно было вокруг. Солнце скрылось за сплошными сизыми облаками, кажется, собирался дождь. Певунов с трудом преодолел желание бросить тяжелую сумку и помчаться вниз, добежать до шоссе, а там… на первой попутке домой, в тепло и уют, к праздничному столу с пирогами, соленьями и копченьями, охлажденной водочкой. К приятным разговорам и добродушным улыбкам. На свободу. Он больше не любил Ларису, не желал обладать ею. Ему ничего больше от нее не нужно, пусть только оставит его в покое. Думая так, он продолжал медленно карабкаться в гору, и это было удивительнее всего. Словно мысли его и желания отделились от тела и зажили самостоятельной жизнью. Они коварно подглядывали со стороны, как он шел, спотыкаясь, как трудно ему идти. Издалека донеслось Ларисино «ау!» — и он мыкнул в ответ, дал о себе знать. Он уже начал всерьез задыхаться, когда неожиданно открылась маленькая полянка, ровная, как ствол, окруженная и укрытая кустами шиповника и деревцами дикой сливы. Лариса поджидала его у плоского валуна, к которому человеческие руки не поленились когда–то подтащить несколько больших камней и чурок. Казалось, сама природа предназначила это место для отдыха усталым путникам.

— Посмотри скорее! — Лариса повела рукой туда, где сквозь прорезь кустарника открывался вид на равнину.

Да, это было чудесно! Как будто они очутились на краю гигантской пропасти, а перед ними внизу расстилалась темно–серая бесконечность земли, окаймленная слева стеклянной полоской моря. Пейзаж был отчетлив, от него захватывало дух. Возможно, они ступили в самое сердце Крыма.

— Нравится? — лукаво улыбнулась девушка. От городской, несдержанной на язык, взбалмошной Ларисы ничего не осталось. Юная фея с порозовевшими от смущения щечками застенчиво ожидала его ответа.

Певунов пробурчал:

— Ничего, подходяще. Ты, наверное, сюда на шабаш прилетаешь?

— Иногда. Очень редко.

Из сумки она прежде всего извлекла цветастую скатерть и расстелила ее на валуне. Потом начала доставать свертки со всевозможными закусками: копченая колбаса, рыба, баночка с солеными грибами, куски мясного пирога, жареная курица, — чего там только не было. Появились и бутылка шампанского и бутылка водки. Стол получился отменный, и Лариса явно ожидала слов признания и восхищения. Но Певунов молчал. Он думал, что поздно для него все это. Запоздал пикничок этак лет на двадцать. Лариса надулась:

— Я так старалась, а ты смотришь сычом… У-у, злющий какой! Не убьет, не убьет тебя Дашута. Сто раз прощала и еще разок стерпит. Не тушуйся.

— Гости придут…

— Не смеши меня, Сергей. Ты мужик или нет?

— При чем тут это?.. Что ж, давай праздновать! — У него это прозвучало, как «Давай помянем!».

Уселись рядышком на толстом сухом бревне. Предвечерняя прохлада спустилась с гор. Певунов озяб в своем легком пиджачишке. Какая–то пелена мерцала перед глазами, но, может быть, это наплывал туман. Лариса откупорила бутылку водки, налила по полной стопке. Красиво разложила на пластмассовой тарелке закуску. Сочную осетриную спинку подвинула ему.

— Спасибо! — сказал он. — Спасибо, девочка!

Водка никак на него не подействовала, но он почувствовал голод и начал запихивать в рот все подряд. Он заедал свое несчастье.

Лариса плеснула ему «пепси» в стакан.

— Запей, а то подавишься.

— Где мы будем ночевать? — Этот вопрос вдруг представился ему самым главным.

— На турбазе. До нее полтора километра. У меня там знакомый завхоз. Не волнуйся, со мной не пропадешь.

— Я уже пропал.

Сумерки застали их сидящими в обнимку перед валуном с объедками. Лариса была нежна. Захмелев, она обычно выдумывала рискованные шутки, но роскошь предвечерней тишины смирила ее.

— Хочу понять, Лариса, зачем я тебе нужен?

— Не знаю, — честно ответила Лариса. — Только не из–за корысти, ты не думай. Я подарки так выпрашиваю, от неуверенности. Знаешь, женщина не может долго встречаться с мужчиной без перспективы. С тобой у меня нет будущего. Ужасно это понимать. Ты сильный, добрый. Я таких не встречала. Меня влечет к тебе. Может, я и правда тебя полюбила. Разве так трудно в это поверить? Люблю твои глаза, твою походку, люблю, когда ты устаешь и делаешься совсем старичком. Люблю, когда злишься и отворачиваешься. Ты мне весь мил, Сергей… Но у нас нет будущего…

— Настоящее лучше будущего. Люди часто живут завтрашним днем, это ошибка. Будущего нет. Там — мрак.

— Без будущего скучно, — возразила Лариса. — Надо выходить замуж и рожать детей. Мне кажется, я могла бы быть хорошей женой.

Певунов не принял намека. Он прижал ее к себе, греясь ее теплом. Он готов был сидеть на этом стволе вечность.

— Пойдем, дорогая, скоро стемнеет… Лара, лучше бы нам все же вернуться в город. Не хочу я ночевать на базе.

Он ожидал, Лариса заупрямится, устроит ему сцену, но ошибся. Она сказала: «Как хочешь, Сергей!» — высвободилась из его объятий, постояла немного как в раздумье, повернувшись так, что он не видел ее лица, потом взяла за уголки скатерть и рывком стряхнула на землю остатки пиршества. Скатерть аккуратно сложила и убрала в сумку.

— Я готова. А на чем мы поедем в город? Ты меня понесешь?

— Не обижайся. Все было прекрасно. Я бы очень хотел остаться с тобой на ночь, но…

— Не надо, Сергей!

Он понимал. Лариса в кои–то веки устроила ему и себе праздник, по–женски заботливо продумала каждую мелочь, а он, неблагодарная скотина, по–хамски отверг ее нежные хлопоты. Но она не выказала даже раздражения. Это было так на нее не похоже, что Певунов вдруг испугался:

— Если хочешь, давай останемся… пойдем на базу. Слышишь, Лара?

— Не насилуй себя, не надо. У тебя гости, и все такое. Конечно, будет неудобно, если ты не вернешься. Я на твоем месте вообще бы никуда не вышла. А ты вот не побоялся. Спасибо тебе, милый!

— Издеваешься! — он крутанул ее за плечи, повернул к себе.

Она смотрела на него улыбаясь, глаза ее были влажны и отражали мутноватую призрачность неба.

— Все хорошо, Сергей, успокойся.

Певунов догадался, она прощается с ним. Ни слова не говоря, повернулся и зашагал по тропинке вниз. Он прикинул, что если быстро подвернется попутная машина, то еще успеет к приходу гостей, ну, малость опоздает, ничего. Он подумал, что она права: будущего у них нет, точнее, у Ларисы есть, а у него нет. Ему главное, поспеть к гостям. Он больше не станет валяться в ногах у судьбы и вымаливать у нее кусочек молодости. Стыдно!

Иногда он соскальзывал с тропинки, и ветви кустарника царапали ему лицо. Ларисины шаги шелестели за спиной, он слышал ее учащенное дыхание. Ему было скверно оттого, что она рядом.

— Сергей, остановись, пожалуйста! — крикнула она.

Певунов обернулся.

— Смотри!

Она показывала на крутую, невысокую скалу метрах в пяти от тропинки. Ее вершина была усыпана алыми созвездьями цветов. Странные это были цветы, распустившиеся в середине осени, колдовские цветы.

— Сорви мне цветочек!

— Как я туда залезу? Высоко все же. Я не альпинист.

Лариса смотрела умоляюще.

— Я прошу тебя! Ты ни разу не дарил мне цветов.

Певунов продрался сквозь колючие заросли и очутился у подножия скалы. Близко она не казалась такой крутой, но склон был сырой и скользкий. Не за что ухватиться.

— Смелее, любимый! — подбодрила Лариса.

Он пополз на четвереньках, пачкая в глине брюки и пиджак. Соскальзывал и снова карабкался, стараясь брать не прямо, а по дуге. Уж совсем возле глаз горели алые лепестки на тоненьких проволочных ножках, но последние метра два оказались совершенно отвесны. Певунов лег на живот. Он впивался пальцами в землю и подтягивался по сантиметру. Еще чуть–чуть. Протянул руку к ближайшему цветку, нерасчетливо дернул и покатился вниз. Перевернувшись, на мгновение испытал блаженство полета, потом тяжко рухнул спиной на гладкий, обтесанный временем камень. Сознание не потерял, но пошевелиться почему–то не мог. Боль была такая, точно от нижнего позвонка до горла ему вогнали в тело толстый стальной стержень.

Певунов лежал на спине и видел над собой угрюмые облака, из которых сочилась тьма. Над ним склонилось искаженное ужасом лицо Ларисы:

— Что с тобой, Сергей?! Ты можешь встать?

— Не могу. В том–то и фокус — не могу.

Она обхватила его за плечи, попробовала приподнять. Певунов застонал и сомкнул веки.

— Ой, что же делать, что делать?! — запричитала Лариса. — Это из–за меня, из–за дуры… прости! Сергей, ты слышишь? Открой глаза! Мне страшно. Скажи, что я должна делать?

Превозмогая липкую слабость и желание погрузиться во мрак, текущий с неба, Певунов улыбнулся ей.

— Придется тебе идти на турбазу. Пусть захватят какие–нибудь носилки.

— А как же ты? Останешься один?

— Поскучаю, ничего не поделаешь. Иди скорее. Лариса подложила ему под голову сумку, никак не решалась его покинуть. Размазала по щекам слезы, смешанные с тушью, и стала похожа на обезьяну.

— Иди! — повторил Певунов. — Все будет в порядке. Спину ушиб, пройдет до нашей свадьбы. Беги бегом!

Лариса поцеловала его в губы, умчалась. Теперь он был один и свободен. Он был свободен от суеты, от необходимости лгать, изворачиваться, предугадывать и умолять. Хаос мыслей и чувств растворился в боли. Закрыв глаза, он чутко прислушивался к шорохам засыпающей земли, с удовольствием впитывая в себя ее свинцовую сырость. Он думал, что умирает, и не испугался смерти. Старуха с косой пришла своевременно, в нужный час. Он должен быть ей благодарен. Скоро, покачивая, как младенца, она унесет его в иные края. Там у него отец и мать, там бабушка, предостерегшая, чтобы он не снимал телефонную трубку. Они все будут рады ему. Они ждут его не дождутся.

«Сыночек! — окликнула его матушка. — Тебе не очень больно? Потерпи еще немного!» «Я терплю, мама. А где ты? Почему тебя не вижу?» Он протянул руку во тьму и ощутил теплое, сладостное прикосновение.

Потом чужие люди положили его на носилки и осторожно понесли вниз, к шоссе…

8

Нина Донцова получила письмо от подруги Копейщиковой, многоопытной, повидавшей виды особы.«…Ты живешь и не знаешь, какие у нас происходят удивительные события. Помнишь ли ты начальника торга Певунова? Конечно, должна помнить, он ведь и за тобой, кажется, ухлестывал? За кем только не ухлестывал этот бугай племенной! Но тут с ним такое случилось, что даже его жалко. Наказал бог бугая, жестоко наказал. Отомстил за всех обиженных… Схлестнулся наш многоуважаемый Сергей Иванович с молоденькой девицей, зовут Лариской. Стерва, конечно, порядочная, но собой пригожая. А наш–то втрескался изрядно. Всему городу на потеху. Ох помотала его эта самая Лариса! Одних подарков у него выклянчила на тыщи. Представляешь? И вот на Октябрьские укатили они вдвоем в горы, чтобы на природе покуролесить. Бугай–то наш, Певунов–то, к той поре вовсе человеческий рассудок потерял. Веришь ли, назвал гостей полон дом, а сам с Лариской умчался. Напились они, значит, с ней водочки и взялись по горам рыскать. И как уж у них там по пьяной лавочке получилось: то ли Лариска его со скалы спихнула, то ли сам сверзился, суть одна — сломал хребет бедолага. По городу с самого начала слух пошел, что помер он в больнице.

Но он не помер, вскорости был увезен в Москву на операцию. Тому уж месяц как минуло… А вот теперь что до тебя касается. Пятого дня врывается к нам в магазин расхристанная баба, по виду полоумная, и орет: «Здесь ли работала Нинка Донцова?“ Оказалось, это секретарша Певунова по кличке Зина. Мы ее, конечно, окружили тесным кольцом, расспрашиваем. И вот, представь себе, она нам со слезами докладывает, что благодетель всего города Певунов околевает в одиночестве в Москве, и некому даже принести ему передачу. Мы эту Зинку утешаем, водички ей подали. А дальше она объясняет, зачем пришла. Хорошо бы, говорит, Нина Донцова, которой в прошлом Певунов симпатизировал, навестила страдальца в больнице и снабдила чем требуется. Деньги она пришлет тебе какие угодно и давно бы послала, да адреса не знает. Так она нас уговаривала, так растрогала: мы потом уж вместе с ней ревели. И то представить, какой бы ни был человек, а лежит парализованный и всеми брошенный, это после всех–то благ, какие имел. Можно ведь посочувствовать, как ты считаешь, Нина?.. Короче, адрес твой мы секретарше дали и сами пообещали тебе написать. Что я и исполнила за всех твоих подруг, которые тебя целуют и желают тебе самого лучшего. Когда будешь в родных краях, Нинуля?.. Да, а стерва эта Лариска, из–за которой он хребет сломал, не вылазит из ресторанов и каждый день с разными кавалерами. Бывают же бессердечные твари на свете! Горячо и жарко обнимаю, твоя Копейщикова».

На отдельном листочке адрес больницы, где лежал Певунов, номер палаты и даже фамилия заведующего отделением. Все написано другим, нежели письмо, аккуратным, четким почерком.

Вечером Нина дала прочитать письмо мужу. Мирон Григорьевич прежде всего поинтересовался, какие отношения связывали Нину с Певуновым и когда это было: до замужества или после.

— И до и после, — вздохнула Нина. — Ох, Мироша, взрослый ты человек, ответственный работник, а другой раз такое ляпнешь — хоть стой, хоть падай… — Видя, что мужа не удовлетворило ее объяснение и он упорно смотрит на ковер, Нина утешительно добавила: — Ты бы видел его, Мирон. Он старше тебя, красномордый весь, пьяница и развратник.

— Таких женщины и любят! — поделился Мирон Григорьевич неизвестно откуда почерпнутой мудростью.

— Что мне делать? Сходить к нему в больницу или не стоит?.. Подруги вон просят.

Мирон Григорьевич не желал, чтобы его наивная женушка шла с гостинцами к какому–то подозрительному, путь и парализованному типу, но сказать ей об этом прямо не посмел.

— С одной стороны, сходить надо, раз такое несчастье и знакомый тебе человек, но откуда ты знаешь, что ему будет приятен твой визит. Многие мужчины не любят, когда их застают в беспомощном состоянии.

— Это верно, — согласилась Нина. — Мне самой неловко. Да он и забыл меня давно… Но ведь я могу поговорить с врачом?

— И я могу. По телефону.

— Ревнивый ты дурачок, и больше ничего, — сказала Нина вглядевшись со вниманием в раскрасневшегося мужа.

Она поехала в больницу через два дня. В сумке у нее лежали апельсины, печеная курица, четыре жестянки соков и зарубежный детектив. Здания больницы расположились в огороженном каменным забором парке на большом расстоянии друг от друга. Нина вдосталь нашлепалась по грязи, пока нашла нужный корпус. В гардеробе выяснила, что травматологическое отделение находится на четвертом этаже. Никто ее не останавливал, не спрашивал, к кому идет, она беспрепятственно поднялась на четвертый этаж и легко отыскала кабинет заведующего. Постучала и вошла. Ей повезло, заведующий отделением, профессор Вадим Вениаминович Рувимский полулежал на низкой кушетке с сигаретой в зубах, видимо, отдыхал. Это был моложавый человек с короткой, под мальчика, прической, с худым, длинным лицом. Когда он повернулся к Нине, она поняла: этот человек смертельно устал, но еще способен встать и вышвырнуть ее из кабинета.

— Что? — спросил врач.

Нина, запинаясь и отчего–то пришепетывая, кое–как объяснила цель своего визита. Рувимский чуть оживился и ткнул пальцем в стул. Нина присела.

— А вы кто ему?

— Землячка. Мне письмо прислали, что он очень плохо себя чувствует.

— Кто прислал письмо? Его жена?

— Подруга моя.

— Почему жена не соизволила приехать до сих пор? — Он не спрашивал, а как бы укорял.

Нина не обиделась.

— Я не знаю… Мне написали, попросили его навестить.

Рувимский прикурил новую сигарету от старой.

— Навестить хорошо бы, — кивнул он. — Навещать больных вообще дело святое. Для близких. Понимаете? А вы кто ему? Землячка! Этого недостаточно.

Он задумался, глядя на Нину и, казалось, не видя ее, и вдруг улыбнулся ей такой стремительной улыбкой, как обнял. Нина поплотнее угнездилась на стуле.

— Ладно, я буду говорить с вами, как будто вы жена Певунова. Так мне проще. Он действительно в очень плохом состоянии. Ему уже провели три операции, но пока без особых результатов. Но дело даже не в операциях. Прогноз может быть всякий. Много тут сейчас зависит от его психического состояния. А вот тут картина самая паршивая. Больной совершенно подавлен, угнетен, сознание его сумеречно, он не прилагает никаких усилий, чтобы помочь самому себе. Любопытно, что внешне это почти никак не проявляется. Он легко соглашается на любые процедуры, боль переносит стоически, даже шутит и улыбается. Но все это делает с полнейшей внутренней безучастностью. Более того, вчера спрашивал у соседа по палате, сколько нужно принять таблеток снотворного, чтобы не проснуться. Вроде бы в шутку спрашивал.

— Он хочет умереть?

— Не удивлюсь, если так. Человеку его склада трудно смириться с физическим бессилием. Необходимо его растормошить, вывести из нервной депрессии, пробудить надежду, желание жить… Вы кто по профессии?

— Продавщица.

— Вот видите! — шумно чему–то обрадовался Рувимский. — Работники торговли, как водится, самый живучий народ, уж вы мне поверьте. За жизнь цепляются из последних сил, им есть за что цепляться… А ваш знакомый… я его не пойму…

Когда врач заговорил о работниках торговли, Нина уловила в его тоне оттенок насмешливого презрения, но пропустила издевку мимо ушей. Женской интуицией она чувствовала, перед ней человек необыкновенный, не ей ему перечить.

— Сергей Иванович совсем не двигается?

— Руки двигаются.

Нина поймала себя на том, что оттягивает минуту, когда ей надо будет встать и пойти в палату к Певунову. Зачем она приехала сюда, зачем? Он ей никто, и его несчастье не ее несчастье. С нее хватит своих. Как прав был Мирон Григорьевич, как он всегда бывает прав. Она его не послушала, и теперь ей предстоит тяжелое испытание.

— Что я должна ему сказать, доктор? Чтобы это помогло.

Рувимский вторично улыбнулся ей обнимающей улыбкой.

— Женщины сами знают, что говорить мужчинам. Заденьте его самолюбие, плюньте в него, обнимите, — господи, что угодно! Пусть выйдет из этой своей спячки.

В небольшой светлой палате три койки с какими–то диковинными, блестящими приспособлениями и висящими над ними с потолка блоками. Одна кровать пустовала, на двух других лежали мужчины. Кто из них Певунов, Нина разобрала не сразу. Душный, плотный запах закружил голову, и она подумала с досадой: «Почему они не проветривают?!» Больные смотрели на нее с подушек, не мигая и не шевелясь.

— Это к тебе, Сергей Иванович, — сказал тот, что справа, гулким басом.

Теперь Нина узнала Певунова. Но трудно было связать это опухшее, серое лицо с тем крепким, самоуверенным мужчиной, который когда–то шагал рядом с ней по ночному городу и готов был, как она предполагала, наброситься на нее и растерзать.

— Вы меня не помните, Сергей Иванович? — спросила она, подходя ближе и чуть наклонившись.

— Это ты меня не узнаешь, Нина Донцова. Да и немудрено.

Жутко было видеть, как шевельнулись губы на каменно–неподвижном лике. С трудом Нина изобразила беспечную улыбку.

— Приболели немножко, Сергей Иванович?

С соседней кровати раздался вдруг свирепый хохот, перемежаемый кашлем и икотой.

— Знакомься, Нина, это Леня Газин, веселый мужичок. Тоже, к сожалению, немного приболел. Ногу ему отчекрыжили.

— Как так?

Газин, перестав хохотать и кашлять, ответил задумчиво:

— Очень просто. Кораблекрушение на Кутузовском проспекте. Жертв нет, кроме меня. Я сидел на заднем сиденье такси. Никогда не садитесь сзади водителя, девушка, если хотите остаться с ногами.

Нина начала торопливо доставать из сумки апельсины, банки с соком.

— Ноги не жалко, — задушевно продолжал сосед Певунова, — тем более — их у меня две. А жалко невесту терять. Я же собирался вот–вот семьей обзавестись. Вот вы, как женщина, что мне можете в этом ключе посоветовать?

— О чем посоветовать? — Нина взглядом обратилась за помощью к Певунову. Тот ей не помог, витал где–то в облаках. «Боже мой! — подумала Нина. — Что я натворила, зачем пришла!»

— Невеста моя девушка смирная, боязливая, ко мне сюда ходит, говорит, не бросит на произвол судьбы. Любит, говорит. Но честно ли это, жениться без ноги? Учтите, все остальное у меня в порядке.

— Вы напрасно так шутите. Или вы сами ее не любите?

Газин нахмурился, уставился в потолок, и в палате воцарилась тишина. Нина смотрела на Певунова, не понимая: спит он или притворяется? Гостинцы она выложила на тумбочку и уже бы ушла, но не знала, что делать с курицей. Нельзя же ее так оставлять, протухнет.

— Сергей Иванович, слышь, Сергей Иванович! — окликнул Газин. — К тебе хорошая женщина пришла, а ты не радуешься.

Певунов пробурчал, не открывая глаз:

— Спасибо за хлопоты, Нина… Ступай теперь.

— У вас тут есть холодильник?

— Есть, — ответил Газин. — Ты выйди в коридор, тебе сестра покажет. Ее Кирой зовут. Учти — девственница.

Медсестра Кира, женщина лет сорока, сидела за столиком и при свете настольной лампы заполняла журнал, чуть не уткнувшись носом в страницу. Когда подняла голову, Нина увидела, какие у нее круглые, с искристой голубизной, русалочьи глаза — бесценный дар природы. Подумала: остаться девственницей с такими глазами, наверное, очень трудно.

— Я курицу Певунову принесла. Можно ее положить в холодильник?

— Певунову?

— А что — ему нельзя курицу?

— Господи! — Сестра всплеснула руками. — Ему все можно, да он ничего не ест. Скоро с голоду помрет. — Она разволновалась, потянула Нину за руку, усаживая на стул.

Доброго человека видно за версту. Сестра Кира была добрым человеком, хотя поначалу ее непосредственность смутила Нину. Через пять минут они уже болтали, как две старинные подружки. Сестра Кира, поминутно доставая носовой платок и прикладывая его то к носу, то к глазам, рассказала, что больной Певунов, по ее мнению, удивительно несчастный человек, он всеми брошен и забыт, не принимает пищу и не спит по ночам, и если так пойдет дальше, то больному Певунову не миновать беды, и даже она, сестра Кира, которая спасла великое множество людей, вытаскивая некоторых прямо с того света, бессильна будет ему помочь, потому что он и не ищет ничьей помощи, а, наоборот, упрямо отталкивает протянутые ему дружеские руки.

— Уж я их навидалась, уж я сразу определяю, кто выздоровеет, а кто помучится да помрет, — закончила Кира, скорбно поджав губы. Мимо, опираясь на костыли, проковылял совсем юный страдалец. К губе у него прилипла дымящаяся сигарета.

— С ума сошел, Витька! — крикнула сестра Кира. — Потуши сейчас же сигарету.

Юноша не счел нужным даже оглянуться, небрежно отмахнулся.

— Этот выздоровеет, — заметила Кира. — Потому что хулиган. А ваш Певунов навряд ли. Я тебе, девушка, прямо говорю, чтобы вовремя спохватилась.

— Как я должна спохватиться?

Кира оценила ее прищуренным, близоруким взглядом.

— Ты красива. Для мужчин красота лучше всякого лекарства.

— Какая красота — он пошевелиться не может.

— Ты покрутись перед ним, грудями поиграй — он и пошевелится.

Этот совет медсестра дала таким профессиональным тоном, точно говорила об инъекциях пенициллина. Очень искушенные встречаются на белом свете девственницы.

— Я его попробую покормить, — сказала Нина.

— Накорми, накорми. У нас сегодня каша гречневая на молоке, очень вкусная. Минут через десять станут ужин развозить.

— Не надо каши, я его курицей накормлю.

В палату она вернулась по–хозяйски, уверенно. Леня Газин сидел, подложив под спину подушку, озабоченно трогал через одеяло то место, где не было ноги.

— Не верится. Задремал было, а проснулся — и опять не верится, — сказал он Нине.

— Теперь хорошие протезы делают. Не отличишь.

— Я знаю. И все же не верится.

— Сергей Иванович! — Нина с опаской коснулась его плеча.

Певунов отворил глаза и выплеснул на нее бездонное море тоски. В этом море плавали все его прожитые годы, и лица любимых, и весенние ливни, и невозвратимые надежды.

— Будем ужинать! — твердо сказала Нина.

Певунов молча смотрел ей в лицо, однако не встречаясь с ней глазами. Такое странное было ощущение, что он разглядывает не лицо ее, а затылок.

— Будем ужинать! — с улыбкой повторила Нина, расстилая на тумбочке газетку. Потом развернула фольгу, в которой была курица, и по палате растекся пряный запах поджаренного птичьего мяса. — Эх, жаль лимона нет, — огорчилась Нина, — забыла захватить. Хорошо бы капнуть лимончиком. Но и так вам должно понравиться, я ее с чесноком готовила, запекла в духовке, в собственном соку. Мои домашние так любят.

— Убери, — попросил Певунов. — Меня от запаха тошнит.

Нина выломала сочную, заплывшую прозрачным жиром куриную ножку и сунула ему под нос.

— А ну–ка давайте без капризов, Сергей Иванович!

Певунов, не издав ни звука, отвернул голову к стене. Нине показалось, глаза его влажно блеснули. Леня Газин с интересом наблюдал за ними. Наконец не выдержал собственного затянувшегося молчания, вмешался:

— Сергей Иванович, ты чего из себя строишь? Женщина старалась, хотела тебе радость сделать, а ты нос воротишь. Нехорошо, не по–солдатски. Ты, Нина, сунь ему куренка прямо в пасть и держи, пока не проглотит. С инвалидами иначе нельзя… Жаль хлеба нету, без хлеба не еда… а-а, вот и хлебушек прибыл.

Тетка в синем халате вкатила в палату тележку, уставленную тарелками и стаканами. У нее один глаз заплыл сиреневым синяком, зато второй сиял непобедимо.

— Принимай шамовку у кого в животе пусто! — зычно гаркнула тетка, и к духоте палаты прибавился аромат винного перегара.

— Опять ты на бровях, Евдокия, — пожурил женщину Газин. — А кто это осмелился тебе глаз повредить?

— Кто осмелился, тому откликнется! — бодро уверила тетка, расставляя на тумбочках тарелки с кашей, чай и хлеб. Обратилась к Нине: — Не кушает, сердечный?

— Не хочет.

Приговаривая: «Ая–яй, помрет, чай, вскорости, страдалец, наш», — женщина увезла тележку. Нина встала и открыла форточку.

— Как вы выдерживаете в такой духоте?

— Притерпелись, — отозвался Газин, с брезгливостью разглядывая остывшую кашу и вздернутый, заскорузлый рыбий хвост.

Нина отвалила ему на тарелку кусок белого куриного мяса.

Певунов по–прежнему лежал лицом к стене, не шевелясь. Все происходящее его не касалось. Нина вздохнула:

— Ну вот что, Сергей Иванович, можете хандрить, это ваше личное дело, но пока вы не поужинаете, я отсюда не уйду.

— А чего, — обрадовался Газин, — кровать вон свободная, ложись, отдыхай, веселее будет. С этим чудиком и поговорить не о чем. Лежит цельными днями, как тюфяк. Надо понимать, об дальнейшей жизни размышляет. Чего там размышлять, ежели за тебя уже все решено могучей силой. Главное, что у тебя, Сергей Иванович, обе ноги целы.

— Может, сходить подогреть курицу? Горяченькая вкуснее.

Певунов наконец повернулся к ним. За несколько минут лицо его, казалось, приобрело еще более серый оттенок. Он дышал тяжело и с легким хрипом.

— Нина, кто дал тебе право издеваться надо мной? Я тебя звал? Я просил, чтобы ты пришла? А ну убирайся отсюда!

Нина не выдержала, заплакала. Слезы резвыми струйками потекли к подбородку. Куриную ножку она держала перед грудью, как бы обороняясь.

— Я не уйду, пока вы не поедите, — произнесла тоненьким, умоляющим голосом. — Хоть как меня гоните.

Лицо Певунова вдруг прояснилось, какое–то новое выражение отлетело от него, как лист от сухого дерева.

— Давай! Будь вы все неладны! — Он протянул руку, и Нина торопливо вложила ему в пальцы куренка. — А ты не хнычь, — попросил Певунов. — Тоже мне спасительница выискалась.

Он пережевывал каждый кусочек подолгу, когда проглатывал, по горлу у него пробегала судорога. Нина, не сознавая толком, что делает, отломила кусочек черного хлеба и вложила ему в рот. Певунов принял это как должное. Он настолько увлекся процессом пережевывания, что глаза его затуманились, на лбу и носу проступил пот. «Какой слабый!» — подумала Нина.

— Во житуха у тебя наступила, — с завистью сказал Леня Газин. — Помирать не надо… — И добавил ни к селу ни к городу: — Я в этой палате вообще не должен находиться. Это не мое отделение.

— А почему же? — спросила Нина.

— Мест нету. Слишком много симулянтов, вон как Сергей Иванович. Настоящих больных распихивают куда попало.

— Зато у вас здесь свободная кровать.

— Второй день свободная. Одного симулянта выписали — прямо в морг.

— Какие–то шутки у вас странные, Леонид. Прямо мороз по коже.

— Нам, одноногим, без шуток нельзя.

Певунов обглодал куриную ножку, зевнул, как сытый кот, на щеках его залоснился нездоровый румянец. Нина очистила апельсин, отламывала по дольке и подносила к его губам. Певунов послушно пережевывал и глотал. Взгляд его стал бессмысленным. Нина вытерла ему губы и подбородок салфеткой. Доев апельсин, он пробормотал: «Спасибо, Донцова!» — отвернулся к стене и через минуту заснул.

— Молодчина, девушка! — восхитился Газин. — Я с ним две недели лежу — первый раз он по–настоящему ел. Сейчас еда для него главное. Не жрешь — какие силы у организма. Чем болезнь одолеть?

— Хотите вам апельсин почищу?

— Хочу.

Нина чистила апельсин и ругала себя. Дома дети некормлены, муж вернулся с работы, все ждут мамочку, а мамочка сидит в больничной палате и кормит незнакомого дядю апельсином. Она вдруг ощутила страшную усталость, с трудом отдирала пальцами апельсиновую кожуру. Певунов зачмокал во сне губами, внятно произнес: «Не подходи, Лариса, я заразный!»

— Часто с этой Ларисой разговаривает, — с ухмылкой заметил Газин. — Другой раз таким матом пуляет — о-ей, а то стонет, зовет. Видно, сидит в печенках. А где она — та Лариса? Ни разу не появлялась. Эх, бабы! Мутят нашего брата, доводят до креста. Спасенья от них нету… Я ведь наврал тебе, девушка, про невесту. Была у меня невеста, да сплыла. Еще до аварии. Куда — бог весть. Но я знаю — куда. С дружком моим Митькой Захаровым, токарем с пятого участка спуталась. Теперь, надо полагать, вместе наслаждаются.

— А вы кто по профессии, Леонид?

— Электросварщик высшего разряда. Бывший.

Нина протянула ему апельсин, а слов утешения не нашла. Только сейчас разглядела, что Газин, молод, не больше тридцати, и лицо красивое, тонкое. Когда улыбается, вокруг глаз вспыхивают веселые лучики. Ему еще долго жить с одной ногой.

— Хотите детектив? — предложила она. — Может, вслух почитаете.

— Вы хорошая девушка. Приходите почаще. Ладно?

— Приду, — Нина встала, прикрыла форточку.

Сказала: «До свиданья!» Газин ответил: «Спасибо!» Бросила прощальный взгляд на мирно посапывающего Певунова.

Сестра Кира шла по коридору со шприцем в руках.

— Ну, как он? Убедилась?

— Съел куриную ножку и апельсин. Спит, — ответила Нина с гордостью.

— Ну да! — Кира всплеснула руками, чуть не кольнув себя шприцем в щеку. — Это очень важно. Я доложу Вадиму Вениаминовичу. Вы придете завтра?

— Я постараюсь, — сказала Нина.

Мирон Григорьевич встретил ее дурашливым смехом. Он был в переднике, с перемазанным мукой лицом.

— А мы блины печем! Мамочка гуляет, а мы ей вкусный сюрпризик приготовили.

Настя и Костик чинно сидели за столом, перед каждым тарелка с блинами. Костик до ушей в варенье.

— Мы и Наденьке отнесли горяченьких! — похвалился муж.

Наденька была в детском саду на пятидневке.

Нина подсела к детям. Расторопный Мирон Григорьевич тут же подал ей блюда с дымящимися блинами.

— Я была в больнице у Певунова.

— Я догадался. Тебе звонила Клава Захорошко.

Нина с нежностью смотрела на суетящегося у плиты мужа. Он не упрекнул ее ни взглядом, ни словом. Какой удачный номер вытащила она в лотерее жизни. У нее деликатный, добрый муж, умные, красивые дети. Она так их всех любит, готова за каждого сцедить свою кровь по капле. Только бы не спугнуть, не сглазить это неслыханное везенье. Сердце ее налилось медовой истомой, глаза слипались. Она не чувствовала вкуса блинов.

— Мамочка наша приморилась, — озабоченно заметил Мирон Григорьевич. — Сейчас уложим ее баиньки, а сами будем вести себя тихо, как мышки, и почитаем сказку про Хоббита.

— Надо же позвонить Клаве. Что там у нее?

— Завтра позвонишь.

— Нет, — Нина набрала номер подруги, телефонная трубка оттягивала руку, как железная.

Клавин голос донесся глухо, через какое–то бульканье и шуршание.

— Ты чего звонила? — спросила Нина, даже не поздоровавшись.

— Просто так. Соскучилась по твоим нравоучениям.

— Ой, Клавка, давай тогда поговорим завтра. Я уже ничего не соображаю.

— Завтра так завтра. Можно и послезавтра… У меня маленькая новость, Нин. Может, заинтересуешься.

— Какая?

— Одна моя знакомая купила три югославских батника и свитер итальянский, с переплатой, конечно.

— Поздравь ее от меня.

— Хорошо, поздравлю. Она их купила у Капитолины.

Нина вмиг вынырнула из истомной расслабленности.

— Откуда ты знаешь? Ты не путаешь?

— Это моя школьная подруга. Я сама подослала ее к Капитолине. За батники переплатила по пятерке, за свитер — червонец.

Ну вот и нашлось доказательство, которое Нина тщетно искала. И есть свидетель — Клавина подруга. И есть сама Клава, униженная и оскорбленная, жаждущая отмщения. Теперь директору не удастся так победительно и свысока учить Нину уму–разуму… Почему–то она не испытала облегчения, недоброе предчувствие шевельнулось в ней.

— Подружка! — настороженно позвала издалека Клава. — Ты что молчишь?

— Клавочка, милая, я правда сегодня замоталась. Что–то, кажется, и температура поднялась. Давай я тебе завтра позвоню.

— Я тебя расстроила? Не бери в голову, подружка. Чао!

Нина нацелилась уснуть на кушетке, подтянув под голову подушку–думку. Но Мирон Григорьевич заставил се встать и отвел в спальню.

— Ты мой самый любимый! — сказала ему Нина.

Муж помог ей раздеться, укрыл до подбородка одеялом, потушил свет и на цыпочках вышел.

Ночь Нина провела беспокойную, несколько раз просыпалась, разбуженная одним и тем же сном. Ей снился парализованный Певунов. Он подбегал к окну, распахивал ставни, вскарабкивался на подоконник и оборачивал к Нине страшное лицо с пустыми глазницами. «Прыгай! Чего телишься?» — кричал ему с кровати одноногий Газин. Нина порывалась задержать Певунова. В ужасе вскрикивала и от собственного крика просыпалась. Мирон Григорьевич накапал ей в рюмку валокордина и заставил выпить. «Ты самый мой дорогой на свете человек!» — еще раз уверила его Нина. Ей казалось, если она будет упорно, как заклинание, повторять эти слова, то ничего плохого с ней не случится. Утром она встала с головной болью и с тревожным ощущением утраты…

Утратой может быть и приобретение. Именно такая мысль пришла в голову Певунову, и он не мог ее понять, как ни старался. Он спросил у Газина:

— Скажи, у тебя есть какое–нибудь главное желание? — Он предполагал, Газин захочет, чтобы заново отросла нога, но услышал иное:

— Я тебя понимаю. Ты не меня спрашиваешь, себя. Но я отвечу. Главное у меня желание, чтобы не было войны.

С Газиным разговаривать было трудно. Его готовность насмешничать отбивала всякую охоту к нему обращаться. А у Певунова как раз появилось настроение почесать языком. Первые дни в Москве, стреноженный гудящей неподвижностью, он мучительно ожидал приезда жены, ожидал весточки от Ларисы, был весь еще там, в коловерти прежних отношений с людьми, но постепенно прошлое отдалялось, и, наконец, вся жизнь уместилась в замкнутом пространстве больничной палаты. Результаты анализов и утренние обходы врачей занимали его воображение так же полно, как прежде ожидание встреч с Ларисой или производственные хлопоты. Жизнь не кончилась с болезнью. Железный стержень, вонзившийся ему в спину в роковой вечер под скалой, продолжал сверлить внутренности и причинял боль, и он радовался, если иногда удавалось превозмочь эту боль, отстраниться от нее, чтобы она не мешала размышлять о разных разностях, не относящихся к текущему моменту. Он тешился ощущением свободы, пришедшим, казалось бы, в самых неподходящих обстоятельствах, свободы, заключавшейся в том, что ему никуда не надо больше спешить и ничего не надо предпринимать. Его обнадеживал каждый разговор с доктором Рувимским, который не стеснялся говорить ему, что он глуп, раз отказывается от вкусного больничного супа. Он наслаждался сновидениями, где встречался со многими, живыми и мертвыми, дорогими ему людьми. Но больше всего он благодарил судьбу за то, что она наконец отлучила его от никчемной и унизительной житейской суеты.

Когда он получил все–таки сразу два письма, то не торопился их вскрывать, опасаясь, что в них содержится нечто такое, что выведет его из сладостного состояния отрешенности. Первое письмо было от жены, второе — от Ларисы.

«Дорогой Сережа! — Певунов представил себе, сколько усилий потребовалось жене, чтобы начертать это «дорогой“. — После случившегося с тобой несчастья я много думала о нас». «Почему только после?» — усмехнулся про себя Певунов. «Не хочу быть жестокой к тебе, но и скрывать, к каким выводам я пришла, не имеет смысла. Семьи у нас не было давно, ты это знаешь не хуже меня, а своим последним поступком ты окончательно убил мою привязанность к тебе. Говорю — «поступком“, хотя точнее сказать — гнусным предательством не только по отношению ко мне, но и к дочери. У меня до сих пор не укладывается в голове, как ты мог такое совершить? Зачем, ну зачем было устраивать комедию с гостями? Ты хотел сделать мне особенно больно? За что? В чем я так ужасно провинилась перед тобой? Мне теперь трудно выходить на улицу: так и кажется, что все оглядываются и тычут пальцами… Буду совсем откровенной. Когда мне сообщили о несчастье, первое, что пришло в голову: «Есть бог на земле, есть справедливость!“ Жалость наступила позже. Да, мне стало жалко тебя, я даже немного поплакала, только не знаю, чего больше в этой жалости: сострадания или презрения. А плакала я оттого, что мы так глупо прожили и пришли к такому нелепому концу, мы оба. Почему не хватило у меня воли и рассудка порвать с тобой раньше, много лет назад, когда ты начал вести беспутную жизнь и когда я была еще молода и могла надеяться на личное счастье с другим человеком? Теперь поздно мечтать о новой судьбе, но и быть с тобой я не смогу. Решение мое твердо и, как говорится, обжалованию не подлежит. Как только ты поправишься, мы разведемся — так и знай! Я собрала и отправила тебе посылку, в основном с едой, еще там теплые носки и твой любимый шерстяной свитер. Напиши: получил ли? Желаю тебе скорейшего выздоровления. Твоя бывшая супруга Даша».

Приписка Алены: «Папочка, родной, тебе не очень плохо? Мы с мамочкой так переживаем за тебя. Как бы я хотела тебе помочь, но чем, чем?! Папочка, если ты пролежишь в больнице до зимы, я обязательно приеду к тебе в каникулы, и буду за тобой ухаживать и поддерживать морально. Целую тебя, твой Аленок–котенок!»

Певунов отложил письмо, подумал меланхолически: «Женщины! Кто их до конца разберет?»

Ларисино письмо начиналось задушевно. «Милый больной старичок! И ведь это я виновата. Я одна кругом виновата. Но и ты тоже виноват. Мало ли какой каприз взбредет в голову шальной девчонке, зачем же изображать из себя горного козла. Нет, милый, мы оба кругом виноваты. И вот результат. Любимый старичок страдает на больничной койке, а мне больше никто не покупает сапожки и сережки. Так и хожу, разутая и раздетая по городу, все на меня пялятся и думают: «Вон пошла стерва, из–за которой уважаемый человек, кормилец населения, расшибся вдребезги“. Это еще что — если думают. Давеча звонила мне на работу твоя секретарша, ух как она меня, окаянную, пугала. Грозила из города выселить в двадцать четыре часа. А уж сколько прозвищ надавала — не стану тебе перечислять, потому что ты покраснеешь. Она что, на учете в психдиспансере? Милый, у тебя с ней что–то было? Не таись, я все прощу. Кстати, у тебя не слишком разборчивый вкус. Я се видела как–то, ни кожи ни рожи… Сергей Иванович, ты мне снишься, как ты лежишь на траве и в глазах у тебя такое выражение, будто ты уже на небе. В заключение считаю долгом сообщить, что на моем горизонте появился жених. Не то чтобы совсем жених, но липнет ко мне беспощадно. Сам из себя научный работник. Но зарплата у него небольшая и с юмором слабовато, вроде как у тебя, любимый. Ему тридцать лет, он спортсмен и на любую скалу заскакивает в два прыжка. Взвесив все это, я говорю тебе: не удивляйся, если, вернувшись, застанешь бывшую невинную девицу замужней дамой. С тем целую тебя нежно и страстно, твоя навеки Лариса!»

Певунов попытался отыскать в себе хотя бы отголоски прежней бури чувств, отблески сжигавшего дотла вожделения, но ничего не обнаружил. На душе было грустно и ясно, как в лесу предвечерней порой. «Что же это со мной было? — думал он. — Затмение ума? Воспаление предстательной железы?» Впрочем, что бы ни было, теперь он вылечился и чувствовал себя, со сломанной спиной, здоровее, чем тогда, когда одуревшим щенком носился по городу, вылупив глаза и высунув язык. Боже, как он был смешон и жалок! Певунов побыстрее отогнал неприличное видение и вновь погрузился в тину отвлеченных размышлений. В тот день дежурила медсестра Лика, студентка вечернего факультета медвуза, девушка грамотная и взволнованная. Она предложила Певунову написать ответы на письма под его диктовку, но он отрицательно покачал головой. Ему нечего было сказать ни жене, ни Ларисе. И желания говорить с ними у него не было. В том мире, где он сейчас находился, не было места посторонним: ни дочерям, ни женам, ни любовницам. Они тут оказались бы лишними и своим присутствием нарушили бы чистую гармонию страдания, приглушенного света и тишины. Оглядываясь назад из этого случайно обретенного мира, Певунов ничего уже не хотел вернуть и ни о чем не жалел.

Леонид Газин, одноногий электросварщик окончательно пал духом. Он лежал, закрыв глаза, делая вид, что спит, судорожными усилиями сдерживая подступавшие к горлу рыдания. Свою короткую тридцатитрехлетнюю жизнь он прожил налегке, с постоянным предвкушением неизбежной завтрашней удачи, с ощущением веселого полета; предательский удар судьбы остановил его, собственно, на старте. Покоясь на больничной койке, он обновленным, сверхъестественным зрением создавал воображаемую очередь прекрасных женщин, которые не успели его полюбить; различал вдали тенистые речные омута, куда не закинул удочку и откуда не выудил захлебывающуюся от бессильной ярости щуку; представлял накрытые пиршественные столы, за которые друзья усядутся без него; внимал стенаниям любезной матушки, чью старость не сумеет обеспечить благоденствием, — и от всех этих разом нахлынувших видений ему становилось темно и сыро, как в погребе. Он кусал губы и молил бога, чтобы тот дал ему забвение. Потом он спросил у Певунова:

— Скажи, Сергей Иванович, вчерашняя женщина, которая к тебе приходила, она замужем?

— Кажется, да. Кажется, у нее трое детей.

— Жаль. Я бы на ней женился. Редкая женщина. Кабы я о двух ногах был — отбил бы у мужа. Ведь это как славно она курицу запекла, ты подумай. Женщину надо различать по тому, как жратву готовит и еще по походке. Больше никак. Ты мне верь, Сергей Иванович, у меня есть интересные наблюдения над природой женского естества… Вот ты как считаешь, имеется у них душа?

— Не у всех, — ответил Певунов, который как раз собрался подремать.

— Ты так считаешь? А буддисты вообще относят женщин к предметам неодушевленным. Я с ними не согласен. У женщин, конечно, душа есть, но только не в том месте, где положено.

Умное рассуждение Газина прервало появление нового больного. В палату вошел согбенный старик по виду лет девяноста, с куцей белой бороденкой и детским чубчиком над просторным морщинистым лбом. За ним сестра Лика внесла саквояж из желтой натуральной кожи.

— К вам пополнение, — сказала Лика. — Прошу любить и жаловать.

Старик, кряхтя, опустился на пустую кровать, поинтересовался:

— Не сквозит здесь?

— Нет, дедушка. Самое удобное место.

Старик метнул хитрый взгляд на Газина, на Певунова, но ничего не сказал. Располагался он долго: уставил тумбочку множеством склянок с какими–то микстурами, вытянул из саквояжа теплую байковую рубаху и напялил ее поверх больничной пижамы, встряхнул у Газина перед носом простыни и по–своему перестелил постель, потом заполз под одеяло, малость попыхтел и затих. Звали нового постояльца Исай Тихонович Русаков.

— С чем прибыли, папаша? — вежливо спросил Газин. — С какой то есть болезнью?

— Шут ее знает, — охотно ответил старик. — Давно уж когда–то спиной об угол хряснулся, который год позвонки ломает, а найти ни хрена не могут. Бисовы дети. Лезут сослепу железяками во внутренности, лишь бы руки занять. Мытарят, покамест в гроб не загонят. И-эх!

— Зачем же вы в больницу легли при таком неверии?

Старик насупился, приподнял с подушки голову, прикинул, стоит ли отвечать:

— Дома–то скучно. Бобыль я. Всех родных, кого мог, схоронил, а другие по иным городам разбеглись. Сидишь один во мраке — аж другой раз боязно.

Певунов повнимательнее пригляделся к старику. Глубоко засаженные глазки отдают бирюзой. На страдальца не похож, похож на академика.

— Какого рода видения? — полюбопытствовал Газин.

— Всякие бывают. Иные дружественные. Супруга Авдотья частенько захаживает с поручениями. То ей могилку поди обиходь, то часы в ремонт сдай. Она при жизни–то никчемная была бабка, намаялся я с ней. Надеялся после смерти ее отдохнуть, так нет, ходит, требует, кулачонкой размахивает. А кулачонка–то остался с воробьиный клюв… Я ей толкую: «Лежи, Авдотья, спокойно, не вертыхайся, вскорости сам прибуду, тогда уж обо всем договорим». Не слухает, неугомонная… Это бы ладно — Авдотья, а то ведь и диавол во облике мышином повадился.

— В мышином облике?

— Не не окончательно в мышином. Обыкновенный зверек без названия. Мордочка востренькая, зубки длинные изо рта, и глазками во все стороны шныряет. Вскочит чрез стекло, на стол уместится и зыркает. Я ему говорю: «Ну чего ты, чего?», а он: «Молись, Исай, кишки выну!»

«Вот теперь не скучно будет Газину», — подумал Певунов.

— А вы, дедушка, случайно горячительным не злоупотребляете? — спросил Газин.

Исай Тихонович ответил с достоинством:

— Тебе, юноша, с детства неверие внушали, и теперь для тебя что бог, что антихрист — все едино. Потому тайны бытия для тебя покамест закрыты. Ответь лучше, какую пищу предлагают страждущим в сей обители скорби?

— С голоду не помрешь, дедуля.

— А телевизор имеется?

— Цветной. Только мы с товарищем неходячие временно.

— Не о тебе пекусь, милый. Что ж, пора и вздремнуть, ежели никаких других дел нету.

Вздремнуть ему не удалось: пришел доктор Рувимский, волоча за собой шлейф из трех девиц–практиканток. Перво–наперво он осмотрел нового больного и вслух подивился его могучему для столь позднего возраста здоровью. Исай Тихонович признался, что на здоровье действительно не жалуется, но спину, однако, ломает и корежит. Рувимский его обнадежил в том смысле, что все болезни со временем проходят, и переместился к Газину. Электросварщик, как всегда на обходах, изобразил трагическую мину и на вопросы отвечал в вызывающем тоне. Можно было предположить, что доктор Рувимский перед ним в неоплатном долгу.

— Перевязку сегодня делали?

— Как же, сделают они перевязку. Когда рак на горе свистнет.

— Лика!

— Поняла, Вадим Вениаминович.

— Через три месяца будете полечку плясать, Леня Газин.

— Ага. В цирке. Феноменальный номер — одноногий чечеточник.

Девушки–практикантки захихикали, и Леня Газин обратил на них благосклонный взор. Для них, скорее всего, и старался. Доктор подсел к Певунову.

— Ну-с, Сергей Иванович, делаем успехи? Отменили голодовку? Какая милая женщина к вам вчера приходила. Три минуты мы с ней поговорили — незабываемое впечатление. Землячка ваша?

— Да.

— Сегодня придет?

— Зачем ей. У нее своя семья.

Рувимский огорченно хмыкнул, ненадолго встретился взглядом с Певуновым:

— Такое дело, Сергей Иванович, результаты последних анализов показывают, что требуется еще одна операция. И не такая, как прежние. Радикальная. Не вдаваясь в тонкости, скажу — операция продлится часов семь–восемь, не меньше. Согласны ли вы?

— Согласен, — безразлично ответил Певунов.

В палате возник протяжный колеблющийся звук, похожий на радиопомеху. Это захрапел Исай Тихонович. Газин дотянулся рукой до ближайшей практикантки и ущипнул ее за бочок. Та ойкнула и прикрыла рот ладошкой.

— Не торопитесь с ответом, Сергей Иванович, — посоветовал Рувимский. — Тут имеется одно немаловажное обстоятельство. Сейчас процесс очень медленно, но явно идет на улучшение. Есть надежда, через несколько месяцев вы сможете двигаться. Вероятность не так велика, но существует. В случае неудачи с операцией надежды не останется. Понимаете? Однако и оттягивать невозможно. Или в ближайшие дни, или никогда.

— Я согласен, согласен, — уверил Певунов. Ему было наплевать на операцию. Ему этот доктор нравился, и он хотел сделать ему приятное. — Хоть завтра, — добавил он.

— Тогда вам надо хорошо питаться, — с облегчением заметил Рувимский. — Читаете детектив? Отлично.

Певунов подумал, что они с доктором, наверное, ровесники, а тот разговаривает с ним как с подростком. Это естественно, решил он, больные похожи на детей: капризничают, требуют внимания, расстраиваются по пустякам.

— Вадим Вениаминович, не думайте, что я не в своем уме. Я прекрасно все понял. Мне недосуг ждать улучшения долгие годы. Это скучно, поверьте.

— Боюсь, вы и рисковать готовы единственно от скуки.

— Какое это имеет значение?

— Имеет, и еще какое. Психологический фактор, знаете ли.

Уходя, Рувимский похвалил Газина:

— Вы на верном пути, молодой человек. Щиплите их за все места.

В коридоре, напротив, сделал внушение практиканткам:

— Если вы будете вести себя в палатах как на вечеринках, отправлю вас в институт с самыми нелестными характеристиками…

Нина Донцова приехала в больницу около девяти вечера, после работы еще забежала домой и наспех приготовила ужин. В вестибюле дорогу ей преградил мужчина пенсионного возраста в кожаной тужурке:

— Куда, гражданочка? Не положено.

Нина не стала долго разговаривать, она не с неба свалилась, сунула вахтеру рубль, который тот, как фокусник, проглотил рукавом.

— В случае чего я вас не видел.

На этаже дежурила молоденькая девушка с кокетливой прической. Ей Нина сказала, что пришла к Певунову по разрешению Рувимского, который обещал оставить ей пропуск. Девушка согласно кивнула.

— Он ужинал? — спросила Нина.

— Чай, кажется, пил.

Леонид Газин встретил ее громогласным «ура!». На накануне пустовавшей кровати сидел древний старичок и штопал шерстяной носок. Певунов лежал в том же положении, в котором она оставила его вчера — лицом к стене.

— Сергей Иванович! Очнись! К тебе невеста! — гаркнул Газин.

Певунов повернул голову, сказал без радости, но и без раздражения:

— А-а, это ты, Донцова? Здравствуй! Тебя что — муж бросил?

— Нет, Сергей Иванович, дома все в порядке. Приехала вас покормить. Вот — домашний борщ, а вот — филе трески с жареной картошечкой. Еще все теплое, видите, как я ловко укутала.

Нина развернула шерстяной платок, вынула термос с борщом и миску с рыбой. Достала из сумки глубокую суповую тарелку, ложку, нож и полкаравая свежего орловского хлеба. Исай Тихонович отложил недочиненный носок и с шумом принюхался.

— Чтой–то, дочка, никак борщ тмином заправляла?

— Заправляла, дедушка. Меня мама научила. Я сейчас тарелочки попрошу у сестры, вы все попробуете. Тут полкастрюли. Сергей Иванович один не справится.

— Он такой едок, ему и кастрюли мало, — пошутил Газин, с любовью глядя на Нину.

Певунов следил за приготовлениями ко второму ужину безучастно, точно его это не касалось. Но его это как раз касалось. Нина со словами: «А вот мы сейчас поудобнее сядем!» — ловко приподняла ему голову и подсунула, подбила под нее подушку. Затем выскочила из палаты и через минуту вернулась с тарелками. Разлила борщ всем троим, распластала на ломти орловский каравай.

— Нина, ты как налетчица, ей–богу…

Певунов не успел досказать свою мысль: полная ложка красного борща торкнулась ему в губы. Несколько глотков он сделал автоматически. В прежней жизни он умел и любил приказывать, а теперь вдруг душа его возжаждала подчинения чужой воле, воле именно этой молодой женщины с улыбающимся, ясным лицом. Подчиняясь, превращаясь почти в младенца, он испытывал род блаженства, напоминающий купание в теплой воде.

— Я уж как–нибудь могу держать тарелку и ложку, — хмуро заметил он. — Руки–то у меня двигаются.

— И хорошо, что двигаются, — засмеялась Нина.

Некоторое время торжественную тишину нарушало лишь смачное причмокивание Исая Тихоновича да сопение Газина, который после каждой ложки икал и виновато косился на Нину. Певунов ел бесшумно. Нина скормила ему тарелку борща и взялась за рыбу.

— Рыбу не хочу. Она жирная, — попробовал воспротивиться Певунов.

— А вам и надо поправляться.

— Зачем мне поправляться?

— Чтобы выздороветь.

Он съел и рыбу, и картошку, и апельсин. Желудок его разбух, и в голове зазвенело. Он смотрел на Нину умоляюще.

— Авдотья моя отменно борщ варила, — сказал Исай Тихонович, доставая из–под подушки пачку папирос «Прибой».

— Это супруга ваша?

— Она самая, упокой ее господи. Давеча сидим с ней чай пьем, она и говорит…

— Так она живая?

— Почему живая, помершая. Пятый год пошел, как схоронил. Померла–то она легко, в одночасье. Льготу ей напоследок отпустил господь. Вот так лежала на кровати, к телевизору ликом, попросила: «Поди, Исаюшка, принеси водицы!» Я и отправился на кухню. Вертаюсь, а ее уж и нету в живых. Остался на кровати теплый труп. Даже не попрощались — это обидно. Как все одно сбежала от меня в другую область местопребывания.

— Дедушка, вы же сказали, давеча чай с ней пили?

Газин кашлянул, чем привлек внимание Нины, и подал ей красноречивый знак — постучал кулаком по башке. Исай Тихонович заметил обидное кривляние Газина.

— Сей болящий юноша, — старик ткнул перстом в Газина, — стукает кулачком по своей пустой головушке, дабы намекнуть тебе, девушка, что у меня навроде не все дома. Но ты ему не верь. Он об жизни и смерти понимает столько, сколько крот в норе.

— Курить бы не надо в палате, дедушка. И так у вас душно.

— Ничего. Доктора по домам разошлись, ругать некому… Так вот слушай. Померла, знамо, Авдотья, но ведь это для других, не для меня. Ко мне она обязана ходить до тех самых пор, пока я к ней не переправлюсь. На то она и жена, а как же. Запомни, дочка. Смерти нет для любящих сердец.

Старик говорил с таким железным пафосом, что Нина поежилась.

— Что же, и в больнице она бывает?

— Непременно. Попозже, как все поснут, она и явится. Мне надо с ней нынче кое–чего обсудить.

— А если я не усну? — задал Газин каверзный вопрос.

— Все одно, ты ее не увидишь. Для тебя она навек невидимая. Ты, парень, и живых не очень различаешь. Бельмо тебе свет застит.

— Какое бельмо, дед? Что ты мелешь? Ноги нету, это верно. А глаза на месте, невыколотые.

— Глаза у всех есть, да не всем бог зрение дал.

Нина взглянула на Певунова, тот уже спал, ровно и глубоко дыша. Ему снилось, будто он лежит на лугу, на влажной траве. Высоко тенькают птицы, и в ноздри шибает сенным духом. У его плеча примостилась женщина, но он не знает, кто она такая. Он с ней незнаком, но ему приятно и сладко ощущать ее тяжесть. Он немного ее побаивается. Он вдруг догадывается, что это не женщина, а нечто потянувшееся к нему из земных недр. Теперь ему пропадать — засосет в траву и глину. Он бы еще мог встать на ноги, кабы не эта на плече чугунная глыба. Он кричит: «Отпусти, гадина! Отпусти!»

В палате слышен его крик, полный сумасшедшей мольбы.

— Разбуди его, дочка, — велел Исай Тихонович. — Разбуди скорее. Его смерть к себе тащит.

Нина сначала осторожно, потом крепче затрясла Певунова.

— Сергей Иванович, миленький, проснитесь, проснитесь!

Певунов открыл глаза и увидел сразу всю палату, и усмешку Лени Газина, и папиросный дым, и грязные тарелки, и белые стены, и блестки пота у Нины на лбу, и страх в ее взгляде.

— Вы так кричали, Сергей Иванович, всех напугали!

— Снится всякая чепуха, — извинился Певунов.

— Болезнь мозги сосет, потому снится, — пояснил Исай Тихонович, нацеливаясь запалить новую папиросину.

Нина отобрала у него всю пачку (он покорился безропотно, заметив: «Забирай, дочка, у меня их много припасено»), отворила форточку, потом отправилась на кухню мыть посуду. В коридоре прогуливались перед сном больные, мужчины и женщины. Некоторые одеты по–домашнему. Женщины, особенно те, что помоложе, накрашены, аккуратно причесаны. Глазами стреляют отнюдь не по–больничному. Видимо, жизнь всюду свое берет, не отступает.

В палате Газин с наслаждением спорил со стариком.

— Может, по–твоему, и бог есть?

— У тебя нету. А у кого и есть.

— Почему у меня нету?

— Дурковатый ты и настырный.

— Оскорбление личности — не аргумент. Давай у Певунова спросим. Он альпинист, много чего повидал. Как думаешь, Сергей Иванович, существует на свете чего–нибудь, кроме материальной действительности?

Певунов знал, что существует.

— Отстань, Леня. Разморило меня, спать хочу.

— Погоди спать. Сейчас Нина придет. Ох, какая женщина, богиня! Повезло тебе, Сергей Иванович.

— Женщина справная, — подтвердил Исай Тихонович. — За такую держаться — не упадешь.

«Да, — усмехнулся про себя Певунов, — держаться за женщину. Только и осталось. Повиснуть на ней и висеть, пока не стряхнет».

Нина вернулась, закрыла форточку и стала прощаться. Она спросила у Певунова:

— Чего бы вы хотели покушать, Сергей Иванович? Завтра суббота, я приготовлю.

— Ты и завтра придешь?

— Приду, — сказала Нина.

Певунов проглотил комок в горле, неожиданно сообщил:

— Мне хотят еще одну операцию делать. Но опасно. Если не получится — каюк мне.

— Умрете? — ужаснулась Нина.

— Хуже. Навсегда останусь паралитиком.

— А без операции как?

— Тогда есть надежда, что через несколько месяцев без посторонней помощи будут садиться.

Нина задумалась, лицо ее стало сосредоточенным. Она сжала кулачки так, что суставы побелели. В этот момент Певунов поклялся себе, что если сумеет выкарабкаться, то сделает для этой женщины что–нибудь необыкновенно приятное. Что–нибудь такое, о чем помыслить глупо в этой палате.

— Нет, — твердо сказала Нина. — Я бы не решилась на операцию. Я бы от страха умерла.

— А я сгоряча дал согласие, — впервые за этот месяц Певунов улыбнулся искренне, от сердца.

Вошла медсестра Лика, принесла кучу таблеток и порошков. Газин тут же на повышенном тоне потребовал, чтобы ему сделали укол промидола, иначе от боли он не может всю ночь сомкнуть глаз. Лика обратилась к Нине:

— Девушка, вам пора. Через полчаса отбой.

— Да, да, я ухожу. До свиданья! Сергей Иванович, мы завтра обсудим. Мне тоже нужно с вами посоветоваться об одном важном деле.

Уходя, она слышала, как Газин трагически предупредил: «Если мне не сделают укол, я ночью на одной ноге подбегу к окну и…»

Непонятная началась у Нины жизнь, рассеянная. Она перестала ориентироваться в днях недели и всякий раз подолгу соображала, куда ей надо спешить: в магазин, домой или в больницу. Зима стояла тусклая, слякотная, снег падал с неба, казалось, грязными лохмотьями. С мужем Нина теперь общалась редко и, натыкаясь взглядом на его неприкаянное лицо, всякий раз обмирала от смущения и стыда.

— Зачем ты все это затеяла? — спросил однажды Мирон Григорьевич среди ночи, когда Нина вдруг села в постели: ей померещилось, что она не выключила духовку. Голос мужа прозвучал в темноте как милицейская сирена.

— Что?

— Я только спросил тебя — зачем? Имею я право на этот вопрос?

— Мироша, не думай плохо. Я хочу помочь, как же иначе. Живой человек погибает, как же поступить?

— С чего ты взяла, что нужна ему? Может, он тебе нужен?

— Не надо, Мироша, не говори со мной так зло. Мне доктор объяснил… я и сама вижу…

Третьего дня доктор Рувимский зазвал ее в свой кабинет, усадил в кресло:

— Вы понимаете, что происходит? — спросил удивленно.

— О чем вы?

Рувимский разглядывал ее с таким выражением, с каким, вероятно, разглядывал рентгеновские снимки на экране.

— Певунов–то, а-а? — Он будто не к Нине обращался, к кому–то другому, может, к самому себе. — Изменился–то как, совсем другой человек. Жизнелюбивый, активный, я бы заметил, чересчур активный. Всех от себя разогнал, никому не верит, лекарства отказывается принимать, питается исключительно из ваших прелестных ручек. Утку вы, пардон, тоже ему подаете?

— Когда надо — подаю, — ответила Нина самодовольно.

— Через полторы–две недели ему предстоит операция. Я не удивлюсь, если он потребует, чтобы ее делали вы! — Рувимский пошутил, но Нина его не поняла.

— Я не сумею, — сказала она грустно.

Рувимский обошел стол и взял в ладони ее руку.

— Знаете, Нина, вы выбрали не ту профессию. Вам надо было стать сестрой милосердия или монахиней. А вы продавщица. Это нелепо.

— Он выздоровеет?

— Это непредсказуемо. Но шансы есть. Я скажу вам, что делать дальше. Надо его постоянно злить. Не умиротворять, голубушка, не лелеять, а злить. Они с Газиным в этом смысле чудесно подходят друг другу. Они друг друга раздражают, понимаете?

— Мне казалось, — лечат лаской, добротой.

— Это вам казалось… и не вам одной, к сожалению. Лечат ядом, голубушка, а не сахарной водичкой.

Нина осторожно освободила руку из его жестких, наждачных ладоней.

— Вы считаете, я не должна больше к нему приходить?

— Что вы, что вы? Он к вам привязался, точно собачонка к хозяину, это необходимо использовать. Ваш начальник торга — сильный человек, но у него непостижимым образом атрофировалось самолюбие. Дразните его, дразните. Действуйте на его душу, как ток на сердечную мышцу.

Нина поостерегалась совсем уж бредовых искр, изнутри запаливших щеки мудрого доктора. Пообещала делать все, как он велит, хотя ничего толком не поняла. Ее неприятно кольнуло, что доктор говорил о Певунове словно о подопытном кролике. Нина привыкла к Певунову, прониклась его житейской неустроенностью и желала ему добра. Она чувствовала, как он оттаивает, подмечала новое, простодушное и радостное выражение его улыбки, когда он обращался к ней. Они о многом беседовали вполне откровенно, не стесняясь особенно присутствия Газина и дедушки Русакова. Это тоже были страдающие люди, каждый со своей бедой. Исай Тихонович как–то подозрительно часто общался с потусторонним миром, а Леня Газин всех женщин однообразно упрекал либо в девственности, либо в разврате. Нина рассказала Певунову про эпопею с Капитолиной Викторовной и попросила совета. Пока Певунов думал, совет дал Леня Газин:

— Ногу бы ей оторвать, вредной гусенице. Ты, Нина, пиши бумагу в прокуратуру. Мы все подпишем. У нас в стране к инвалидам особое уважение. Им доверяют.

— Мы–то с какого боку припека? — урезонил Газина старик. — Ты и магазин–то не знаешь где.

— Вот вас бы, дедушка, я попросил не вмешиваться. Вы с привидениями якшаетесь, можете хорошее дело скомпрометировать.

Певунов поинтересовался, большая ли у Капитолины семья. Нина ответила: сын и две взрослых дочери, есть, кажется, и внучата.

Певунов огорчился.

— Что же вы молчите? Как посоветуете, так я и поступлю. Вы Клаву Захорошко не знаете, которую выгнали. Это такая славная девушка, лучше и не бывает.

Певунов заговорил медленно, пытаясь объяснить то, что ему самому было не до конца понятно.

— Обида — плохой советчик, Нина. Давай лучше вот о чем подумаем. Кто такая твоя Капитолина? Мелкая спекулянтка, в общем–то, жертва среды, а главным образом, обстоятельств. Прирабатывает в месяц сотню–другую, а сколько страху терпит. Честно говоря, ее даже нетрудно посадить в тюрьму, — только тебя потом совесть замучит. Не ее — тебя, Нина. Тебе будет плохо, не Капитолине. Она лишь пуще остервенеет… Есть покрупнее хищники. Вон у нас недавно некто Калабеков провернул махинацию: государственный фундук превратил в рыночный. Сколько, думаешь, он на этой маленькой хитрости заработал с дружками? Чистоганом — триста тысяч рубликов. Такое твоей Капитолине и не снилось. Где теперь Калабеков? Под следствием, разумеется. И что? Одного посадят, придет другой на его место… Как поется в хорошей песне: все опять повторится сначала. Беда в том, что торговля полна возможностей для обмана и махинаций. Бороться надо не с людьми — с обстоятельствами.

— А Капитолина пусть торжествует?

— Я этого не сказал. Я сказал, плохо в результате будет не ей, воровке, а тебе, честной. Так мир устроен.

— И какой же выход?

Певунов видел, как она проста сердцем. Эта женщина не боец, нет; ее предназначение в том, чтобы рожать детей и спасать ослабевших духом мужчин. Слепые, что ли, те, под чьей защитой она живет?

— Мне нечего сказать, Нина. А вот года два назад я бы тебе ответил запросто.

Вмешался Газин:

— Сергей Иванович на почве тяжелой болезни стал непротивленцем злу и насилию. Ты ему не верь, Нина. Клопов надо давить. Где увидишь клопа, там и дави. Вот погоди, Нинуля, сделают мне протез, я к тебе в магазин нагряну собственной персоной. Эта вонючая Капитолина от меня под прилавком будет прятаться, рядом с дефицитом… Ишь, какую философию развел! Извини, Сергей Иванови, я тебя уважаю за твои нечеловеческие страдания, но твоя позиция годится только для паралитиков. Для таких отчаянных людей, как мы с дедом Исаем, она не подходит. Подтверди, дедушка!

Исай Тихонович завел себе друзей на стороне и прокуривал на лестнице по две пачки папирос в день. Если к нему обращались, он обыкновенно отвечал невпопад. Так было и в этот раз.

— Дави не дави, клопов от этого не убудет. Как вон эта дьяволица Клавдя Петровна сует в рыло железну трубку и велит: «Глотай, дедуля!» Я думаю: «Потешается, что ли, над стариком? Как же, говорю, ее глотать, она рази съедобная?» Я, говорю, девонька, из ума не выжил железные брусья заглатывать. Твоя труба, ты и глотай, а мы поглядим, чего с тобой посля этого приключится. А мне на склоне лет страмотиться ни к чему. Вежливо ей все разъяснил, дак она к доктору жалиться. Хорошо доктор у нас не глупой, ослобонил меня от изуверства.

В палате некоторое время царило молчание, его нарушил Газин:

— Дедушка, а ведь тебя скоро выпишут.

— За что, сынок?

— За нарушение режима и невежество.

— Пущай выписывают. Железяки глотать не стану, ибо то есть противно человецкому естеству… — Расстроенный старик засобирался на лестницу. Он в больнице быстро обжился и носил теперь на голове женскую вязаную шапочку — память об Авдотье. На утренних обходах он стонал и делал вид, что помирает. Порошки и таблетки, которые ему давали, высыпал в унитаз. К Нине по–своему тоже привязался, тем более что она не забывала приносить ему что–нибудь вкусненькое. Исай Тихонович был сластеной и очень любил «сливочную тянучку». Он учил Нину жить на белом свете с достоинством.

— Ты оголтелых не слухай, — внушал Исай Тихонович, кивая на Газина. — Ты, дочка, живи, как моя Авдотья. Бога не гневли и людей не забижай. Супруге моей скоро, почитай, за восьмой десяток перевалит, сколь пройдено и встречено, а ты глянь на нее — красна девица по земле стелется. Ни шума от нее, ни ужасов — одна приятность.

— Где же я увижу вашу Адотью, дедушка? — спрашивала Нина, уступая настойчивым знакам Газина.

— Приглядись хорошенько, захоти увидеть — и узришь. Тако, милая! Крепко захоти — и всех своих родных узришь. Придут к тебе, руки на плечи положат и от беды остерегут.

Певунову не нравились насмешки над стариком, но делать замечания Нине он не мог и обращался к Газину:

— Придет час, Леня, и на тебя тоже затявкает несмышленый щенок. Уже не так долго тебе ждать.

Газин засмеялся:

— Не бойся того, кто лает, бойся, кто кусает. Ты не прав, Сергей Иванович. Мы с дедом Исаем первые кореша. Мы еще с ним на воле винца попьем всласть. А с суевериями я борюсь из принципа, как атеист и землепроходчик.

Нина сидела у постели Певунова. Была суббота, время послеобеденной дремоты. Исай Тихонович отсутствовал. Газин спал, укутавшись до ноздрей в одеяло. Только что Нина накормила Певунова куриной лапшой. Он попросил, чтобы она не убирала руку с его груди, бездумно поглаживал ее тонкие хрупкие пальчики. Многоводная и могучая текла между ними река, но сейчас они оказались на одном берегу.

— Еще несколько дней — и все решится, — сказала Нина.

— В детстве я боялся цыган, — печально признался Певунов. — У нас в деревне пугали: цыганы, мол, воруют детей и продают их на чужбину, а из некоторых делают дрессированных зверушек. Глупость, а все верили… Однажды к нам в избу зашла старая цыганка, худая, черная, страшная. Мать дала ей хлеба, сала, стала выпроваживать. Цыганка меня заметила, а я от страха забился на печь, и как заверещит: «Ой, ой, сыночек у тебя складный, бриллиантовый, ой, вижу, что с ним будет, ой, вижу!» Мать ее выталкивает, а она ко мне рвется… То ли со злости, что ей погадать не дали, но все же напророчила с порога: «Запомни, бесценный, проживешь, как чурек, а погубит тебя женщина!» Не знаю, прожил ли я как чурек, но женщина погубила точно. Чего я так к вам тянулся, как зверь голодный? Чего искал? Прожил гадко, оглянуться не на что, но женщин повидал со всей их слабостью и чарующей тоской. Я мало кого любил, Нина, и жену не любил, может, вообще никого не любил, но повидал многих… Оттого разуверился во всем. Есть у меня один знакомый, бывший ворюга, тот со мной о смысле жизни так беседовал: возлюби, говорит, облако, и дерево, и того червя, который тебя съест. Возлюби и найдешь покой. Прежде смеялся я над ним, а кто знает…

Кажется мне — теперь по–другому смог бы жить. Не знаю как, но по–другому, опрятнее, полезнее. Со скалы на камень не случайно я упал. Так надо было. Это справедливо… Жена вон третье письмо прислала, я не ответил. В последнем пишет, приедет. Я не хочу этого. А как объяснишь, чтобы не обидеть. Вроде никаких преступлений не совершал, а вот невмоготу смотреть в глаза близким. Кажется, войди сейчас Даша в палату — и мне капут. От стыда сгорю. Почему же раньше ничего такого не чувствовал? Очухался под занавес, когда ничего не поправишь. Голос его дрогнул, глаза потухли. Нина наклонилась низко, шепнула:

— Вы будете здоровым, Сергей Иванович. Все плохое забудется. Я чувствую. Прямо вот так чувствую, будто это уже произошло.

Он больно сжал ее руку…

Вернулся в палату до одури накурившийся Исай Тихонович, его кашель разбудил Газина, и палата ожила. Нина распрощалась, не дослушав разглагольствований Газина о привидевшихся ему марсианах, похожих на Исая Тихоновича.

Она ощущала в себе какое–то оцепенение. В метро ее укачало, она чуть не уснула и не сразу поняла, что едет почему–то не домой, а к Клаве Захорошко. Но зачем едет — никак не могла сообразить. Долго торчала возле Клавиного дома, не решаясь ни войти в подъезд, ни уйти. Клава увидела ее из окна и сама выбежала на двор. Смеясь, запустила в Нину снежком и угодила прямо в лоб.

— Я не хотела, я не хотела! — визжала Клава, корчась от смеха.

Нина вытерла лицо платком, зачерпнула горстью снег и начала преследовать подругу, намереваясь запихнуть ей снег за шиворот. Но где ей было угнаться за быстроногой резвушкой. Обе запыхались, разрумянились — любо–дорого смотреть.

— Сдаюсь! — крикнула Клава и упала в сугроб.

Она шумно барахталась в пушистом снегу, не боясь испачкать шубку и промокнуть, и Нине тоже захотелось окунуться в белые пуховики. Чтобы одолеть соблазн, она сказала обезумевшей Клаве:

— Я поеду, мне некогда!

Подруга проводила ее до метро.

— Ты зачем приезжала–то?

— Повидаться, — глубокомысленно ответила Нина.

— Будет время, — приезжай еще.

Нина на насмешку не ответила. Обе умалчивали о Капитолине, обе делали вид, что все в порядке, но это умалчивание разъединяло их. Нина это чувствовала. У входа в метро она оглянулась. Клава стояла нахохлившись, подняв воротник шубки, смотрела ей вслед.

Вечером Мирон Григорьевич спросил:

— Нина, долго это будет продолжаться?

— Потерпи еще немного.

— У меня нет причин волноваться?

— Никаких причин нет. Никаких! — Нина хотела его обнять, но Мирон Григорьевич резко отстранился.

9

С Певуновым вот что происходило. Он стал будто невменяемым. Сигналы внешнего мира доходили до его сознания смутно, сквозь какую–то темную пелену. Боль и возможность будущих страданий перестали угнетать его разум, зато все тягостнее вспухало в нем ощущение вины. Недвижным его телом завладели бесы раскаянья. Воспоминания терзали душу. Он с ужасом сознавал, что нет, пожалуй, человека, перед которым бы он так или иначе не был виноват. Он изуродовал жизнь Даше, постаревшей, безответной супруге, ничего хорошего не сделал для своих дочерей. Он часто бывал груб и заносчив со своей покойной матерью, и эта вина уже вообще никак не восполнима.

Он провинился и перед Ларисой, в сущности, научив ее торговать любовью. Но более всего он в ответе перед собственной жизнью, прожитой зряшно и оставившей во рту привкус желудочного несварения.

Когда Певунов бодрствовал, то чаще всего теперь думал о Нине Донцовой, ибо именно с ее приходом начались его душевные терзания. «Что я для нее такое — изувеченный, больной человек? — думал Певунов. — Какие чувства могу вызвать в молодой женщине, кроме отвращения и жалости. Зачем же изо дня в день она ходит ко мне, и кормит с ложечки, и приносит дорогую еду, и внимательно выслушивает болезненные, бредовые речи?.. Она ходит сюда единственно потому, что в ее темноволосой головке и в нежном сердце есть то, что выше любви и смерти — сострадание. Других объяснений нет, и, наверное, это самое высокое человеческое свойство.

А вот я никогда не испытывал сострадания, — размышлял дальше Певунов, — хотя некоторых жалел. Жалел не убогих, а чаще — обманутых и сбитых с толку, и жалость всегда смешивалась во мне с ощущением собственного превосходства. Как же важно, что есть и такие, как Нина, у которых душа устроена деликатно и возвышенно».

В последнее время он часто возвращался мыслями к одному эпизоду, казалось, навеки похороненному в потаенных глубинах памяти. Певунов был молод, учился в техникуме и встречался с девушкой по имени Александра. Она работала укладчицей на картонажной фабрике. У нее было образование — четыре класса. Ее волосы, не поддающиеся гребню, отбрасывали на бледное лицо золотистое сияние. Сережа Певунов учил ее целоваться в укромных уголках городского парка. Она подчинялась ему во всем с какой–то болезненной торопливостью. Каждое его движение воспринимала как приказ, и не было случая, чтобы возразила ему хоть словечком. «Ты мой кумир!» — шептала она Певунову, томясь от жара незамутненной рассудком страсти. Ее преданный, ждущий взгляд поработил его душу. С ним было то, что называют первой любовью. Однажды, когда Сережина мать работала в ночную смену, он привел ее домой и напоил чаем с бубликами. Он рассказывал ей о своем отце, который погиб в начале войны. Он подвел Александру к топчану, над которым висела фотография отца. «Ты похож на него, Сережа», — с благоговением заметила девушка. На этом топчане они стали мужем и женой перед богом. И юный улыбающийся отец любовался со стены их любовной схваткой. «Мы поженимся, у нас будут дети», — сказал Певунов Александре, чтобы ее утешить. Александра не нуждалась в утешениях. По первому его знаку она готова была броситься в омут. Он говорил ей, что скоро выучится и станет уважаемым человеком. Купит себе двухэтажный дом на берегу моря, разведет сад, где будут резвиться их дети, имя его прославится на всю страну, — многое еще произойдет, но одно останется неизменным: ночами они будут лежать с Александрой в обнимку, ласкать и нежить друг друга… Через два дня он познакомил Сашеньку с матерью, представил ее как невесту. Вечер тот удался. Они ели разваристую картошку с селедкой, пили шампанское и много смеялись. Александра из кожи вон лезла, дабы угодить его матери. Возбужденно рассказывала, как вкусно умеет готовить сибирский борщ, как в прошлом году связала брату свитер и все подумали, что это магазинный, как любит хлопотать по хозяйству. Мать кивала ей, жалостливо как–то улыбаясь, и изредка взглядывала на сына затуманенными глазами. Он проводил Сашеньку домой и на прощанье заметил, что не худо бы и ему представиться ее родителям. «Да, да!» — воскликнула Сашенька, быстро, жадно прижалась к нему и убежала.

Он шел домой умиротворенный, как человек, удачно закончивший наиважнейшее дело. Швырял через заборы палки в сторожевых собак, и неистовый лай сопровождал его, как гул триумфального оркестра.

Мать не спала, поджидала его.

— Ну как, мама? Как тебе Сашенька? — спросил, не умея согнать с лица торжествующую ухмылку.

— Хорошая девушка, — с грустью ответила мать. — Я вижу, хорошая. А ты знаешь, кто ее отец?

— Он столяр. Но я с ним незнаком. Какая разница!

— Есть разница, сынок. Ее отец — Афонька–кривой…

Сергей смотрел на мать в недоумении, словно не сразу понял, что она сказала. Но сразу же его охватил ледяной озноб. Афонька–кривой был известный алкоголик, посмешище для всего города. Он был не просто алкоголик, он был юродивый. Трезвым его не видел никто, а пьяным и дурным — все от мала до велика. Извивающийся вьюном, гримасничающий человек в коричневом допотопном полупальто, с сизым бельмом вместо левого глаза, Афонька–кривой появлялся в магазинах, пивных и ораторствовал. Смысл его бредовых речей был невнятен, кривляния отвратительны. Он давился собственным криком, лицо его искажалось уродливыми судорогами. Это был не человек, а карикатура, им пугали непослушных детей. В пивных он выклянчивал у посетителей остатки пива, глоток вина. Иногда его угощали для забавы, иногда прогоняли. Много раз жестоко избивали. Время было бедовое, послевоенное. Люди легко зверели. Сам Афонька–кривой дурел от одной рюмки. Пьяный читал стихи. Это тоже было мерзкое зрелище. Корчась всем телом, скаля голубоватые десны, он с воем цедил какие–то бессмысленные ритмические фразы. За это получил еще одну кличку — поэт–вольнодумец. Случалось, на месяц–другой его забирали в психиатричку и выпускали, в очередной раз убедившись в его неизлечимости.

— Откуда ты знаешь? — спросил Сергей у матери.

— Я с ее матерью дружила. Померла она как пять годов. Не сдюжила.

— Подумаешь! Я же не на нем женюсь, — приободрился Сергей, а в голове звонкие молоточки выдалбливали: «Афонька–кривой! Афонька–кривой!»

— Она хорошая девушка, — повторила мать…

На другой день он не пошел на свидание к Александре. Был как в угаре. «Она меня обманула! — думал он. — Почему не сказала про отца, если действительно любит? Хотела женить на себе обманом? И у нас родились бы слабоумные дети. Я слышал: это передается по наследству». Ему было муторно. Сергей чувствовал себя человеком, которому вместо золота всучили кусок дерьма. Задним числом он во всех ее поступках и словах находил корысть и надувательство. Своей податливостью, торопливыми ласками Александра попросту усыпляла его бдительность, пудрила ему мозги. С его помощью хотела вырваться из–под опеки полоумного папаши. Ни о какой любви не могло быть и речи. Он устраивал ее, потому что был слеп. Только и всего. Пытаясь озлобить себя против Александры, он все представлял шиворот–навыворот, не было такой малости, которую его воображение не извратило бы и не поставило ей в упрек. Буквально за сутки Александра из желанной возлюбленной превратилась в его глазах в гнусное чудовище, занятое тем, чтобы половчее его обмануть. Угольки нежности еще не потухли в нем, тлея, просачивали жар сквозь корку подозрительности и отчуждения, принося невыносимую боль. Он писал ей записки, но тут же рвал их, потому что ничего не удавалось высказать на бумаге.

Через несколько дней встретил Александру около техникума. Она поджидала его у булочной, мерзла в своем куцем, стареньком платьишке. У нее был вид побитой собаки. Догнала его и молча засеменила рядом. Сергей не мог говорить, горло перехватил спазм. С изумлением он чувствовал, что сейчас расплачется или схватит ее в охапку и начнет целовать бледное, изнуренное личико и умолять о прощении.

— Что случилось? — спросила Александра дрожащим голосом. — Что случилось, Сережа? Ты пропал и не приходишь. Я боялась, ты заболел.

— Я здоров, — выдавил Певунов.

— Почему же тогда…

Сергей схватил ее за руку и увлек в подворотню, прижал к стене, заставляя не опускать голову, спросил, тяжело дыша:

— Кто твой отец?

Было так, будто он ударил ее наотмашь по затылку. Лицо ее мгновенно исказила судорога страдания, неуловимо напомнившая дикие гримасы Афоньки–кривого. Сергей опустил руки и отступил на шаг.

— Да, — произнесла она с натугой, — он мой отец. Я боялась сказать тебе, боялась тебя потерять. Мне стыдно было. — Внезапно голос ее наполнился упругой высокой нотой. — Я жалею теперь об этом, Сережа. Он хороший несчастный человек, и я люблю его. Никогда его не оставлю. Он мой отец!

Она уходила незнакомой, прихрамывающей, старушечьей походкой — и не оглядывалась. Он загадал, если оглянется, они помирятся, он все ей простит, и они отправят Афоньку–кривого в самую лучшую больницу в Москве, где его непременно вылечат. Но она не оглянулась. Заплетающимся шагом уходила она из его жизни, чтобы вернуться в нее много лет спустя убийственным укором. Первая любовь стала его первым предательством. Он не побежал за Сашенькой, не догнал, не осушил ее слезы поцелуями. Он ничего не сделал для нее, упивался своим раздражением, лелеял поруганное, как ему казалось, мужское достоинство. Пожалуй, тогда он был более глуп, чем подл. Трудно судить человека, палимого горячкой первой любви. Неизвестно, кому из возлюбленных больнее: тому, кого предают, или тому, кто предает. Вскоре Певунов стороной, от подруг узнал, что Сашенька уехала из города, вроде куда–то завербовалась. И Афонька–кривой с той поры исчез, скорее всего она забрала отца с собой, хотя был и другой слух, будто по пьянке тот полез в море с намерением уплыть в Турцию — и утонул. Певунов даже не попытался выяснить, куда она уехала. Страсть его быстро остыла, видно, не так уж была и сильна. Он был благодарен Александре за то, что она своим отъездом избавила их обоих от ненужных треволнений.

Позор своих тогдашних мыслей он, оказывается, носил в себе все последующие годы и ощутил их убийственный яд только теперь, лежа на больничной койке, парализованный, унылый и бессильный что–либо изменить. «Можно дать запрос, — утешал себя Певунов, — можно попросить Нину, она все разузнает через адресный стол…» Впрочем, зачем себя обманывать? Он давно забыл фамилию своей первой возлюбленной. Да и что толку, если бы вспомнил? Что мог он сказать ей, и кому сказать? Той Сашеньки, трепещущей от его прикосновений, больше не было на свете; она осталась в жуткой невозвратимости прошлого, к ней не докричишься. Напишешь письмо, и его, возможно, прочитает другая женщина, пожилая и невозмутимая, наверное, чем–то похожая на прежнюю Сашеньку, но другая, и, как бы она ни отнеслась к его раскаянию, она не сумеет снять чугунную тяжесть с его души. Увы, нельзя поправить прошлое, как нельзя заглянуть в будущее. В сущности, и то и другое — мираж, пустая игра воображения, реален лишь текущий миг, но и он неуловим и напрасен: не успеет человек сосредоточиться на чем–то, как глядишь — все вокруг иное, и он сам другой, а то, что сию секунду мнилось прочным и самоценным, кануло в реку времени, куда никому не дано ступить дважды. Не есть ли вся жизнь всего лишь суматошная погоня за призраками, подхлестываемая болезненным желанием изведать в будущем то, что уже случалось в минувшем, перетащить за собой туда ежеминутно утрачиваемые молодость, азарт и удачу?

Изнурительными были предутренние часы, когда серое пятно дня, отсеченное коротким сном, как бы заново вливалось в окно мерцающим сумраком рассвета. Певунов лежал с открытыми глазами, боясь пошевелиться, боясь глубоко вздохнуть и стронуть с места заледеневший за ночь металлический стержень в спине, и со странным чувством вслушивался в сонное покашливание старика и нечленораздельное бормотание Газина. Он догадывался, что Исай Тихонович общается сейчас ненаглядной покойной супругой Авдотьей, отдает ей важные распоряжения, а Газин, смеясь от собственной удали, гоняется по асфальту за длинноногими красавицами — и желал им как можно дольше не просыпаться. И вот однажды под утро ему было блаженное видение, будто дверь в палату растворилась и вошла Александра. Певунов не удивился ее приходу и тому, что она ничуть не изменилась с их последнего свидания возле булочной, приветливо указал ей на стул.

— Здравствуй, Сашенька! Это хорошо, что ты меня навестила. Значит, не обиделась. А и то — какая моя особая вина? Молод был и легковерен.

Александра глядела на него с улыбкой, не поправляла упавшую на лоб челку. Видно было, что торопится и заглянула к нему на минутку. Она это и подтвердила:

— Я бегу, Сереженька. Меня там ждут. Как ты себя чувствуешь? Не озорничаешь больше? Смотри! Мне никогда не дарил цветочки, а для какой–то Лариски не поленился на скалу залезть. Разве она тебе так уж дорога?

— Не дорога нисколько, Сашенька, что ты. Сам не знаю, как получилось, видно, судьба… Сама–то как? Как Афонька–кривой здравствует?

Александра покачала головой:

— Он не Афонька, а Афанасий Петрович, У него медаль за оборону Москвы. Это злые люди прозвали его Афонькой, а ты им потатчик.

— Но он же придурочный! Помнишь, как он придуривался?

Александра наконец поправила волосы. Лицо ее искрилось смехом, как электричеством.

— Папа был великий обманщик, Сережа. На самом деле он никакой не придурочный, а, наоборот, очень умный, добродушный человек.

— Зачем же притворялся?

— Так надо! Ты уже должен понять. Кому–то обязательно надо быть придурочным.

— Это да, — согласился Певунов. — Я и сам притворяюсь парализованным, а в действительности здоров. Возьми меня с собой, голубушка!

— Не могу. Да тебя и не выпустят отсюда.

Певунов пригорюнился. Она права: его не выпустят, пока не искромсают на части. Его выпустят отсюда разве что по частям.

Он задумался и не заметил, как она ушла. Он вспомнил, что скоро Новый год, самый веселый и безобидный праздник, когда принято делать подарки. Сумеет ли Данилюк обеспечить город товарами? Как встретят Новый год без него Даша и Алена? Надо написать им ласковое письмо и отправить заранее, чтобы успело дойти. Почта перед Новым годом перегружена, письма идут долго. Может быть, стоит написать и Ларисе? Или хотя бы послать ей телеграмму. А лучше всего перевести ей рубликов сто — то–то будет ей радость. Прошлый Новый год Певунов встречал в кругу семьи, собралось много гостей, приезжала Полина с мужем, веселились до утра, пели песни, плясали, славно разговаривали. Он подарил жене платиновые клипсы с камушками, а дочери — фирменный джинсовый костюмчик. «Папочка, какой ты хороший, какой добренький!» — вопила Алена, исполняя вокруг него танец осуществленной мечты. Он старался не баловать дочерей… Мог ли он представить, что не пройдет и года… Пришло время расплаты за легкую жизнь, пришло…

На обходе доктор Рувимский сообщил, что операция назначена на понедельник, то есть через два дня на третий.

— Два дня, значит, осталось блаженствовать? — улыбнулся Певунов.

— Не стоит так шутить, — Рувимский перед ответственными операциями становился суеверен. На его счету было много удач и много смертей. Он всегда помнил об этой статистике.

В Певунове он до сих пор не мог разобраться, и это действовало ему на нервы. Доктор Рувимский стремился упростить для себя больного, низвести его по возможности на уровень простейших функций, чтобы не отвлекаться во время работы.

Он раз подсел к Певунову на кровать.

— Как спите? Без снотворных спите?

— Сплю отменно, — усмехнулся Певунов. — До того разоспишься, что наяву сны снятся. К чему бы это, доктор?

— Я в сны не верю, — сказал Рувимский с большой силой отрицания, точно его могли заподозрить в обратном. — У вас тут компашка собралась с мистическим уклоном, доложу я вам. Надо бы вас, конечно, расселить, пока не поздно. Пока вы секту не организовали за спиной медперсонала. Вся надежда на Газина. Вам, Леня, ничего наяву не снится?

Газин обрадовался возможности побалагурить с таким партнером. Тем более у него накипело:

— Самый вредный — вот этот дед. Как проповедник потусторонних явлений. Он, Вадим Вениаминович, накурится по две пачки в день, а после напрямки выходит на связь с привидениями. Пугает нас с гражданином Певуновым, а также отбивает веру в великую силу медицинского лечения. Но я с ним борюсь беспощадно, как материалист и бывший член ДОСААФ.

Исай Тихонович засопел, но сдержался. Последнее время он редко отвечал на выпады Газина, раз и навсегда разочаровавшись в его умственных способностях. Певунов, напротив, нравился ему корректным обращением и внушительной неподвижностью, но потолковать с ним редко удавалось, ибо тот большей частью притворялся спящим.

Рувимский не отводил взгляда от лоснящегося улыбкой Певунова. Как–то затормозился на его лице, не мог оторваться. Это было не очень вежливо. Глаза Певунова, покрасневшие, с маленькими точечками зрачков, в отличие от многих виденных им глаз больных, ничего не сообщали, а, скорее, наоборот, занавешивали сущность этого человека. Они были безразличны, как бумага.

— Вы не волнуйтесь, доктор, — успокоительно произнес Певунов, — я кролик доверчивый.

Рувимский поднялся рывком и ушел, не сказав ни слова.

— Ходют, принюхиваются, — недовольно заметил Исай Тихонович, — верно ты сказал, Сергей Иванович, все мы для их кролики. Ох пора мне, видно, домой подаваться! Погостил, и будя. Не божеское это дело тут без толку валандаться. Да и телевизор второй день поломатый, починить некому… Пожалуй, погляжу, как они с тобой обойдутся, да и отправлюсь. А то, того гляди, самого на стол уволокут.

— Дремучий ты все же старик, — разозлился Газин. — Тебя лечат, обследуют, кормят бесплатно, а ты вместо благодарности их же и хаешь. Это по–божески? Тебя что, силой сюда привели? Под конвоем?

— Зачем под конвоем, сам пришел. Скучно дома–то, вот и пришел. Однако пора и честь знать. Давеча и Авдотья указала: собирайся, мол, старый, до хаты. Там, може, газ не выключен. Рази я помню? Опять же имущество без присмотру.

— О-о! — взревел Газин. — Ты меня, дедушка, введешь в грех. Я на тебя в газету напишу, не иначе.

— За что же ты про меня напишешь? — заинтересовался старик, подпоясывая халат домашним ремешком: он собрался на лесенку к друзьям–никотинщикам.

— Как ты государство обманываешь и чужое место в больнице занимаешь. Про все твои хитрости напишу.

— Ты своей писулькой лучше сопли подотри, — посоветовал Исай Тихонович от порога и шустро удалился.

Вечером, как обычно, заглянула Нина, но пробыла недолго. Ей надо было поспеть в школу на собрание. Она накормила Певунова салатом из кальмара и мясным пирогом. Певунов сказал ей, что операция будет в понедельник, и попросил не приходить ни в субботу, ни в воскресенье.

— Почему это? — удивилась Нина. — А кто же вас накормит?

— Сам накормлюсь.

Певунов улыбался отрешенно, и Нина поняла, что ее больничная служба кончается. Уходя, поцеловала Певунова в лоб.

Он хотел поскорее остаться один. Казалось, никогда прежде у него не было столько свободного времени, как в этой мертвой заводи, и все–таки его не хватало, чтобы обдумать что–то важное, что–то такое, без чего не имело смысла жить дальше. Он напряженно ждал, пока угомонятся и уснут товарищи по палате. Луч электрического света, торчащий из–под двери, как желтое широкое лезвие, дал его мыслям неожиданное направление. Он стал думать о себе в третьем лице. Отстраненно. Как будто сочинял забавную историю.

Выкатился человечек из утробы матери, как колобок, думал он. Поначалу натыкался колобок все больше на папочку да на мамочку и получал в зависимости от разумности своего колобкового мельтешения то легкие затрещины, огрублявшие его ушки, то ласковые поглаживания, придававшие блеск его щечкам. Папочка и мамочка лепили из колобка свой образ и подобие, но ничего путного вылепить не могли, потому как собственный облик толком не представляли. Да и лепка велась от случая к случаю, к тому же и все другие, кто встречался с колобком, пробовали его притиснуть, ущипнуть, заострить, выровнять и так далее, и каждый на свой лад. Но тут время первой обминки истекло, колобок затвердел, стал дерзким и неуступчивым. Успел к тому же кто–то вдолбить в его башку, что на свете полно охотников его, колобка, слопать. То есть внушил ему то, что у грамотных людей называется инстинктом самосохранения.

Прокатился колобок по школе, выкатился на дорогу жизни и все оглядывался, все остерегался — не слопают ли невзначай. Поначалу вслепую оборонялся, кулачками из теста в разные стороны размахивал — отойди, мол, от меня, зашибу! — после, когда кой–какой умишко в колобке запекся, стал приглядываться и прикидывать и понял вдруг, что легче всего уберечься — это куда–нибудь повыше залезть, где враждебных тварей поменьше, а обзор поширше. Покатился колобок в гору. Никому по пути не поддался: ни волку, ни медведю, ни зайцу. Никто за ним угнаться не мог — уж больно быстро катился. Только время за ним угналось. Пока на горушку выкатился, затвердел окончательно, да так затвердел, что с боков крошки осыпаться стали. Тут бы ему и угомониться, задуматься — жизнь не вечна. Куда там. Такой он еще себе лакомой добычей казался, что успевай лишь отмахиваться. С горушки отмахиваться сподручней оказалось, да и кулачки у него как костяные сделались, силой налились, теперь и сам в азарте иной раз зацеплял неповоротливых колобков помельче рангом. Многих с ног посшибал для забавы. И вот тут по мудрой сказке самый раз было появиться Лисе Патрикеевне. Она и появилась, откуда не ждал колобок. Из потайных уголков выползла не могучим звериным оскалом, а глиняной немощью. Опомнился колобок, да поздно. Вместо сладкого теста посыпалась из прорех гнилая труха. Истлел бедный вертухайчик, так и не познав, чего боялся, почему кусался, на какую вершину стремился. Только и на ум пришло, что никто на него, в сущности, никогда не зарился, а сам он себя скушал до сроку. Собственными кишками подавился…

В воскресенье приехала Дарья Леонидовна. Он ее не ждал и вполне мог принять за фантом, тем более что дремал с открытыми глазами, переваривая обед; но он жену признал, а она его нет. Даша уточнила:

— Это ты, Сергей?

— Я, Дашенька, конечно, я. Кому же еще быть.

Дарья Леонидовна присела на краешек кровати, сумку с гостинцами держала на весу между ног. Исай Тихонович спал, Газин читал детектив с отсутствующим видом. Певунов почти физически ощущал отчужденность, пролегшую между ним и женщиной, с тревожным любопытством оглядывающей палату. Это не жена приехала к горячо любимому, больному мужу, а мало знакомая дама заглянула отдать долг вежливости попавшему в беду соседу. И напрасно заглянула. Им нечего было сказать друг другу. Так думал Певунов, но не так думала Дарья Леонидовна. Слова раскаяния и обиды бродили в ней, как вино в бочке, распирали грудь, но она сдерживалась, потому что рядом посторонний человек читал книгу.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила наконец то, что положено спрашивать в больнице.

— Вполне здоров, — ответил Певунов. — Но двигаться пока не могу, ноги отнялись. Завтра операция.

Дарья Леонидовна рассказала домашние новости. Алена совсем разболталась без отца, плохо занимается и допоздна гуляет с подружками. Каждый день кто–нибудь звонит и справляется о нем, чаще других Василий Васильевич и секретарша Зина. Но она не знает, что им отвечать, он ведь ей не пишет. В этом месте голос жены странно просел, и Певунов поспешил объяснить, что писать не о чем, каждый день одно и то же. Дарья Леонидовна распаковала сумку и с ненужной поспешностью уставила тумбочку баночками и свертками. На Певунова пахнуло родными запахами. Он с усилием сглотнул кислую слюну.

— Ты где остановилась, Даша?

— У меня номер в «Спутнике». Василь Василич забронировал.

— И долго думаешь пробыть в Москве? — Он сам подивился этакому светскому, бодряческому своему тону. Так он прежде не разговаривал с женой. Он не мог вспомнить, как они разговаривали раньше. Во всяком случае, попроще.

Даша, не отвечая, с испугом всматривалась в серое, будто покрытое инеем, лицо мужа, краска хлынула к ее щекам. Все заготовленные слова забылись. Какая–то чудовищная сила охватила ее сзади за плечи и согнула к нему на грудь. Она упала на мужа и руками нащупала не упругость живого тела, а каменную твердость. Мужа заложили в гипсовый кокон, как гусеницу.

— Ой! — выдохнула она. — Ой, Сережа, что же теперь будет?!

— Перестань, Даша!

— Ой, Сережа, родной, прости меня! — Она запричитала, как ножом заскрипела по стеклу. — Ой, прости! Я тебя прощаю, и ты прости. Ни в чем не виновата, но прости! Дорогой мой!

Певунов беспомощно скосил глаза на Газина, легонько гладил бьющуюся в истерике жену по волосам, его затошнило, и стержень в спине глубоко ворохнулся. Он не хотел, чтобы она приезжала, и вот она приехала, теперь добра не жди.

— Перестань, Даша! — повторил он. — Стыдно! Глупо!

Она подняла набухшее и размокшее лицо, похожее на картонную маску, с темной щелью рта, с красным приклеенным носом. «Кто это?» — подумал Певунов. Исай Тихонович сидел на постели и взирал на всю эту сцену с сочувствием. Со сна ему мерещилось, что в палате пожар, но он быстро разобрался в происходящем. Он встал, внушительно дряхлый и худой, в обвисших кальсонах, налил в чашку воды и подал Дарье Леонидовне:

— Вы зазря так убиваетесь, гражданочка, — сказал он. — Бывают случаи — и не такие поправляются. А помрет — значит, господня воля. На то она и больница, чтобы в ней людям помирать под надзором.

Даша попила водицы, улыбнулась старику. Улыбка вышла жалкая, натужная.

— Такие операции, как у вашего супруга, — подал голос Газин, — тутошние доктора щелкают вроде орешков. Они их за операции не считают. Это процедуры. Другое дело — ногу оттяпать.

Дарья Леонидовна и Газину послала вымученную улыбку–гримасу. Три дня назад она разговаривала с Рувимским по междугородке. Тот сказал, что операция нешуточная, но шансы на успех есть. Слышимость была плохая, переспрашивать Дарья Леонидовна постеснялась, многих слов вообще не разобрала. Повесив трубку, долго сидела у аппарата, представляла мужа мертвым. Она и раньше не раз прикидывала, как останется жить вдвоем с Аленой, хуже или лучше будет такая жизнь, чем тоскливые будни при гулящем муже. Она пришла к мнению, что будет легче и ей, и дочери. Первое время погрустят, конечно, с непривычки, а потом все образуется. Страшась и негодуя на самое себя, грешную, коварную бабу, Дарья Леонидовна забиралась в мыслях и дальше. Она думала, что сорок пять лет для женщины еще вовсе не старость и, может быть, на склоне лет ей повстречается человек, который сумеет полюбить ее одну и даст ей счастье. Этому неясному пока человеку придется с ней не очень вольготно, потому что она будет требовательна и горда. Зато она через край напоит его сладкой отравой безумных ласк. Тело ее томилось от предвкушений. Жалко, что Сергей не узнает, как она желанна другому, как много он потерял в своем старческом ослеплении какой–то молодой сучкой… Дарья Леонидовна шла в ванную. Там она разглядывала себя в большом настенном зеркале, тщательно, подолгу массажировала живот, ноги, разминала складки на бедрах. С дерзкой усмешкой спрашивала мужа: «Ну, видишь? Ну — что?!» Много раз в воображении она торжествовала над мужем, много раз отвергала его мольбы, куражилась над ним, мстила, но иногда прощала, уступая его раскаянным воплям. И вот она впервые отчетливо, как бы въяве, представила Сергея умирающим. Он лежал, вытянувшись, на узкой железной кровати, окруженный чужими людьми, глаза его тщетно искали вокруг хоть одно дорогое лицо. Ему было безрадостно умирать, не пожав родной руки, не услышав прощальных добрых слов. Дарья Леонидовна вскрикнула, точно кто–то безжалостно раздвинул пальцами ее грудную клетку и сдавил сердце. Несколько раз глотнула воздух, почему–то застревающий в гортани, не доходящий до легких, схватила телефонную трубку и набрала номер вокзала. Ночным поездом она выехала в Москву.

— Иди, Даша, — мягко попросил Певунов. — Ступай в гостиницу, отдохни. Погуляй по Москве. Сколько ты не была в столице? Кажется, лет десять назад мы с тобой ездили?

— Ты прости, Сережа, мою… это от нервов.

— Ничего. Все будет отлично. Не волнуйся.

Она видела, что ее присутствие тяготит его. У него на лице застыло так хорошо знакомое ей выражение: будто он что–то забыл и пытается вспомнить. Она подумала: «Он меня уже никогда не полюбит, как прежде. Это конец!» У нее не было сил подняться.

— Я, наверное, зря приехала? — спросила она.

— Что ты, я рад. Но мне надо выспаться перед операцией, понимаешь?

— Ты правда рад?

— Еще бы! — бодро соврал Певунов.

— Он о вас много рассказывал, — неожиданно вмешался Газин каким–то заунывным голоском. Ему бы и не вмешиваться, а он вмешался. Но, оказалось, удачно. Дарья Леонидовна с благодарностью взглянула сначала на него, потом на мужа.

— Я еще вечером загляну, хорошо?

— Не стоит, Даша, ей–богу. Разные предоперационные процедуры, ты же понимаешь.

— Тебе виднее, Сережа. Я буду завтра за тебя молиться! — Чуть помешкав, все же решилась коснуться его щеки губами.

Дежурила медсестра Кира. Уразумев, что видит перед собой законную супругу Певунова, она сделалась недоброжелательной. «Прискакала, голубушка!» — подумала с осуждением. Дарья Леонидовна заговорила с ней больше от тоски, нежели из необходимости что–либо выяснить. И лучше бы не заговаривала. Поначалу на вопросы Кира отвечала односложными «да», «нет», но, когда Дарья Леонидовна осведомилась, не нужно ли завтра принести что–нибудь особенное, Кира выпалила уже с откровенным раздражением:

— Не утруждайтесь, гражданочка. Вашему мужу все необходимое исправно приносят.

— Кто?

— Вам лучше знать. Молодая женщина, красивая такая. Наверное, родственница ваша?

Дарья Леонидовна услышала как бы звук воды, текущей из прохудившегося крана, руки и ноги ее налились истомой. Она уходила из больницы, точно волоча на себе мешок с камнями. «Неужели? — думала она, осторожно нащупывая стук сердца под левой грудью, — Не может этого быть. Он не смеет! За что? Это больше, чем предательство. Это же изуверство какое–то. За что?» Она понесла свои стенания по московским улицам, и прохожие с любопытством оглядывались на прихрамывающую женщину в норковой шубе, по виду более чем обеспеченную, ухоженную, но тем не менее издающую тоскливые звуки, похожие на подвывание голодной собачонки.

Ближе к вечеру Певунова охватило необычайное возбуждение: он перешучивался с Газиным, задирал Исая Тихоновича, у сестры Киры выпрашивал мензурочку спирта, уверяя, что будет им растираться. Громким голосом предложил хором спеть перед сном «Катюшу». Его не поддержали, и Исай Тихонович кстати припомнил супругу Авдотью.

— Супружница моя тоже перед тем самым, как отбыть, такая суматошная сделалась, — сказал, ни к кому не обращаясь. — Все по квартире до ночи летала — шнырь, шнырь. Я ей говорю: «Чего тебя дьявол колобродит, ложись уже!» А она хохочет, как хмельная. Той ночью и отмаялась.

Утром Кира заставила его выпить три таблетки и сделала укол, от которого у Певунова вскоре неприятно пересохло во рту. За ним пришли две незнакомые медсестры и мужчина–санитар. Они раздели Певунова и перевалили на каталку. Сергей Иванович как мог помогал им руками. В операционной его поджидал Рувимский. До погружения в наркоз они успели немного поболтать.

— Ну как? — спросил Рувимский командирским тоном.

— Лучше некуда, — ответил Певунов, выискивая в уже тускнеющем свете врача и старательно ему улыбаясь.

— А будет еще лучше, — заверил Рувимский. — Вопросы имеются?

У Певунова был вопрос, и он его задал, преодолевая неловкость:

— Скажите, Вадим Вениаминович, по–вашему, в чем смысл жизни?

Рувимский подмигнул анестезиологу, ответил сразу, будто заранее готовился:

— По–моему, в своевременном хирургическом вмешательстве.

Певунов лежал на животе, руки его охватили зажимы. В таком положении ему трудно было поддерживать беседу.

— У вас какой–то утилитарный подход, доктор. Смысл жизни не может быть в чем–то конкретном. Он шире.

— Ну, ну, допустим, — согласился Рувимский с горной высоты. — После поговорим, Сергей Иванович, сейчас не успеем…

— Очень жаль! — буркнул Певунов. Последним его осознанным желанием было слезть со стола, такого неудобного и узкого, и выйти в коридор покурить. Потом был мрак.

10

Миновало полгода. Певунов долечивался в одном из привилегированных санаториев в Прикарпатье. Стояло на редкость душное лето, похожее на вечность. Четырехэтажное здание санатория окружал многомильный парк. Вдоль аллей повсюду были натыканы игрушечные беседки с резными стенами и крышами в виде мухоморов. В парке во множестве водились белки и жил прирученный лось по имени Тимофей. На призывный свист Тимофей высовывал из кустов рогатую башку, надеясь раздобыть что–нибудь вкусненькое. Совсем рядом выпячивались в дымке бугристые силуэты Карпат. В ясные утра горы казались нарисованными коричнево–зеленой краской на небесной голубизне. Певунов целыми днями бродил по парку, опираясь на трость, нежился на солнышке, любовался пейзажем, а когда его никто не мог видеть, пытался даже бегать.

Публика в санатории собралась разношерстная, расспросы о том, кто и как сюда попал, считались не вполне приличными.

Певунову повезло с соседом по палате. Куприянов Михаил Федорович, полковник в отставке, был человек замкнутый, изысканно вежливый, они с Певуновым с первого дня почувствовали друг к другу взаимную симпатию. Полковник осенью пережил второй инфаркт.

— Вам тут понравится, — уверил он Певунова. — Я тут почти каждый год «реабилитируюсь» — отличное место. Кормят сносно, обслуживание на высоком уровне, а главное — настоящих больных раз–два — и обчелся. А то, знаете ли, отдыхать в обществе инвалидов — тяжкое испытание.

— Но ведь это санаторий?

— Да, санаторий. Но лечатся здесь в основном от затяжного ничегонеделания. Вы обратили внимание, как здесь много скучающих пожилых дамочек?

— Трудно не заметить. А кто это?

— Бог его знает. Жены и родственницы чьи–нибудь. Нуждаются они в санаторном уходе не более, чем гренадеры. Я склонен думать, не они здесь отдыхают, а кто–то там дома от них отдыхает.

В глазах полковника мелькнула смешливая искорка. Певунов улыбнулся в ответ. Ему нравились люди, которые шутят, имея за плечами два инфаркта. Он лишь опасался, что полковник ночью станет храпеть, но, оказалось, Михаил Федорович спал тихо, как девушка, и только иногда поскрипывал во сне зубами. В столовой они заняли общий столик. Третий с ними сидела драматическая актриса Ирина Савчук, женщина лет сорока пяти. Представляясь, она назвала себя Ирой, а на вопрос об отчестве досадливо поморщилась: «Неужели я такая старая?» Четвертый сотрапезник, юный атлет Виктор, появился за столом всего один раз, потом его прибор всегда оставался нетронутым, где он питался — неизвестно. Но и один совместный обед с атлетом Виктором оставил неизгладимое впечатление. Этот малый был, пожалуй, здоровее всех здоровых парней, которых Певунов встречал когда–либо. Он смолотил три тарелки борща и выпросил у разносчицы два добавочных шницеля, уверяя, что он малокровный и ему положено. Победительно гогоча, рассказал парочку анекдотов такого свойства, что после каждого актриса Савчук вынуждена была делать вид, что уходит из–за стола, и кокетливо просила: «Мужчины, скажите же что–нибудь этому юному наглецу!» Атлет заливался так, что посуда дребезжала на соседних столиках.

— Вы, молодой человек, не долежали в психиатричке. Рано выписались, — вежливо попенял ему Михаил Федорович.

Виктор размышлял над его словами минут пять, потом сказал, хохоча пуще прежнего:

— А ты остряк, дед, ей–богу, остряк!

Впоследствии, когда они обедали и ужинали втроем, вопрос здоровья исчезнувшего Виктора стал предметом их ежедневных шутливых соболезнований. Полковник, скрывавший за внешней мрачностью большую охоту позубоскалить, высказал предположение, что бедного мальчика принудительно погрузили в анабиоз с целью сохранения его бесценной жизни для последующих поколений.

— Какой ужас! — воскликнула Ирина Савчук, не знавшая, что такое анабиоз, и почему–то представившая, что Виктора разрезали на части и рассовали по пробиркам.

Она каждый день радовала взоры мужчин новыми туалетами. Оба наперебой ухаживали за ней, пикировались, красноречиво намекали на возможный в ближайшие дни смертельный поединок, но после застолья бесследно исчезали к немалому удивлению Ирины Савчук. Самолюбие актрисы было задето. Такую непоследовательность она расценила как вызов и однажды прямо спросила, чем занимаются ее дорогие кавалеры.

— Я страдаю, — туманно ответил полковник.

— Где же вы изволите страдать, Михаил Федорович?

— Обыкновенно у себя в номере.

— А вы чем занимаетесь по вечерам, дорогой Сергей Иванович? Тоже страдаете?

— Пишу завещание, — ответил Певунов. Прежде его всегда раздражали чересчур активные дамочки, но Ирине Савчук он был благодарен за ее внимание. В ней было то, чего ему теперь не хватало: неутомимое стремление к приключениям.

— Слушайте сюда! — сказала Савчук. — Отставить хандру. Сегодня вечером я имею честь пригласить вас обоих на коктейль. В восемь вечера. Самоотводы не принимаются.

— А куда приходить? — спросил покладистый Михаил Федорович.

— Ко мне.

— Разве это прилично?

— Не волнуйтесь, дама будет не одна.

— С мужем? — с надеждой спросил полковник.

Ирина Савчук обиделась. От обиды лицо ее помолодело.

— Если вам не подходит мое приглашение…

— Мы придем, — успокоил се Певунов. — Горе тому, кто попробует нам помешать.

По вечерам они обычно играли на террасе в шахматы. По молчаливому уговору они ни о чем друг друга не расспрашивали. Так сладко и томно наплывали с гор прохладные сумерки, что и говорить ни о чем не хотелось. В этот вечер, примеряя перед зеркалом галстук, Михаил Федорович заметил вдруг с какой–то тоскливой растерянностью:

— Куда я собираюсь? Я не должен и не хочу никуда идти.

— Что так?

— Видите ли, после смерти жены я дал себе слово не участвовать ни в каких развлечениях с женщинами. Певунов почувствовал досаду. Он не знал, что сказать. Полковник некстати приоткрылся, теперь им вряд ли будет вместе так легко, как прежде. Некоторые вещи мужчина обязан держать при себе. Эксгумация допустима лишь в особых обстоятельствах и никак не на отдыхе. Мало ли у кого кто умер.

— Давайте не пойдем, — хладнокровно предложил Певунов.

Но Михаил Федорович уже спохватился, уже пришел в себя.

— Нет, нет, неудобно обманывать такую милую женщину. — Глаза его блеснули лукавой усмешкой. — Да и потом я не думаю, что нас ждут какие–то особенные развлечения. Верно?

— Да уж! — с облегчением подтвердил Певунов.

Принаряженные, в парадных костюмах, они прошествовали по коридору, спустились на второй этаж и постучали в дверь Ирины Савчук. Развлечение все–таки их ожидало. Стол был сервирован: фрукты, две бутылки «Твиши», пирожные на бумажных тарелочках, — но не в этом дело. Кроме Ирины Савчук в комнате присутствовала ослепительная блондинка.

— Прошу знакомиться! — представила блондинку Савчук. — Это Элен Кузьмищева, восходящая звезда кино и театра. Она только сегодня приехала. Не робейте, Михаил Федорович, Элен не кусается.

Восходящая звезда привстала и оказалась ростом выше обоих мужчин. Рукопожатие у нее было крепкое, многообещающее. В иные времена Певунов в подобной ситуации естественным образом встрепенулся бы и обнадежился, но сейчас ощутил только слабый укол раздражения, так при виде короткого замыкания привычно вздрагивает ушедший на пенсию электрик.

— Ирина меня опекает, — сказала Элен. — Я не хотела сюда ехать, но она настояла. Впрочем, полезно недельку поскучать на природе. Не правда ли, мужчины? А-а?

Услышав это повелительное «а?», мужчины как по команде опустились на стулья. Элен при разговоре капризно вытягивала пухлые губки, нисколько не сомневаясь, что каждое произнесенное ею слово окружающие воспринимают как подарок судьбы. Ирина Савчук с ревнивым любопытством следила за впечатлением, какое произвела ее юная подружка. Певунов деликатно спросил:

— А не вас, товарищ Кузьмищева, я видел недавно в фильме, название которого запамятовал?

— А они ничего, веселые! — обернулась Элен к подруге. — Хотя немного пожилые для моего возраста.

Ошарашенный Михаил Федорович схватил бутылку и разлил вино по стаканам. Выпили по глотку, обменялись репликами о вкусе вина и о погоде. Ирина Савчук, видя, что веселье не клеится, предложила игру: каждый расскажет самый забавный случай из своей жизни. Все обрадовались, а восходящая звезда Элен заранее захлопала в ладоши, но вскоре выяснилось, что забавное по заказу не вспоминается.

— А что вспоминается? — расстроилась Элен. — Наверное, какие–нибудь фигли–мигли? А-а?

— Мне война вспоминается часто, — загрустил Михаил Федорович.

— Про войну не хочу, — запротестовала Элен, смело кладя руку на грудь полковнику. Это она проделывала уже не первый раз, и Михаил Федорович зябко ежился. — Хочу только про любовь. Давайте я первая расскажу. Вот в прошлом году. Приходит за кулисы один дяденька, чтобы со мной познакомиться. Познакомились. Я вижу, у дяденьки глаза блестят, как у кота Васьки. Я уж все понимаю, как к нам, актрисам, некоторые относятся с цинизмом. А этот, который пришел, работает главным конструктором, так он представился. Но я не верю, потому что вижу — жулик и хвастун. «Что вы от меня хотите?» — спрашиваю его напрямик. Из себя он ничего, приятный внешне и по виду обеспеченный материально. Вы почему отворачиваетесь, Михаил Федорович? Вам неинтересно? Вы не знаете, что будет после.

— Мужчины бывают нахальные, — выручил полковника Певунов. — Но и женщины иногда их самих провоцируют.

— Из–за того, что вы меня перебили, я не буду дальше рассказывать, — заявила Элен и надулась.

Ирина Савчук погладила ее по голове. При этом она смотрела на Певунова. У Ирины Савчук был светлый, ничего не выражающий взгляд. Она сказала:

— Какое ты милое, непосредственное дитя, Элен!

— Хочу купаться! — потребовало дитя. — Мужчины, пойдемте купаться?

— Купаться тут негде, — объяснил Михаил Федорович. — Только в ванной.

— Фу, так я и думала. С тоски помереть! Тогда хочу гулять. Хочу бегать по лунному парку.

— А? — вопросил полковник точно заколдованный.

Все–таки Элен вытащила всех на волю. Беззвездный вечер окутал землю синеватой мглой. Чуть они отошли, как санаторий со светящимися угольками окон показался им повисшим в воздухе. Во тьме, среди парковых зарослей, глухо поскрипывало и шелестело, какие–то ночные твари совершали свои мистические обряды.

— Кто там шебуршится, ой?! — испуганно пропищала Элен, повиснув на руке у Михаила Федоровича.

— Должно, змеи хороводятся.

Элен дико взвизгнула и повлекла полковника вперед. Они мгновенно растаяли в чернильном провале аллеи.

— А действительно, как–то не по себе от этих звуков, вы не находите, Сергей Иванович? — спросила Ирина Савчук, легонько касаясь его руки.

Певунову было не по себе от другого: женщина явно ждала от него определенных действий, аккуратно и умело подводила его к неизбежности этих действий, — его замутило от подозрений. Спать ему хотелось, и больше ничего. Впереди, во мраке раздавались повизгивания и хохот Элен Кузьмищевой.

— Как бы ваша подруга не надругалась над полковником. Он ведь, как и я, очень больной и усталый человек.

— Чем же вы больны, Сергей Иванович? — теперь Ирина Савчук уже властно завладела его рукой.

— Недавно перенес сложнейшую операцию. Чуть не помер. По сей день еле ноги волочу. Надо полагать, недолго осталось куковать на белом свете.

Ирина Савчук вдруг негромко и как–то приглушенно рассмеялась, Певунову сперва показалось, что она закашлялась.

— Чему смеетесь, Ирина? Я что–нибудь не так сказал?

— Ой, простите, пожалуйста!.. Но какие же вы все мужчины, одномерные. Вот вы сейчас идете и думаете про меня: какая наглая баба, пристала и никак не отвяжется. Признайтесь, ну?!

— Да что вы, Ирина!

— Думаете, к сожалению, — Ирина Савчук заговорила как–то по–домашнему доверительно. — К сожалению, у современных мужчин есть основания думать о женщинах плохо. Особенно у тех, кто посещает дома отдыха и санатории. Только зачем же, Сергей Иванович, составлять столь категоричное мнение на основании частных наблюдений. Уверяю вас, есть женщины и женщины, как соседствуют в мире поэзия и грязь.

Она хорошо это сумела сказать, как бы со стороны взглянув на них, бредущих без цели и смысла по темной аллее. Не слова ее, а голос, мягкий и несуетный, проник в Певунова, шевельнул какие–то колесики, что–то в нем задвигалось, захотелось вдруг говорить, говорить — точно нарыв в душе прорвался. Так долго он играл в молчанку — эта ночь его растормошила. Как бы только не пришлось после стыдиться своих откровений. А это бывает.

— Вы правы, Ирина, мы всегда торопимся, делаем поспешные выводы, а жить не умеем и в жизни разбираемся не лучше, чем дети. Вот я действительно недавно был очень болен и одновременно счастлив. Как это совместить — стремление умереть и рядом ощущение радости небывалой? Собирался умирать — как жить заново… Теперь здоров — и пустота. Были мысли, было головокружение и желание понять, теперь — безразличие ко всему. Нырнул, как Иванушка–дурачок, в кипяток, но принцем не вынырнул. Воспоминания расплываются, от них голова болит, точно свинец в нее льют. Не могу припомнить, почему, чем был счастлив. Помню одно лицо — ее звали Нина. Нянчилась со мной, да не со мной, а с тем, счастливым паралитиком, и в ней самой все было счастьем. Вы сказали — поэзия и грязь. Да, да, грязь нам доступна, а поэзия — удел не наш. Кому–то дано, нам — нет. Мы зато в середке, нам тепло и не дует… Простите, Ирина, не знаю, как объяснить, а вот жалко того, что было, до слез.

Ирина Савчук тесно к нему прижалась, и путала шаги, и сбивала его с толку своим ласковым телом. Из всего им сказанного она выловила главное.

— Эта Нина — была медсестра, врач? Молодая, красивая?

— Посторонняя. Совсем посторонняя. Вы не о том подумали, Ирина.

Выжатый излишек сокровенности опустошил его. Он не придумал ничего лучше, как сжать податливые прохладные плечи Ирины Савчук и чуток их потискать. Он ее всю помял немного в своих руках.

— Зачем? — удивилась она, отстраняясь не телом, а дыханием и недоверием. — Вы разве хотите этого?

— Вроде бы.

— Не стоит притворяться, мы оба не очень–то расположены.

— Это иногда отвлекает.

Ирина Савчук холодно рассмеялась, и на ее смех, как на зов, возникла из тьмы тень Элен Кузьмищевой. Тень материализовалась и прохныкала плаксиво:

— А где Михаил Федорович? Я его потеряла.

— Как то есть потеряла?

— Ну да, я спряталась в кустах на минутку, а он исчез. И там кто–то опять шебуршится. Я испугалась очень. Там — плюх–плюх! Может, там колодец, и он провалился… а?

Негромко аукаясь, прошли вперед по аллее, но полковника не обнаружили. В чернильных недрах парка и впрямь что–то сильно хлюпало. Не исключено, что ночные хищники догладывали косточки несчастного Михаила Федоровича.

— Хороший был человек, — грустно заметил Певунов. — Мечтал выздороветь и пожить еще годика три. Придется вам отвечать перед общественностью, Элен. Это ведь вы затеяли ночную прогулку. Если бы не ваши соблазнительные авансы, лежал бы он сейчас в постели с грелкой, живой и невредимый.

Элен не успела запротестовать, из кустов на аллею вымахнуло что–то черное, огромное, похожее на бульдозер, покачалось, пофыркало и с треском кануло обратно. Элен умиротворенно всхлипнула и упала на Певунова. Он бережно опустил ее на траву.

— Что это было — спросила Ирина Савчук, не потерявшая присутствия духа.

— Лось Тимофей балует, — объяснил Певунов, не уверенный, впрочем, что это был лось. — Элен, очнитесь!

Элен тряхнула головой и села.

— Сергей Иванович, спасите меня!

— Что ж, давайте возвращаться. А как же полковник?

— Вы нас с Ириной проводите, возьмете побольше людей и вернетесь. Ой, кто там?!

Ей померещилось. Парк умолк и прислушивался, точно перед несчастьем. Сейчас и Певунов ощутил что–то грозное в дрожащем мерцании ночи. «Куда в самом–то деле подевался Михаил Федорович?» — подумал он. Элен Кузьмищеву они с Ириной чуть ли не волоком дотащили до санатория. Девушка обмерла не на шутку. В вестибюле при ярком электрическом свете Певунов увидел, что лицо ее вытянулось, в глазах затаилась мольба.

— Ну, ну! — подбодрил он актрису. — Как вы, однако, чувствительны, барышня. Вам по вечерам не по паркам шастать, а дома сидеть. Разве можно так расстраиваться из–за пустяков. Хотя гибель полковника, честно говоря, и меня выбила из колеи.

Он поднялся к себе в палату. Михаил Федорович, уже облаченный в пижаму, лежа в постели, читал «Огонек».

— Ловко! — позавидовал Певунов. — Мы ваш труп в кустах ищем, а вы отдыхаете.

Полковник не выглядел виноватым.

— Не по мне, знаете ли, ночные моционы с дамами, уж не обессудьте. Да и эта кинозвезда чересчур резва. Пришлось вот таким манером удалиться. Хотел я было вас окликнуть, когда кустами крался, аки нечистый, не посмел тревожить. Очень вы были увлечены беседой. Да-с!

В объяснении Михаила Федоровича было слишком много самодовольства, и Певунов не удержался, попугал:

— Легко решили отделаться, Михаил Федорович. Дамы к нам сейчас в гости пожалуют. Вы им сами все расскажите.

— Как же это… — Михаил Федорович с несчастным видом полез из–под одеяла, начал бестолково хватать то рубашку, то брюки. — Неужели нельзя как–то их остановить?

— Нынешнюю молодежь, если она взбудоражена, и танком не остановишь. Я пробовал — куда там. Элен кричит: «Вы не знаете, не вмешивайтесь! У нас с Михаилом Федоровичем договорено, чтобы я к нему в номер пришла».

Полковник внимательно посмотрел на Певунова, улыбнулся и опять нырнул в постель.

— Напугали, напугали старика. Я ведь… — Он не договорил, махнул рукой.

Посмеиваясь, Певунов разделся, погасил свет, лег.

— Как вы думаете, Сергей Иванович, не обидели мы дам? — озабоченно спросил в темноте полковник. — Все же они к нам всей душой.

За эти слова Певунов готов был ему поклониться. Он никого особенно не жалел вокруг себя, но сочувствовал тем, кто жалел. Он еще помнил, как к нему приходила Нина Донцова и кормила его с ложечки.

— Нынешнюю молодежь обидеть невозможно, — успокоил он полковника. — Спокойной ночи.

Михаил Федорович заснул быстро, измучился, оврагами уходя от Элен Кузьмищевой. Певунов не спал. Наступил его час. Он с наслаждением шевелил пальцами и потягивался. Ночные занавески на окне колыхались над ним, подобно парусам. Он вытягивал в темноту невидимые щупальца, пока не начинало покалывать кожу от чьих–то чувственных прикосновений. И вот тогда возникало мгновение, когда надо было заставить себя уснуть. Он научился точно угадывать тот рубеж в сознании, за которым истома физического томления перетекала совсем в иные ощущения. Деятельно начинал трудиться разум, соединяя в себе сладостный мираж с обыкновенными, привычными конструкциями бытия. «Еще усилие, еще чуть–чуть — и никто меня не догонит, — в изнеможении думал Певунов. — Я взорвусь, исчезну, и исчезнет комната, и этот дивный воздух, и скрип зубов полковника, и все, все, все, что еще не успокоилось и клубится звуками, запахами, цветом…»

Рано утром Певунов ушел из санатория. Он отправился на обычную ежедневную прогулку, но изменил маршрут и вскоре оказался за воротами парка, миновав будочку сторожа, в которой никого не оказалось. Одурманенный утренней свежестью, он шагал по дороге, влекомый тем детским ощущением, когда кажется, что еще немного пройти и взору непременно откроется нечто необыкновенное. Он опирался при ходьбе на палку, но уже больше по привычке. Палка была хороша сама по себе: легкая, ухватистая, с затейливой резьбой и черным, массивным набалдашником — как раз Певунову по руке. Эту чудесную палку прислал с оказией в больницу Василий Васильевич. Иногда Певунов смотрел на нее и гадал: из чего все–таки она вытесана? Незнакомое, очень плотное дерево с прозрачными глазками–прожилками по глянцево–коричневой коже. Нежно поглаживая трость, он думал: есть вещи, какие не купишь в магазине, а где и кто их делает — поди узнай.

Дорога, неровная, в выбоинах, дожди пойдут — не проедешь, вела, петляя, под гору; когда Певунов оглянулся, то не увидел санатория. Он остановился один в ароматном, зеленом мире. «Пойду вперед — куда–нибудь да выведет тропа», — решил с некоторым даже удальством. Но хвалился напрасно. Выступившее на безоблачное небо оранжевое солнце прогрело землю, в воздухе поплыли столбы жара, и Певунов пожалел, что не надел соломенную шляпу. Он был в спортивных брюках и пестрой хлопчатобумажной рубашке. Отмахав еще с полкилометра, рубашку стянул с себя и намотал на голову. Он вспотел и постепенно начал ощущать резь в спине. Хотелось пить, в животе урчало. Открывался поворот за поворотом, казалось, не будет конца этому спуску, этим зеленым трущобам. В санатории давно отзавтракали, и Михаил Федорович, поди, лежит на постели и блаженствует в ожидании физиопроцедур. Где–нибудь к обеду он обратит внимание на отсутствие Певунова и решит, что сосед, не иначе, околачивается в парке с Ириной Савчук. Певунов ясно представил себе его осуждающую гримасу. Нет, уважаемый Михаил Федорович, мы не прохлаждаемся в парке с прелестной Ириной, увы, мы лишены этой возможности, ибо бредем незнамо куда по раскаленной дороге и скоро, наверное, обуглимся до костей. Певунов свернул на обочину и опустился на траву в тени дикой яблони. Обтер рубашкой мокрое от пота лицо и грудь и немного подремал, привалившись спиной к дереву. В ушах гудели стрекозы. Ему чудилось, что время от времени он взмахивает рукой, отгоняя назойливых легкокрылых, но на самом деле сидел неподвижно. Он знал, что теперь у него не хватит сил вернуться в санаторий и вернее идти, куда шел, вряд ли эта земля необитаема. Поблизости наверняка есть какой–нибудь хуторок, где можно напиться. Обратный путь, когда он окидывал его мысленным взором, представлялся ему бесконечной, дымящейся от солнца лентой, на которую только безумец рискнет ступить. Вскоре он побрел дальше, озираясь по сторонам, иногда сталкивая палкой с дороги особо крупные камешки. Ему мерещилось, что идет быстро, но он сильно прихрамывал и еле полз. Да и куда было спешить? Не сегодня утром начал он этот спуск, а когда–то давным–давно.

Он уже догадался, что с ним происходит нечто неизбежное, давно задуманное судьбой, и смирился с этим и с каждым шагом ощущал себя все увереннее и безмятежнее, а когда перед ним неожиданно открылись какие–то постройки — не сразу поверил глазам. «Ничего тут не должно быть! — подумал с отрешенностью бедуина. — Однако надо пойти и проверить! Вон и стадо овец пасется вдали».

От покосившегося плетня, неизвестно что огораживающего, отделился мальчик, худенький, опаленный солнцем до черноты — белая пушистая головка с яркими, синими точками глаз. Он возник из травы, точно выткался из воздушных струй. Певунов разглядывал мальчика с сомнением. Мальчик ли это?

— Ты что, пацан, за овцами приглядываешь? — спросил на всякий случай.

— Чего за ними приглядывать? Не убегут!

— Ты, значит, тутошний?

— Ага.

— А еще кто в доме есть?

— Мамка там и деда… Позвать?

— Погоди, — Певунов подошел ближе и увидел, чем занимался мальчик, прячась в траве.

Там была нора, куда он напихал веток и палки и собирался все это поджечь. Коробок спичек был зажат у него в кулачке.

— А кто в норе?

Мальчик утомленным движением отвел со лба белые лохмы.

— Может, змея. А может, и крот.

— Ты подожжешь, и кто–нибудь вылезет? — Певунову было очень интересно, он присел на корточки возле норы.

— Нет, дяденька, никто не вылезет. — Мальчик не скрывал удивления неосведомленностью взрослого человека. — У норы много других ходов. Некоторые я, конечно, законопатил, но не все. Все никто не найдет.

— Зачем же поджигаешь?

— Я их пугаю!

— А-а! — Певунов искренне обрадовался исчерпывающему объяснению.

Они познакомились. Мальчика звали Павлом, он учился в пятом классе, а здесь, у деда, они с матерью отдыхали. Вскоре Павлу надоели расспросы, он повернулся к любопытному дядьке спиной и зашагал к дому, сделав знак следовать за ним. На свой последний вопрос: откуда у него спички? — Певунов уже не получил ответа. Он стянул с головы рубашку, надел ее и пригладил волосы. Они миновали большой сарай, откуда им под ноги с визгом вылетел кудрявый песик, одно ухо у него свисало на глаз, а другое — торчало к небу. Щенок недолго радовался встрече, Павел ловко поддел его босой ногой за пузо, щенок перекувырнулся, тявкнул и без обиды удалился в тень сарая. Они подошли к обыкновенному деревянному дому о пяти углах, но с высоким богатым крыльцом, выглядевшим на доме как архитектурное излишество. Мальчик скользнул в дверь, а Певунов в нерешительности топтался внизу. Через минуту на крыльце появился седовласый старик в кедах и выцветшей футболке, на которой можно было разобрать надпись: «Спартак». Дед–спартаковец оперся плечом о косяк и какое–то время смотрел на Певунова доброжелательно–изучающим взглядом. Потом извлек из штанов очки и напялил их на нос.

— Чего не заходишь, милый человек? — обратился старик к Певунову дребезжащим голосом.

— Я из санатория, — объяснил Певунов. — Попить бы водички хотелось. Жарко очень.

— Летом у нас всегда жарко, — заметил старик философски. — А зимой бывает и холодно. Заходь в дом, гостем будешь, — он отстранился и сделал широкий приглашающий жест.

С чувством странной неловкости и опаски Певунов поднялся на крыльцо и втиснулся в дверь. Он очутился в маленькой прихожей, заваленной тряпьем, пыльной и душной. В углу — гора бутылок.

— Сымай обувку! — велел старик.

Певунов послушно снял кеды, подтолкнул их к чьим–то разношенным валенкам и бутсам и продвинулся в горницу, светлую комнату с дощатым, блекло сияющим полом. Часть комнаты была отгорожена занавеской, из–за которой торчала спинка железной двуспальной кровати.

— Садись, садись, — пригласил старик. — Сичас распоряжение отдам. — Крикнул кому–то в сени: — Эй, Маняша, двигай сюда!

Певунов опустился на диван, жалобно под ним скрипнувший и провисший почти до пола. Ступни его через тонкие носки жадно впитывали свежую прохладу этого дивана. Но это его мало беспокоило. На зов хозяина из сеней явилась простоволосая, в легком ситцевом платье женщина. Взглянув на нее, Певунов испытал нечто вроде шока. Перед ним стояла лет на двадцать постаревшая Нина Донцова. Ее это были глаза, ее улыбка, ее поза ожидания с чуть распяленными от бедер руками. Увы, подумал он, начинается бред от солнечного перегрева.

— Вы, наверное, мать Нины? — спросил он неуверенно.

— Что вы, гражданин! — весело ответила женщина. — Я Пашкина мамаша. Ничья больше. Все другие остались в городе.

Когда она заговорила, сходство с Ниной не исчезло, но как–то затушевалось ее звонким голосом.

— А как вас зовут?

— Маняша… Мария Петровна.

— Принеси–ка нам чего–нибудь попить, Маняша, — распорядился старик. — Гость из санатория, вишь, утомился с дороги, на солнышке напекло. А ты нам чего холодненького и подай.

Маняша полыхнула по комнате платьем, обдала Певунова смеющимся взглядом, убежала.

— Ишь, девка! — похвалился старик. — Пятый десяток разменяла, а все козочкой шастает. Напоминала она тебе кого, служивый?

— Да, батя. Знакомую одну из Москвы… Очень похожи, просто не верится. Я даже испугался.

Тут они представились друг другу. Старик назвался дядей Володей. За стенкой Маняша гремела склянками. Певуновым все глубже овладевало безразличие к тому, что осталось за порогом этой избы. Мысль о том, что в санатории может подняться переполох, мелькала в его голове серой тенью. Куда ему отсюда идти, коли здесь так тихо и прохладно, и Нина Донцова готовит питье. Вдобавок у него не было уверенности, что это не сон. Как–то все слишком неправдоподобно: нелепое скитание под палящим солнцем, приход сюда, перед тем разговор с мальчишкой–змееловом, который теперь загадочно исчез, зазывно торчащая спинка кровати, коричневые стены с наклеенными на них фотографиями и переводными картинками, старик Володя в очках… Впрочем, могло оказаться и так, что именно теперь он проснулся, а прежде видел долгий сон. Видится же ему, что на этом обшарпанном диване он сиживал не раз, а бывало, и полеживал на нем, задрав ноги на мохнатый валик. Что сон, что явь. Сколько раз мы возвращаемся домой, не подозревая, что вернулись, и глупо норовя уйти?

— Говоришь, в Москве проживает знакомая? Считай, обознался. Маняша отродясь в Москве не бывала. Я бывал, дак и то не по доброй воле, а когда супостат туда задвинул. За оборону Москвы медаль имею, после тебе покажу. Ты ведь, я вижу, не шибко торопишься?

— Да вроде нет.

— Куда спешить? Для нас с тобой уж спешка миновала.

— Разве миновала? — удивился Певунов, попадая под власть непомерного простодушия старика, обладающего каким–то тайным знанием.

— А сам–то рази не чуешь? — Старик ухмыльнулся и заговорщицки подмигнул из–под очков. — У каждого свой предел обозначен. У одного — омут, у другого — санаторий. Добрел до предела, разом угомонись и жди…

Маняша впорхнула в горницу, чудом уместив на деревянном подносе множество мисок и плошек. Стол мгновенно был уставлен снедью. Появились на нем малосоленые огурчики, квашеная капуста, пронизанная кровинками моркови, блюдо с нарезанной ветчиной и чугун с дымящейся картошкой, а поверх всего взгромоздился на стол не меньше, чем пятилитровый кувшин, откуда поплыл в ноздри аромат сладко–подопревших ягод. Не заметил Певунов, как переместился к столу, как потекла диковинная, блаженная трапеза, сдобренная неспешным разговором, и лишь немного погодя обнаружил себя окончательно разомлевшим с кружкой прогоркло–кислого, духмяного питья в руке.

— Нина, а скажите, что же это мы пьем?

— Не Нина я, не Нина, — лукавила женщина. — А пусть хоть и Нина, не важно. Вы пейте, не сомневайтесь, вреда не будет. Домашняя настоечка без градусов, а душе в радость.

Под действием безградусной настоечки Певунова все пуще манила к себе откровенно–вызывающая, золотистая усмешка Маняши.

— Идти все же надо! — спохватился он в какой–то момент. — В санатории беспокоятся. Еще и погоню организуют.

— Куда пойдешь, служивый? — Старик Володя замаячил перед глазами озорной бороденкой. — Не ты первый из санатория сбегаешь. Идти тебе некуда. Стемнеет скоро. Долго ли запетлять в незнакомых местах.

— Что ж в самом деле, я и жить у вас буду? — без охоты возразил Певунов. — Чудное дело.

— А что, и поживи, — согласился старик, как о давно решенном. — Мужские руки в доме не лишние. Вон забор с зимы каши просит, крышу с сарая того и гляди ветром сдует.

— Хорошо бы, Павел сбегал в санаторий, предупредил, что я не пропал без вести.

Маняша чуть нахмурилась, но старик сказал:

— А чего бы и нет. Он малец шустрый, беги, Пашка, дорогу знаешь?

Павла тут же вымело из избы.

Певунов ничему не удивлялся, его лишь смущало некоторое затишье за столом и то, что взгляды старика и Маняши были устремлены на него как бы с соболезнованием.

— Что–нибудь не так? — спросил он. — Что такое?

Не дождавшись ответа, тут же забыл о своем беспокойстве, потянулся к кувшину. Маняша мягко перехватила его руку и сама наполнила его кружку.

— Эх, хоть поухаживать за мужиками в кои–то веки!

— А муж ваш в городе остался?

— Нет у ней мужа, — ответил за Маняшу старик Володя. — Безмужняя она. Нынче это водится. Нарожать детей и в одиночку взращивать.

Певунов сочувственно улыбнулся Маняше.

— У ней и никогда не было мужа, — продолжал объяснять старик. — А который был — его и считать нечего. Пьяница лютый, а не муж. Семью пропил, совесть пропил, нацелился было и мой хутор пропить — да руки коротки. Напустил на него дьявол хворобу, теперь не иначе тоже по санаториям мается.

Певунов улавливал, дело не в пьянице муже и вообще не в словах. Что–то в сегодняшнем дне происходило такое, не имеющее отношения к их разговору и сидению за столом, но напрямую касающееся его дальнейшей жизни. Ему оставалось только надеяться на благополучный исход. Он пригляделся к женщине и увидел, что теперь она больше похожа на Ларису, а не на Нину.

— Теперь–то я вас узнал! — Он погрозил ей пальцем и, дурачась, поклонился. — Вы — Лариса!

— Пусть Лариса, — отозвалась женщина с внезапной скукой. — Лишь бы не черт в юбке.

Старик горестно заметил:

— Путаешь ты все на свете, служивый. От крутого солнца такие явления. Ложись, подремли малость…

Певунов опамятовался на диване. Под головой подушка, жесткая, как ботинок, ноги покрыты шерстяным платком. Стол прибран. Старик Володя сидел у окна боком к Певунову, смолил цигарку, дым выпускал в открытую форточку. Певунов ворочался и ел. Выпитое зелье еще слегка кружило голову. Старик обернулся к нему.

— Ну как?

— Все в порядке… А инструмент где?

— В сарае, где же еще? Пошли помаленьку?

Время близилось к вечеру, солнце наполовину завалилось за горизонт.

В сарае инструментов накопилось полным–полно: топоры без топорищ, заржавевшие лопаты, покореженные пилы, без половины зубьев грабли и прочее такое. Все навалено в беспорядке на верстаке и на полу. Отсюда, изнутри, сквозь многочисленные щели в стенах отлично просматривалась окрестность.

— Я и говорю, мужских рук не хватает, — оправдался старик, поймав осуждающий взгляд Певунова.

Они наложили в карман гвоздей, отобрали какие получше молотки, зубила, прихватили несколько подходящих досок. С забором провозились до самой темноты: конопатили дыры, поставили шесть новых опор. В один из перекуров Певунов спросил:

— Скажи, дядя Володя, зачем вообще этот забор нужен? Он ведь ничего не загораживает. И калитки нету. Да и к чему калитка действительно, если забор можно обойти с любой стороны.

Старик протирал стекла очков листом лопуха.

— Забор для порядка нужен. Чтобы вид был соответственный. Как же это без забора? Ну ты, парень, чудной. Хутор без забора как проходной двор.

Прибежал Павел и позвал их ужинать.

— Ты в санатории был? — спросил Певунов.

— Был.

— Михаила Федоровича предупредил, где я?

— Ага, предупредил.

Певунов смотрел на мальчика с подозрением.

— Как же ты его мог предупредить, если у нас с тобой о нем и разговора не было? Как ты его нашел?

Мальчик обиженно засопел.

— Нашел и нашел, эка важность.

— И что он тебе ответил?

— Ты чего, служивый, к мальцу пристал с ножом к горлу, — вступился старик. — Ты людям верь. Как он твово Федоровича угадал — его дело. Он у нас смышленый. Вундеркинд по–научному.

Певунов удовлетворился ответом. Даже ему понравился ответ. Фантасмагория продолжалась. Ничего удивительного нет в том, что шустрый малец сбегал неизвестно к кому и выполнил поручение; нет ничего удивительного и в том, что Певунов ушел из санатория и не собирается туда возвращаться, потому что необходимо починить здешний забор. Все это естественно и логично, пусть и не совсем понятно. Да и кому непонятно–то? Вот забор, вот старик Володя, а вот и сам Певунов в майке, запревший и с гвоздем в зубах. В избе женщина, похожая одновременно на Нину и на Ларису, приготовила ужин. Мальчик Павел ковыряет в песке пальцем ноги. Впереди ночь, а позади бессмыслица болезни и пост начальника торга большого приморского города. Если крепко потереть ладонью лоб, то прошлое исчезнет, а забор и старик Володя все равно остаются.

— Чего–то я не помню, была ли у меня семья, — обратился он к старику. — Или я одинокий на свете?

— Это бывает. Потом, когда надо, вспомнишь.

Поужинали жареной картошкой, заправленной салом и помидорами. Маняша, наряженная в сверкающее бисером, длинное вечернее платье, запалила керосиновую лампу, и при ее неверном свете долго пили чай с сухариками и вареньем. Ночь влажными лапами просунулась в открытое окно и ощупывала лица сидящих. Певунов клевал носом, но все же поинтересовался:

— У вас разве электричества нету? Вон же лампочки.

Старик ответил резонно:

— При электричестве не чай пить, а кофию. Баловство одно. Где спать–то ляжешь? В доме или на сеновале?

Певунов решил, что в доме, пожалуй, всех стеснит, и ответил, что на сеновале.

— Токо не кури тама, — предупредил старик.

Маняша понесла на сеновал подушку и одеяло, а они постояли на крылечке. Звезды висели низко, похожие на донышки бутылок, подсвеченных снизу торшером. С каждой затяжкой в груди Певунова чиркало будто напильником. Ему было страшновато уходить на сеновал одному. Он боялся, что до утра не дотянет.

— Не задумывайся, — посоветовал старик. — Живи как бог даст.

— Уж дал, — усмехнулся Певунов. — Вот сюда привел. А зачем?

— Значит, надо. Душа дорогу знает.

— Кто ты? Что вообще значит весь твой хутор? — не удержался, спросил Певунов. Знал, не положено спрашивать. Не совладал со страхом.

— Не любопытствуй понапрасну. Все люди одним миром мазаны.

Певунов ощутил толчок в спину, хотя старик стоял перед ним и не шевельнулся. В сарае нашарил примеченную засветло лесенку, забрался наверх. Нащупал подушку, одеяло, лег, закутался до подбородка и стал ждать. Густо пахло сеном, в ноздрях щекотало и потягивало на чих. Где–то внизу поскуливал щенок. Певунов то задремывал, то открывал глаза, из которых никак не уходило жаркое томление дня. Ждать пришлось недолго. Заскрипела лесенка, заколебался настил, и рядом но не касаясь его, опустилась тень.

— Я ведь любил тебя, Лариса! — сказал он.

— Не Лариса я, Мария. Не хочу быть Ларисой.

— У меня сердце в крови купалось, когда тебя любил. Семью предал ради тебя. За что так со мной обошлась? Не навестила, в письме отраву прислала.

— Ты что — чумовым притворяешься?

— Дай руку, пожалуйста!

Прохладой тянуло от ее тела, а рука была жесткая, чужая. Неужели он обознался?

— Не пугайся, Маняша, я в своем уме. До того в своем, скоро зубами защелкаю. Скучно быть в своем уме. Ты этого не знаешь?.. Я всю жизнь в своем уме прожил, а счастье изведал, когда со скалы свалился и ум отшиб. Так теперь умишко опять при мне, спасибо доктору Рувимскому… Ты, Маняша, иди в дом. Ко мне еще попозже прийти должны, не хочу, чтобы нас видели вместе, да в такую пору.

Маняша отшатнулась, что–то бормоча, вроде даже ругаясь, на мгновение ее силуэт обозначился на фоне чердачного окошечка, как мишень. Щенок внизу заворчал, дверь сарая негромко хлопнула. Певунов скоро уснул. Во сне он катился по склону, ранясь о ядовитые колючки. Проснулся от свирепой ломоты в измятом теле. Услышал голос Михаила Федоровича и еще чьи–то голоса. Было утро серое, тусклое.

— Эй, Сергей Иванович, вы спите?! Что с вами?

Певунов превозмогая свинцовую онемелость в суставах, подполз к краю настила, свесил голову. В проеме двери стояли люди: полковник, врач санатория и незнакомый мужчина в замшевой куртке.

— Сейчас спущусь!

Он окинул прощальным взглядом свое ночное пристанище, и так ему стало грустно, точно приходилось отчий дом покидать навеки. Он спустился по лесенке. Настала минута расставания.

— Спасибо! — благодарил старика Певунов, тряся сухонькую, слабую ладонь. — Чудесно выспался. Нижайший поклон Маняше. Передайте, я ее никогда не забуду и ни с кем не спутаю.

— Оклемаешься — возвращайся! — пригласил старик. — Маняша до самой осени прогостит, никуда не денется. Главное, чтоб ейный муж не объявился. Тогда может беда грянуть.

В санаторий возвращались на «Жигулях». Полковник бережно поддерживал его за плечи. Певунову показалось, едут они целую вечность.

— Пешком быстрее дошли бы, — угрюмо буркнул и вдруг вспомнил про Павла. — Послушайте, Михаил Федорович, а мальчонка приходил?

— Нет, никто не приходил.

— Как же вы меня искали?

— Сторож видел, по какой дороге вы отправились. Ну и поехали наугад.

В санатории Певунова уложили в изолятор и первым делом измерили температуру. Градусник показал около сорока. Однако к вечеру температура спала, и он почувствовал себя вполне здоровым. Врач сказал, что скорее всего с ним приключился тепловой удар. После ужина Певунова навестили Ирина Савчук и Михаил Федорович.

— А где же Элен Кузьмищева? — спросил Певунов.

— О-о, в отместку Михаилу Федоровичу она завела другую компанию. Полковник локти кусает, да поздно… Но вы–то, вы–то Сергей Иванович, как всех напугали. Покинули нас не сказавшись. Прямо как Лев Толстой.

Ирина Савчук импульсно тискала руки на груди. Взгляд полковника искрился иронической улыбкой. Певунов был им рад, но ему хотелось спать. Гости это почуяли, пожелали ему доброй ночи и удалились, как показалось Певунову, чересчур торопливо.

Он спал долго, до девяти утра, пока не принесли завтрак.

…Дальнейшей жизни Певунова можно только позавидовать. Дни его походили один на другой, как близнецы, но в каждом бывает что–нибудь такое, что ему особенно дорого.

Встает он рано, около семи, и делает гимнастику по системе йогов. Ему долго не давалась асана «плуг», но теперь он классически достает носками до пола, дышит при этом глубоко. Закончив упражнения, облачается в тренировочный костюм и спускается в парк. В этот час в парке полно собак и бегунов трусцой. Между бегунами и владельцами собак часто возникают перепалки. Дело в том, что некоторые собаки не выносят вида бегущих людей, с лаем устремляются за ними в погоню и пытаются укусить за пятки. Это бегунам неприятно. Певунов, который больше симпатизирует собакам, вынужден силой обстоятельств выступать на стороне спортсменов. Он делает это без особого энтузиазма, и до активных антисобачников ему далеко. Среди них есть воители, такие, к примеру, как пенсионер Подгурский, который не спеша обходит всех и каждому грозит несусветными карами, вплоть до тюремного заключения. Собаки хорошо знают пенсионера Подгурского и облаивают его с осторожностью из кустов. Однажды какой–то спаниель–новичок подбежал к Подгурскому вплотную, вероятно, с целью подольститься, и был едва не убит снайперским ударом ногой в живот. Впоследствии пенсионер Подгурский показывал желающим синяк на щиколотке и обещал довести дело до публичного суда. Забавная деталь: владельцы собак и бегуны трусцой враждовали исключительно на территории парка и тут как бы не узнавали друг друга, а за его пределами многие поддерживали самые приятельские отношения. Исключая, разумеется, фанатика Подгурского, готового продолжать борьбу в любом месте и любыми средствами до гробового часа. И вот Певунов встречает Подгурского на аллее в молоденьком сосняке, где собаки почему–то охотно справляют нужду. Это и у Подгурского любимое место. Сейчас он стоит на опушке и полемизирует с пожилой дамой, держащей на поводке огромного, густого ньюфаундленда.

— Об людях не думаете! — вещает пенсионер, с пафосом ниспровергателя. — Весь лес загадили. Вы бы еще слонов сюда вывели. — Заметив трусящего навстречу Певунова, пенсионер обращается к нему за подмогой: — Вот, Сергей Иванович, извольте видеть! Сплошное безобразие. А куда смотрят местные власти? Куда, я вас хочу спросить?!

— Действительно, куда? — отвечает Певунов и прибавляет ходу.

Его ежедневный маршрут — около трех километров в зеленой зоне. На открытой местности, на виду, он бегать стесняется.

Дома дверь ему отворяет Дарья Леонидовна. Каждое утро Певунов говорит ей примерно следующее:

— Как же ты, Даша, не можешь понять, насколько это полезно для здоровья. Ты погляди на меня, как я легко дышу. Ну почему ты не бегаешь? Многие жены бегают со своими мужьями, ничего особенного.

Дарья Леонидовна отмахивается, шутит:

— Это уж ты у нас спортсмен. Мой бег от ванной до плиты. Иди вон Ленку поднимай, опять в школу опаздывает.

Певунов проходит в спальню дочери. Аленины коричневые узкие ступни торчат из–под простыни. Она и не собирается вставать. Ах, сладок, неприкосновенен девичий утренний сон! Певунову жалко ее будить, он понимает, на что замахивается, но ничего не поделаешь — школа не ждет.

— Аленушка–куренушка, просыпайся! — трясет ее за плечо. — Кукареку, кукареку, сколько можно спать человеку!

Дочка открывает один глаз:

— Отстань, папка!

— Что значит — отстань? А ну подъем немедленно! Где моя кружка с холодной водой?

Была Алена поменьше — часто будил ее именно так, плескал водой в постель не жалеючи, Алена помнит — брр! — угроза нешуточная, поэтому, садится, изображая фигуру скорби. Певунов, маленько еще ее потормошив, спешит в ванную. Он долго нежится под душем, чередуя ледяную воду чуть ли не с кипятком — исключительно полезный контрастный душ, — фыркает, отплевывается, с шумом прочищает ноздри. Благодать какая! Чувствует себя здоровым, молодым, бодрым. Из ванной, запахнувшись в махровый халат, шлепает на кухню. На плите уже шкварчит яичница с ветчиной, заварной чайник испускает горьковатый дымок. Дарья Леонидовна накладывает мужу тарелку обязательной овсяной каши. Каша не густая, но и не жидкая, такая, как он любит, слегка подслащенная клубничным вареньем. На кухню, потягиваясь и позевывая, в ночной рубахе до пят, выходит Алена. Хватает со стола и сует в рот кусок пирога. Певунов злится:

— Какой же ты поросенок, Алена! Умойся, сядь за стол. Взрослая уже девица, стыдно. Вот жена кому–то попадется, распустеха.

— Я замуж пока не собираюсь, папочка. А уж если выйду, то за такого, кто всякую будет меня любить, со всеми недостатками.

— Твое воспитание, мать!

Дарья Леонидовна настороженно улыбается: что–то муж слишком часто заговаривает о дочерином замужестве. Хочет, что ли, поскорее развязать себе руки?

— Ступай отсюда, бесстыдница! — выталкивает она Алену.

Позавтракав, Певунов уходит в свой кабинет и там просматривает свежий номер «Правды». Потом начинает собираться на работу. Бреется, подбирает галстук к рубашке, взбивает поредевшие волосы аккуратной челкой. Эту спортивную, короткую стрижку он носит — дай бог память! — лет тридцать. Перед уходом целует жену и дочь.

На улице поджидает машина. Федор Купрейчик радушно распахивает дверцу:

— Карета подана! Прошу, гражданин начальник!

Однако Певунов обыкновенно ходит на службу пешком. У водителя эта новая причуда начальства вызывает недоумение и досаду:

— Можно было загодя упредить, Сергей Иванович, я бы не торопился.

— Завтра валяй прямо к конторе.

Он идет по городу не спеша, стараясь ровно и глубоко дышать. Те, кто с ним здороваются, получают в ответ полную достоинства и радушия улыбку. Вот шагает человек, обремененный важными заботами, но с чистой совестью. К нему не придерешься ни с какой стороны.

На службе он первым делом присаживается за стол к своей секретарше и заинтересованно осведомляется о ее самочувствии. В жизни Зины произошли большие перемены. То есть не перемены, а чудеса. Она собирается замуж. У нее в доме живет одинокий пожилой мужчина, бывший шахтер. Они знакомы сто лет, но недавно как–то разговорились в очереди, сходили вместе в кино, присмотрелись друг к другу и теперь решили соединить свои судьбы. Певунов принял горячо к сердцу Зинины новые обстоятельства, хотя поначалу и воспринял их несколько юмористически, и это простительно, потому что Василь Васильевич, услышав о Зинином замужестве, вообще вел себя непристойно, смачно хлопал себя кулаком по макушке и хохотал. Зина с Данилюком три дня не здоровались после этого. Зато каждое утро, а то и в обеденный перерыв, если выпадало время, она делилась с Певуновым своими сомнениями.

— Он хороший, но какой–то беспомощный, — говорила она. — Вот пошел вчера покупать мясо, принес одни обрезки. Кость и кучу обрезков. Стесняется высказать продавцу свои претензии. Какой–то он деликатный и несовременный.

— Это же прекрасно! Значит, ему нужна помощница, руководительница.

Зина краснела и умолкала. Сегодня она спешит поделиться с начальником очень важным известием:

— Знаете, Сергей Иванович, я уж не понимаю, что и думать. Вчера справляли день рождения у соседки. Ну, давняя моя соседка, тоже одинокая, мы с ней как родные. Пригласила нас с Мишей в гости. Он как узнал, по какому поводу собрались, сразу умчался куда–то и вернулся во–от с таким букетом алых роз. Соседка чуть сознания не лишилась. Ей цветы–то, может, в первый раз подарили. Ну это ладно. Сели за стол, тут я, тут Миша, разлили вино, и вдруг он встает и произносит тост. Да так складно у него выходит, точно он всю жизнь хорошие слова копил и только случая не было их моей соседке высказать. Дуреха старая млеет, а Миша мой наклонился и ручку ее к губам тянет. Ну, как вам это?

— А что такое, Зина? Что вас смущает?

— Как — что такое? А вдруг он юбочник? Дон Жуан какой–нибудь. Потом ведь намаешься. — Зинины глаза наполняются влагой, и так это чудно видеть Певунову, он с неожиданной запальчивостью старается ее успокоить:

— Что ты, Зина! Интеллигентный человек, хочет сделать приятное твоей подруге. А как же! Ты что, хотела, чтобы он ее грязью облил в ее день рождения? Ревность это в тебе, Зина. Нужно ее перебарывать.

Зина успокаивается. Она благодарна Певунову и чувствует себя виноватой: ее сердце, принадлежавшее прежде только ему, теперь она поделила на две части. Что ж, женщинам это свойственно. В состоянии тишайшей размягченности она обдумывает, что бы такое сказать Певунову особенно приятное, но тут появляется бодрый и шумный Данилюк.

— Добрый день, Сергей Иванович! Привет, невеста! — Из его железной пасти извергается хохот, способный заглушить самые нежные ростки чувств, только–только проклюнувшиеся.

— Проходи прямо ко мне, Василь Василич, — приглашает Певунов.

Часа два они пыхтят над фондовыми сводками за истекший квартал, иногда переругиваются и спорят. Певунов упрекает Василь Василича в склонности к рутине, а Данилюк предостерегает начальника против увлечения модными новшествами и перестройками.

С одиннадцати до часу у Певунова прием посетителей. Он разговаривает с людьми вежливо, корректно, стараясь вникнуть в жалобу или предложение и сразу решить вопрос, не заводя бумажной возни. В сложных случаях на помощь призывается Зина со своим неизменным блокнотом в коленкоровом переплете. Посетители, как правило, уходят довольные и обнадеженные. В конце приема заглянул неугомонный директор универсама Желтаков с докладной по реорганизации складских помещений. Докладную Певунов отверг, как бесперспективную и неграмотно составленную, но самого Герасима Эдуардовича похвалил за инициативу и называл его исключительно на «вы».

— Не тушуйтесь, Герасим Эдуардович! — говорит он ему на прощание. — Кто прошлое помянет, тому глаз вон.

Перед обедом звонит Лариса.

— А, это ты, моя радость! — приветствует ее Певунов. — Что новенького? Как делишки?

Он не старается придать голосу какую–то особую интонацию, это давно не требуется ни ему, ни ей. Певунов не осуждает Ларису. Обыкновенная девчушка, которая стремится устроить свое счастье всеми возможными способами, чего с нее возьмешь.

— Я чего звоню–то своему папочке?

— Да, чего, доченька?

Оба посмеиваются, но в ее смешке некая искусственность и торопливость, может быть, она все же рассчитывает на какой–то новый поворот темы. Певунов понимает ее ожидание, он вообще понимает людей.

— У меня большая новость.

— Ну–ка, ну–ка!

— Скоро уеду, и вы больше никогда не увидите бедную девочку Лару.

— Куда это ты собралась? — Певунов охотно встревожен.

Лариса кокетничает:

— А вот не скажу. И адреса не оставлю. Потому что ты злой.

— Лариса! Не обижай старика.

— Если по правде, не хочется уезжать. Но зовут, зовут. И при этом сулят золотые горы.

— Кто зовет–то? Достойный хоть человек?

— А вот это как раз секрет.

Разговор пустяшный, никуда Лариса не собирается. Они оба об этом знают. Да если бы и собиралась, Певунову все равно. С каждой минутой ему делается все скучнее, он по привычке почесывает ладонь. Комарик уязвленного самолюбия зудит в Ларисе. Она никак не решается повесить трубку. Наконец еще несколько шутливых замечаний с обеих сторон, и они прощаются до следующего звонка. Певунов расправляет плечи и подходит к окну. Смотрит, бездумно улыбаясь, на улицу, потом, с сомнением покосившись на дверь, опускается на пол и десять раз отжимается на руках. Вот так–то. Уцелел! Он помнит прощальные слова Рувимского. «Повезло вам крепко, Сергей Иванович. Попади вы в больницу Склифосовского, жить бы остались, но передвигались бы на коляске. У них — конвейер, у нас — искусство!» Эх, как бы не забыть послать ему очередную посылочку с фруктами.

К трем часам Певунов едет заседать в исполкомовской комиссии. Там, как обычно, схватывается с въедливым старичком Сикорским, который мыслит масштабно, как Цезарь. Посреди зоны отдыха, как ее средоточие и культурный центр, ему мнится магазин — супер о десяти этажах, с зимним садом, кинотеатром, ресторанами в угловых башнях и спортивными залами. Поначалу его проект воспринимался утопичным, хотя бы с финансовой точки зрения, но постепенно, долбя, как дятел, в одну и ту же точку, Сикорский приобрел много сторонников в комиссии, особенно из числа сравнительно молодых людей. Певунов был из тех, кто ему возражал и кого Сикорский вслух называл рутинерами, не видящими дальше своего кресла. К сегодняшнему заседанию оба сильно устали друг от друга и повторяют свои доводы чисто механически, благо что решать все равно не им, их голоса чисто совещательные.

— Дворец в виде магазина — это, конечно, звучит заманчиво, — говорит Певунов, — Я понимаю, приятно чувствовать себя энтузиастом большого дела, но пора и о людях думать.

— Вот именно! — кричит с места Сикорский.

— Мы же знаем, как это бывает. Пока утвердят проект, пока составят смету, пока все взвесят — не о курятнике же речь, — пока начнут строительство, если вообще начнут, пройдут годы. Все это время люди будут стоять в очередях за хлебушком и молочком, а за каждой катушкой ниток ездить в центр. Нет, так не годится. Следует обеспечить население всем необходимым и уж потом думать об архитектурных памятниках для потомства.

Сикорского давно удерживают на месте два соратника.

— Фарисейство! Чистой воды фарисейство и преступное равнодушие! Благодаря таким, как вы, Сергей Иванович, многие улицы нашего города выглядят уродливыми близнецами.

— Не благодаря мне, а благодаря демагогии, не подкрепленной экономическими соображениями.

— Принцип сиюминутной выгоды не оправдал себя в историческом масштабе, вы это знаете. Это принцип мелкого собственника.

— И система больших скачков давно себя дискредитировала, уважаемый товарищ Сикорский. Заметьте, тоже исторически.

Комиссия взбудоражена, ломаются копья, в запале полемики наносятся взаимные оскорбления, а Певунов, приятно возбужденный, выходит в коридор покурить. «Эта комиссия — все липа, — думает он с улыбкой, — но какое удовольствие потолковать с азартными людьми».

После заседания Певунов возвращается в контору, но застает там одну уборщицу. Случай небывалый — Зина ушла за двадцать минут до окончания рабочего дня. Певунов рассеянно перебирает бумаги на Зинином столе. На одном из клочков Зининой рукой написано и зачеркнуто слово «милый». «Милый! — повторяет он с сочувственной гримасой. — Надо же! До чего дошла старушка».

Федя Купрейчик дисциплинированно ждет у подъезда, пальцы его выколачивают нервную дробь на руле. Навертывается ущемление его трудовых прав. Певунов сознает щекотливость минуты и торопится отпустить водителя.

— Давай, давай, Федор! Я пешочком.

По дороге он делает большой крюк, чтобы заглянуть на колхозный рынок. Он любит ходить по магазинам, разглядывать товары на прилавках, прицениваться, обмениваться репликами с продавщицами. Это его маленькая слабость, но удовлетворить ее в городе ему редко удается, в магазинах все его знают и обращаются с ним соответственно. Не то на рынке. Здесь он обыкновенный покупатель и может сколь душе угодно бродить по рядам. Он пробует обязательно квашеную капусту, сало, творог и даже иной раз выпивает кружечку огуречного рассола из бочки. Торгуется Певунов яростно и неумолимо, ни в чем не уступая опытным товарищам из солнечных республик. Их оскорбительные намеки на убогость его кошелька только придают ему энергии, отвоевав у какого–нибудь продавца персиков лишний пятиалтынный, Певунов чувствует себя счастливым и умиротворенным, точно совершил важное, общественно полезное дело. В этот раз он покупает несколько огромных, сочащихся медом груш и немного телятины на котлеты. Даша любит телячьи котлетки. Домой приходит в восьмом часу. Ужин — в восемь. До ужина он успевает просмотреть Аленин дневник, хотя это необязательно. Алена в этом году занимается старательно и радует родителей.

Ужинает солидно, подолгу — это главная трапеза дня. Дарья Леонидовна подает и первое, и второе, и салаты, и фрукты, и что–нибудь мучное к чаю.

— Неужели вы не понимаете, на ночь наедаться вредно! — вопит Алена, опустошая вторую тарелку жирного плова. — Мама, мы ведь с тобой женщины.

Дарья Леонидовна ничего не желает понимать, с ужином она возится целый день, и ее стараниями каждый вечер превращается в маленький кулинарный праздник, благо есть такой неутомимый едок и ценитель, как сам Сергей Иванович. Потом Алена убегает к подругам или в кино, а Певунов с Дашей смотрят телевизор или отправляются перед сном на прогулку. Гуляют по одному и тому же маршруту — пересекают парк, поднимаются по улице Чкалова к памятнику Феликсу Дзержинскому, сворачивают к городским прудам и возвращаются малолюдными переулками, напоминающими улочки старого Таллинна. Это хороший маршрут, почти недоступный для машин. Дарья Леонидовна шагает всегда с левой стороны и держит мужа под руку. Разговаривают они мало и о пустяках.

— Знаешь, чего мне хочется больше всего на свете? — робко спрашивает Дарья Леонидовна.

— Чего, Даша?

— Чтобы мы прожили еще долго и вот так же гуляли, но уже знаешь с кем? С Леночкиными детишками.

Певунов ласково обнимает жену.

— Еще и правнуков будем нянчить, — говорит с уверенностью.

Перед сном читает какую–нибудь книжку, но глаза уже слипаются, и он с нетерпением ждет, когда Даша закончит прибираться на кухне и ляжет. Из комнаты дочери доносится вой магнитофона. Он стучит в стенку, и она убавляет звук. Наконец Даша является, торопливо мажется кремом, бросая на мужа виноватые взгляды, с легким вздохом забирается под одеяло. Певунов тут же щелкает выключателем. Он уже почти засыпает, как вдруг сознание уязвляет каверзная мыслишка: господи, как быстро, как неуловимо бегут дни! И сколько же их осталось на донышке жизни? Чтобы освободиться от глупой мысли. Певунов переворачивается на другой бок. Сны ему не снятся, а если и снится иногда какой–нибудь пустячок, то утром он напрочь все забывает.

Послесловие

В этот город я приехал отдохнуть, а к Певунову пришел с запиской от Нины Донцовой. С ней наше знакомство состоялось при довольно запутанных обстоятельствах. Я тогда еще работал в газете на побегушках и как–то по срочной надобности завернул к Донцовым домой без предупреждения, чтобы получить у Мирона Григорьевича визу на его статью, касающуюся острых проблем строительства дорог. В ту пору почти постоянно я был в издерганном, мрачном настроении, готовый получать от судьбы пинок за пинком, но в доме Донцовых меня, незваного гостя, так приветили, приняли так радушно, что я сразу привязался к этой семье. Знакомство наше продолжалось, впоследствии мне даже выпал случай оказать Мирону Григорьевичу несколько пустяковых услуг.

Когда Нина узнала, что я еду в ее родной город, то очень разволновалась и много припомнила бессвязного и радостного из давно ушедших дней. От нее я услышал о Певунове, хотя и не подозревал тогда, что его история займет такое место в моем воображении. Нина предложила мне обратиться к нему в случае каких–нибудь затруднений и вручила записку, которую я, в силу бессовестного любопытства, прочитал:

«Здравствуйте, уважаемый Сергей Иванович! Надеюсь на доброе Ваше ко мне отношение, решаюсь обратиться к Вам с просьбой. Помогите, если возможно, с гостиницей такому–то, он хороший друг нашей семьи и журналист. Желающая Вам доброго здоровья

Нина Донцова».

Помощь мне понадобилась, и я проник в кабинет Певунова. Сергей Иванович произвел на меня впечатление человека, которому тесно в закрытом помещении.

Пробежав глазами записку, он сказал: «А-а, из Москвы, очень приятно!» — при этом смерил прицельным взглядом, точно мгновенно определил мою стоимость в рублях. Тут же принялся названивать в гостиницу. Я ожидал чего угодно, но уж не такого сугубо делового отношения к Нининому посланию. Пока на том конце провода было занято, я в растерянности промямлил:

— А вы хоть помните Нину Донцову? Простите за вопрос.

Он взглянул с удивлением, и вдруг в глазах его блеснул — честное слово! — дьявольский огонек:

— Помню, помню, как же! Нина Донцова! Навещала меня в больнице. У нее что–то не ладилось на работе? Теперь, надеюсь, все в порядке?

— Да, она ушла из магазина.

Он наконец дозвонился и моментально уладил вопрос с гостиницей. На прощание сдавил мою руку в железном пожатии.

— Большой поклон от меня Нине.

От двери я оглянулся. Певунов безразлично склонился над бумагами. Мне захотелось вернуться и шарахнуть его кулаком по башке. Но я побоялся.

В приемной мне улыбнулась секретарша Зина, женщина с усталым, бедово накрашенным лицом:

— Вам не надо отметить командировку, молодой человек?

Ничего мне не надо было отметить.

1977

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Посторонняя

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Послесловие