Жорж Блон

Великие тайны океанов. Средиземное море. Полярные моря. Флибустьерское море

© А. Григорьев, перевод, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016

Издательство АЗБУКА

* * *

Средиземное море

Глава первая. Обсидиановые пластинки

Древнейшие цивилизации Земли родились на небольших территориях по берегам нескольких рек – Тигра, Евфрата, Нила, Инда, Янцзы. Периодические наводнения благоприятствовали развитию земледелия, а процветание государства создавало в свою очередь условия для изобретательства и совершенствования техники. Уже пять тысяч лет назад жители Месопотамии занимались сельским хозяйством, использовали колесо, плавили медь, обрабатывали металлы, изготовляли керамическую посуду, строили великолепные здания. Тысячу лет спустя их потомки – шумеры увеличили урожаи зерновых культур благодаря искусственному орошению, изобрели клинопись, вывели новые породы скота, показали себя искусными ювелирами. На берегах Инда и одного из его притоков археологи раскопали развалины двух городов – Мохенджо-Даро и Хараппы, построенных за три тысячи лет до нашей эры; в каждом из них действовала единая система канализации. В ту же эпоху китайцы занимались освоением бассейна Янцзы, его осушением, ирригацией. Они разводили шелковичных червей, ткали чудесные ткани, искусно обрабатывали бронзу. Первые властители Египта справились с разливами Нила, выстроив плотины и каналы, создали централизованное государство, возвели великолепные гигантские памятники. Эти немые свидетели удивительной цивилизации высятся до сих пор, поражая наше воображение своим величием и красотой. Перед громадными пирамидами в молчании застывает даже самый рассеянный турист, стоит гиду напомнить, что они сооружены пять тысяч лет назад.

Однако великий час Средиземного моря пробил за четыре тысячи лет до возведения пирамид.

Еще несколько лет назад я не мог бы написать предыдущую фразу. Историки считали, что ни один житель Средиземноморья не выходил в открытое море ранее пятого тысячелетия до нашей эры. Конечно, люди плавали вдоль берега, но никто не решался совершить настоящее плавание – когда земля исчезает из виду и уходит за горизонт. Ни на Средиземном, ни на каком другом море земного шара.

Но вот в пещере Франхти, на востоке Пелопоннесского полуострова, начались археологические раскопки – там была сделана находка, о которой стоит рассказать. Сомневаюсь, что хотя бы одна крупная французская газета обмолвилась о ней. А ведь речь шла о новом проникновении в глубь истории человечества.

Рыбацкая деревушка Франхти стоит на берегу залива Арголикос, недалеко от Аргоса и Микен. Из деревни хорошо виден скалистый склон и громадная расщелина в нем. Это вход в пещеру: длина ее около 60 метров и ширина – 50 метров. Жители деревни частенько ходят туда за холодной родниковой водой.

Весной 1967 года в деревушке появилась группа американских археологов. Их возглавлял профессор Томас Якобсен из университета штата Индиана. Археологическое управление Греции дало согласие на раскопки и приняло в них участие.

Археологи начинают работу в пещере. Нередко на раскоп приходят мальчишки-пастухи, глаза их сверкают от любопытства. Конечно, сейчас мало кто полагает, что археологи обходятся одними кирками, но далеко не всем известно, сколь тонкими стали методы исследования. От внимания ученых не ускользает ни один кубический сантиметр почвы.

– Мы используем метод «водного сита», – объясняет профессор Якобсен. – Все, что представляет интерес, помещается в сосуд с чистой водой. Более тяжелые неорганические частицы оседают на дно, а органические всплывают. Мы их вылавливаем с помощью тончайшей металлической сетки, затем собираем осадок.

Собранное вещество высушивается, взвешивается, измеряется, анализируется, идентифицируется, классифицируется. Так проводится послойное исследование почвы. Радиоуглеродный метод анализа позволяет точно датировать возраст. Американские археологи зафиксировали уровень, соответствующий двадцатому тысячелетию до нашей эры.

– Пещера, – продолжал профессор Якобсен, – была обитаемой уже с этого времени вплоть до третьего тысячелетия до нашей эры. Другими словами, в позднем палеолите, мезолите и неолите. Уникальный случай в древней истории.

Находка, которая особенно нас интересует, была сделана, когда археологи исследовали слой, относящийся к середине восьмого тысячелетия до нашей эры. С точки зрения профана, в ней не было ничего необычного. Археологи наткнулись на обсидиановые пластинки.

Обсидиан представляет собой черный стекловидный материал вулканического происхождения. В каменном веке из него делали топоры, наконечники копий, ножи и прочие инструменты.

Как очутились эти пластинки в пещере Франхти? Ответ мог дать любой сотрудник профессора Якобсена.

– В Средиземноморье есть одно-единственное месторождение обсидиана, и находится оно на острове Милос.

Пластинки отправили в Лондон для анализа. А через неделю пришел ответ: «Вне всяких сомнений, это милосский обсидиан».

Милос, или Мелос, – самый западный из Киклад; этот остров вулканического происхождения, площадью 161 квадратный километр, расположен в 140 километрах от континентальной Греции; именно там в 1820 году была найдена всемирно известная статуя Венеры. Люди заселили его лишь в третьем тысячелетии до нашей эры. Но месторождение обсидиана начало разрабатываться значительно раньше. Критяне, потом финикийцы тысячелетиями возили этот материал с Милоса в Грецию, Ливан, Египет, Сицилию. Рене Седийо считает, что критяне начали добывать обсидиан на Милосе в пятом тысячелетии до нашей эры.

Находка во Франхти отодвинула эту дату на две с половиной тысячи лет. И перед археологами встал новый вопрос:

– А кто доставил пластинки с Милоса во Франхти? Критяне? Значит, они совершали дальние плавания в куда более ранние времена, чем считалось до сих пор?

– Я думаю, – сказал профессор Якобсен, – что за обсидианом плавали сами арголийцы. В середине восьмого тысячелетия до нашей эры у них уже были корабли.

На чем основывается такое утверждение? Пока еще не найдено остатков ни одного судна того времени. Однако справедливость слов профессора Якобсена подтверждается другими интересными находками в пещере Франхти. В частности, рыбьими костями, которые свидетельствуют, что обитатели пещеры ловили рыбу еще в доисторические времена. Тщательный анализ костей дал и другую важную информацию. Кости, найденные в более ранних слоях, были очень мелкими, поскольку рыбаки тогда обычно промышляли у берега.

– А в слоях, относящихся к середине восьмого тысячелетия до нашей эры, появились значительно более крупные рыбьи кости – их толщина достигает четырех сантиметров. Возможно, это кости тунца. Люди стали ловить рыбу в открытом море. У них появились суда. Потому я и сказал, что за обсидианом на Милос плавали сами арголийцы.

Сто сорок километров в открытом море. Сегодня такое плавание грандиозным не назовешь, хотя капитаны яхт хорошо знают, как оно усложняется, если мельтеми (так называют на Кикладах северный ветер) задует посильнее. Но за шесть с лишним тысяч лет до Троянской войны такой переход был подвигом. И даже если его совершили критяне, его значение не следует преуменьшать, поскольку Крит находится от Милоса на таком же расстоянии, как и Милос от континента.

В те времена Средиземное море было наверняка богаче рыбой, чем другие моря, и к тому же оно довольно спокойно в определенное время года. И совершенно естественно, что именно оно стало колыбелью рыболовства и дальних плаваний. Рыба и климат. Взгляните на карту, и вам станет ясно, что все началось в Восточном Средиземноморье. Россыпь островов в Эгейском море благоприятствовала развитию мореходства, так же как и режим ветров, связанный с движением Солнца. Но ни одно путешествие, ни один подвиг нельзя объяснить только географическими условиями. В жилах древних средиземноморцев текла, наверное, более горячая и соленая кровь, чем у прочих жителей Земли. Они рискнули потерять из виду родные берега и двинуться навстречу неизвестности, которая леденила сердца даже самых отважных.

По предположениям некоторых ученых, легендарный континент Атлантида есть не что иное, как Крит, памятники и города которого были разрушены землетрясением. Оно же уничтожило и часть острова Санторин (Тира[1]), где располагалась критская колония. Если это соответствует действительности, то морские подвиги критян не могут вызвать у нас удивления. Более того, они выглядят весьма скромными, если вспомнить о тоннаже описанных Платоном морских судов атлантов. Среди утлых суденышек критских мореходов нет ни одного столь крупного судна.

Подводные археологи не подняли из морских глубин ни одного критского судна той эпохи или каких-либо остатков подобных судов. В нашем распоряжении есть лишь несколько рисунков и небольших моделей, но правильно определить, что они изображают, не так-то легко. В музее Ираклиона[2] (Крит) выставлен небольшой (30 см) продолговатый предмет из глины, найденный в Палекастро (Крит) и датированный третьим тысячелетием до нашей эры.

– Глиняная лампа!

Нет, приглядитесь внимательнее. Это судно с высоко поднятым скошенным носом и округлой кормой. А вот фрагменты сосудов (2800 лет до нашей эры, найдены на острове Скирос, Киклады), на которых выгравированы тысяченожки. Но нет, это вовсе не насекомые, это суда, а то, что кажется лапками, – весла или, быть может, гребки. Если художник не преувеличил их количество, то суденышки имели около десяти метров в длину. Мачты нет. Специалисты по судостроению считают, что эти суда не были пирогами, выдолбленными из ствола дерева, а были сшиты из досок, быть может обтянутых кожей.

Позже (второе тысячелетие до нашей эры) критяне стали строить более округлые суда, с мачтой и парусом, но гребцы на них остались. Такие суда изображены на печатях и украшениях. Нам известно, какие грузы, кроме обсидиана, перевозили эти мореплаватели на своих судах. Предметы и изделия критского происхождения часто встречаются на островах и вообще в Средиземноморье. Критские гончарные изделия были найдены и в Македонии, и в Малой Азии, и в Египте, и на острове Сицилия. С развитием критской цивилизации товары становились все разнообразнее и ценнее – украшенное оружие, изделия из керамики, ювелирные поделки, цветные камни и, наконец, модные женские наряды.

Никакие античные изображения не вызывают столь сильного ощущения светской утонченности, как фрески из музея Ираклиона, на которых мы видим очаровательных модниц в элегантных одеяниях почти современного покроя. И эта элегантность стала предметом экспорта: на многих египетских фресках изображены женщины в типично критских платьях со смелым декольте. Критские портные знакомили свою заграничную клиентуру с новинками, рассылая в качестве каталогов раскрашенные статуэтки.

Но мы слишком быстро перешагнули через многие века, расставшись с первыми смелыми моряками, возившими обсидиан. Критские моряки не были единственными мореплавателями Средиземноморья – их конкуренты подняли паруса задолго до апогея критской цивилизации.

Третье тысячелетие до нашей эры. Прибрежная деревушка где-то между Хайфой и заливом Искендерун. Ее обитатели живут в пещерах либо в глинобитных хижинах, крытых соломой; их нельзя назвать несчастными, ибо земля здесь плодородна, а жара не так уж невыносима – ветры с гор Ливана несут прохладу. Жители выращивают злаки и овощи, сажают фруктовые деревья, вокруг деревушки пасутся небольшие стада коз и овец. Отдельные смельчаки ловят рыбу в прибрежных водах с борта суденышек, похожих на критские суда. Возможно, критяне когда-то побывали здесь.

Жизнь течет с библейской размеренностью, и единственное достойное внимания событие – сезонный перегон овечьих стад. Каждое лето пастухи гонят небольшие овечьи стада окрестных деревушек на вечнозеленые пастбища Ливанских гор; осенью они возвращаются обратно. Рождение и смерть, иногда убийство, похищение женщины или скота; но преступления случаются редко, ибо жесткие социальные и религиозные предписания сдерживают страсти; все живут так, как жили их отцы и деды.

Но однажды с юга приходят люди – мужчины, женщины, дети. Они гонят перед собой домашний скот. Они совсем не похожи на прибрежных жителей. Речь их непонятна, но языковой барьер быстро преодолен. Новоприбывшие объясняют, что пришли издалека, из страны песков и бесплодных гор, – из Синайской пустыни. Так на побережье появились предки финикийцев.

Их приход не имеет ничего общего с вторжением. Пришельцы появляются то в одной, то в другой деревне побережья. Миролюбивое население принимает их, но браки с пришельцами редки, и последние сохраняют основную черту своего характера – предприимчивость, которой нет у земледельцев и пастухов. Со временем пришельцы становятся хозяевами страны.

Финикийцы – народ семитской расы – известны всему миру. Вначале они поселились на небольшом участке побережья. Финикийцы превосходно использовали географическое положение и природные богатства страны, об эксплуатации которых не помышляло ее первоначальное население.

Рыбная ловля. И не просто ловля рыбы у берега ради собственных нужд – в открытое море уходят уже настоящие суда, а не утлые лодчонки, изготовленные из нескольких досок. Чтобы построить прочное судно, надо доставить с Ливанских гор знаменитый кедр, древесина которого не подвержена гниению. Финикийцы создают морской флот. Рыба, которой кишат прибрежные воды (финикийское название города Сидон (ныне Сайда) означает «место рыбной ловли»), перестает быть продуктом потребления только местного населения – финикийцы вскоре находят вещество, позволяющее хранить, а следовательно, транспортировать и продавать рыбу.

Это соль. Их робкие предшественники создали крохотные прибрежные соляные бассейны. А финикийцы снаряжают целые караваны для перевозки соли с Мертвого моря: один литр воды дает 200 граммов соли. Финикийцы ведут дело с размахом. Везде, где возникли их торговые колонии, то есть на всем побережье Средиземного моря и на океанских берегах Испании и Марокко, финикийцы занимаются засолкой рыбы.

Фортуна улыбается предприимчивым и смелым. Однажды вблизи Тира пастушья собака разгрызла раковину какого-то моллюска, и ее морда тут же окрасилась в невиданный красновато-фиолетовый цвет. Моллюска назвали «мурекс» (murex), или багрянкой, а краску – пурпуром. Пурпур поразил воображение античного мира и стал символом величия и мощи. Каждый моллюск дает лишь две капли краски, и цены на нее невероятно высоки. В разных местах бывшего финикийского побережья найдены обломки раковин мурекса, разбитых одним и тем же способом. В Сидоне обнаружен целый холм таких осколков – сто метров в длину и семь в высоту. Финикийцы использовали и «заморский» мурекс, в частности из южной части Пелопоннеса. За это они получили от греков прозвище «красные люди».

Удивительный народ. Народ первооткрывателей, смелых и одновременно расчетливых. Умный народ, придумавший алфавит. Финикийцы умели извлечь пользу из любой ситуации, не упускали ни малейшей возможности. Стоило им создать флот, как все караваны Востока устремились в Финикию, ставшую важнейшим центром торговли. Богатый Египет желает экспортировать зерно, но нуждается в лесе – и финикийцы везут ливанский кедр на Нил. Египтяне использовали древесину кедра для своих скульптур уже в середине четвертого тысячелетия до нашей эры. Самое древнее свидетельство о морском путешествии относится к эпохе фараона Снофру (IV династия, приблизительно 2613–2589 годы до нашей эры), который праздновал прибытие сорока кораблей с грузом кедра из финикийского порта Библ (ныне Джебейль, Ливан).

И финикийцы же развозят по миру египетское зерно. Они договариваются с критянами (или заставляют их согласиться на это) о совместной добыче милосского обсидиана, они предоставляют свои суда и своих моряков любому, кто нуждается в их услугах. В порту Эцион-Гевер (ныне Эйлат), на берегу залива Акаба Красного моря, они строят суда для царя Соломона. Потом финикийские моряки поведут эти суда в легендарную страну Пунт (ныне Эритрея). Строительство, продажа, фрахт, фрахт-продажа – все, что пожелает клиент.

Чаще говорят «финикийцы», но не «Финикия», поскольку побережье, где они жили, вряд ли можно считать их родиной. Десяток городов, более или менее зависимых от одного из трех важнейших центров – Библа, Сидона или Тира – и связанных общими интересами и торговыми соглашениями, – вот что такое Финикия. Нечто вроде Союза ганзейских городов[3] при полном отсутствии ура-патриотизма и национализма.

Финикийская экспансия поражает. Вначале Восточное Средиземноморье, где в качестве конкурентов выступают критяне, вскоре, однако, попадающие под торговое владычество финикийцев (после гибели от землетрясения части острова Тира, или Санторин); встреча финикийцев греками, которые заимствуют алфавит пришельцев, ибо их успехи ошеломляют; затем мирная колонизация Кипра. С Кипра, при поддержке своих морских баз Библа, Тира и Сидона, финикийцы устремляются на запад. В 1100 году до нашей эры – рывок за Гибралтар и основание первой торговой колонии Гадес (ныне Кадис). Потом создаются торговые колонии на Мальте (VIII век до нашей эры), в Карфагене (начало VII века до нашей эры), в Эс-Сувейре. Несомненно, финикийцы лучшие моряки того времени.

И более других в этом уверен фараон Нехо II. Не дать Египту замкнуться в своих границах, расширить обмен с иноземцами – таково основное направление его политики. Внешняя торговля египтян процветает благодаря финикийцам, но Нехо II желает превзойти финикийцев. Идет 600 год до нашей эры.

– Вы совершите великую экспедицию в мою честь. Выйдете из Красного моря, обогнете Ливию (древнее название Африки), вернетесь в Северное (Средиземное) море, пройдя Геркулесовы столбы (Гибралтар), и прибудете в Египет.

К кому обращался с такой речью фараон – неизвестно, но такова была ее суть, если верить Геродоту, который посетил Египет полтора века спустя и интересовался этим путешествием.

«Финикияне вышли из Красного моря и затем поплыли по Южному. Осенью они приставали к берегу… всюду обрабатывали землю; затем дожидались жатвы, а после сбора урожая плыли дальше. Через два года на третий финикияне обогнули Геракловы столпы и прибыли в Египет».

Выдающийся подвиг, но рассказ о нем столь краток, что вызывает скептицизм:

– Могли ли древние моряки пройти тринадцать тысяч миль без компаса, запасов питьевой воды и пищи? И зачем предпринимать такую экспедицию? Если бы она состоялась, то были бы и другие экспедиции. Незачем было бы ждать два тысячелетия, пока другой мореплаватель (португалец Диаш) обогнет Африку в обратном направлении.

В наши дни все больше ученых склонны поверить в этот подвиг. Лаконизм Геродота не должен нас удивлять, поскольку известно, с какой тщательностью древние мореплаватели, и особенно финикийцы, хранили тайну морских путей. Мы еще узнаем, как жители Средиземноморья плавали по морю без компаса, а финикийцы, нанятые Нехо II, и подавно могли без него обойтись, ибо всегда плыли вдоль берега. Вытаскивать суда на берег осенью и вновь уходить в море с наступлением благоприятной погоды было в обычае у средиземноморцев, и эта традиция сохранялась до конца Средневековья. Так же как и обычай выращивать хлеб во время долгих остановок, чтобы обеспечить себя припасами для дальнейшего плавания. А ведь финикийцы умели еще и ловить рыбу. Срок путешествия правдоподобен. Правдоподобно и то, что Нехо II не стал снаряжать новых экспедиций, сочтя этот первый морской поход слишком долгим.

Ничто не вечно на земле. Время развеяло величие финикийцев в тот день, когда упоенный победами Александр Македонский прибыл под стены Сидона и Тира. Это было в 331 году до нашей эры. Сидон сдался, Тир пал после семимесячной осады. Воспользовавшись благоприятной ситуацией, Карфаген заявил о своей независимости и вскоре завладел всеми торговыми колониями финикийцев в Западном Средиземноморье. Но и Карфаген не устоял под ударами Рима. Историки не раз рассказывали о судьбе Карфагенского государства, но в его истории остались «белые пятна»: архивы карфагенян систематически уничтожались победителями.

Весна 1960 года. Ловец губок, турок, который выглядит старше своих лет из-за многочисленных морщин на лице и изъеденных солью глаз, объясняется с американцами через переводчика:

– Затонувшее судно лежит на скале на глубине тридцати метров. От него почти ничего не осталось, только несколько кусков дерева.

Американского археолога звали Питер Трокмортон. Когда он несколько месяцев назад услышал об остатках судна, то тут же вспомнил надпись на глиняной табличке, найденной в 1929 году среди руин финикийского города-государства Угарит (ныне Рас-Шамра в Сирии), к северу от Латакии. Текст, относящийся к началу второго тысячелетия до нашей эры, описывал античный морской путь из Финикии на Крит: мимо Кипра, затем вдоль побережья Малой Азии и вокруг мыса Гелидония, там, где, по словам турецких ловцов губок, и покоилось затонувшее судно.

Работы начались через несколько недель. Обычно ил, оседающий на обломках, предохраняет их от разложения. Здесь же, вблизи Гелидонии, дело обстояло иначе. Дно было скалистым, и древоточцы съели бо́льшую часть корпуса.

Питер Трокмортон приказывает разбить место кораблекрушения на квадраты. Ныряльщики укладывают на дно конструкцию из пластмассовых труб поверх и вокруг судна, – таким образом, местоположение каждой находки определяется с точностью до сантиметра. С помощью детектора металлов и магнитометра устанавливается присутствие в конкрециях металлических предметов.

– Прекрасно! – одобряет археолог. – Это доказывает, что мы имеем дело с очень древним объектом.

Затем исследователи отсасывают песок, пускают в ход молотки, подъемники (наполненные воздухом шары), сита. Каждый этап работы фотографируют – составляется научный архив. Конкреции осторожно разбивают, предметы, заключенные в них, осматривают, измеряют, взвешивают. Деревянные обломки, пропитанные водой, подвергают специальной обработке, иначе они рассыплются в пыль, как только высохнут. Их опускают в ванну с полиэтиленгликолем. За шесть месяцев смесь пропитывает дерево, вытесняя воду. После сушки полиэтиленгликоль затвердевает, и обработанный предмет сохраняет свой объем. Вот резюме первого отчета Питера Трокмортона:

«Радиоуглеродный анализ остатков корпуса указывает на то, что судно было построено примерно в 2000 году до нашей эры. Груз состоит из 34 медных слитков весом до двух килограммов каждый; кроме того, имеются бронзовые и оловянные слитки, два каменных молота, которыми финикийцы обычно обрабатывали металл, точильный камень и множество полировальных камней. Вряд ли можно считать все это товарами, скорее всего, груз был частью оборудования плавучей кузницы.

Надписи на слитках и орудиях труда свидетельствуют, что их изготовили на Кипре в начале второго тысячелетия до нашей эры. Это же подтверждается возрастом деревянных частей корпуса. Найдено несколько предметов, принадлежавших кузнецу или членам экипажа: сирийская цилиндрическая печатка, каменные ступки и глиняная лампа того же происхождения; несколько наборов гирь из гематита (железная руда), которыми пользовались в Сирии, Малой Азии и на Крите».

Благодаря разбивке дна на квадраты все поднятые предметы и части корпуса были уложены в том же порядке, в каком они располагались под водой. Затем археологи измерили длину плавучей кузницы: около девяти метров.

Финикийцы строили и более крупные суда. В послании царю Угарита царь хиттитов (XIII век до нашей эры) просит предоставить ему судно и экипаж для перевозки в два рейса 200 мер зерна, то есть примерно 250 метрических тонн за рейс. В другом послании к тому же властителю содержится просьба о снаряжении 150 судов. Время и море расправились с великолепным торговым флотом финикийцев и не оставили нам ничего, кроме обломков скромного суденышка морехода-кузнеца, которое затонуло со всем своим грузом у мыса Гелидония четыре тысячи лет назад.

Проследив путь корабля, мы обнаружим, что кормчий уводил суденышко в открытое море по меньшей мере дважды за рейс, а ведь в те времена плавали без компаса. Как и жители Океании, которые уходят в океан на своих пирогах, средиземноморские мореходы античности ориентировались днем по солнцу, а ночью по звездам и превосходно знали все течения. Мореплавание без помощи мореходных инструментов достигло в древние времена трудно вообразимого для нас совершенства.

Ветры Восточного Средиземноморья одновременно и переменчивы, и регулярны: известно, какие ветры дуют в каждом районе утром, днем и вечером; таким же образом обстоит дело и с течениями. И сегодня «Лоция Эгейского моря» дает точные советы по использованию ветров и течений, а рыбацкие и каботажные суда здесь почти никогда не пользуются компасом, даже если земля скрывается за горизонтом.

В Атлантическом океане, с его самой высокой в мире плотностью движения судов, вы можете плыть неделю за неделей и никого не встретить, если окажетесь в стороне от морских путей. Но вблизи Нью-Йорка и мыса Лизард движение столь оживленно, что в непогоду столкновение судов может произойти в любую минуту. Античное Средиземноморье, с его мелкими, едва видимыми на воде суденышками в большей своей части, за исключением традиционных морских дорог, тоже представляло собой пустыню. Наибольшую выгоду из оживленности морских путей извлекали пираты.

Пираты появились на заре мореплавания. Древнегреческий историк Фукидид называет полулегендарного критского царя Миноса (третье тысячелетие до нашей эры) «победителем пиратов» и сообщает, что для борьбы с ними был создан первый военный флот. В 1100 году до нашей эры финикийцы приняли такие же меры для защиты своих судов от одного из племен Малой Азии, единственным занятием которого было пиратство.

Рисунки на древних керамических изделиях позволяют подметить различия между торговыми и боевыми судами. Пузатые грузовые корабли плавали под парусами, в то время как боевые суда были длинными и узкими, имели на корме площадку, нос их заканчивался тараном, а главную движущую силу составляли гребцы. Хотя они имели паруса, в бой суда шли на веслах. Так выглядела галера – судно, царившее в Средиземном море целых три тысячелетия.

Трудно сказать, кто изобрел галеру. Когда она появилась, критяне и финикийцы давно уже не были единственными мореходами, бороздившими просторы этого моря. Среди искусных моряков есть и те, кого история называет греками, хотя за этим общим именем скрывается смесь многих народов. Отвлечемся на несколько секунд, чтобы познакомиться хотя бы с примерной схемой происхождения греков. Эта схема поверхностна, абстрактна и спорна, поскольку человеческая реальность не укладывается ни в какие рамки. Но она поможет нам разобраться в пестрой античной сутолоке.

Аборигены, жители континента, которых древние называли пеласгами и о которых мы практически ничего не знаем, смешались с пришедшими с севера индоевропейцами – ахейцами, ионийцами, эолийцами; их потомки начали заселять острова. Ко второму тысячелетию до нашей эры самые отважные из завоевателей – ахейцы проникли на Крит. Затем на исторической арене появились дорийцы, которые смели своих предшественников и заняли господствующее положение.

У нас нет точных цифр. Мы не знаем, какое количество ахейцев, ионийцев, эолийцев и дорийцев прибыло с севера как целыми племенами, так и поодиночке. Талант поэтов – историков античного Средиземноморья, их мифотворческий гений, часто придавал блеск и размах событиям, которые в глазах современных историков выглядят мелкими происшествиями уездного масштаба.

Во время дорийского нашествия часть жителей подчиняется пришельцам и остается жить на привычном месте, но элита и самая активная часть населения покидают родину. Так, на Трою уходит войско под предводительством царя Микен Агамемнона. Мы знаем, что Троя – город в Малой Азии на берегу Геллеспонта (пролив Дарданеллы); город богат, поскольку собирает дань со всех проходящих судов. Царь Трои – Приам.

Ахейцы Агамемнона приступают к долговременной осаде Трои. Это происходило между 1300 и 1189 годами до нашей эры. А несколько веков спустя (VII век до нашей эры) на площадях греческих городов и селений бродячие певцы собирают себе на пропитание, распевая речитативом историю под названием «Илиада» – эпизод из Троянской войны, сочиненный неким Гомером. О Гомере ничего не известно. Предполагают, что он родился в VIII веке до нашей эры. Под этим именем могут скрываться несколько авторов, собравших, обработавших и пересказавших воспоминания древних воинов. Вполне вероятно, что имя Ахилл – производное от слова «ахейцы». Возможно, что общеизвестный троянский конь символизирует атаку ахейских колесниц на поле битвы. Но мы не знаем, как долго длилась осада (десять лет, согласно Гомеру) и сколько воинов участвовало в битвах.

Туристам, которые сегодня прилетают на самолете в Измир (Турция), нужно проехать на автобусе всего двадцать километров, чтобы попасть в деревню Фоча, один из курортов Средиземноморья. На месте Фочи в VIII веке до нашей эры стоял город Фокея, основанный ионийцами, бежавшими из-под власти дорийцев. Вокруг Фокеи лежали сухие земли, но сама она располагалась в превосходной естественной бухте, и это благоприятствовало рыболовству и мореходству. И тогда, как и ныне, ветераны походов и воины-инвалиды собирались в порту и грели свои старые косточки на солнце, рассказывая всяческие истории.

«Гонимый ветрами, Колайос прошел Геркулесовы столбы и высадился в Тартессе… именит Тартесс…»

Другими словами, где-то вблизи Гвадалквивира. Капитан Колайос был родом с Самоса, и старики либо лично знали его, либо были о нем наслышаны. Этот моряк привез из путешествия груз, ценность которого увеличивалась с каждым рассказом и вскоре выросла до сказочной величины. Молодые фокейцы слушали – кто пожимая плечами, кто с неподдельным интересом. И вот однажды – примерно в VI веке до нашей эры – молодые мореходы задумали отправиться в плавание на поиски Эльдорадо, где побывал Колайос.

Географические знания той эпохи были весьма путаными. В поисках Геркулесовых столбов молодые фокейцы углубились в Адриатическое море и обогнули Италию, останавливались в устье Тибра, затем на Корсике. Вновь подняв паруса, они добрались до берегов нынешнего Прованса и пристали у лигурийской деревушки. Она лежала на берегу закрытой бухты, оказавшейся еще лучшей природной гаванью, чем Фокея. Местные жители встретили пришельцев радушно. С севера в деревушку привозили олово и другие редкие товары. Лигурийская деревня называлась Массалия. Отказавшись от поисков Эльдорадо Колайоса, фокейцы решили остаться здесь и дали бухте имя на своем родном языке – Лакидон. Сейчас здесь расположен Старый порт Марселя.

В первом томе «Великих тайн океанов», посвященном Атлантике, я поведал историю Пифея, родившегося в 315 году до нашей эры в Массалии. Его предками были фокейцы, а сам он оказался исключительно искусным мореплавателем. До нас не дошло его сочинение «Об океане», где он поведал о своем долгом путешествии, но историки и географы античности оставили достаточно свидетельств, чтобы с приемлемой точностью восстановить его маршрут: нынешние Марсель, Барселона, Кадис, Лисабон, Ла-Корунья, остров Уэссан, мыс Лендс-Энд, остров Уайт и, наконец, Туле, «таинственная Туле», под которой, судя по всему, подразумевалась Исландия. Далее Пифей прошел, по-видимому, вдоль северного побережья Европы до Балтики. А его земляки за это время основали Никайю (Ниццу), Антиполис (Антиб), Агатэ (Агд), а также Росас и Эмпорион (на испанском побережье).

Морское путешествие фокейцев от Ионии до Туле поражает куда сильнее, чем распространившаяся одновременно с «Илиадой» «Одиссея» Гомера. В ней повествуется о приключениях Одиссея (Улисса), одного из участников троянской осады, который странствовал долгие годы после окончания войны и наконец счастливо возвратился на свою Итаку (один из ионийских островов). Как и «Илиада», «Одиссея» представляет собой причудливое смешение сказок, легенд и подлинных свидетельств очевидцев.

Лоуренс Аравийский, который перевел «Одиссею» на английский язык, писал, что это «самая древняя приключенческая книга, которую следует прочесть каждому», а также «самый древний европейский психологический роман». И действительно, Одиссей – персонаж удивительно сложный, человечный и трогательный. Он воплощает собой миф (жадный до всего неизвестного человек, игрушка в руках судьбы, с радостью возвращающийся к семейному очагу). А для моряков «Одиссея» представляет особый интерес, потому что в ней в виде легенд и мифических рассказов содержатся сведения, которые ныне излагаются в лоциях.

Но Одиссея нельзя назвать воплощением морских традиций, сравнимых с традициями критян, финикийцев, эгейцев. Он дориец, прямой потомок арийцев, пришедших из степей Азии. То были охотники и скотоводы, и они употребляли в пищу мясо. Море представлялось им неизвестной, опасной и враждебной стихией. Их непосредственные предшественники на греческом (Балканском) полуострове жили в основном за счет моря, а дорийцы долгое время относились к нему с опаской. Современники Гомера промышляли охотой, не считали зазорным возделывать землю, но презирали рыбную ловлю. Взгляните на Одиссея – его упрямый отказ употреблять в пищу дары моря вынуждает путешественников высаживаться на острова, где их поджидают опасные приключения.

Изучите гомеровские меню, и вы увидите, что каждое из них состоит только из даров земли. С точки зрения героев, рыба – пища отвратительная, которую можно есть лишь в крайнем случае, когда терпишь кораблекрушение. Со временем этот предрассудок исчезает, и более поздние авторы (Элиан, Немезиан и особенно Оппиан) подробно описывают способы рыбной ловли и потребление рыбы в ту эпоху. Ибо именно тогда закончился долгий период в истории континентальной Греции (с XII по VII век до нашей эры), когда отношение к морю было более чем недоверчивым. В конце концов цивилизация дорийцев ассимилировала культуру покоренных народов. И дорийцы открыли для себя морские пути своих предшественников и продолжили экспансию.

Как критяне и финикийцы, греки имели и торговый, и военный флот. Их торговые корабли известны нам по многочисленным изображениям и остаткам нескольких судов, извлеченным со дна моря. Одно из них было найдено в районе Кирении.

В центре событий и на этот раз (1967 год) оказался американский археолог – Майкл Кацев, а первые сведения вновь поступили от ловца губок: «Небольшая кучка амфор на глубине тридцати метров. В миле к северу отсюда».

В Кирению, городок на северном побережье Кипра, Кацев прибыл с группой специалистов. Работа началась с установки металлических колышков вокруг амфор, лежащих на песчаном дне. Таким образом уточнили контуры судна, засыпанного песком. Затем исследователи разбили дно на квадраты с помощью пластмассовых труб и приступили к раскопкам. В их распоряжении имелся десяток отсосов с регулируемой силой всасывания. Один из водолазов разгребал песок руками или ножом и отбрасывал к заборному отверстию отсоса все, что не представляло интереса. Вскоре показался корпус, вернее, его нижняя часть. Вокруг сновали равнодушные к происходящему рыбы.

Было найдено 404 амфоры разного происхождения (судя по различиям в форме сосудов), 29 каменных жерновов и большое количество миндаля. На судне сохранилась также посуда команды – почерневшие тарелки и кружки, четыре деревянные ложки, сосуды и кувшинчики из-под масла. Со дна подняли множество небольших свинцовых грузил.

– Это грузила от сетей, – сделал заключение Кацев. – Экипаж ловил рыбу для еды.

Ни сетей, ни мешков из-под миндаля не сохранилось. Судно имело длину 17–18 метров. Корпус из сосны был обшит свинцовыми листами, которые крепились медными гвоздями. Поднятое судно, а также деревянные части и миндаль (около 10 000 орехов) обработали полиэтиленгликолем. Радиоуглеродный анализ дал возможность уточнить время сооружения судна – между 433 и 345 годом до нашей эры. В душе Майкл Кацев был сыщиком.

– Надо выяснить, почему судно затонуло. На корпусе не видно следов пожара и нападения пиратов. Нет и следов столкновения с подводной скалой. И вообще весь северный берег Кипра безопасен для плавания.

Рыбак из Кирении не согласился с ним:

– Мы совсем не защищены от ветров с Тавра. В конце лета и в начале осени бывают сильные бури. И тонет много рыбацких лодок.

Один из археологов обратил внимание на то, что свинцовые кольца, которые в древности использовали в такелаже, были найдены все вместе на корме.

– Парус спустили и уложили на корме. Мачта в гнезде отсутствует. Значит, ее извлекли до кораблекрушения.

Кацев размышлял вслух:

– Мы нашли всего несколько бронзовых монет. А где серебряные и золотые? Странно, ведь капитан судна занимался торговлей и должен был платить команде. Посуду мы нашли, а личные вещи исчезли. Думаю, люди покинули судно во время бури, до того как оно затонуло, и унесли с собой все ценности. Эти люди либо достигли, либо пытались достичь берега.

– Как?

– Вплавь, на обломках рангоута или мачты.

Почему бы и нет? Археологи-детективы в раздумье рассматривали несколько бронзовых монет, найденных на дне. На них различались лица Антигона Одноглазого и Деметрия Полиоркета, двух диадохов[4] Александра Великого.

Дно моря не сохранило ни одного греческого военного корабля, но на множестве гончарных изделий уцелели их изображения. Встречаются суда с мачтами и парусами и без них, но на каждом множество весел и таран на носу.

Гребцы на галерах сидели в один или два ряда. К VI веку до нашей эры у греков появились диеры (римляне называли их биремами) – суда с двумя ярусами весел. Чтобы гребцы не мешали друг другу, их рассаживали в шахматном порядке, то есть они сидели не прямо друг над другом. В V–IV веках до нашей эры появились триеры (триремы) с тремя рядами гребцов по высоте. Их число на одном судне доходило, судя по афинским текстам, до 170 человек. Заметим, что, по некоторым свидетельствам, римляне строили даже квадриремы и квинкиремы, а возможно, и галеры, где рядов гребцов было еще больше.

Хронистам тех времен свойственно некое лирическое безумие в области преувеличений. За один век было написано полсотни научных трудов, посвященных использованию четырех, пяти, шести и семи рядов гребцов, расположенных один над другим. Но ни один текст не содержит ясных и точных указаний относительно конструкции таких судов. К тому же не существует ни одного античного изображения триремы «во весь рост».

Известно, что первая классическая греческая галера называлась пентеконторой (50 гребцов на одном уровне), но затем всемогущей королевой Эгейского моря стала трирема – 40 метров в длину, 170 гребцов, сидящих в три этажа. Именно такой афинский флот трирем разгромил в конце сентября 480 года до нашей эры персидский флот Ксеркса во время Саламинской битвы.

Но давайте на миг остановимся. Мы видели, как на Средиземном море на заре человеческой цивилизации появились первые суденышки критян, затем финикийцев. Судов становилось все больше, росли их размеры и водоизмещение, происходили изменения как в торговом, так и в военном флоте. Позже к ним присоединились суда народов, образовавших греческую нацию. Морское дело развивалось с невиданной быстротой. Однако мы вдруг замечаем, что среди них отсутствует флот великой цивилизации, которая изобразила на своих памятниках множество судов. Я говорю о Египте. Куда же исчезли его суда?

«Пусти свои корабли по путям, ведущим туда, где произрастают благоуханные деревья. Кадильницы твоих жрецов пусты. Благовонный дым перестал подниматься к богам вместе с молитвами, и боги отвернутся от тебя. Почему ты не жертвуешь мне тех же благовоний, что и твои предки? Иди в страну, где солнце встает по велению могущественной волшебницы Пунта. Там можно наполнить трюмы судов ароматным деревом и прочими благовониями земли». С такими речами бог Амон обратился однажды к царице Хатшепсут, пришедшей на утреннюю молитву в Карнакский храм. Царица Хатшепсут – вдова и регентша до совершеннолетия пасынка – до самой смерти с твердостью правила страной, неустанно заботясь о процветании Египта и собственной славе. Барельефы и надписи в храме Дейр-эль-Бахри, который она возвела около Фив, отмечают важнейшие даты ее владычества. Экспедиция, снаряженная в страну Пунт по любезной подсказке Амона, изображена с такой торжественностью, что многие историки с восхищением говорят о ней как о величайшем морском путешествии всех времен. Немного хладнокровия, и мы сможем дать его истинную оценку.

Пунт (Эритрея) расположен на западном берегу Красного моря. Взгляните на карту, и вам станет ясно, что путь туда лежит через пустыню. Именно этим путем и пошли пять тридцативесельных судов царицы Хатшепсут. Они двигались по каналу, который был прорыт в начале второго тысячелетия до нашей эры по приказу фараона Сенусерта I (с 1970 по 1928 год до нашей эры) и начинался там, где ныне стоит Каир. Это водный путь длиной 150 километров, шириной от 25 до 30 метров и глубиной 3–4 метра. Канал подходил к северной оконечности большого Горького озера (ныне часть Суэцкого канала).

Корабли экспедиции, снаряженной Хатшепсут, изображены на барельефах Дейр-эль-Бахри. Они похожи на любые египетские суда, ходившие по Нилу. Специалисты называют их «корзины». Они имели малое водоизмещение и могли ходить по неглубокому каналу. Затем экспедиция двинулась вдоль берега Красного моря, каждую ночь вытаскивая суда на песчаное побережье.

Надписи в храме Дейр-эль-Бахри упоминают о подарках, которые по приказу царского двора экспедиция доставила в столицу Пунта: «Хлеб, медовые лепешки, вино, мясо, сушеные фрукты и прочие яства страны Египет». На барельефах изображены ответные подарки Пунта. Мы видим людей, сгибающихся под тяжестью слоновой кости и мирры, а также тюков, содержимое которых перечислено в комментарии: золотой порошок и зеленое золото, шкуры пантер, коричное дерево, краска для глаз и, конечно, драгоценные благовония. Надписи превозносят выгоды этого обмена. Частью дани были также «люди с детьми», но неизвестно, прибыли ли эти люди по доброй воле.

О деталях обратного путешествия говорится мало, но известно, что в головной части канала Сенусерта экспедицию поджидали вьючные животные, что наводит на мысль о невозможности прохода тяжело груженных судов по каналу. В надписях Дейр-эль-Бахри подчеркивается то обстоятельство, что египтяне уже давно не посещали Пунт и что до подвига флота Хатшепсут драгоценные товары доставлялись в Египет караванами. Трудно сказать, пользовались ли тогда в действительности каналом Сенусерта, или регентша хотела приписать себе славу первооткрывательницы. Как бы там ни было, стоит привести заключительную часть рассказа.

В Карнаке мореплавателей встретила ликующая толпа. Царица «собственноручно изготовила благоуханную мазь и натерла свое тело привезенными издалека благовониями. И исходящий от нее запах божьей росы долетел до самого Пунта. Кожа ее словно пропиталась золотом, а лицо ее сравнялось блеском с солнцем и осветило великий зал церемоний, и пало сияние от нее на всю землю». Столь напыщенный стиль призывает нас к весьма осторожной оценке рассказов античных авторов, а также фресок, рисунков и скульптур, изготовленных по приказу свыше. Известно, что египетские фараоны были начисто лишены самокритичности и при необходимости превращали в победы самые тяжкие поражения.

Каботажная экспедиция в Пунт не относится впрямую к Средиземному морю и является единственным документально подтвержденным плаванием египтян по морю, а не по рекам. Разумеется, на египетских росписях и барельефах показаны морские суда, но изображенные здесь мореходы – не египтяне. Так, на фиванском саркофаге, относящемся к XIII династии (примерно 1600 год до нашей эры), изображено несколько морских судов – у них характерная форма и соответствующий такелаж. Судя по одежде и лицам, их разгружают грузчики-египтяне. Но на палубе командуют другие люди, корабль принадлежит им. Нет необходимости долго разглядывать их одежды и лица, чтобы убедиться: на рисунке мы видим финикийцев.

Суда, изображенные на египетской керамике конца четвертого тысячелетия, имеют низкий корпус в виде полумесяца с двумя кабинами – на носу и на корме; несколько весел спереди и два на корме. Рисунки настолько стилизованы, что археологи вначале решили, будто это изгороди или клетки для содержания страусов! На более поздних документах (Древнее царство, 2780–2280 годы до нашей эры) суда изображены с большей четкостью: видно, что они построены из камыша и папируса. Позже вместо этих материалов стали использовать дерево.

Количество рисунков и документов со временем растет. Но они имеют отношение лишь к плаваниям по Нилу. Приводятся многочисленные подробности об экипажах, о рационах и т. п. Помню, что видел в Каирском музее модели нильских судов, найденных в гробнице знатного вельможи Мекетра, погребенного в Фивах в 2000 году до нашей эры. Некоторые из них окрашены в ярко-желтый цвет и превосходно сохранились. На двух имеются паруса. Судя по размерам фигурок людей на палубе, длина судов доходила до 12–15 метров. В эскорте были более мелкие суда, в частности плавучие кухни, груженные амфорами и мясными тушами. За четыре тысячи лет эти несравненные игрушки, сопровождавшие покойного в плавании по загробной реке, нисколько не утратили своей свежести.

Легко понять, почему древние египтяне не питали особой любви к морю. Нил давал им все, в том числе и рыбу, которую они предпочитали морской. А если люди не занимаются морской рыбной ловлей, у них нет и стремления покорять морскую стихию. Перестав применять для строительства судов папирус, египтяне не смогли добыть взамен достаточно дерева, и финикийцы тут же поспешили предложить им свои услуги – суда с экипажами для морских перевозок. В дельте Нила финикийцы устроили склады, а затем построили порты.

Я, конечно, знаю о современном морском подвиге, ставившем целью доказать, что египтяне могли быть мореплавателями. Речь идет о переходе Атлантики на «Ра», папирусном судне, построенном Туром Хейердалом.

В свое время Хейердал посетил египетские гробницы Древнего царства, и его поразило сходство изображений папирусных судов с судами инков той же эпохи.

– Я тут же подумал о связях между двумя цивилизациями. Папирусные суда египтян плавали не только по Нилу. Они выходили в открытое море и пересекли Атлантику. Мне хотелось доказать это.

В 1968 году Хейердал, преодолев множество трудностей, построил в Египте папирусное судно длиной 15 метров и шириной 5 метров, взяв за основу египетские рисунки. В честь бога Солнца судно нарекли «Ра». Из Египта судно доставили сначала в Танжер, затем в Сафи, а оттуда 25 мая 1968 года «Ра» ушел в плавание. Двигаясь на запад со средней скоростью 2,5 узла, он прошел по Атлантике 5000 километров, но затем экипажу (семь человек) пришлось покинуть сильно поврежденное бурями судно. Несколько месяцев спустя Тур Хейердал, учтя предыдущий опыт, пустился в путь на новом судне «Ра-II», которое отличалось от своего предшественника некоторыми деталями. Новое судно выдержало все испытания и прибыло в Бриджтаун, столицу Барбадосских островов, преодолев за 57 дней 3270 миль (более 6100 километров).

Сомнений нет – выдающийся морской подвиг. И все-таки вряд ли он может служить серьезным доказательством того, что на заре своей цивилизации египтяне были мореплавателями и плавали по Средиземному морю, а может быть, и дальше. Прежде всего, потому, что писцы, художники и скульпторы Древнего Египта, всегда склонные (или обязанные) превозносить успехи и победы своих соотечественников, не оставили ни одного свидетельства о папирусном судне, которое плавало бы не по Нилу, а в других водах. С другой стороны, разве могла бы нация, породившая великих мореходов (шутка ли, пересечь Атлантику!), совершенно отказаться от морских путешествий? Скорее всего, египтяне не были истинными моряками – и не стали ими, потому что нашли превосходных наемников. Но нас еще ждет знакомство с честолюбивой и одаренной египетской царицей Клеопатрой, которая мечтала о военном флоте и создала его с помощью известного римлянина. Однако и в ее флоте египтян было очень мало.

В Римском государстве полтора миллиона обитателей. Морская гавань Остия выходит на широкую площадь, по другую сторону которой стоит длинное здание, где размещаются купцы и портовые ремесленники: конопатчики и канатчики, торговцы деревом и зерном, скорняки, судовладельцы, чьи корабли совершают постоянные рейсы между Остией и заморскими странами. Здесь можно встретить и египетских арматоров из Александрии, и галлов из Нарбонны и Арля, и сардов из Кальяри (Сардиния), и африканцев из Бизерты, Карфагена и будущих Сиди-Дауда и Сиди-Рекме – представлено все Средиземноморье, весь известный тогда мир, люди всех оттенков кожи, от белого до темно-коричневого. Они с утра до вечера толкутся в своих комнатушках, стучат костяшками счетов, пишут, беседуют, отдают приказы. А сколько среди них римлян? Не скажешь – всего один, но римлян мало.

К причалам трех римских портов – Остии, Порта, Эмпория – пристают суда с винами, фруктами и овощами из Италии, с винами из Греции, с зерном из Африки и Египта, с испанским маслом, с шерстью, деревом и мясом из Галлии, с далматским и дакским золотом, с мавританской слоновой костью, с греческим и нумидийским мрамором, с арабским порфиром, с балтийским янтарем, с финикийским и сирийским стеклом и с драгоценными товарами из Азии – шелком, самоцветами, пряностями.

Среди грузов почетное место занимает рыба. Пристрастие древних римлян к рыбе превратилось в своего рода манию, не имеющую себе равных в истории. Богачи и граждане среднего достатка знают почти все виды съедобных рыб. Самые богатые предпочитают мурену, барабульку, губана. Поскольку рыбаки ловили рыбу только вблизи берега, прибрежным водам начинает грозить опустошение. Но предприимчивые римляне находят выход из положения. Они принимаются за строительство рыбных бассейнов, количество и размеры которых остаются непревзойденными до сегодняшнего дня. Одни садки расположены на берегу моря в естественных бухточках, перекрытых плотиной, другие строят специально, украшая их мозаикой; их глубина достигает двух-трех метров, в них проточная вода, а дно соответствует виду рыбы, для которой бассейн предназначен: ил, песок, камни, водоросли.

Рыб кормят хлебом, инжиром, сыром и отходами от обработки рыб. Не верьте, если прочтете где-нибудь, будто мурен подкармливали человеческим мясом. Любой римлянин знал, что случилось с Азинием Поллионом, который однажды давал обед в честь императора Августа. Хозяин приказал бросить в бассейн с муренами неловкого раба, разбившего кубок. Август разгневался. Рабу дали свободу, а виллу Поллиона по распоряжению императора сровняли с землей, и до сих пор римляне показывают иностранным туристам место, где стояла злосчастная вилла.

Знаменитый гурман Лукулл, победитель Митридата (132–62 годы до нашей эры), царя Понтийского царства, велел пробить туннель для подачи свежей морской воды в свои садки неподалеку от Неаполя. Рыбу, которую содержали в общественных и частных бассейнах, либо разводили (доставляя мальков или оплодотворенную икру с итальянского побережья), либо привозили в живом виде издалека, из разных уголков Средиземноморья, в специальных деревянных судах-цистернах со свинцовой обшивкой. Из Галлии рыбу и устриц везли сухопутным путем в повозках с резервуарами, наполненными морской водой. На шестом ярусе монументального здания Центрального рынка Рима были оборудованы громадные садки, часть которых соединялась трубами с акведуками, доставлявшими пресную воду в город. Другие садки наполнялись морской водой, специально привезенной из Остии. Даже сегодня ни в Париже, ни в Риме, ни в Нью-Йорке вы не увидите таких огромных бассейнов с живой рыбой.

Подобная морская деятельность и «рыбная мания» особенно поражают, если добраться до их истоков. Забудем о легендах: о Реме и Ромуле[5], о сабинянках[6], о братьях Горациях и Куриациях[7] – все эти мифы имеют общее индоевропейское происхождение. Уроженцы Лациума[8] всегда были пастухами и жили в деревнях. Одна из деревушек называлась Рим. Латиняне возделывали землю и добывали один из наиболее доступных для крестьян даров моря – соль. Земли по обоим берегам Тибра давали хорошие урожаи, и местные жители продавали продукты своего труда крестьянам, живущим в центральных областях, которым не хватало кормов для скота. Деревушка стала постепенно расти.

В III веке до нашей эры власть римлян распространилась уже на весь полуостров, кроме долины реки По, которая находилась в руках галлов, и Генуэзской бухты, принадлежавшей лигурийцам. Но государство по-прежнему остается сельскохозяйственным. Властители Рима – крупные землевладельцы, и уклад жизни остальных граждан Римского государства, в том числе и горожан, преимущественно сельский.

Но вскоре наступает перелом. Начиная с 264 года до нашей эры потомки латинян-крестьян колонизируют Сицилию и вступают в борьбу с могущественным Карфагеном. Так начались и продолжались более века Пунические войны[9]. Может быть, римляне превратились в моряков, чтобы воевать на море? Нет. Они искали и находили наемников, которые на протяжении всей истории Рима занимались снаряжением их флота.

«Римляне никогда не были морской нацией, – писал Ла Варанд. – Но Рим наделил флот теми качествами, которые привели его к успеху на суше, – методичностью и упорством. Риму флот требовался для проведения захватнической и колониальной политики, и он добился, когда понадобилось, такого же превосходства на море, как и на суше». Разгромив Карфаген, Рим оказался единственным властителем на море и стал управлять Средиземноморьем от западных до восточных его пределов. Это продолжалось до тех пор, пока четыре столетия спустя империя не распалась вначале на две, а потом на четыре части. Грандиозный исторический парадокс: выражение Mare nostrum (наше море) принадлежит нации, не имеющей ни собственных морских традиций, ни моряков: команды судов вербовались из иноземцев.

Греки, галлы, иберийцы, нумидийцы, мальтийцы и другие нанимались в римский флот на двадцать – двадцать пять лет. Они шли туда с охотой, поскольку им хорошо платили, а по завершении службы давали римское гражданство со всеми вытекающими из него привилегиями.

Римский военный флот, созданный для борьбы с Карфагеном (264 год до нашей эры), просуществовал недолго. Кроме Пунических войн, он участвовал лишь в битве у мыса Акций, когда флот Октавиана дал бой флоту Антония и Клеопатры (мы еще расскажем об этом сражении). Основным назначением военного флота была борьба с пиратами.

Слово «пират» (по-латыни pirata) происходит, в свою очередь, от греческого peirates, с корнем peiran («пробовать, испытывать»). Смысл этого слова, таким образом, «пытать счастья на море». Этимология слова свидетельствует, насколько зыбкой была с самого начала граница между профессиями мореплавателя и пирата. Пираты – любители и профессионалы – подстерегают свою жертву у морских путей. Если желанная добыча не кажется слишком сильной, ее берут на абордаж среди бела дня. Но коли судно имеет многочисленный экипаж и, паче чаяния, вооружено, его выслеживают и ждут темноты, чтобы захватить врасплох на ночной стоянке. Пиратство в известной мере способствовало прогрессу судостроительства, поскольку пиратам нужны были самые быстроходные суда. Они нападали также на прибрежные города и селения, став некоторым образом родоначальниками морских десантов.

Как я уже говорил, первые успехи в подавлении пиратства принадлежат полулегендарному царю Крита Миносу, который для борьбы с пиратами основал (а в сущности, изобрел: ранее даже не существовало такого понятия) национальный военный флот. Благодаря Миносу и некоторым его предшественникам средиземноморская торговля некоторое время стала относительно безопасным занятием. Когда держава Миноса погибла под натиском ахейцев, море снова превратилось в место кровавых схваток и самых невероятных происшествий.

В VI веке до нашей эры самый предприимчивый пират Эгейского моря Поликрат владеет более чем сотней больших и малых судов. Он организует первый в истории морской рэкет: греки и финикийцы должны платить ему дань, чтобы обезопасить свои суда и грузы от нападения и грабежа, а моряков спасти от смерти, которая угрожает им при малейшем сопротивлении. Доход от пиратского предприятия столь велик, что Поликрат строит на острове Самос дворец, одно из чудес света той эпохи. Для его украшения и установки статуй и памятников в городе тиран-пират поступает так же, как намного позже будут поступать папы, короли и князья Ренессанса: он приглашает из разных стран самых известных художников, ученых и осыпает их золотом. Если нужно, он похищает их.

«Хочу, чтобы меня лечил лучший врач – Демокед».

Один из капитанов-пиратов похищает Демокеда из Афин, привозит его на Самос, где врач живет в роскоши, буквально купаясь в золоте. Знаменитый лидийский поэт Анакреон сам является ко двору (иного слова и не подберешь) Поликрата.

Но всему приходит конец. В 515 году до нашей эры морская мощь Поликрата слабеет, и персидский флот подходит к берегам Самоса. Тиран-пират яростно сопротивляется, но попадает в ловушку врага. Наместник Кира в Лидии предлагает Поликрату пакт о ненападении. Привыкший к своей роскошной жизни сатрапа, Поликрат, желая сохранить себе рэкет, соглашается приехать на континент для подписания договора. Он схвачен и распят на кресте.

Но пиратская деятельность в Средиземноморье не угасает со смертью Поликрата.

Примерно четыре века спустя, в 78 году до нашей эры, из Афин в направлении Родоса отплыло грузовое судно с пассажирами. Оно проходило мимо островка Фармакуза, неподалеку от нынешнего побережья Турции. Ветер ослабел, паруса безжизненно повисли, единственным звуком на судне был скрип четырех тяжелых весел в уключинах. Вдруг рулевой (он орудовал двумя рулевыми веслами, укрепленными на корме по каждому борту) позвал капитана и указал на темное, быстро растущее пятно слева по борту. Капитан с минуту вглядывался в даль и, пожав плечами, сказал: «Там два судна». И действительно, вскоре пятно раздвоилось.

Ветер окончательно стих. Пиратские суденышки росли на глазах. Они шли на веслах, без мачт и парусов, но пассажирам казалось, что они буквально летят по воде. На каждом судне ритмично взлетало и опускалось по десять пар весел.

Капитан отдал негромкий приказ. Паруса спустили, а весла уложили на борту. Бегство представлялось бессмысленным. Вскоре дюжина загорелых пиратов с кривыми кинжалами за поясом уже расхаживала по палубе захваченного судна. Каждый пассажир молча протягивал сумму, которую пираты показывали на пальцах. Главаря пиратов сопровождал капитан судна, выполнявший по необходимости функцию переводчика. Можно было подумать, что производится сбор таможенной пошлины, а капитан получает комиссионные. Но он знал, что сопротивление равносильно смерти, и хотел, чтобы дело закончилось мирно.

На корме – лучшее место на судне – сидел молодой холеный пассажир в слишком элегантном для морского путешествия одеянии. Он читал и нарочито, даже как-то презрительно, не обращал внимания на происходящее. Вокруг него толпились почтительные слуги. Подойдя к поглощенному чтением пассажиру, главарь пиратов прокричал хриплым голосом несколько слов. Молодой человек даже не поднял головы. Пираты потянулись за кинжалами, но один из слуг обратился к капитану:

– Имя моего хозяина Гай Юлий Цезарь. Я его врач.

Капитан перевел, и лицо главаря пиратов немного изменилось. Имя Цезаря было ему неизвестно, но то почтение, с которым его произнесли, наводило на мысль о больших деньгах.

– Я хочу назначить за него и его слуг приличную цену, – сказал он капитану. – Сколько они стоят?

Капитан пожал плечами. Любое сотрудничество имеет свои границы.

Пират повернулся к своим людям:

– Сколько?

– Не меньше десяти талантов, – сказал один из них.

– Нет, – возразил главарь. – Этот тип презирает нас. Тем хуже для него. Двадцать талантов.

Капитан перевел. Тогда молодой человек соизволил прервать чтение:

– Скажите этому человеку, что он не знает своего ремесла. Я стою не менее пятидесяти талантов.

Не станем терять время на выяснение соотношения означенной суммы с современным денежным курсом, поскольку мы даже не знаем, шла ли речь о серебряных талантах или о талантах золотых. Как бы там ни было, выкуп огромный, и тщеславный Цезарь сам назначил его. Главарь пиратов долго комедию не ломал:

– По рукам. Деньги на борту? Нет? Тогда сюда.

Цезарь с прислугой перешел на борт одного из суденышек, и его доставили на берег. Ему пришлось провести в грязной пиратской деревушке тридцать восемь дней, пока два доверенных лица собирали выкуп, что, как известно, требует времени. Говорят, Цезарь сочинял поэмы и занимался физическими упражнениями, мерился силами с пиратами в беге и бросании камней. Он повторял им, что вернется и покарает их, распяв на кресте, но его слова вызывали у пиратов приступы хохота. Угрозы не мешали делам, и все произошло по правилам. Узнав, что выкуп находится у некоего милетского адвоката, который готов передать его пиратам, они переправили Цезаря с его слугами по указанному адресу и получили деньги.

Но столь мощное государство, как гордый Рим, не могло терпеть почти узаконенного пиратства. В 67 году до нашей эры сенат назначил Помпея временным диктатором и поручил ему покончить с пиратством. В свои тридцать девять лет сей потомок новоиспеченной аристократической семьи уже прославился как полководец, был наместником в Испании и приобрел широкую известность, подавив последние остатки армии восставших рабов Спартака.

Его морская экспедиция может служить образцом военной операции. Он получил в свое распоряжение 15 000 войска и 500 судов (реквизированных во всех римских и иностранных портах). Помпей разделил все Средиземноморье на тринадцать секторов (по-видимому, у римлян имелись более точные карты, чем обычно воспроизводимые карты той эпохи), поручил каждому из своих военачальников очистку одного сектора, а сам возглавил экспедицию на Родос. Он находился в самой гуще событий, там, где происходили основные сражения. Результат этой стратегической операции весьма внушителен: за три месяца захвачено 400 и уничтожено 1300 судов, более 10 000 пиратов погибло, 20 000 попали в плен; сотни пиратских деревень-убежищ римляне сожгли и сровняли с землей. Пиратам, которые сдавались без боя, разрешалось поступать на службу в римский флот или к его союзникам. Остальных приговорили к смерти.

Суда, участвовавшие в этой кампании, были взяты из разных мест и немного различались по форме, но все имели характерные черты галеры: удлиненная форма, таран, вспомогательные паруса, многочисленные гребцы на двух или нескольких уровнях. В основном по заказу Рима строились триремы, усиленный и утяжеленный вариант греческой триеры.

На многих репродукциях видно, что палуба триремы оборудована абордажным мостиком, чисто римским изобретением. Его опускали на палубу вражеского судна, и пехота – тогдашние «морские пехотинцы» – устремлялась на приступ. Перед мачтой триремы располагалась башня, с которой атакующие бросали тяжелые камни и лили горячую смолу. Римляне использовали также либурны с одним рядом гребцов и биремы с двумя рядами. Пока еще со дна моря не подняли ни одного боевого римского судна. Не сохранилось даже обломков. Но две галеры, поднятые со дна озера, приобрели широкую известность.

Летом 1928 года в окрестности озера Неми, «жемчужины Альбанских гор» (Италия), царило необычайное оживление. Сюда стянули множество тракторов и грузовиков, доставили насосы и громадные трубы, разбили лагерь для сотен рабочих. Силы порядка отгоняли любопытных, желавших узнать подробности предстоящей операции. Итальянское правительство решило поднять со дна озера остатки двух громадных «галер Калигулы», покоившихся там уже более двадцати веков. О них было известно из устных рассказов. Чтобы добраться до галер, нужно было осушить часть озера. Работу возглавили инженеры и археологи разных национальностей. Работы продолжались с конца 1927-го по 1931 год.

По мере того как насосы откачивали воду, из нее появлялись как бы два громадных призрака. Наконец из прошлого явились два корпуса. Одна галера имела в длину 71 метр 30 сантиметров и в ширину 18 метров, другое судно было чуть поменьше. Глазам исследователей предстали два самых крупных судна античности. Ныряльщики сообщили первые детали:

– Большое судно похоже на военный корабль. На бортах видны уключины для весел. Тридцать два гребца по каждому борту на одном уровне. Два боковых рулевых весла.

– На втором судне – четыре руля, два спереди и два сзади. Палуба была, по-видимому, сплошной из конца в конец, как на авианосце. Гребцов на нем, скорее всего, не использовали, поскольку не видно никаких уключин.

Изнутри оба корпуса были обшиты тонкими листами свинца. Надстройки не сохранились либо не существовали совсем. Галеры очистили от грязи, и тогда стали видны признаки утонченной отделки: верхняя часть рулей имела резные украшения, повсюду виднелись остатки мраморных и мозаичных полов. Монеты, найденные в трюмах, позволили установить, что поднятые суда плавали в период между началом царствования Калигулы (37 год до нашей эры) и восшествием на престол Траяна (98 год нашей эры). У археологов сразу возникло множество вопросов.

– Суда не могут быть боевыми, поскольку на озере длиной два километра сражаться не с кем. Какова роль этих галер?

– Быть может, галера побольше буксировала другую, без гребцов, но зачем? Или Калигула устраивал на ней водные празднества? А может, там происходили оргии?

– Галеры украшены изображениями голов волков, львов, леопардов. Может быть, суда имеют отношение к знаменитому храму Дианы, стоявшему на берегу озера? В древности озеро называли зеркалом Дианы. Возможно, на борту этих галер воздавали почести богине?

– И еще. Украшения в очень хорошей сохранности, а общий вид судов свидетельствует о том, что они затонули, будучи в превосходном состоянии, и уход за ними был отличный. Почему? Несчастный случай или преднамеренное затопление?

Более всего смущает тот факт, что ни в одном древнем тексте об этих великолепных, в своем роде исключительных галерах не упоминается. Ничего не говорит о них и Светоний.

Для сохранения величественных судов построили музей, в нем побывали сотни тысяч посетителей. Потом началась Вторая мировая война. В мае 1944 года авиация союзников бомбила район Неми, находившийся в руках немцев. Около музея размещалась зенитная батарея ПВО. В ночь с 31 мая на 1 июня здание было разрушено, и во время пожара обе галеры почти полностью сгорели.

Один из лучших знатоков античных судов – Жан Мейра, служивший во флоте во время Второй мировой войны, слышал из уст Гвидо Учелли, итальянского историка и эрудита, другое объяснение случившемуся:

– В мае тысяча девятьсот сорок четвертого года в окрестностях Рима царил хаос и во всем ощущался недостаток. Люди были вынуждены красть и торговать на черном рынке, чтобы выжить. Бо́льшую часть свинцовой обшивки с галер Калигулы сняли, а затем воры подожгли их. Классический прием сокрытия преступления.

В Неми был построен новый корабельный музей. В нем экспонируются репродукции галер Калигулы и кое-какие остатки от двух «призраков» озера Неми. И их происхождение, и их исчезновение окутано тайной…

В 1910 году два джентльмена из совета Лондонского графства наблюдали за работами по строительству Каунти-холла на южном берегу Темзы, около Вестминстерского моста. Уже был вырыт котлован под фундамент глубиной 6 метров. Вдруг один из наблюдавших заметил, что по дну котлована тянется какая-то «темная изогнутая линия». Это оказались остатки небольшого торгового судна длиной 25 и шириной 5–6 метров. Его происхождение стало понятно после того, как внутри корпуса были обнаружены римские монеты, а также обломки гончарных изделий и куски римских кожаных сандалий.

Колониальные завоевания приучили жителей Рима – исключая, разумеется, бедняков и рабов – к роскоши. Об этом свидетельствуют памятники, богатые жилища, одежды и драгоценности, изысканная кухня и «рыбная мания». Отсюда и широкая морская деятельность, и оживление в римских портах, о чем я уже упоминал. Я говорил, что как в торговом, так и в военном флоте римлян служило 80–90 процентов иноземцев, которые к тому же строили и бо́льшую часть судов. К таким судам принадлежало и римское судно, найденное на берегу Темзы. Исследования показали, что дерево, из которого его построили, происходило из Южной Галлии.

Были найдены остатки и других римских судов, затонувших в Средиземном море: вблизи острова Китира (Греция), у порта Махдия (Тунис), возле острова Спарджи (Сардиния), близ Альбенги (Италия), у южного побережья Франции – у острова Леван, у мыса Драмон… Познакомиться с обликом такого судна можно по множеству изображений и описаний. Широкий округлый корпус, с высокими бортами, прочность и хорошая маневренность; мачта, несущая прямоугольный или трапециевидный парус, над которым иногда ставили парус поменьше, нечто вроде марселя. Из-за своей корзинообразной формы судно получило название корбита (корзина), откуда, в свою очередь, произошло слово «корвет». Многие суда были куда крупнее тех, что были найдены в Лондоне или на Средиземном море. Известны размеры торгового судна, обслуживающего линию Египта (перевозка зерна, государственная монополия): 55 метров в длину, 19,5 метра в ширину, глубина трюма – 13 метров.

…В один прекрасный осенний день 60 года нашей эры подобная корбита отплыла из Кесарии (в честь Цезаря назвали несколько городов) на палестинском побережье. На ней в Рим отправили под конвоем пятьдесят преступников. Охраной командовал центурион. У корбиты не было палубы, и преступники сидели по всему судну, от носа до кормы, мешая работе команды. Их бранили и били и моряки, и солдаты. У некоторых из преступников были связаны руки – их проступок носил более серьезный характер. Все они были римлянами по рождению и жили в колониях и протекторатах, за исключением одного еврея родом из Тарса (ныне Тарсус в Турции), семья которого получила римское гражданство. И в этом качестве он потребовал суда кесаря, то есть решил предстать перед римскими судьями. Это было его право.

Корбита направлялась вдоль берега на север. У нее была единственная мачта с трапециевидным парусом, который держался на шпринтове (изогнутой рее). Арестанты знали, что они зайдут в Миру, где предстоит пересадка на более крупное судно. Мира расположена в 600 километрах к северу от палестинской Кесарии (Цезарии), на побережье (ныне турецком), недалеко от мыса Гелидония (именно там было найдено впоследствии судно бродячего кузнеца, затонувшее за 2000 лет до нашей эры). Пузатая груженая корбита двигалась медленно – 4,5 узла, а ночью становилась на стоянку. Греческий кормчий знал все порты, где можно было пристать, хотя иногда приходилось останавливаться просто у песчаного берега. А утром арестованные, впрягшись в веревки, стаскивали судно на глубокую воду, и римские солдаты следили, чтобы никто не ленился. Отдых на голой земле в те времена никого не страшил. Арестанты усаживались перед сном в кружок, чтобы послушать еврея из Тарса, прекрасного рассказчика и многоопытного путешественника, который всегда находил внимательных слушателей. Не раз возвращался он к истории некоего галилеянина, проповедовавшего новую религию и распятого римлянами на кресте по доносу своих соотечественников. Он был не только пророком, утверждал еврей из Тарса, он приходился сыном Богу, и его учение должно завоевать всю землю. Горячая убежденность рассказчика держала слушателей в постоянном напряжении.

По сравнению с корбитой судно, ожидавшее в Мире, выглядело настоящей громадиной. Это было понто длиной более 60 метров. Таких кораблей было много, и они были окрашены в разные цвета – зеленый, желтый, фиолетовый и пурпурный. Каждый арматор пользовался своим цветом. Понто, на которое пересадили арестованных, имело две мачты, удерживаемые растяжками, и довольно современный такелаж с фалами, топенантами и брасами для управления парусами. Белые паруса по краям обшивались тюленьей кожей. Эта кожа, а также шкура гиены, как верили тогда, предохраняла от молний.

Судно готовилось к отплытию с 274 людьми на борту, считая и арестованных из Кесарии. Места тут было чуть больше, чем на корбите. Каждому полагалось пространство 1,5 на 0,5 метра. Этого едва хватало, чтобы устроиться для сна. Капитан жил на корме в каютке из плетеной лозы. Каждый брал с собой запас пищи; вода, хранившаяся в амфорах, выдавалась во время плавания. Те, кто хотел умыться или постирать одежду, могли черпать морскую воду в неограниченном количестве.

Кроме пассажиров, на судно, по-видимому, погрузили довольно ценные товары, поскольку в последний момент арматор решил сам сопровождать его. На клотике укрепили флаг (подвешенный вроде хоругви) и подняли паруса.

О первой части путешествия почти нечего сказать. Понто, как и корбита, шло вдоль побережья Малой Азии, но без ночных стоянок. Ночью зажигали фонари. Многие пассажиры не спали, ибо страдали морской болезнью или боялись темноты в море. Они всматривались в ночь, но видели лишь белые барашки на темных волнах.

Через несколько дней понто добралось до Крита – не столько по воле греческого кормчего, сколько по воле ветров. Но кормчий все же привел судно в порт на южном побережье, быть может в Маталу в заливе Месара. Пассажиры сошли на берег, чтобы передохнуть, умыться, подкрепиться и запастись провиантом. Прошло два дня. По синему морю по-прежнему неслись пенистые волны, и никому не хотелось снова пускаться в плавание. Спросили мнение еврея из Тарса. К его словам прислушивались, хотя он и находился среди преступников.

– Наступил октябрь. Думаю, надо зимовать здесь. Море будет неспокойным до самой весны.

С его мнением следовало согласиться, поскольку он явно не был трусом. Пассажиры попросили его побеседовать с капитаном.

– Перезимовать можно, – ответил моряк, – но арматор против. Идите к нему.

Арматор решительно заявил:

– Нет. Часть груза испортится, и я слишком много потеряю. Отплываем.

Я не могу ручаться за точность слов, но смысл их был именно таков. И судно вышло в море, воспользовавшись затишьем. Но затишье продолжалось недолго. Началась буря. И не стихала целых две недели – редкое явление в Средиземном море.

Понто было судном крепким, толщина его бортов, усиленных ширстреком, доходила до восьми сантиметров, все щели корпуса были тщательно законопачены. Начало настоящей бури всегда пугает пассажиров, впервые столкнувшихся с разгневанной стихией. Им кажется, что первая же волна поглотит судно, но оно, будучи превосходным поплавком, опускается и поднимается, избегая мощных ударов волн. В самом начале шторма паруса взяли на гитовы или убрали их, оставив для управления лишь парус на сильно наклоненной передней мачте.

Понто держалось бы на воде лучше, будь оно менее нагружено. Судно черпало воду. Экипаж и арестанты выстроились цепью, чтобы с помощью деревянных ведер и прочих сосудов вычерпывать воду из трюма. Ночью кормчий старался ставить судно по волне с помощью двух широких боковых рулей, а остальные сидели, вцепившись в малейшие выступы, и молились своему или своим богам. А утром снова принимались вычерпывать воду.

Часть груза испортилась от морской воды, и арматор велел выкинуть в море потерявшие ценность товары. Затем пришлось спилить и выбросить бо́льшую часть такелажа.

На палубе корабля, больше походившего на понтон, среди водяной пыли метался еврей из Тарса. Он помогал матросам, а иногда и руководил ими, и голос его перекрывал мрачные завывания ветра. Он не лгал, когда говорил, что хорошо знает море.

Удачный маневр во время шторма свидетельствует о мужестве и умении экипажа. Чтобы корпус не разошелся от сильных ударов, под киль пропустили тросы и стянули их на палубе.

Четырнадцать дней и ночей в бушующем море. На заре пятнадцатого дня, хотя волнение продолжалось, ветер постепенно начал стихать. И вот на горизонте появилась земля – какой-то остров.

Еврей из Тарса рассказывал позднее, что взял в этот момент командование на себя. Возможно. Совершенно точно известно, что он помогал кормчему. Нельзя было проплыть мимо, остров означал убежище, возможность отремонтировать судно. Когда они подплыли ближе, греческий кормчий воскликнул:

– Мальта!

Быть может, сохранился небольшой передний парус, а может, изготовили парус из подручных материалов, но судно стало послушным. Его выбросило на узкую полоску берега и разбило. Но экипаж и 274 пассажира остались живы.

Мальта оказалась надежным убежищем. Потерпевшие кораблекрушение провели там всю зиму. Весной 61 года судно, ходившее от Рима до Александрии, забрало всех и через несколько дней высадило в Поццуоли, к северу от Неаполя. Начальник римского гарнизона наградил центуриона, который доставил по назначению всех преступников, ни одного не потеряв по дороге. Центурион доложил о том, сколько пользы принес во время путешествия еврей из Тарса.

– За что тебя арестовали? – спросил начальник гарнизона.

– Соотечественники обвинили меня в том, что я ввел язычников в храм Иерусалима. Мое имя Павел.

До Рима оставалось пройти пешком около двухсот километров. Так, согласно легенде, в колонне преступников шел апостол Павел навстречу своему страшному концу.

Глава вторая. Носик Клеопатры

Римский военачальник, словно у себя дома, расхаживал по царскому дворцу в Александрии. Величественное здание поражало своим богатым убранством и роскошью. Царь Птолемей XIII вернулся во дворец лишь благодаря римским легионам. Они привезли его в своем обозе после подавления мятежа. Римляне были хозяевами, властителями мира, а следовательно, и Египта. Шел 55 год до нашей эры.

Римский полководец желал видеть младшую дочь царя, которая к мятежу отношения не имела, а его желание было равносильно закону.

Он вошел в небольшую комнатку, отделанную золотом. Девушка сидела в окружении нескольких мужчин и женщин. Она внимательно слушала мужчину, читавшего вслух папирус на древнеегипетском языке. Девушка изучала историю своей страны, вернее, страны, ставшей родиной ее семьи. В 332 году до нашей эры македонец Александр Великий основал на месте рыбацкого поселка город, названный его именем. Когда он умер, его преемники разделили между собой огромную империю, и Египет достался знатному македонцу Птолемею. В Александрийском дворце говорили лишь по-гречески.

Все встали, кроме нее. Она выдержала пристальный взгляд римлянина. Он был молод (около тридцати), приземист, но очень красив. Его лоб казался низковатым из-за ниспадающих кудрей. Римлянин разглядывал девушку с нескрываемым восхищением. Он приветствовал ее по-латыни, она грациозно встала и ответила на том же языке. О чем они говорили дальше, неизвестно, но офицеры из его свиты утверждали, что он с энтузиазмом и не стесняясь в выражениях воздал в военных терминах хвалу приятным округлостям ее тела. Он также высказался о ее глазах, об отливающих синью волосах, о красивой линии ее носика. Он хотел увидеться с ней еще раз, но Клеопатре едва исполнилось четырнадцать лет, и ее воспитатель-евнух Аполлодор постарался предотвратить новую встречу. Вскоре военачальник отплыл в Рим. Его звали Марк Антоний.

«Будь нос Клеопатры покороче, иное было бы лицо земли», – иными словами, судьбы людей, а иногда и целых наций, зависят часто от несущественных причин. И действительно, в какой-то период истории власть над Средиземным морем, то есть над всем известным в ту эпоху миром, зависела не от географических, политических и экономических причин, а от любви Антония и Клеопатры.

Шесть цариц Египта носили имя Клеопатра, но слава последней затмила их всех. Она проявляла исключительные способности с раннего детства: с легкостью изучила несколько языков, расспрашивала путешественников и ученых о событиях в мире и все запоминала. Ее отец, Птолемей XII, человек посредственных способностей, носил прозвище Флейтист, хотя ему больше подошло бы прозвище Пьяница. О ее матери (второй жене Птолемея) известно только, что она умерла молодой. У Клеопатры были сестра, два брата и две сводные сестры.

Когда мы говорим «Средиземное море», мы вспоминаем о синем цвете. А Клеопатра, как и прочие жители Александрии, говорила: «Великое Зеленое море». Зеленое или синее? За исключением розового (цвета розы), мы не можем быть полностью уверенными в точности названия того или иного цвета в древних языках. Глядя на это море, омывающее ступени дворца, Клеопатра мечтала о далеких странах. Мятеж, поднятый одной из ее сводных сестер и тут же подавленный римлянами, совершенно не затронул ее образа жизни. Но после смерти отца, лишившего права наследования вторую дочь от первого брака (первую дочь, мятежницу, римляне казнили), она перестала слушать рассказы и мечтать, глядя на море.

В восемнадцать лет Клеопатра стала Клеопатрой VII, царицей невероятно богатой страны, бывшей тогда житницей Южной Европы. По египетским обычаям, ее младший брат одновременно стал царем Египта под именем Птолемея XIII. Египетские обычаи, кроме того, требовали брака новой царицы с новым царем, ее братом (цель – сохранение чистоты царской крови).

Но Птолемею XIII исполнилось лишь десять лет, и брак остался незавершенным. Трое придворных, советников юного царя, решили убрать царицу, чтобы править страной от имени своего воспитанника.

Но стены дворцов имели уши задолго до изобретения микрофонов. Верный Аполлодор проведал обо всем и вместе с Клеопатрой скрылся в надежном убежище. В Сирии. Оказавшись в безопасности, молодая царица принимает решение:

– Соберем армию, вернемся в Египет и сметем заговорщиков.

В кратком рассказе нельзя передать всех подробностей, и, конечно, первую армию Клеопатра собрала не за неделю. Молодая царица скиталась по убогим дворцам мелких вассалов, ночевала в палатках, вела долгие переговоры, а Аполлодор умело раздавал «подъемные» – вывезенные из Египта золото и драгоценные камни.

Эта деятельность по набору армии не могла долго оставаться тайной. Выслушав шпионов, советники Птолемея XIII решили:

– Подавшись на чужбину и собрав наемников, царица поставила себя вне закона. Ей придется иметь дело с египетской армией. Закон на нашей стороне.

Шел 48 год до нашей эры. Обе армии двигались к Пелузию, восточному порту Египта в дельте Нила, где, как все думали, состоится битва. Но случилось непредвиденное: из Греции прибыло судно с посланцем Помпея. В Александрии уже знали, что знаменитый Помпей, бывший диктатор Рима, потерпел поражение под Фарсалой в Фессалии от своего соотечественника и бывшего тестя Юлия Цезаря, стремившегося взять власть в свои руки.

– Мы не знаем, как это событие отразится на Египте, – сообщили советники Птолемея XIII своему подопечному.

Но послание, которое принес гонец Помпея, не позволяло занимать выжидательную позицию. Побежденный полководец просил убежища у царя Египта: «Ваш отец был моим другом. Уверен, что он не отказал бы мне».

Птолемею XIII уже исполнилось четырнадцать лет. Его советники сочли, что сложилась неблагоприятная ситуация: если Египет предоставит убежище Помпею, неизвестно, какой окажется реакция Юлия Цезаря. Что он за человек? О нем шла слава умелого полководца. И заполучить Цезаря в качестве врага было бы неосмотрительно. Посланца заставили ждать.

А в Сирии Аполлодор получил донесения от своих шпионов из Александрии. Целых две недели не поступало никаких вестей, и вдруг новость из новостей! В разговоре с царицей Аполлодор не скрывал своего возбуждения:

– В Александрию прибыл Помпей. А затем Цезарь, чтобы арестовать его. Его гневу не было границ, когда он узнал, что ваш брат велел убить Помпея. Цезарь занял царский дворец, и четыре тысячи его солдат размещены в городе.

Клеопатра спокойно выслушала его, подумала и сказала своему наставнику:

– Юлий Цезарь может преследовать две цели – аннексировать Египет или сохранить римский протекторат. В последнем случае ему нужна крепкая царская власть, покорная воле Рима. Мой брат, как и его советники, не может вести переговоров с Цезарем, достойно спорить с ним. Будущее Египта в моих руках. Я возвращаюсь в Александрию.

Аполлодор. Легко сказать! Армия вашего братца по-прежнему стоит перед нами. Как поступит Цезарь, если мы нападем? Быть может, он окажет нашим врагам помощь своими легионами и с радостью избавится от нас? Ведь он знает, что вы не столь податливы, как ваш брат! Тут следует подумать.

Клеопатра. Я все обдумала. Я встречусь с Цезарем. И отправлюсь в Александрию без армии и эскорта.

Аполлодор. Вы рискуете жизнью. Войска вашего брата перекрыли все пути между Пелузием и Александрией.

Клеопатра. Я отправлюсь морем.

Конечно, этот диалог нигде не записан. Но суть его изложена античными историками, в частности Плутархом. Я пересказал его современным языком, чтобы сделать более понятным. Выбор морского пути был простым, но удачным решением, интуитивно найденным выходом. Быть может, Клеопатра, рожденная под знаком воды, чувствовала инстинктивную привязанность к морю. Инстинкт такого рода может помочь, но может и привести к гибели.

Клеопатра отправилась морем. Многие века драматурги и поэты с восхищением воспевали выбранный ею способ проникнуть к Цезарю.

Проконсул занимает царский дворец в Александрии, выслушивает доклады, отдает приказания. К вечеру, когда он почти завершил текущие дела, офицер стражи докладывает ему, что наставник Клеопатры Аполлодор явился во дворец:

– Он принес подарок фарсальскому победителю от своей госпожи. И желает вручить его вам в собственные руки.

– Введите его.

В комнату входит евнух с ковром на плече. Цезарь с любопытством глядит, как раб опускает ковер на пол и расстилает его. Внутри спрятана невысокая женщина, вернее, молодая девушка. Она вскакивает на ноги, разглаживает одежду, встряхивает головой, чтобы привести в порядок растрепанные волосы. Затем принимает величественную позу, гордо вздергивает носик и с улыбкой заявляет Цезарю:

– Я – царица Египта.

В этих событиях, как, впрочем, в любых событиях, где замешаны известные деятели, не обошлось без шпионов и недоверия. Так ли уж был удивлен Цезарь? Быть может, его предупредили. Ведь из ковра мог выпрыгнуть ловкий человек с кинжалом в руке. Трудно сказать, знал ли он заранее об уловке или нет, но хитрость пришлась ему по вкусу. Плутарх утверждал, что «такое доказательство ума и мужества Клеопатры покорило его». Аполлодор удалился, а Цезарь отослал охрану.

Очаровательной Клеопатре едва исполнилось восемнадцать лет. Увенчанному славой Цезарю – пятьдесят три. Атлетически сложенный римлянин был лыс, но весьма опытен в любовных делах.

Эта связь, как и предполагала Клеопатра, имела далеко идущие политические последствия. Прежде всего Цезарь вернул юной царице трон. Птолемей XIII, которому его советники подсказали мысль организовать нечто вроде сопротивления, вовремя утонул, наверное не без помощи «благожелательной» руки. Народу сообщили, что царица вступает в брак со своим одиннадцатилетним братом, который был объявлен царем под именем Птолемея XIV. Этим Цезарь хотел показать, что не собирается превращать Египет в римскую колонию. А фиктивный брак его любовным утехам не мешал.

О своем разводе (он состоял в третьем браке) Цезарь даже не заговаривал. Клеопатра предложила совершить нечто вроде свадебного путешествия по Нилу. Тысячелетиями крупнейшие праздники и церемонии происходили на реке-кормилице. Плавание Цезарю запомнилось. Он едва скрыл удивление, увидев, сколь богато украшена царская ладья. Римские пиры показались ему убогим сельским обжорством по сравнению с пышностью и тонкостью кулинарного искусства на борту судна. Когда корабль пристал к берегу, Клеопатра явилась простершемуся у ее ног народу закутанной в прозрачные покрывала богини Изиды, а затем в объятиях возлюбленного превращалась в обычную счастливую смертную. В Гизе, Луксоре, Карнаке, Фивах покоренный покоритель видел пирамиды, храмы, гигантские памятники. Задолго до этого путешествия, в Гадесе (ныне Кадис), перед статуей Александра Великого, Цезарь (по свидетельству Светония) сказал: «Я не совершил ничего памятного в возрасте, когда этот человек завоевал всю землю». С тех пор Цезарь покорил Галлию, Испанию, Британию, но, посетив могилу великого македонца в Александрии, невольно сравнил свою судьбу и свои завоевания с судьбой и завоеваниями Александра. А сейчас увидел свидетельства славы более чем трехтысячелетней давности…

Клеопатра разжигала в своем возлюбленном стремление к величию и мало-помалу обрисовывала контуры своей мечты: мировая империя объединенных Запада и Востока. Власть над западной частью она оставляла Цезарю, а над Востоком – себе.

Но влюбленному Цезарю, опьяненному тщеславными замыслами, пришлось неожиданно покинуть Египет. Не станем заново пересказывать историю Рима, скажем только, что мятеж Фарнака, сына Митридата, угрожал римским интересам в малоазиатском государстве Понт, расположенном на берегу Понта Эвксинского (Черное море). Цезарь разбил Фарнака в первой же битве. А затем разгромил Сципиона и Юбу, которые пытались собрать в Африке армию из сторонников покойного Помпея.

Вернувшись в Рим, Цезарь стал праздновать свои триумфы. За его долгое отсутствие их накопилось столько, что за один месяц состоялось целых четыре праздника в честь побед в Галлии, Александрии, Понте и Африке. Эти разработанные до малейших деталей пышные церемонии описывались не раз. Во время триумфа, посвященного сверхбыстрой победе над Фарнаком, при Понте, перед Цезарем несли полотнище, на котором значились три слова: «Пришел, увидел, победил», ставшие впоследствии знаменитыми.

Клеопатра издали следила за блестящей карьерой своего возлюбленного. «Когда же состоится брак?» Наконец в Александрийский дворец пришло официальное приглашение: римский диктатор просил «нильских государей» прибыть в Рим, чтобы столица мира могла торжественно пожаловать им заветный титул «друзей и союзников римского народа».

Клеопатра вместе со своим братом-супругом высадилась в Остии в ноябре 46 года. В Риме еще не были возведены самые красивые памятники, но все путешественники Запада говорили о великолепии и оживленности столицы. В глазах Клеопатры она выглядела маленьким, грязным и шумным городком. Главным было встретиться с возлюбленным.

Ее свита выразила недовольство тем, что царицу Египта разместили в предместье, в скромной вилле на правом берегу Тибра. Клеопатра сочла бы свою резиденцию великолепной, находись в ней Цезарь, но тот жил с законной женой у себя во дворце рядом с форумом. Вскоре Клеопатра узнала, что диктатор готовит новую экспедицию в Испанию, где поднял мятеж сын Помпея. И даже назначил дату отъезда – через месяц, в декабре. «Любит ли он еще меня?»

Неизвестность мучила Клеопатру все шесть месяцев, пока длилась испанская кампания. По возвращении Цезаря она узнала, что любовь к ней прошла. Слухи о жизни сильных мира сего распространялись в те времена с той же быстротой, что и сейчас: «Один из союзников Рима в борьбе с Помпеем Младшим, царь Западной Мавритании, допустил оплошность, представив Цезарю свою молодую прекрасную супругу гречанку Эвною. Цезарь обезумел от любви – ее имя не сходит с его уст».

Два обстоятельства умеряли ревность Клеопатры. Прежде всего, ее бывший возлюбленный сильно изменился. Его лицо осунулось и пожелтело. Второе обстоятельство было более существенным. За эти полгода она тоже не оставалась верной. Ее навестил один из соратников Цезаря, попавший в немилость и отстраненный от командования войсками.

– Я до сих пор вспоминаю о нашей первой встрече во дворце твоего отца, в Александрии. Тебе исполнилось только четырнадцать лет. Уже тогда ты была прекрасна.

Марк Антоний. Он часто являлся к ней и с каждым разом становился все настойчивее. Клеопатра не давала клятв хранить верность. Но с возвращением Цезаря положение ее стало двусмысленным и неопределенным. Какое решение примет диктатор по отношению к ней? Поговаривали, что Цезарь собирается провозгласить себя монархом, но существовала сильная оппозиция. Политическая ситуация в Риме оставалась неясной. Советники Клеопатры торопили ее: «Следует вернуться в Египет». Царица колебалась. С одной стороны, она чувствовала себя в Риме заложницей. С другой стороны, все могло резко измениться: если Цезарь станет монархом, быть может, он пожелает сделать ее царицей Востока?

Жизнь решила за нее. 15 марта 44 года на улицах послышались шум, суета, крики возбужденных людей. Цезарь убит. Клеопатре показалось, что над ее головой взметнулись кинжалы убийц.

– Уезжаем. И как можно скорее.

В Александрии, вскоре после возвращения из Рима, у Клеопатры родился сын – Птолемей Цезарь. Цезарион для потомства. Историки спорят до сих пор: чей он сын – Цезаря или Марка Антония? Или третьего, неизвестного лица? (У этой гипотезы есть свои сторонники.) Жером Каркопино (французский историк) внимательно изучил римские документы, в частности переписку Цицерона (современника Клеопатры), и пришел к выводу, что роды произошли в апреле 44 года, примерно через месяц после гибели Цезаря. Проблема отцовства остается нерешенной. Как бы там ни было, «предполагаемый сын Цезаря» будет знаменем оппозиции, выступившей против Октавиана, приемного сына Цезаря (по завещанию). Позже Октавиан примет титул Августа.

И снова возьмем из римской истории только интересующие нас эпизоды. Один из триумвиров[10], Октавиан, получивший власть после смерти Цезаря, правит Римом, а следовательно, и Западом. Второй, Марк Антоний, управляет римскими владениями на Востоке (богатства, пиры, женщины). Вскоре он прибывает со своим штабом в город Тарс (ныне Тарсус, Турция), стоящий на берегу реки Кидн (ныне Тарсус-чай). Из Рима в Тарс Марку Антонию летят официальные и неофициальные доклады. В некоторых из них упоминается о Клеопатре: «Царица Египта поддержала деньгами и солдатами скрывающихся в Македонии убийц Цезаря, где они ведут борьбу с легионами триумвиров».

Маловероятно! Тем более что Брута и Кассия уже не было в живых. В других посланиях утверждалось, что Клеопатра отравила своего брата-супруга, чтобы посадить на трон Цезариона. Марк Антоний пожимает плечами: «Семейные дела!»

Однако даже среди грубых развлечений во время инспекторской поездки его продолжало терзать воспоминание о бывшей возлюбленной – прекрасной, утонченной и образованной царице, рядом с которой он ощущал себя увальнем. Он решил, что, призвав Клеопатру и потребовав от нее объяснений, он тем самым поставит ее в зависимость от себя. И эта мысль, хотя и лишенная благородства, разжигает его страсть. Он отправил в Египет эмиссара с приказом доставить к нему Клеопатру.

Клеопатра явилась. На изукрашенном золотом судне с высокой кормой, пурпурными парусами и посеребренными веслами. Рабы гребли под звуки флейт, лир и свирелей. Чтобы заглушить запах пота гребцов, на палубе судна в тысяче кадильниц дымились благовония. На палубе среди морских волков расхаживали очаровательные полуобнаженные женщины. Короче говоря, явление в духе супербоевика Голливуда. Римские солдаты и офицеры с изумлением взирают на эту феерию.

Марк Антоний поражен и раздосадован – Клеопатра отнюдь не выглядит зависимой от него! – но, решив продолжить игру, посылает на судно своего адъютанта и приглашает царицу на ужин. Посланец возвращается с контрпредложением – царица предпочитает видеть триумвира со свитой у себя на судне. Марк Антоний колеблется, потом соглашается.

Галера Клеопатры освещена множеством факелов. Приглашенные входят в залу, пол которой устилает толстый ковер розовых лепестков. Золотая посуда инкрустирована драгоценными камнями. Стены обтянуты вышитым шелком, играет оркестр, изысканная еда. И лучшее украшение праздника – сама царица. Она расцвела после родов. Клеопатра элегантна, надушена. Драгоценностей на ней не меньше, чем на любой римской выскочке, но с каким вкусом они подобраны! И по-прежнему она умело ведет беседу на многих языках. Сама мысль потребовать каких-либо объяснений у такой женщины выглядит просто смешной.

Марк Антоний приглашает царицу к себе на следующий день. Но все ухищрения его домоправителей остались тщетными – римский обед оказался грубой карикатурой на вчерашний пир. Клеопатра притворилась довольной и находчиво отвечала на грубоватые шутки военных, а ее кокетливые взгляды и улыбка разили наповал – Марк Антоний влюбился, как в свое время Цезарь. На следующий день Марк Антоний возвращается на волшебную галеру и остается там на ночь.

Клеопатра любила Цезаря со страстью, но он не оправдал ее надежд. Неизвестно, по каким причинам египетская царица решила покорить Антония: может быть, она хотела совершить месть post mortem (посмертно) или в ее сердце разгорелась новая страсть, а может, она стремилась обеспечить себе могущественного защитника или еще не перестала мечтать о двойной короне Запада и Востока, которую мог разделить с ней лишь Марк Антоний? Во всяком случае, она вскружила голову Антонию, пустив в ход все свои женские чары и знание психологии. Успех был ошеломляющий. Современники даже говорят о колдовских настоях и напитках. Триумвир запутался в любовных сетях. Но не окончательно.

Из всех легенд, относящихся к тарсийской идиллии, расскажем лишь одну, не столь уж невероятную на первый взгляд.

Клеопатра заключила с Антонием пари, что сможет истратить на один ужин вдвоем сумму, равную примерно трем миллионам франков. Арбитром выбрали римлянина Планкта. Ужин, столь же пышный, как и обычно, подходил к концу. Планкт вел счет, который далеко не доходил до оговоренной суммы. Антоний торжествовал, но тут царица велела принести кубок с уксусом и бросила туда серьгу – громадную жемчужину, а затем отпила глоток жидкости, в которой она растворилась. Арбитр тут же признал ее победительницей, помешав ей вынуть вторую жемчужину из уха.

Марку Антонию было над чем поразмыслить – и о богатстве Египта, и о хитростях его правительницы. Несравненная Клеопатра могла стать неоценимым политическим союзником.

«Любит ли он меня?» Клеопатре не хотелось опять оказаться в невыгодном положении, в которое ее в свое время поставил Цезарь. Она внезапно отбывает в Египет. «Если он меня любит, то последует за мной». Столь высокопоставленная персона, как Антоний, – почти мировая величина того времени – не мог тут же бросить дела ради юбки. Он выждал несколько месяцев, а затем отправился в Александрию.

Здесь имеет место исторически подтвержденный эпизод – «сладкая жизнь» на древний манер. Идет 43 год до нашей эры. Александрия, с ее портом, банками, памятниками, библиотекой, во многом превосходит Рим. Это торговый и культурный центр мира. Клеопатра и ее возлюбленный – боги, власти и богатству которых нет предела. Их окружает двор льстецов, пытающихся предугадать их малейшие желания.

– Давай выберем себе, – сказала Клеопатра Антонию, – нескольких друзей, чьи поступки не сможет повторить никто в мире.

Их назвали Неподражаемыми. Каждый вечер дюжина привилегированных фаворитов и фавориток участвует в развлечениях Клеопатры и Антония. Каждый вечер им подают восемь кабанов, сотни морских ежей, дюжины каплунов, лангустов, уток, зайцев, севрюг, спаржу, фрукты, медовое печенье. Слухи об этом гастрономическом безумии доходят до Рима и вдохновляют кулинаров империи во время изысканнейших пиров. Рекой льются лучшие египетские и заморские вина. Между переменами блюд – песни, музыка, мимы, известнейшие лицедеи – все это только для кучки избранных. И часто пиры завершаются эпизодами «сладкой жизни» а-ля Феллини – участники переодеваются и обходят притоны, не всегда сохраняя свое инкогнито. Их охраняет специальная гвардия.

Восемнадцать месяцев «сладкой жизни». Такие развлечения грозят несчетными опасностями честолюбивому триумвиру в момент, когда могущество Рима растет и крепнет. Антоний решает уехать, и не только потому, что осознает свой промах. Воитель отдохнул, ему пора действовать.

– Парфяне зашевелились. Надо их успокоить.

– Парфяне не опасны. А я жду ребенка.

– Я уезжаю.

– Марк Антоний требует вашего приезда в Антиохию, в Сирии.

Клеопатра молча смотрела на посланца. С момента безжалостного «Я уезжаю», еще звучавшего в ее ушах, прошло целых три года. После отъезда триумвира у нее родилась двойня – Клеопатра Селена и Александр Гелиос (дочь Луны и сын Солнца). Дети уже ходили и лепетали. Целых три года царица Египта издали следила за успехами своего возлюбленного, вначале с тоской, а затем с гневом, поскольку ей стало известно, что после девятилетнего вдовства Антоний женился на сводной сестре Октавиана, чтобы помириться с последним.

– Отец моих детей гнусно обманул меня.

Она запретила произносить его имя в своем присутствии. Три года унижений, а теперь это послание! В ту эпоху любая правительница, столь же страстная, как Клеопатра, немедленно лишила бы жизни гонца. Но эта обуреваемая страстями женщина умела рассуждать: «Антоний порвал с Октавианом, он признан всеми как властитель Востока. Стоит ему захотеть, и он в один миг уничтожит мое царство. Мудрость подсказывает необходимость союза, нерушимого пакта. Я его добьюсь, лишь снова возродив любовь Антония». Результат приезда Клеопатры в Антиохию показывает, насколько верным оказался ее расчет. Чары царицы были по-прежнему сильны, и ей заново удалось покорить Антония.

Антоний разводится с Октавией и заключает брак с царицей Египта. Он принимает титул автократора Востока, оставляя маленького Цезариона царем Египта. Антоний дарит Клеопатре Кипр, Крит, долину реки Иордан, Ливан, северную часть Сирии и (трогательная забота!) город Тарс, место незабываемой встречи. Со своей стороны царица обязуется предоставлять по первому требованию Антония все, чем располагает Египет.

Медовый месяц длится девяносто дней. Затем надо снова идти войной против парфян.

– Я отправляюсь с тобой, – сказала Клеопатра.

В начале 36 года до нашей эры проводники верблюжьих караванов, расположившихся вокруг громадной Антиохии (больше 200 000 жителей), смотрели вслед войску, уходящему вдаль по пыльной пустыне. Воины в тесном строю шли вокруг носилок автократора и царицы.

Прибыв в Зевгму на Евфрате, Клеопатра снова произнесла фразу, которая раньше не смогла удержать ее возлюбленного: «Я беременна». На этот раз ей самой пришлось уехать. Опасности страшили ее меньше, чем усталость от переходов и лагерных стоянок. Антоний одобрил ее решение. Она пересекла свои новые владения и вернулась в прохладу Александрийского дворца в ожидании счастливого события. Осенью 36 года родился мальчик, названный Птолемеем.

Клеопатра отдала приказ – церемониальные торжества по случаю рождения ребенка царской крови провести как можно скромнее в связи с отсутствием отца. Позже она сказала:

– Если бы я знала об ужасной участи Антония, отменила бы празднества.

Антоний не погиб, нет. Он проиграл войну, а что может быть хуже для известного полководца! Боевые достоинства, военные хитрости и стрелы парфян склонили чашу весов в их пользу – парфяне разбили великую армию и прижали ее к морскому побережью. Послание Антония было не вестью, а призывом о помощи, и, не поторопись Клеопатра на выручку супругу, с ним было бы покончено. Царица собрала достаточно большое войско, чтобы спасти Антония и остатки его армии. В Александрию вернулся опозоренный, отчаявшийся и смертельно усталый человек.

Нет ничего приятнее для женщины, даже самой глупой, чем роль утешительницы! А если она не глупа, то сумеет вселить в мужчину новые надежды, вернет ему мужество и энергию. Клеопатра преуспела в этой роли. Антонию не терпелось взять реванш и раздавить заносчивых парфян. Его взгляд темнел, и он крепко сжимал челюсти.

У Клеопатры был иной замысел. Вернее, она не оставила прежней мечты. Парфяне? Хорошо. Но они могут потерпеть. Главное для Антония – свергнуть Октавиана, войти в Рим и стать диктатором. И только тогда во главе всех римских легионов, объединенных единым руководством, можно разбить парфян. И в руках супругов окажется весь мир. А наследником будет Цезарион.

Подготовиться к нападению на мощный Рим – дело нелегкое даже для незаурядного человека. Антоний и Клеопатра потратили на подготовку пять лет. На верфях Сирии и Греции не затихал визг пил и стук молотков. Триремы, которые велела строить Клеопатра, соответствовали традиционным нормам, а Антоний стремился создать линейные корабли, громадные (по тем временам) плавучие крепости с металлическими таранами, с башнями и баллистами[11] на палубе, дабы получить преимущество в момент абордажа вражеских судов и забросать их камнями. Следовало набрать и обучить новую армию, которая сможет победить железные римские легионы.

Рим говорил об Антонии с ненавистью и отвращением. Он вел себя по отношению к родине как иностранец и уже который год не посещал ее. Сколько же он прожил в Египте? Он усыновил всех детей Иноземки – так прозвали Клеопатру. Возмущение достигло апогея, когда стало известно завещание Марка Антония. В документе говорилось, что поклонник прелестей Иноземки считает Цезариона единственным наследником Цезаря. Тогда Октавиан в свою очередь обнародовал давно выношенное решение: Рим находится в состоянии войны, но не с Антонием (это подразумевало бы начало гражданской междоусобицы), а с властительницей Египта (тут уже речь шла о международном конфликте). Ну а военные действия и в том и в другом случае оставались теми же.

Как ни странно, но исход войны между двумя самыми могущественными державами того времени решился в единственном морском сражении, вошедшем в историю под названием битвы у мыса Акций.

Бенуа-Мешен писал: «Восток и Запад, затаив дыхание, смотрят на Акций. В этой битве решится, быть ли римской гегемонии над Средиземным морем, или одержат верх сторонники создания единой мировой империи».

В Эпире, на западном побережье Греции, на мысе, господствующем над входом в залив, расположен город Береника (ныне Превеза, 13 000 обитателей, порт и несколько мелких гостиниц). Напротив Береники, на мысе в южной части пролива, высится гора Акций. Море вливается через пролив в спокойную бухту, которую в древности называли Амбракийский залив, а сегодняшние греческие карты именуют заливом Амвракикос. Прямо на запад, по другую сторону Ионического моря, на «подметке» итальянского сапога, находится мыс Колонна.

К весне 31 года до нашей эры Октавиан собрал 250 кораблей, 80 000 пехотинцев и 12 000 всадников. Он отплывает из Бриндизи, по диагонали пересекает Ионическое море и высаживается на эпирском побережье неподалеку от входа в Амбракийский залив. Там его поджидают Антоний и Клеопатра. Как только пришла весть о прибытии Октавиана, войска Антония, уже находящиеся в Греции, занимают позицию к северо-западу от Береники. Основная часть флота стоит у мыса Акций, а прочие суда – вдоль берега. У Антония 200 000 человек пехоты, 12 000 кавалерии, около 800 судов, в том числе 300 галер Клеопатры. Сравнение сил говорит о явном преимуществе супружеской пары. Но перевес – не главное. Антонию исполнилось 53 года. Его усталость вызвана не только суровыми условиями походной жизни. Стремление к славе далеко не главная его страсть. Ему противостоит тридцатидвухлетний человек в расцвете сил, спокойный и хладнокровный.

«Битва у мыса Акций вызывала у историков всех времен недоумение, и никому из них не удалось найти удовлетворительного объяснения случившемуся», – писал Артур Вейгалл. И это действительно так. Рассказы древних хронистов часто неясны и противоречивы и дают повод к спорам между эрудитами. Следует помнить, что морская битва развернулась в Амбракийском заливе после «странной войны», которая на восемь месяцев обрекла на бездействие две армии, занимавшие позиции вокруг залива, и во время которой было несколько мелких схваток, не давших преимущества ни одной из сторон.

Мы не можем с уверенностью описать внешний вид судов, столкнувшихся в морском сражении. Ни одному археологу-подводнику пока не удалось найти ни одного затонувшего военного судна той эпохи, а изображения на гончарных изделиях, барельефах и фресках расшифровываются с большим трудом, и их нелегко отнести к определенному времени.

Я уже говорил о спорах по поводу количества гребцов, расположения весел и т. п. Галеры Антония имели от двух до десяти рядов гребцов. Флот Октавиана состоял в основном из либурн – легких удлиненных судов с двумя рядами гребцов. Их формы напоминали формы пиратских судов из Либурнии (побережье Адриатического моря между Истрией и Далмацией). Суда Октавиана были быстроходнее и маневреннее «броненосцев» Антония.

Поэтому Антоний приказал своим капитанам впустить флот Октавиана в Амбракийский залив, где его суда не смогут использовать свои быстроходные качества. 28 августа супруг Клеопатры, считая, что битва начнется на следующий день, погрузил на свои линейные корабли 20 000 легионеров и 2000 лучников. 29 августа подул сильный ветер, и на море началось волнение. Стало ясно, что все останутся на своих местах. Днем ветер посвежел и разразился шторм. Он продолжался 30 и 31 августа и закончился к вечеру 1 сентября. Антоний обошел строй судов, воодушевляя войска и экипажи. Но он не знал, что 31 августа два его капитана перешли на сторону врага и выдали Октавиану план сражения. Закончив обход флота, Антоний вернулся на борт галеры Клеопатры.

Антоний расстался с супругой лишь на заре. Это была ночь упреков и взаимных оскорблений. А раздоры начались из-за давнего спора: военачальники Антония хотели дать бой на земле («у нас вдвое больше войск, чем у них»), а Клеопатра считала, что победу можно одержать лишь на море:

– Чего добились твои войска за эти полгода, пока они стоят лицом к лицу с войсками Октавиана? Твоя кавалерия бежала после попытки атаковать Агриппу. Ты так удачно разбил лагерь, что множество пехотинцев умерло или заболело лихорадкой на берегу болот. Ты не сможешь нанести решающий удар только на суше. Если же Октавиан потерпит поражение на море, его воины окажутся на побережье без поддержки и припасов и их положение будет ухудшаться день ото дня.

Нездоровая обстановка, присущая любым «странным войнам», обострила разговор. Клеопатра настаивала на том, что право решения принадлежит ей, ведь Октавиан объявил войну царице Египта, да и деньги платила она. И на строительство судов, и на жалованье войскам.

В конце концов она потребовала, чтобы битва состоялась на море. У вод Зеленого моря она мечтала ребенком, оно позволило ей обойти наземные препятствия и предстать перед Цезарем, ее первым могущественным покровителем, и оно же унесло ее на родину от кинжалов римских убийц. Клеопатра, наверное, испытывала инстинктивную любовь к Средиземному морю, и оно ни разу не подвело ее. Антоний не сомневался, что существовали и иные причины ее настойчивости. На море Клеопатра, с ее тремястами галерами и опытными командами – лучшими среди моряков обоих флотов, – выступала в роли адмирала, и на ее долю пришлась бы немалая толика славы в случае победы. А победу на суше приписали бы Антонию. И Клеопатра опасалась, что ее лишат триумфа, который она надеялась разделить со своим супругом.

Антоний хорошо знал отношение римлян к Иноземке. После победы над Римом придется заискивать перед народом, а не раздражать его. И он заявил Клеопатре, что в Рим войдет только он.

– Один?

Она ничего не добавила. Но Антоний увидел в ее глазах неведомый ему доселе холодный пламень и не на шутку испугался.

– Она хочет тебя отравить, Антоний!

Сам ли он произнес эту ужасную фразу или услышал от доверенного лица? Бдительная челядь ни на миг не перестает следить за супругами, и различные партии при дворе начеку. Несколько недель всех волнует вопрос: «Сделает ли она это? Хочет ли она мести?» Клеопатра понимала, что Антоний во власти сомнений. Отношения между супругами становились все напряженнее.

Во время ужина на галере Клеопатры в ночь с 1 на 2 сентября 31 года до нашей эры разыгралась страшная сцена.

Ужин подходил к концу. Гости отведали вина из громадной амфоры, когда царица тоже попросила, чтобы ей налили кубок. Сделав глоток, она с присущим ей кокетством уронила в вино цветок, который украшал ее волосы, и протянула вино мужу.

Антоний вдруг побледнел от волнения, его глаза увлажнились – ведь это жест любви? знак примирения? – и он протянул руку, чтобы взять кубок. Но прежде чем он коснулся его, Клеопатра с нервным смехом бросила сосуд на пол, и он разбился на куски.

– Вино отравлено!

Антоний побледнел еще больше. Гости переглянулись.

– Ты ведь пила его!

– Да, но до того, как бросила в него цветок, пропитанный ядом. Мне ничего не стоит убить тебя в любой момент. Если бы я только могла обойтись без тебя!

Гости разошлись. Некоторое время спустя удалился и Антоний. Можно считать почти доказанным, что после долгого спора Антоний приказал царице: «После битвы отправляйся со своим флотом в Александрию и жди меня там».

Утром суда Октавиана отошли от берега и удалились в открытое море на три четверти мили, выстроившись полумесяцем. Флот Антония ждал атаки противника на стоянке внутри Амбракийского залива. Но она не начиналась. Октавиан, зная от перебежчиков о планах Антония, решил держать свои маневренные суда вне бухты. Противостояние длилось до середины дня.

И тогда – столь желанное Клеопатрой морское сражение все-таки должно было начаться – мощные военные суда Антония снимаются с якорей и медленно выходят из залива под защитой войск и метательных машин, стоящих по обе стороны узкого пролива. Галеры Клеопатры движутся последними. Их капитанам велено оставаться позади и вступить в бой лишь по специальному приказу. Наверное, Антоний хотел, чтобы и морская победа оказалась лишь его личной заслугой? Все может быть.

Пока флот Антония отходит от побережья, Октавиан отводит свои суда все дальше в море. Он подпускает к себе левое крыло противника, идущего на абордаж, и бросает вперед юркие легкие либурны, которые осыпают неповоротливых мастодонтов горящими или тяжелыми железными стрелами и сосудами с огнем. Битва началась. Вскоре она превращается в обычную схватку галер, мало изменившуюся и после появления пушек, – абордаж и рукопашный бой на мечах.

Римляне преследуют одну цель – перевести морской бой в рукопашную схватку. Они бросают захваты, перекидывают мостки, по которым перебегают на палубу вражеских судов. В кровопролитной борьбе воины действуют без всякой жалости. Более мощные и многочисленные галеры Антония должны были одержать верх. Но по сохранившимся свидетельствам можно сделать вывод, что его моряки и солдаты уступают в подготовке воинам Октавиана. Чтобы заменить больных лихорадкой воинов, Антонию пришлось наскоро и силой набирать в солдаты греческих пастухов, землепашцев и погонщиков мулов, которым вовсе не хотелось участвовать в этой битве. Пожаров на море они боятся так же, как стрел и мечей, и многие пытаются спасти свою жизнь, бросаясь в воду. И римские суда теснят строй египетских галер.

Но еще не все потеряно для Антония. Большинство людей остается на своих судах. Многочисленные и тяжелые галеры Антония нависают над атакующими либурнами, и с их тяжелых машин на палубу врага летят огромные камни и льется горящая смола. Лучники с башен поражают легионеров. И вдруг…

Позади линии тяжелых судов на одной из египетских галер поднимается треугольный пурпурный парус. Затем, словно по сигналу, все галеры Клеопатры поднимают паруса. И крылатым строем прорываются сквозь боевую линию, направляясь в открытое море. Сражающиеся воины обоих флотов уверены, что они вот-вот развернутся и нападут на римлян с тыла. Но нет. Они величественно удаляются.

«Египтяне бросили нас!»

В любой армии, морской или наземной, предательство одной из частей наносит сильнейший моральный удар сражающимся. Однако многие суда Антония продолжали борьбу, поскольку в пылу боя не все заметили, что происходит. И воины еще долго отказывались поверить в невероятное: «Антоний бежал вместе с царицей Египта!» Некоторые не складывали оружия еще два дня. Когда они сдались, Октавиан тут же предал их смерти.

Антоний бежал с поля боя не на своем корабле. Он пересел на быстроходную галеру, не отдав никакого приказания, ничего не сказав воинам, которые сражались и умирали за него, настиг царскую галеру и поднялся на ее борт.

Супруги проиграли битву, даже не доведя ее до конца. Триста судов из их флота попали в руки Октавиана. Сухопутная армия шесть дней ждала возвращения своего вождя, а затем без боя сдалась.

Мотивы бегства Клеопатры так и остались загадкой. Может быть, она решила, что битва проиграна, и испугалась, как и после убийства Цезаря? Или ей была невыносима мысль о том, что Антоний хотел лишить ее триумфа, – она могла еще рассчитывать на участие в нем в момент, когда приняла решение, – и отомстила?

И никто никогда не услышал из уст Антония объяснения, что заставило его все бросить. В одно мгновение, в какую-то минуту он отказался от чести, от славы, от Рима. Возможно, он рассуждал так: «Рим без Клеопатры мне не нужен, и я был безумцем, думая иначе. Боги Египта покарали меня за подобные мысли, поскольку Клеопатра решила выйти из борьбы. Мне пятьдесят три года, и мои силы идут на убыль. Ей тридцать восемь, а ее красота и ум еще не достигли вершины расцвета. Я ее люблю больше, чем когда-либо, и готов на все, лишь бы не потерять ее!» Плутарх вынес окончательный приговор: «Вот когда Антоний яснее всего обнаружил, что не владеет ни разумом полководца, ни разумом мужа и вообще не владеет собственным разумом». Некоторые великие драматурги, в том числе Шекспир и Бернард Шоу, использовали в качестве сюжета своих произведений любовь Антония и Клеопатры. Финал этой драмы так сценичен, что кажется созданием гениального художника, а не результатом стечения исторических обстоятельств.

Полгода после битвы у мыса Акций супруги живут в Александрии, пытаясь забыть о взаимных упреках. Административный аппарат Египта продолжает функционировать, словно ничего не произошло. Верный Нил по-прежнему разливается и удобряет землю. Наступает весна, весна 30 года до нашей эры, и начинаются ритуальные празднества в честь бога солнца. Но во дворце гнетущая атмосфера. Октавиан в Сирии, он готовит поход на Египет. Самые осведомленные придворные поговаривают, что царица и автократор ведут с ним тайные переговоры. Клеопатра будто бы согласна отречься от трона в пользу своего сына Цезариона, спрятанного в надежном месте за границей. Антоний, по слухам, готов отказаться от всего, если ему позволят жить в Александрии или Афинах в качестве простого гражданина. Октавиан молчит, но присылает тайного эмиссара Клеопатре:

– Царице будет сохранена жизнь и даже трон, если она уберет Антония.

Клеопатра не отвечает ни да ни нет. Ее мучает мысль, не сделал ли Октавиан сходного предложения Антонию.

Близятся тяжелые испытания. Клеопатру обуревают мрачные предчувствия. Она велит закончить отделку своего мавзолея, построенного рядом с дворцом, на берегу моря, около храма Изиды-Афродиты.

– Если Октавиан войдет в Александрию, – говорит она приближенным, – я отправлюсь туда и лишу себя жизни.

Мавзолей – двухэтажное мраморное здание с несколькими помещениями. Одно из них предназначено для саркофага царицы, а остальные – для ритуальных жертвоприношений. Клеопатра переносит в мавзолей золото и свои сказочные драгоценности.

Вскоре Октавиан выступает в поход. Он ведет флот и свои легионы, одно упоминание о которых парализует волю военачальников слабенькой египетской армии. К концу июля его войска вступают в Александрию и располагаются лагерем на ипподроме в восточной части города и вокруг него. Его галеры становятся на якорь на Зеленом море как раз напротив дворца. Что сделает Октавиан: пойдет на приступ или начнет осаду?

Напряжение во дворце растет. Лица придворных, в том числе и Неподражаемых, привилегированных фаворитов и собутыльников, превратились в маски. Ясно, эти люди взвесили все шансы за и против и решили спасать свою шкуру. Но как? Они исчезают один за другим. Предложили свои услуги будущему победителю? Возможно. А Антоний сверх меры ест и пьет. Клеопатра с презрением смотрит на этого человека, бывшего когда-то ее героем.

Но однажды Антоний выходит из оцепенения:

– Я атакую завтра. Пусть соберется кавалерия.

Он ведет свой отряд в атаку, разбивает кавалерию Октавиана и, вернувшись во дворец в крови и грязи, обнимает Клеопатру, даже не сняв панциря:

– Лучше сражаться, чем выжидать! Послезавтра поведу нашу армию к победе. Флот тоже вступит в бой.

1 августа на заре гарнизон выходит из города через восточные ворота и занимает позицию на холме между городом и ипподромом. Сверху Антонию видно, как египетские галеры покидают порт и плывут в направлении судов Октавиана.

– Какое прекрасное зрелище!

Но что делают капитаны? Галеры останавливаются перед линией вражеских судов, вместо того чтобы напасть на них. И одновременно салютуют, подняв весла. Знак сдачи. Предательство, гнусное предательство!

Быть может, решающей станет победа на суше? Антоний верит в нее. Стоит разбить Октавиана, убить или пленить его, и все изменится. И впереди пойдет кавалерия, та самая кавалерия, которая увенчала себя славой днем раньше.

И снова лицо Антония перекашивается от гнева. Почему кавалерия бросилась вперед без приказа?

Она не атакует, а предает. Достигнув вражеского стана, воины бросают оружие. Даже издали, за завесой пыли, Антоний видит недвижных всадников. Нет ни флота, ни кавалерии.

– Царица предала меня! Во дворец!

Антоний возвращается в город в окружении обескураженных офицеров. Трубы играют отбой. Что делать? Убить Клеопатру? Но ее нет во дворце.

Как только прилетела весть о переходе флота и кавалерии на сторону врага, дворец опустел, в нем осталась лишь кучка предателей и жрецов. Клеопатра скрылась с двумя служанками. История сохранила их имена – Ирас и Харион. Они пересекли обезлюдевший двор и, миновав храм Изиды, укрылись в мавзолее. Никого. Все опустело, как только стало известно о катастрофе. Три женщины запирают тяжелые двери первого этажа, нагромождают перед ней священные предметы, потом они, запыхавшись, поднимаются на второй этаж.

Наиболее обстоятельный рассказ о дальнейших событиях вышел из-под пера Плутарха. Клеопатра укрылась в своем мавзолее, а Антонию сообщают, что она покончила с собой. Кто принес это сообщение и от кого – осталось тайной. И Антоний, который только что, словно последний пьяница, изрыгал проклятия по адресу царицы, вдруг охвачен отчаянием. Он хочет умереть. Он призывает своего верного раба по имени Эрос:

– Возьми меч и убей меня!

Клеопатра мертва. Что может быть лучше смерти от руки Эроса! Но судьба решила иначе. Раб берет меч и вонзает его себе в грудь. Антоний понимает урок, хватает меч, пробивает себе грудь и падает на ложе рядом с трупом Эроса.

Самоубийство с помощью меча – дело грязное, требующее времени. Антоний истекает кровью и шумно дышит, как недобитый бык. Он теряет сознание, затем приходит в себя. Рядом стоят несколько слуг, они не понимают причин этой бойни.

– Добейте меня!

Рабы в страхе разбегаются. Медленно тянутся минуты, затем появляется новая группа слуг. Царица жива, говорят они, и просит доставить ей тело мужа, которого она считает мертвым. Истекающего кровью, агонизирующего Антония переносят на носилках к мавзолею, с помощью веревок втаскивают внутрь через окна второго этажа. Клеопатра помогает служанкам. Плутарх рассказал обо всем этом с подробностями, придающими истории правдивый тон. Антоний умирает на руках Клеопатры с благородными словами на устах, которые Плутарх придумал для потомков: «А его, продолжал [Антоний], пусть не оплакивает из-за последних тяжких превратностей, пусть лучше полагает его счастливым из-за всего прекрасного, что выпало на его долю, – ведь он был самым знаменитым человеком на свете, обладал величайшим в мире могуществом и даже проиграл свое дело не без славы, чтобы погибнуть смертью римлянина, побежденного римлянином».

В некоторых трагедиях Клеопатра кончает с собой тут же, рядом с еще не остывшим телом Антония. Слишком классическое сокращение событий. Действительность оказалась сложнее.

Октавиан занял дворец без боя. Зная, где скрылась Клеопатра, он отправляет к ней посланцев. Она не принимает их и ведет разговор из-за тяжелой забаррикадированной двери. Переговоры касаются все той же темы.

– Пусть царица отречется от трона, и она может рассчитывать на милосердие.

– Отрекусь только при условии, что мой сын Цезарион будет царем Египта.

– Это невозможно.

– Тогда я, как Антоний, лишу себя жизни.

– Царица не сделает этого, если не желает смерти своих детей.

Речь идет о Птолемее и Клеопатре Селене, попавших в руки Октавиана. Шантаж: если царица убьет себя, дети тоже погибнут. Клеопатра нужна Октавиану живой. Чтобы заковать ее в цепи и провести по Риму позади своей колесницы в день триумфа. Он, естественно, скрывает свои намерения. Во время переговоров ей постоянно внушают мысль, что в случае отречения появится возможность оговорить права наследников.

Победитель играет в большую политику. Войскам запрещено грабить город и насиловать женщин. Умеренная чистка среди чиновников. Торжественные, почти царские похороны Антония. Клеопатра, «трагическая и жалкая тень», идет во главе траурного кортежа. Затем Клеопатра возвращается в мавзолей, где живет под постоянным наблюдением. Несколько раз на дню она решается на самоубийство и отказывается от него, вспоминая о детях-заложниках. Этот кошмар, слишком долгий, чтобы его перенести на сцену, длится почти весь август – четыре недели лихорадки от изнуряющей жары, усталости, моральных страданий. Из окна комнаты Клеопатра видит почти лиловое море, сверкающее под ярким солнцем.

28 августа к ней является с визитом сам Октавиан. Он узнал о болезни царицы. Согласно этикету, он поздравляет ее с выздоровлением. Здесь следует процитировать живописные слова Плутарха: «Она лежала на постели, подавленная, удрученная, и когда Цезарь появился в дверях, вскочила в одном хитоне и бросилась ему в ноги. Ее давно не прибранные волосы висели клочьями, лицо одичало, голос дрожал, глаза потухли, всю грудь покрывали еще струпья и кровоподтеки, – одним словом, телесное ее состояние, казалось, было ничуть не лучше душевного. И, однако, ее прелесть, ее чарующее обаяние не угасли окончательно, но как бы проблескивали изнутри даже сквозь жалкое это обличье и обнаруживались в игре лица».

Октавиан поднимает царицу, отводит на ложе, садится в изголовье. Во время долгой беседы римлянин обещает царице «отнестись к ней с благожелательностью, которая превзойдет любые ее ожидания». Он уходит из мавзолея в полной уверенности, что убедил ее отречься без всяких условий и что она вот-вот согласится. Но Октавиан ошибся. Клеопатра раскусила его. Ей стало понятно, почему он хочет оставить ее в живых. Она оказывается перед ужасной дилеммой: покончить с собой, зная, что умрут ее дети, или спасти их ценой своего позора во время триумфа, за которым последует ее смерть. Неужели будет продолжаться этот кошмар, длящийся уже целый месяц?

Но нет. На сцене появляется новый персонаж трагедии – Корнелий Долабелла, один из римских офицеров, назначенных для наблюдений за Клеопатрой. Три недели жизни рядом с этой пленницей оказываются сладкой мукой. Хотя ей тридцать восемь лет и страдания сказались на ней, ее трагическая красота и золотой голос по-прежнему чаруют. Он поклялся сообщать ей все о намерениях Октавиана. После визита победителя расстроенный Долабелла сообщает Клеопатре о ждущей ее участи:

– Октавиан считает, что царица оправилась от болезни, и самое позднее в трехдневный срок решил перевезти ее в Рим вместе с детьми. Цезарион никогда не будет царем Египта. Октавиан решил убить его.

Смерть, смерть, смерть! Клеопатра умрет после позорного карнавала триумфа, после презрительного воя и плевков толпы; умрет и любимый сын Цезарион. Ибо никто не сможет воспротивиться воле властелина мира. Предчувствия Клеопатры оправдались: Октавиан уже приказал казнить Цезариона. Умрут Птолемей и Клеопатра Селена. Зачем безжалостному победителю оставлять в живых двух наследников трона, который он собрался уничтожить? Клеопатра ошиблась лишь относительно трона. Надежд не осталось, и она наконец решается на самоубийство.

После посещения могилы Антония – Октавиан разрешил этот выход в сопровождении стражи, – после слез, пролитых на могильную плиту, под которой покоится любимый человек (она вспоминает лишь о его добродетелях), Клеопатра возвращается в мавзолей, где разыгрывается финальная сцена. За два тысячелетия ее пересказывали неоднократно, но она не утратила своей силы.

Царица возлежит на своем ложе после купания. Она натерта благовониями, причесана. Служанки подают ей обед. В этот момент у дверей мавзолея появляется крестьянин с корзиной фиг. Римская стража спрашивает, что ему надо.

– Я принес свежие фиги для царицы. Она ждет их.

Его вводят в комнату царицы, и она при виде корзины восклицает:

– Ах, вот и она!

Она знает палача, спрятанного среди фруктов, и протягивает ему руку…

Крестьянин покидает мавзолей под градом солдатских шуток. В это время выходит служанка:

– Царица велела мне отнести во дворец послание. Она не желает, чтобы ее беспокоили.

Вскоре появляются несколько римских офицеров, один из них держит папирус Клеопатры Октавиану: «Хочу быть похороненной в одной могиле с Антонием».

Отталкивая друг друга, они врываются в зал, где на смертном ложе покоится украшенная драгоценностями Клеопатра с короной Птолемеев на челе. Она прекраснее, чем всегда. При осмотре тела были найдены две крохотные ранки на руке.

Змея, ставшая столь же известной, как и змей-искуситель, не была ни аспидом, ни гадюкой, а почти наверняка разновидностью кобры; ее укус вызывает быструю, безболезненную смерть.

Октавиан поклялся привязать царицу Египта к своей колеснице в день триумфа – и выполнил свою клятву. За его колесницей волокли золотую статую Клеопатры. Но Октавиан не получил полного удовлетворения: насколько приятнее было бы унизить живую женщину, от которой какое-то время зависела судьба Рима.

Над Средиземным морем более чем на сто лет воцарился pax romana (римский мир).

Глава третья. Крест и полумесяц

«Карлу Августейшему, коронованному Богом, великому и миролюбивому римскому императору, долгой жизни и славных побед!» Идет 800 год нашей эры. Канун Рождества. Хвалебные восклицания раздаются не в честь римского императора, а в честь Карла I, известного в истории под именем Карла Великого. Этот государь создал Франкскую империю. Он завоевал Ломбардское королевство в Италии, аннексировал Германию, раздавил Саксонию. Он покорил аваров[12], которые в конце концов приняли христианство. В Риме из рук папы, которому покровительствует, он получает ключи от Иерусалима и храма Гроба Господня.

На средиземноморском побережье империи франков, где затерялось несколько бедных городишек, каждую весну происходит одно и то же. Незадолго до рассвета, пока еще темно, к берегу приближается с десяток длинных низких судов. Это африканские фелюги и шебеки. Когда на узких судах подняты паруса, кажется, что они летят над морем. У берега паруса спускаются, и к пляжу суда подходят на веслах. Вооруженные до зубов смуглые люди бросаются к домам.

Когда несколько часов спустя они на всех парусах уходят в море, на берегу горят дома, валяются трупы людей с перерезанными глотками, раздаются крики и стоны. Рыдают опозоренные женщины, но участь других еще печальнее: их побросали в фелюги и теперь везут на юг! Среди пленников есть и мужчины. Каждый год с весны до осени, пока стоит хорошая погода, одни и те же драматические сцены разыгрываются на всем побережье. Как же случилось, что на Средиземноморье после нескольких столетий спокойствия и мира снова воцарился разбой?

Когда читаешь о нашествиях варваров, кажется, что листаешь приключенческий роман, действие которого растянуто на века. Укрепленные границы Римской империи были впервые прорваны в 253 году племенами, пришедшими из-за Рейна. Страна вооружилась, ощетинилась крепостями, золотой век подходил к концу. В учебниках истории этот период называется падением Римской империи – разложение и долгая агония на море и на суше.

455 год. Римский флот оказался настолько слабым, что не смог перехватить корабли короля вандалов Гейзериха, приплывшие с тунисского побережья. Гейзерих высадился в Италии, вошел в Рим и взял в плен императрицу с двумя ее дочерьми. К концу V века от римского флота ничего не осталось. В то же время был низложен Ромул Август, последний император Западной Римской империи. Звезда Рима закатилась. Взошла новая звезда – Византия.

Император Константин выбрал для размещения столицы гористую местность на европейском побережье Босфора, где стоял некогда греческий город Византий. Его положение позволяло контролировать как наземные пути между Европой и Азией, так и водный путь, связывающий Черное море с Эгейским. Еще до гибели Западной Римской империи Константинополь стал претендовать на роль Рима. Почти тысячу лет Восточная Римская империя – Византия – служила оплотом цивилизации, тогда как остальной мир погряз в варварстве. Юстиниан, царивший с 527 по 565 год нашей эры, возвел несравненную базилику Святой Софии (ныне мечеть) и множество других замечательных зданий и свел в единый кодекс тексты по римскому праву, изгнал вандалов из Африки, разбил остготов[13] в Италии, вестготов[14] в Испании и надолго восстановил единство империи.

Византия экспортировала вина, пряности, хлопок, ткани, ввозила китайский шелк, африканские слоновую кость и золото, драгоценную азиатскую древесину, янтарь и меха Северной Европы. В самом начале царствования Юстиниан понял, что торговля и могущество страны немыслимы без сильного военного флота. И это было тем яснее, что столица была связана с провинциями лишь морскими путями – их сеть простиралась от Кавказа до Гибралтара (и даже дальше), от Крыма до Красного моря.

Основным боевым кораблем византийцев был дромон, легкая быстрая галера с тараном. Византийские инженеры вооружили эти военные суда мощным оружием – греческим огнем, честь изобретения которого, по-видимому, принадлежит китайцам. Греческий огонь – смесь нефти, селитры, серы и угля – выстреливался с помощью арбалетов и баллист и горел даже на воде. Как и римляне, византийцы набирали экипажи судов из наемников.

Богатства Византии позволили Юстиниану не скупиться на суда и их вооружение. Весь бассейн Западного Средиземноморья был очищен от варваров, а заодно византийцы уничтожили пиратов и вандалов. Римский мир сменился на море византийским.

Византийский мир мог бы длиться столько же времени, сколько продолжалось наземное могущество Византии, если бы после разгрома и ассимиляции варваров у Восточной Римской империи не объявились новые враги. Пыль из-под конских копыт и дым пожарищ возвестили о появлении на исторической сцене арабов. Новые завоеватели оказались опаснее прежних врагов. Они, по крайней мере вначале, не искали ни земель, ни богатств, но зато, как и христианские миссионеры, стремились обратить всех и вся в свою веру. Однако они не теряли времени на убеждение: «Веруй или умри». Головы слетали с плеч, имущество неверных сгорало в пламени. «Всадники Аллаха» нашли в аравийских пустынях всадников, в Персии лошадей, в Китае шпоры – и двинулись вдоль африканского побережья. Нам, по прошествии времени, кажется, что арабское нашествие длилось всего несколько недель. На самом деле завоевание африканского побережья продолжалось до VIII века и имело неожиданные последствия.

Вначале море пугало арабов. «Это громадное существо, – говорил халиф Омар, – которое несет на своей спине ничтожных червей, копошащихся на кусках дерева». Но требования священной войны заставляют арабов превратиться в мореходов. Они овладевают Сеутой, Мостаганемом, Карфагеном, изгоняют из этих портов византийцев, захватывая суда и их экипажи. Когда арабы решаются на высадку в Испании, у них уже мощный флот, способный вместить 12 000 вооруженных людей.

Двенадцать тысяч фанатиков – грозная армия по тем временам. В Испании она раздавила бывшее вестготское королевство и ринулась на запад и север, на земли франков. Карл Мартелл, майордом при последних франкских королях династии Меровингов, останавливает арабов под Пуатье в 732 году. Его победа спасает Западную Европу от власти полумесяца, но византийскому миру на Средиземном море приходит конец. Выход арабов на побережье ведет к возрождению пиратства, как в худшие дни античности. При этом арабское пиратство на «внутреннем», Средиземном море – всего лишь один из аспектов борьбы двух миров, христианского и мусульманского.

В IX и X веках юная морская держава полумесяца распадается на две части – Испанию и Ифрикию. В Испании размещается, как мы говорим сегодня, национальный флот – крупные эскадры и верфи. В Ифрикии (ныне Тунис), где только что основан город Тунис, находится пиратский флот. Научные достижения арабов (алгебра, астрономия) доказывают, что завоевателей отличают не только храбрость, религиозный фанатизм и жестокость. Покоряя различные народы, они быстро впитывают их полезные знания. В Ифрикии еще со времен Карфагена живет народ рыбаков и великолепных мореходов. Арабы, вначале относившиеся к морю со страхом, идут к ним в обучение, и религиозный фанатизм помогает им вскоре превзойти учителей. Из Ифрикии они начинают проводить операции по созданию пиратских гнезд на Сицилии, Сардинии, Корсике. В 870 году они отвоевывают у Византии Мальту.

Принцип морских сообщений не меняется – море велико, но торговые корабли ходят одними и теми же маршрутами, и пираты подстерегают добычу вблизи морских путей. Капитаны, моряки и пассажиры любого торгового судна с ужасом ждут своей участи, завидев на горизонте треугольные паруса. Простым выкупом, как в дедовские времена в Малой Азии, не обойтись. У арабских завоевателей мало рук для строительства новых городов и возделывания твердой африканской земли; им всегда не хватает женщин и юных слуг. Им годится все. Всех пленных гонят на невольничьи рынки. Но однажды великий халиф со скукой отрывается от наргиле (восточный курительный прибор):

– Добыча в море приносит слишком мало.

И начинается долгий период разбойничества на побережье. Наглость пиратов переходит все границы. 846 год – разграблен Рим, осквернен собор Святого Петра; затем несколько недель пираты держат в руках Геную; 848 год – разграблен Марсель; 869-й – Арль, откуда пираты увозят архиепископа. Эта часть побережья, которую впоследствии назовут Лазурным Берегом, беспрестанно подвергается набегам, грабежу, опустошениям. Но худшие времена впереди. Однажды жители Тулона, заметив в море треугольные паруса, бросают все и спешат укрыться в лесу, но оттуда появляются смуглые люди с кривыми мечами. Эти пришли не с моря. Большое количество мавров, спасшихся от Карла Мартелла, откатилось к Альпам. Изгнанные ломбардцами воины дошли до гор, закрепились в этой природной крепости и получают по морю оружие и боеприпасы и морем же отправляют свою добычу и пленников. Они сопротивляются любым властям, и по причине феодальной анархии во Франции (наследие правления Карла Великого) никто не может их остановить. Тулон, Фрежюс, Антиб, Ницца превращены в руины. «Прованс обезлюдел от набегов мавров», – сказал один из прелатов на Поместном соборе церквей в Валансе.

Жители бегут с равнин в горные районы, где выросли укрепленные города Грасс, Кастеллан, Ле-Бо, но жизнь там тяжела: слишком большое скопление людей вызывает голод. Западная Италия живет не лучше Прованса, ибо сарацины обосновались в Лигурии. Нападения в открытом море учащаются, капитаны судов отказываются уходить в плавание, арматоры прекращают свою деятельность. «Христиане, – писал о Средиземном море Ибн Хальдун (арабский историк и философ), – не смели спустить на воду даже простую доску».

Только одна держава – Венеция – избегла пиратского террора.

«Вначале было море и немного суши». И действительно, так выглядели места, где вырос уникальный город. На первый взгляд ничего необычного. Мелководная зона, куда впадает несколько рек; прибрежные лагуны, отделенные от Адриатического моря узкими полосками низменной суши (лиди); многочисленные острова, где живут рыбаки и лодочники. Ближайшие города – Равенна, Аквилея – далеко и стоят на континенте. Но лагуна позволяет поддерживать связь между ними, и лодочники пользуются этим.

В 568 году резкая перемена: в Северную Италию приходят варвары-лангобарды. Сначала они просто грабят, потом завоевывают ее и создают новое государство. Столицей королевства становится Павия. Жители Аквилеи, Падуи, Равенны бегут от завоевателей. Куда? На острова лагуны, где мусульманам до них не добраться. А в начале IX века лагуна защищает беглецов от нашествия франков Карла Великого. Франков отбрасывают дважды, и они отказываются от дальнейших попыток. Позже василевс (царь) Византии подписывает с императором франков (присвоившим себе титул императора Запада) договор, по которому эта полоска берега остается византийским владением. Архипелаг управляется дожем (герцогом). В четырех километрах от континента начинается сооружение Венеции.

Пример этого города показывает, насколько судьбы некоторых государств зависят от их географического положения. Когда первые мусульманские пираты проходят Адриатическое море и приближаются к берегу лагуны с ее меняющимися границами, их фелюги садятся на мели и тонут. Пиратов охватывает страх. Они разворачиваются и убираются восвояси. Венецианцы, прирожденные моряки, разбогатевшие на торговле, создают мощный морской флот, и Адриатическое море становится для арабов ловушкой. Они даже перестают заходить в него.

Венеция процветает. И по мере ослабления византийской мощи под ударами арабов, а затем и норманнов Венеция, с ее исключительно благоприятным географическим положением, становится основным поставщиком восточных товаров в Европу: порт стоит на перекрестке византийского, славянского и германского миров. У набережных Венеции выгружают шелка, производимые Византией, товары с Ближнего и Дальнего Востока, а в эти страны отправляют древесину, железо, шерсть, которые экспортирует Запад.

Этот торговый поток вызывает зависть. На противоположном берегу Адриатического моря живут нищие бандиты, которым годится любая добыча. Они с жадностью глядят на идущие мимо суда, груженные ценными товарами. В море выходят новые пираты. Но разбой длится недолго. Венецианцы XI века достаточно сильны, чтобы уничтожить этих пиратов. Они очищают Адриатику от врагов, но не останавливаются на этом. Пираты-корсары, щедро оплачиваемые дожем, высаживаются на далматском побережье. И не только ради грабежа. Они охотятся за юношами и девушками, которых продают поставщикам гаремов в Сирии. Эта торговля становится столь прибыльной, что, когда вдоль Большого канала возникает большой международный рынок, одной из крайних набережных дается имя набережной Юных Рабов.

Венецианцы и арабы налаживают прекрасные взаимоотношения. Этот modus vivendi еще долго будет охранной грамотой торгового города на Адриатике.

В остальной части Западного Средиземноморья дела обстоят иначе: христианские берега беднеют от мусульманского пиратства и кое-где превращаются в настоящую пустыню, в то время как мусульманский берег богатеет, заселяется и застраивается. Я уже упоминал о бывшем сиротском побережье, получившем название Ифрикии, где арабы стали наследниками морских традиций Карфагена. Самый процветающий порт Ифрикии – Махдия, и это название долгие годы будет звучать похоронным звоном в ушах христиан. Из Махдии уходят пиратские экспедиции в Прованс и Лигурию. На алжирском берегу рабы-христиане под ударами палок строят Эль-Джезаир (Алжир), Насирию и Беджаю (Бужи).

На верфях Насирии не прекращается стук молотков и визг пил. Дерево, доставляемое из отдаленных районов страны, превращается в суда. Их становится все больше, растет их мощность. Ни один город франкского побережья Средиземного моря не может сравниться по оживленности с Насирией XI века. Конечно, рабы и бедняки столь же несчастны, как и везде на Востоке, но уровень жизни средних классов, ремесленников, торговцев, горожан намного выше, чем в Марселе и Тулоне, а богачи буквально купаются в роскоши. Один из современников пишет, что в то время в городе жило «более ста лиц, прославившихся своими познаниями в юридических, медицинских, поэтических, музыкальных и теологических науках».

«Жизнь человека меняется, как цвет неба», – говорит арабская пословица. И все изменится на исторической сцене: на Средиземное море придут норманны.

Известно, что викинги «исследовали» не только Север и Запад. Они опустошали побережье Франции и добирались по Сене до Парижа, а по Гаронне до Тулузы, и Америку они открыли за четыре столетия до Колумба.

Они не боялись плавать и дальше к югу. Жители западного побережья Иберийского (Пиренейского) полуострова не раз видели драккары с форштевнем в виде сказочного дракона. Беспощадные бандиты грабили, насиловали, убивали, жгли. В конце 844 года викинги ворвались в Лисабон, разграбили город и окрестные деревни, а затем добрались до марокканского побережья. Они не делали различий между христианами и мусульманами, они исповедовали свою свирепую религию. Викинги не стремились к завоеванию и заселению земель – они только грабили. Если жители пытались защищаться, их убивали, но, когда викингам встречались хорошо вооруженные войска (как, например, воины эмира Кордовы), они выводили свои драккары в море и отправлялись грабить в иные места.

Эти редкие экспедиции длились иногда по нескольку лет. Викинги прошли Гибралтар и проникли в Средиземное море в 850 году. Как ни парадоксально, это море поставило в тупик победителей туманов, льдов и огромных волн Северной Атлантики. Местные бури казались им неожиданными, а ветры – слишком неустойчивыми. Эти суровые люди, сидевшие целый день в открытых драккарах под палящим солнцем, как все блондины, плохо переносили загар и страдали от солнечных ударов. Когда их кожа краснела и трескалась, они считали, что заболели какой-то неизвестной болезнью. Резкое изменение рациона также не проходило даром. Они страдали от дизентерии и малярии, больных было некуда деть, родина находилась слишком далеко. А где взять новобранцев, которые могли бы заменить мертвых?

В столь сложных условиях северные люди, пришедшие в Средиземноморье водным путем вокруг Европы, столкнулись с пиратами-мусульманами. Последние были у себя дома, в привычных климатических условиях и прекрасно знали Средиземноморское побережье. Арабы одержали победу над викингами. На этом закончилась первая часть морских походов норманнов. Средиземное море они завоевали иным путем.

В конце X века Южная Италия – Апулия, Калабрия, Кампанья, Неаполь – принадлежала Византийской империи. Даже после ослабления власти Константинополя нравы, язык и религиозная служба в Южной Италии остаются греческими, а местные князья признают себя (теоретически) вассалами василевса. Но против власти далекого сюзерена то и дело вспыхивают мятежи. Нередко их раздувают знатные северяне с более или менее открытого благословения папы, мечтающего освободить Южную Италию от византийского владычества и покончить с ее независимостью от Ватикана. Постоянные раздоры и местные войны позволили арабам покорить Сицилию.

В XI веке некоему знатному ломбардцу, возглавлявшему мятеж Апулии против Византии, приходит в голову любопытная мысль.

– Мне донесли, – сказал он одному из своих приверженцев, – что во франкской земле, в Нормандии, обосновались суровые воины, пришедшие из Норвегии. Эти люди помогут нам, если будут сражаться на нашей стороне. Отправляйся туда и найми их, не считаясь с расходами.

И в Нормандии нет более приятного звона, чем звон монет. Забияки, непоседы, всегда готовые отправиться в поход, наемники с севера, объединившись в отряды, тронулись в путь. Во главе их стояли отпрыски знатных семейств. Одни ехали на лошадях, другие шли пешком, ночуя в лесу либо в конюшнях замков. Их не смущали вопросы идеологии. Они продавались тому, кто лучше платил, и в первых же стычках доказали свою военную доблесть. Князья Салерно, Неаполя и Капуи, плетущие заговоры против Византии, набирают нормандских наемников и платят звонкой монетой. К услугам нормандцев[15] прибегают и василевсы Византии, и даже папа, властитель-временщик, чье существование всегда находится под угрозой.

Если есть деньги, заполучить наемников проще простого. Труднее заставить их подчиняться, особенно если среди них затесались умелые заводилы. Не прошло и тридцати лет, как нормандские вожди отобрали власть у призвавших их князей. Запомните имена четырех баронов из Нормандии, которые – вместе или друг за другом – завершили эту операцию. Они сыновья сеньора Танкреда де Отвиля: Гийом, Дрого, Онфруа и Робер, по прозвищу Робер Гюискар (Лукавый). Все четверо просто и здраво рассуждают о том порядке, который следует установить в Южной Италии: строгая феодальная иерархия без всякой оппозиции. Феодал раздает земли служилым людям, и начинается выжимание соков из деревенского жителя – реквизиции, налоги, оброк.

Селянин стонет, вспоминая «милые мятежики» против Византии. Когда жизнь становится невыносимой, он зовет на помощь. Кого же звать, как не папу, единственного князя, еще сидящего на троне? История повторяется. Папа Лев IX явился во главе армии немцев, поскольку германский император числится официальным защитником Священной империи. Папу наголову разбивают и берут в плен. Титул папы не смущает нормандцев, и их пленник прозябает в помещении, больше похожем на застенок. Через два года больного Льва IX отпускают на свободу. Он вскоре умирает, и его оплакивает весь христианский мир.

Новый папа, Николай II (1059 год), успел поразмыслить над достоинствами и недостатками нормандцев.

– Лучше признать их власть, – заявил он кардиналам из своего окружения, – и заполучить их в друзья.

Пораженная Западная Европа молчит, а верховный владыка Церкви принимает клятву верности от «князя Капуанского» и «герцога Апулийского», признав законными государями нормандских узурпаторов, которые за это обещали не трогать земель святого апостола Петра, то есть владений Ватикана.

Деятельность нормандцев на Средиземном море – та, которая интересует нас и которая еще раз изменит судьбы этого мира и даже Запад, – только начинает разворачиваться.

На сцене появляется Роже де Отвиль, пятый сын Танкреда. Как и все герои рыцарства, Роже наделен многими достоинствами: он высок, красив, отменно сложен, его голова увенчана белокурой шевелюрой, его отличают храбрость, сила, красноречие. Он конкурент Робера, правящего Южной Италией. Их первые встречи нельзя назвать сердечными. Но Робер находит средство утешить младшего брата:

– Есть еще несколько подданных Византии. Помоги мне их уничтожить, и ты выкроишь себе королевство.

Роже соглашается, и нормандские трубы созывают воинов в поход. Вперед! Византийские города сдаются один за другим.

– Детские забавы, – говорит юный Роже. – Мне нужна Сицилия. Такое королевство мне подойдет.

Его слова не случайны. Он хорошо изучил карты, разузнал, какими военными средствами и властью располагают арабы в Сицилии.

– Население, – доносят шпионы, – ненавидит арабов, а те погрязли в раздорах.

Мы мало знаем о морских операциях Роже де Отвиля против Мессины, а то, что знаем, недостоверно. Известно, что он захватил ее в 1061 году во главе войска в 2000 человек (сегодня эта цифра выглядит смешной). Захват Сицилии был куда более длительным и трудным, поскольку арабы защищались до последней капли крови, а население, принявшее вначале нормандцев как освободителей, возмутилось против них из-за грабежей, убийств, насилий. Робер помогает брату, и к 1091 году под властью последнего оказывается весь остров. Роже принимает титул великого графа Сицилии и завершает победу захватом Мальты.

Тем читателям, которые сомневаются в напористости потомков викингов в ту эпоху, нужно напомнить, что уже в 1066 году Вильгельм Завоеватель высадился на побережье Англии, а вскоре покорил весь остров.

Случается, что власть делает завоевателя благоразумнее. Так случилось с Роже де Отвилем. Став властителем, он отбрасывает политику насилия. Ему лет пятьдесят-шестьдесят (акты гражданского состояния и хронисты не слишком точны), и он проявляет качества настоящего государственного деятеля – интеллект, умение размышлять, ловкость и даже хитрость.

– Я не трону религии и обычаев. Христиане будут под защитой, но и мусульмане могут исповедовать свою религию.

Мусульманские чиновники работают в администрации и при дворе наряду со знатными христианами; имеются мусульмане и среди военных и морских командиров. Папа, узнав о такой веротерпимости, сначала возмутился, а потом, как и его предшественники, примирился со свершившимся:

– В конце концов, Роже Первый – христианский правитель. Когда-нибудь он приведет Сицилию в лоно Католической церкви. Назначаю его легатом в этой стране.

Несмотря на либерализм Роже I, потеря Сицилии нанесла тяжелый урон арабам из Ифрикии, где развивалась великолепная цивилизация: исчезло (или почти исчезло) зерно. Сицилийское зерно всегда поставлялось в избытке и было дешевым. В руках Роже зерно становилось могучим средством давления, когда являлся эмиссар ифрикийских князей и говорил:

– Нам нужно зерно. Мы готовы дать хорошую цену.

– Цена будет высокой. А кроме того, я хочу заключить договор о прекращении морского пиратства.

Перемирие соблюдалось до самой смерти Роже I, и в то время случаи пиратства мусульман стали очень редкими. Средиземное море перестало быть мусульманской вотчиной.

Если вы думаете, что после смерти Роже I перемирие нарушили мусульмане, вы ошибаетесь. Это сделали нормандцы в лице Роже II, сына Роже I.

– Я наследник и буду иметь все, что пожелаю.

И действительно, все пять братьев Отвиль были всего-навсего знатными авантюристами, а Роже II родился наследником престола. «Все, что пожелаю» – это прежде всего владения дядюшки Робера, умершего после блистательной войны на Балканах, когда он дошел до Константинополя, чем нанес смертельный удар византийскому могуществу; затем сюзеренство над всеми нормандскими владениями в Италии. Когда Роже II узнал, что папа Гонорий, возмущенный его претензиями, отлучил его от Церкви, он расхохотался, и не без причины: несколько позже преемник Гонория понял, как и его предшественник за полстолетия до этого, что с нормандцами можно придерживаться лишь одной линии поведения – склоняться перед силой. В 1130 году Роже II – король Сицилии, Калабрии и Апулии, князь Капуи, сюзерен Неаполя и Беневенто, а церемония коронации проходит с восточной пышностью.

Зерно жителям Ифрикии больше не поставляется. Корабли Роже II идут на приступ африканских берегов и опустошают их, как ранее фелюги опустошали христианские берега. Снова грабежи, насилие, захваты в плен. Арабы в недоумении. А Роже II ненасытен:

– Хочу быть королем Ифрикии.

Им движет не только тщеславие. Стать королем Ифрикии означает получить доступ к источнику всех богатств (особенно суданского золота), текущих из Африки в тунисские порты. Роже II, наследник морских традиций викингов, содержит кораблестроителей, которые разрабатывают для условий Средиземного моря разновидность быстрого крейсера на основе драккара. Он становится хозяином Средиземного моря. В 1148 году захвачен важнейший порт Махдия, нормандцы движутся вдоль алжирского побережья, покорена Беджая. Идет жестокое нормандское завоевание – с грабежами, поджогами, захватом рабов, увозимых в Сицилию, требованием выкупа за знатных лиц.

Из-за восстаний, которые вернут Махдию и другие тунисские порты в лоно ислама, Роже II правил Ифрикией всего одиннадцать лет. Но многочисленные мелкие мусульманские королевства в течение целого века будут платить нормандцам дань, чтобы иметь возможность свободно плавать по морю. Даже когда сицилийская корона окажется на голове Карла Анжуйского, брата Людовика Святого, сицилийцы не перестанут грабить тунисские порты и собирать дань. И в течение многих лет христианское господство на Средиземном море позволит совершать почти безопасные путешествия людям, с которыми мы пока не сталкивались, – паломникам в Святую землю и крестоносцам.

«Религиозное паломничество, – писал один из историков, – есть особое духовное побуждение: оно заставляет верующего обращаться к Богу с некоей „вещественной“ молитвой, свидетельствующей о его вере». С древних времен паломники отправлялись в путь, чтобы выполнить обет, испросить благодати, вымолить прощение грехов; иногда они совершали свой подвиг во славу Бога.

Однако все эти причины не могут полностью объяснить необоримый импульс, побуждавший стольких людей, в том числе женщин и детей, пускаться в дальние и часто опасные путешествия. Стремление к паломничеству хорошо согласуется с древним кочевым инстинктом, свойственным человеку. Когда деятельность человека являлась функцией его веры, паломничество оказывалось естественным и законным средством удовлетворения этого миграционного инстинкта.

«Христианин, который с раскаянием в сердце совершил одно из трех славных паломничеств – в Иерусалим, Рим или Сантьяго-де-Компостела (к могиле святого Иакова), – не умрет в состоянии смертного греха» – так считали жители средневековой Западной Европы. Паломничество в Иерусалим стояло на первом месте в ряду заслуг, поскольку оно было наиболее трудным и опасным. Некоторые совершали его пешком через Италию, Далмацию и Константинополь – это несколько месяцев пути. Морское путешествие проходило быстрее. К концу XII века переход Марсель – Акра занимал пятнадцать – двадцать пять суток. Именно таким путем отправлялись французские паломники. Последуем за ними.

Паломники начали посещать Святую землю с конца IV века, после того как мать императора Константина, Елена, повелела уничтожить языческих идолов, загромождавших и осквернявших святую гору Голгофу. Затем начались персидские и мусульманские нашествия, но вначале мусульмане отличались веротерпимостью – паломники могли свободно посещать храм Гроба Господня. Затем мусульмане ввели въездную пошлину для желающих попасть в Иерусалим. Паломники, которые не могли заплатить ее, подвергались оскорблениям, угрозам, побоям, а иногда их просто убивали. Это вымогательство и желание отвоевать Святую землю оказались одной из причин Крестовых походов. Первый крестовый поход начался в 1096 году, а последний официальный поход закончился в 1270 году. Но паломники посещали Святую землю до, во время и после Крестовых походов. Следует сказать, что до XIII века во французском языке не существовало понятия «крестового похода». Французский хронист Жуанвиль говорит о «паломничествах к Кресту». И лишь позднее вооруженные походы стали называть крестовыми.

За два века условия путешествия в Святую землю совершенно не изменились. Более того, некоторые детали не изменились и до сегодняшних дней. Так, в Старом порту Марселя хозяева прогулочных лодок завлекают прохожих, размахивая носовыми платками сомнительной чистоты. Именно носовыми платками. Они в малейших деталях повторяют жесты средневековых зазывал, которые размахивали эмблемой судна, на борт коего хотели завлечь возможного пассажира. Волнение, толчею и смешение языков тех времен можно сравнить с сегодняшними. В провансальском языке средневековых зазывал множество французских, немецких и английских слов.

У причалов стоят галеры крестоносцев и парусные суда для простого люда. Эти тяжелые корабли имеют высокие борта, широкую палубу и могут перевозить больше 300 пассажиров и 50–100 лошадей. Уже в порту суда, идущие в Святую землю, поднимают парус с громадным алым крестом или просто красный парус, а зазывала с эмблемой привлекает внимание паломников, стоя у причального каната. Ведь именно его судно самое лучшее, самое быстрое, самое роскошное, и кормят на нем вкусно и досыта. Иногда завязываются словесные дуэли с зазывалой-конкурентом:

– Не слушайте его, его судно насквозь прогнило и вряд ли проплывет больше трех лье. На нем крысы величиной с собаку, и кормить вас будут крысиным жарким. Их капитан не может отличить одну звезду от другой! А у нас лучшие моряки, удобства и прекрасная пища. Поднимитесь к нам на борт и убедитесь сами, это вас ни к чему не обязывает!

На корме корабля размещается бесплатный буфет. Там дают отведать мясо разных сортов, александрийские варенья, критское вино.

– Загляните на кухню. Повар вам все покажет…

«Повар» увлекает клиентов в свой закуток, откуда доносятся (пока судно в порту) аппетитные запахи. Неискушенный одинокий паломник поддается на уговоры этих средиземноморских флибустьеров, которые не утратили ловкости до наших дней. Но одинокий паломник исключение. Обычно паломники собираются в монастыре или церкви, где им сообщают сведения, подобные тем, какие можно получить в современном турагентстве. Им назначают в провожатые человека, знающего, к кому следует обратиться в порту, чтобы получить хотя бы минимальные гарантии.

Несмотря на ярмарочную сутолоку Старого порта, зазывал, бесплатные буфеты и ловцов простофиль, гарантии все же существовали.

Вот что рассказывал один паломник: «Мы знали еще до прихода в Марсель, что в городе имеются три „инспектора“ от городских властей и встретиться с ними мог каждый. Перед отплытием эти лица проверяли, может ли судно выйти в море, не перегружено ли оно, имеет ли каждый пассажир место и пищу, обещанные в проездной грамоте».

На борту паломнических судов было обычно четыре класса. Пассажиры первого класса жили в кормовой надстройке по нескольку человек в каюте. Второй класс размещался на верхней палубе и под надстройками. Когда матросы выполняли свою работу, людей сгоняли с места. Пассажиры третьего класса размещались в межпалубном помещении, где им грозило удушье, а четвертый класс спал и вовсе в конюшне. Стоимость проезда по классам была разной, но приводить ее нет смысла по двум причинам: суммы в турских ливрах и су нельзя перевести на современные деньги, а кроме того, официальная стоимость обрастала чаевыми и доплатами за еду и питье, которые иногда удваивали расходы на путешествие.

Если бы нам пришлось отправиться на одном из этих судов в Святую землю, нас ужаснули бы скученность и отсутствие каких-либо удобств. Однако для людей той эпохи они были привычными. Ведь и в окна домов в те времена вставляли не стекло, а промасленный пергамент. По вечерам богачи зажигали восковые свечи, люди среднего достатка – сальные, а бедняки обходились вовсе без света. Даже в замках зимой было холодно, и в комнатах спало по нескольку человек.

«Когда мы поднялись на борт и раздали деньги, писец записал наши имена, род занятий и место жительства в два журнала, один из которых оставался на берегу. Мы представились морскому консулу, который защищает на борту судна интересы пассажиров. Он уверил, что нас не заставят участвовать в работах и что в его обязанности входит разрешение споров между нами и хозяином. Нам показали наши места. Каждый из нас имел право на место между палубами, размером один метр восемьдесят два сантиметра на шестьдесят пять сантиметров. Нам дали подстилку, но днем ее следовало вешать на перила по бортам».

Я перевел футы и дюймы в метрические единицы. Эти размеры соблюдались редко, и часто пассажирам приходилось спать валетом. На лошадей выделяли площадь 2,5 метра на 0,73 метра. Их погрузка поставила перед кораблестроителями той эпохи серьезную проблему. Грузить с помощью крана, как это делается сегодня, было невозможно как по причине малого количества и маломощности подъемных средств того времени, так и по причине небольших размеров люков. Судостроители нашли решение (которое было использовано впоследствии во время Второй мировой войны для погрузки танков и тяжелого вооружения на суда): в корпусе судна проделывали дверь выше ватерлинии. После погрузки лошадей дверь забивалась и законопачивалась. Многие древние суда погибли потому, что эти двери не выдерживали натиска стихий.

«Мы отправились поглядеть на лошадей в глубине корабля. Их нельзя оставлять на ногах из-за качки – они могут упасть и пораниться. Но они не могут и лежать долгое время. Их подвешивают под грудь и брюхо. Они касаются ногами пола, но не опираются на него. Ремни ранят кожу лошади, поэтому под них подкладывают солому. И им надо растирать ноги, чтобы они не затекали. И все равно по прибытии лошадей приходится заново учить ходить».

После погрузки пассажиров, лошадей и багажа судно отплывает в одиночку или вместе с другими судами. Караван судов времен Крестовых походов состоял из галер и кораблей самого разного тоннажа, которые часто теряли друг друга из виду во время перехода.

Церемония отплытия была на всех судах одинакова. Вначале люди на борту затягивали песню:

Поплывем во славу Бога

Испросить Его благодати,

Дай нам силы, Господи,

И храни нас, Гроб Господень.

Господи, помилуй.

Затем начинались обычные на парусном судне работы – поднимались передние паруса, вытягивался якорь. Звучал гимн «Veni Creator»[16], затем раздавалась команда капитана:

– Поднять паруса! С Богом!

На корме развеваются флажки, звенят трубы. Им отвечают громкие крики провожающих (в том числе родных и друзей), собравшихся на причале. Выбирается на борт якорь, поднимаются паруса, судно покидает порт, используя, если нужно, весла.

Ричард III, Франческо да Барберино, Жуанвиль, Филипп де Мезьер и немецкий монах Феликс Фабер оставили описания путешествий паломников по Средиземному морю, и можно восстановить, как проходил их обычный день.

На рассвете, когда многие из них еще спят, с полуюта доносится сильнейший свист. Слуга хозяина поднимает огромную хоругвь с образом Богоматери, и все, кто может найти место на палубе, опускаются на колени для чтения молитвы «Ave Maria».

Затем начинается уборка палубы – ее поливают морской водой из ведер, поэтому все собирают свои подстилки. В восемь часов – утренняя церемония, как и сегодня в национальном флоте. На корме поднимают флаг, а вернее, хоругвь.

Затем начинается месса. Она происходит ежедневно, а не только по воскресным дням. Но эта месса отличается от обычной. Ее называют «сухой мессой», поскольку нет освящения Святых Даров. На борт не берут Святых Даров – они могут утонуть во время кораблекрушения; никого не причащают, поскольку из-за морской болезни и причащающиеся, и священники могут не удержать просфору. Только Людовик IX добился того, чтобы на борту его судна можно было причаститься. Во время мессы служили молебны Богородице и святым.

«Дважды в день звук трубы возвещал трапезу. На кормовой надстройке стояли столы, но люди ели где придется. Глава нашей группы договорился с хозяином. Мы имели право на стакан мальвазии после пробуждения и ежедневно ели кур, которых взяли с собой живыми и которых подкармливал повар. На каждые двадцать пять человек приходился один слуга».

В обычное меню входили солонина, соленая или вяленая рыба, соленые овощи. Этой пищи не хватало, и к тому же она была отвратительна и вызывала жажду, а вино, которое отпускали с большей легкостью, чем пресную воду (пол-литра воды в день на человека), жажды не утоляло. Некоторые знатные пассажиры садились за трапезу, укрывшись за занавесями или коврами, но их пища вряд ли была лучше.

«Скучнее всего тянулось время от еды до еды. Сражались в шахматы, кости. Музыканты пиликали на скрипке, играли на флейте, бренчали на лютне, гитаре.

Позже стали играть и в карты, но монахи осуждали безбожное времяпрепровождение, им хотелось, чтобы паломники молились от зари до зари.

Мы беседовали с моряками, слушали их рассказы».

Моряки тех времен к «сливкам общества» не относились, а иногда среди них встречались и верные кандидаты на виселицу. Они от души веселились, пугая пассажиров фантастическими рассказами о морских чудищах и обычаях африканцев. Они подрабатывали на продаже пассажирам спиртного, продуктов, фальшивых камней с Востока и предметов, украденных у других пассажиров. Попадись они с поличным, их вздернули бы на рее.

«Сегодня, когда наш корабль попал в штиль, умер один из паломников. Его зашили в саван вместе с песком и спустили в море, а мы пели „Libera me“» («Освободи меня, Господи»).

В наше время в мешок с покойным кладут балластину, а в Средние века клали песок, чтобы не лишать мертвеца «христианской земли», необходимой для вечного упокоения. Смертность в те времена была намного выше, и редкое путешествие обходилось без похорон. И скорбь, и развлечение.

«Каждый вечер происходила одна и та же церемония. Незадолго до молитвы Богородице мы собирались на палубе, и корабельный писец распевал молитву на французском языке, затем читались литании на латыни, команда и офицеры подпевали, преклонив одно колено. Мы, стоя на коленях, распевали „Salve Regina“ („Царица Небесная“), а потом по звуку трубы, как и утром, слуга капитана поднимал образ Богородицы. Три „Ave Maria“, и мы отправлялись спать. Ночью нам досаждали крысы и черви, которые рождались от сирокко»[17].

Крысы кишели на кораблях всех наций вплоть до той поры, пока не стали использовать крысиный яд. Что касается присутствия червей, то оно объяснялось полнейшей антисанитарией, а не ветром сирокко. Нужды человеческого организма не способствовали повышению ночного «комфорта». Ведра, расставленные вдоль рядов спящих людей, были маловместительны, а пассажиры, которые отправлялись в гальюн на носу, ступали по спящим и часто опрокидывали параши. При волнении на море дело обстояло еще хуже: как писал Жуанвиль, «нужды отправлялись на месте».

Описания бурь, дошедшие до нас с тех времен, всегда носят драматический характер, прежде всего, потому, что простой люд любит драматизировать. Кроме того, опасность кораблекрушения была тогда куда больше из-за непрочности судов и такелажа, перегрузок (ставших правилом в эпоху Крестовых походов), а часто и по причине неумелых действий экипажа. Невежество и суеверные страхи только ухудшали дело. Огни святого Эльма[18] на мачтах во время грозы пугали матросов не меньше, чем пассажиров. Все бухались на колени, вздымали руки к небу, и некому было брасовать рею или убирать парус.

Капитан командовал на судне единолично, а в случае кораблекрушения покидал борт первым по простой и веской причине: в ту эпоху специалисты, в том числе знатоки навигации, встречались редко и их жизнь ценилась на вес золота.

Паломники ступали на берег в Акре или Хайфе, где долгое время на берегу ничего не было, кроме лачуг и развалин. Добраться оттуда до Иерусалима можно было лишь на верблюдах. Наконец взглядам паломников открывался Святой город – мощная крепость с высоченными стенами, колокольни и минареты, купол храма, увенчанный позолоченным крестом. Паломники собирались чаще всего у ворот Святого первомученика Стефана и шли крестным путем на Голгофу, а затем в храм Гроба Господня. После обходили городские кварталы, часовни, рынки, которые напоминают рынки сегодняшней Сирии или Ливана. В пестрой людской толчее встречались евреи, сирийцы, армяне, византийцы, французы, немцы, испанцы, венецианцы, генуэзцы.

Я уже говорил, что непосредственной причиной Крестовых походов были препятствия, чинимые мусульманами христианским паломникам. Сохранились сотни свидетельств о паломничестве в Святую землю, но хронисты-современники не смогли пролить свет на все эпизоды этого массового и беспорядочного движения людей. Нас больше всего интересуют морские походы крестоносцев, но их следует вписать в общую картину событий.

Любопытно отметить, что историки не считают первым Крестовый поход, собравший в 1096 году паломников по инициативе Петра Пустынника. Это паломничество получило название «народного крестового похода», поскольку в нем участвовал только простой люд и даже нищие. Они двигались по суше вдоль Дуная. Турки уничтожили их в Малой Азии, под Цивитотом.

Поход, названный Первым крестовым походом, или Крестовым походом баронов, начал подготавливаться после того, как на пресловутом церковном соборе 26 ноября 1095 года папа Урбан II призвал рыцарей к оружию. Было сформировано четыре экспедиционных корпуса. Два отправились морем и два – сушей. Все крестоносцы собрались в Константинополе, а затем двинулись в Малую Азию. Султан ждал их прибытия без страха.

– Не бойтесь, – говорил он своим военачальникам. – Этот враг, пришедший из далеких стран, где заходит солнце, устал от долгой дороги и, не имея достаточного количества лошадей, не сможет сражаться с нами на равных, с той же силой и яростью.

Но крестоносцы оказались в опасности с первых же стычек не из-за усталости. Их застали врасплох неведомые тактические приемы. Привыкнув к сражениям в броне, к медленным и тяжеловесным атакам, они столкнулись с жалящим роем стрел и быстрыми налетами турок-сельджуков, к чьей подвижности им никак не удавалось приспособиться. К счастью для крестоносцев, стратегия сельджукских военачальников уступала их тактическому умению; они не развивали успеха, а вражда между сектами вносила раздоры в их ряды. Армяне, которых использовали турки, сражались против христиан помимо своей воли и часто переходили на сторону противника. Главные турецкие силы были разбиты под Дорилеей (1 июля 1097 года), затем, после семимесячной осады, крестоносцы взяли Антиохию (3 июня 1098 года). 15 июля 1099 года был взят Иерусалим (бывший в руках турок с 1076 года). Вильгельм Тирский оставил нам очень живое описание дальнейших событий:

«Войдя в город, наши паломники преследовали и убивали сарацин до самого храма Соломонова, куда те отошли и где мусульмане сражались против наших с невероятной яростью целый день, и весь храм был залит их кровью. Наконец, раздавив язычников, наши захватили в храме множество мужчин и женщин, которых убивали или оставляли в живых по выбору. Затем крестоносцы рассеялись по городу, захватывая золото, серебро, лошадей и мулов, разоряя дома, ломившиеся от богатств. Затем, счастливые и со слезами радости в глазах, наши отправились поклониться Гробу Спасителя нашего Иисуса и отдать ему почести. На следующее утро они взобрались на крышу храма, напали на сарацин, мужчин и женщин, и обезглавили их, а многие из них сами бросились с крыши вниз. Узрев сие, Танкред исполнился возмущением».

Тремя годами раньше сарацины с такой же свирепостью расправились с паломниками под Цивитотом.

После того как участники Первого крестового похода захватили в 1099 году Иерусалим, было создано Иерусалимское королевство, которое просуществовало до 1291 года. Маленькое королевство, раздираемое династическими и наследственными сварами, вскоре сократившееся до размеров береговой полосы. Крестоносцы занимают крепости-города и замки, но не могут помешать мусульманам совершать набеги и грабежи. Полицейские функции берут на себя два религиозно-военных ордена.

Первый из них появился на сцене еще до «народного крестового похода». В середине XI века Палестина зависит от египетского халифа. К 1050 году итальянские торговцы из Амальфи и Салерно добиваются от него разрешения построить в Иерусалиме гостиницу и приют для паломников. Приют был основан в честь Иоанна Крестителя, а монахи – врачи и санитары – звались братьями-госпитальерами. Поскольку им приходится лечить все больше паломников, пострадавших от мусульман, они решают, что лучше предупредить, чем лечить, и некоторые из них становятся военными, по-прежнему храня три обета – бедности, послушания и целомудрия. Количество военных растет, их патрули становятся все активнее, они строят и поддерживают в порядке военные сооружения, в том числе известнейший Крак-де-Шевалье (Замок Рыцарей). Но королевство быстро чахнет. Когда в 1187 году Иерусалим отобрали у христиан, орден иоаннитов перебирается в церковь Святого Иоанна в Акре, а после падения этого города – на Кипр, затем на Родос и наконец на остров Мальта, давший им окончательное имя – «мальтийские рыцари».

Некий рыцарь из Шампани, Гуго де Пейен, о котором ничего не известно, основал в 1119 году в Иерусалиме другой религиозный и военный орден для защиты паломников – нищенствующие рыцари Христовы. Вначале их было только девять, но при покровительстве святого Бернара орден быстро вырос и разбогател. Король Иерусалима Бодуэн II разместил воинов-монахов во дворце по соседству с древним храмом Соломона, и их стали называть тамплиерами (храмовниками).

В Святой земле тамплиеры конкурировали с госпитальерами, и поначалу оба ордена соперничали друг с другом, поскольку имели сходные задачи. Но земная мощь и богатство тамплиеров возросли скорее, и, покинув Святую землю, они стали во Франции своего рода государством в государстве, заняв блестящее, но опасное положение банкиров короля.

Сегодня не только историки знают о процессе тамплиеров, происходившем в 1307 году. Они были обвинены в идолопоклонничестве, богохульстве и содомии. На мой взгляд, лучшей книгой об этих событиях является труд Жоржа Бордонова. С объективностью, точностью и обстоятельностью он делает вывод о невиновности тамплиеров, ставших жертвой абсолютной власти.

В эпоху Крестовых походов госпитальеры имели своих представителей во многих средиземноморских портах – Отранто, Бари, Пизе, Мессине и прежде всего в Марселе. Конкурируя с местными арматорами, они принимали паломников и крестоносцев и занимались их перевозкой в Иерусалим. Из посредников они превратились в арматоров, судовладельцев. Так началась их морская карьера.

Главным образом благодаря архивам ордена, сохранившимся на Мальте, удалось получить довольно четкое представление о путешествиях, совершавшихся в ту эпоху по Средиземному морю. Короли и крупные феодалы, отправлявшиеся в Крестовые походы, собственного флота не имели (даже король Франции), они фрахтовали суда и галеры у частных арматорских компаний (в том числе и у госпитальеров) или у иностранных держав – государств или городов. Венеция, незаметно выросшая в своем убежище-лагуне, воспользовалась благоприятными обстоятельствами с невиданной ловкостью.

В те же годы Венецианский арсенал, официальное государственное учреждение, разместившееся в восточной части порта, строил больше судов, чем любая другая верфь в мире. Сюда сушей и морем доставлялась древесина лучших европейских и малоазиатских пород. Кораблестроители и рабочие на верфях оплачивались, как профессора и судебные чиновники. Суда фрахтовались еще до их выхода из арсенала. Желающих было предостаточно. Но суда именно фрахтовались, их никогда не продавали. Таким образом, Венеция сохраняла и множила свое морское могущество, которому суждено было просуществовать долгие века.

В 1200 году французский рыцарь Бонифаций де Монферрат начал готовить Четвертый крестовый поход (по призыву папы Иннокентия III) и послал к венецианскому дожу полномочного представителя:

– Нам нужны суда для перевозки в Святую землю четырех тысяч пятисот рыцарей, девятисот конюших, двадцати тысяч пехотинцев и припасов для армии на целый год.

– Список заказов переполнен, – ответил дож, – вы получите необходимые суда весной (1202 года).

Через несколько дней он указал цену за услуги – 80 000 марок. В оговоренные сроки крестоносцы прибыли в Венецию. Их предводители сообщили, что смогли собрать лишь 60 000 марок.

– Над этим нужно поразмыслить, – сказал дож.

Через несколько дней венецианский Совет мудрейших довел до сведения крестоносцев, устроивших лагерь на континенте, свое решение:

– Венеция соглашается предоставить кредит на недостающую сумму, если вы поможете отобрать у короля Венгрии захваченный им далматский порт Зара.

Кто платит, тот и заказывает музыку. Крестоносцы вынуждены согласиться. И когда они сказали «да», цели Крестовых походов перестали быть религиозными в своей основе. Венецианские корабли с воинами покидают Венецию, добираются до далматского побережья. Христианский город Зара (Задар) осажден и взят христианами (1202 год), но это только начало.

Во время осады Зары к французским предводителям является сын свергнутого с трона василевса (дворцовые перевороты в Византии носят в эту эпоху эпидемический характер):

– Придите в Константинополь, верните власть моему отцу, и он отблагодарит вас. От его имени я обязуюсь выплатить Венеции недостающую сумму, а кроме того, к вашему походу присоединится Византия.

На борту одного из судов находится венецианский дож, знаменитый слепец Дандоло. Он отплыл вместе с крестоносцами, чтобы проследить за выполнением обязательств в отношении Зары. Мысль о возможности получить недостающую сумму заставила его горячо поддержать предложение сына свергнутого василевса, и вожди Крестового похода вынуждены согласиться. В двух словах расскажем о дальнейших событиях.

Весной 1203 года крестоносцы берут остров Корфу (Керкира), а 24 июня осаждают Константинополь. 17 июля после первого же приступа василевс-узурпатор Алексей III скрывается. Исаак II Ангел возвращается на трон и берет в соправители своего сына Алексея IV Ангела. Но когда крестоносцы начинают требовать обещанных денег, их просят подождать. Через несколько недель народный мятеж приводит к власти Алексея V.

– Над этим нужно поразмыслить, – снова заявил дож.

Результат его размышлений сформулирован в марте 1204 года в виде договора между дожем Энрико Дандоло и баронами-крестоносцами: захват Константинополя и раздел Византийской империи между участниками соглашения. 13 апреля город взят и подвергнут разграблению. Если вас интересует характер операции, перечитайте цитату из Вильгельма Тирского, которая приводилась выше по поводу взятия Иерусалима. Как и на Корфу, крестоносцы сражались с христианами и уничтожали их. Победители разграбили не только дома и дворцы, но и церкви. Основанная ими в 1204 году Латинская империя (столица Константинополь) сменила Византийскую империю. Но просуществовала она куда меньше, чем венецианская держава.

Захваченный в 1099 году крестоносцами Иерусалим в 1187 году перешел в руки египетского султана Салах-ад-дина, но затем в 1229 году его откупил Фридрих II Гогенштауфен. Окончательно христиане потеряли Иерусалим в 1244 году. В 1212 году, когда Святой город принадлежал туркам, юный пастушок, присматривавший за стадом в окрестностях Клуа, около Вандома, оставил своих овечек и присоединился к религиозной процессии. Согласно легенде, когда он вернулся, «овечки» преклонили перед ним колени и ему явился Господь в одежде паломника. Он вручил ему письменный приказ освободить Гроб Господень. Этьен призвал всех желающих присоединиться к нему. Мысль, что невинные безоружные дети смогут совершить то, что не удалось воинам, обескуражила взрослых. Как ни странно, но во многих семьях не противились уходу детей. Так называемый Крестовый поход детей был на самом деле не походом, а паломничеством. Он часто служил основой романтических произведений. А факты таковы.

Когда Этьен явился в Сен-Дени за одобрением короля Филиппа Августа, за ним уже следовало несколько тысяч паломников, его ровесников. Король оказался в затруднении и поручил Парижскому университету решить дело. «Пусть дети вернутся в свои приходы», – сказали доктора богословия. Но общественное мнение восстало против этого решения, обвинив духовенство в том, что оно присвоило поступающие пожертвования. Ослушавшись запрета, дети отправились на юг. Их количество росло. По сведениям хронистов, в Марсель пришло 30 000 детей.

Фанатическая щедрость простого люда придала паломничеству странный и довольно угрожающий характер. Этьен ехал в роскошной карете. К детям-паломникам присоединились старики, женщины и разные проходимцы. В Марселе пастух договорился с двумя арматорами, которые погрузили детей на семь судов. После удачного отплытия два судна разбились на скалах у берегов Сардинии и затонули со всеми пассажирами и имуществом. А остальные суда пристали не к палестинскому берегу, а в Алжире и Александрии, где детей продали в рабство. Заметим, что экспедиция не была захвачена в море мусульманскими пиратами, как это случилось бы двумя веками раньше.

Многие историки полагали, что марсельские арматоры еще до отплытия заключили с турками вероломный договор и сознательно ввели в заблуждение детей. По мнению Эдуарда Баратье, хранителя архивов Буш-дю-Рон, в судебном разбирательстве упоминалось имя Гуго Ферре, советника графа Прованского.

«Марсель, – добавляет историк, – далеко не единственный порт, промышлявший этой гнусной коммерцией, очищавший юг от орд молодых нищих с севера, активных, голодных и вороватых». Это была суровая эпоха, поэтому понятно, что паломники требовали гарантий. Год или два спустя после Крестового похода детей рассказывали, что множество этих несчастных детей и подростков работает на африканской каторге. Во время Шестого крестового похода (1228–1229) Фридрих II выкупил у египетского султана несколько сотен детей, в том числе и Этьена, которому исполнилось уже тридцать лет и который остался таким же простодушным фанатиком. Вернувшись в Европу, он стал скитаться по деревням, рассказывая странные истории о великом и жестоком государе, которого называл Горным Старцем.

В 1240 году Эг-Морт был обычной бедной деревушкой, зависящей от соседнего аббатства Псалмоди. Ее окружали гиблые болота. Единственным средством существования была рыбная ловля. Чтобы выйти в море, доступ к которому преграждали песчаные отмели и лагуна, рыбаки использовали небольшие плоскодонки.

И вот настоятель аббатства объявил жителям Эг-Морта, что они переходят в руки другого владельца. Все окрестные территории купил король Франции. Удивлению не было границ, когда выяснилось, что Людовик IX приобрел Эг-Морт ради устройства собственного морского порта. Он решил примкнуть к Крестовым походам, но не желал отплывать из города, принадлежащего его вассалу (Марселем владел граф Прованский). Он хотел создать на средиземноморском побережье французский порт.

Сотни землекопов и каменщиков вскоре прибыли на место и приступили к рытью канала через лагуну. Он должен был быть достаточно длинным, широким и глубоким, чтобы к причалам будущего порта могли проходить морские суда. Поднимались каменные городские стены и строения, царило оживление, местные жители богатели. Появились торговцы, мелкая знать, которых притягивали, несмотря на нездоровый климат болот, привилегии, данные жителям будущего порта.

Король тяжело заболел и дал обет совершить Крестовый поход. Его мать, королева Бланка Кастильская, вначале противившаяся этой затее, уступила королевской воле и была объявлена регентшей на время отсутствия короля.

Суда экспедиции, нанятые в Марселе, Генуе и Венеции, начали прибывать, как только был прорыт канал длиной пять километров и построены причалы. Судно, на борту которого должен был плыть Людовик IX, назвали «Монжуа»; на нем оборудовали несколько относительно просторных кают для королевской четы (Маргарита тоже отправлялась в путешествие) и братьев короля.

Людовик IX со свитой отбыл из Парижа 12 июня 1248 года, а в Эг-Морт его кортеж прибыл в августе. Тридцатичетырехлетний король выглядел очень молодо. 25 августа 1248 года экспедиция отплыла из Эг-Морта. Без всяких происшествий она совершила самое длинное морское плавание в истории Крестовых походов (Эг-Морт – Дамьетта (ныне Думьят), с одной остановкой на Кипре) – хороший пример того, насколько безопасно было плавание по Средиземному морю в ту эпоху. Переход Эг-Морт – Кипр продолжался двадцать три дня.

Стоянка на Кипре оказалась более чем зимовкой, поскольку длилась восемь месяцев. Военачальники экспедиции велели построить плоскодонные лодки для высадки на палестинские берега. Людовик IX вел на Кипре образцовую жизнь, приказывая будить себя, как и в Париже, к заутрене и трехчасовой дневной молитве, участвуя во всех мессах, соблюдая «пост целомудрия» накануне праздников. Его же сеньоры и бароны широко пользовались всем, что давал этот богатый остров, и постоянно находили всякие предлоги, чтобы задержать отплытие. Наконец, в мае 1249 года, утром в Троицу, экспедиция покинула Кипр. Буря разметала корабли, но королевское судно 1 июня первым подошло к берегу вблизи Дамьетты.

5 июня крестоносцы атаковали Дамьетту. Жуанвиль сообщает, что король «прыгнул в море, вода доходила ему до подмышек. Со щитом на шее, шлемом на голове и копьем в руке, он вышел на берег впереди своего войска». Наша книга не преследует цели рассказывать о сухопутных битвах крестоносцев, к тому же битва не состоялась, поскольку эмир Фахр-ад-дин отступил, едва завидев французов. Известно, что позднее крестоносцев разбили под Эль-Мансурой. Шла долгая война на изматывание, в которой верными союзниками мусульман были тиф и дизентерия. Людовик IX попал под Эль-Мансурой в плен, и его пришлось выкупать (часть денег дали тамплиеры). Он оставался в Иерусалимском королевстве еще четыре года, безуспешно пытаясь примирить враждующих и разобщенных христиан. Людовик IX отплыл обратно во Францию в 1254 году, почти через два года после смерти королевы Бланки Кастильской.

Сразу после отплытия с Кипра, когда король спал в своей каюте, раздался страшный удар и судно остановилось. Людовик IX поднялся на палубу в ночной рубашке.

– Сир, мы наткнулись на скалу. Ныряльщики осматривают корпус.

Авария оказалась серьезной, и капитан посоветовал королю пересесть на другое судно, поскольку тоже приготовился покинуть корабль.

– Нет, – ответил король. – Если я сойду с этого судна, больше пятисот человек не захотят покинуть остров из страха перед опасностями, и им, может быть, больше никогда не доведется увидеть родину. Вручаю в руки Божьи свою участь и участь моей супруги и моих детей.

Королевская чета возвращалась с тремя детьми – четырех, двух с половиной лет и десяти месяцев, – родившимися в Святой земле, и королева Маргарита была снова в положении. Королевское судно не покинул ни один человек. Его удалось отремонтировать и снять со скалы. Обратное путешествие проходило в мрачной обстановке. Король никак не мог утешиться: под Эль-Мансурой погиб его брат; его любимая мать скончалась вдали от него, а Иерусалим остался в руках неверных. Людовик IX хотел даже отречься от трона и постричься в монахи. На королевском судне не решались смеяться и громко разговаривать. Даже королева Маргарита взвешивала каждое свое слово, чтобы не прогневать государя.

Обогнув Сицилию, капитан решил на несколько часов остановиться у острова Пантеллерия и пополнить запасы. Этот вулканический островок славился своими садами. На берег отправились две шлюпки, в одной из них сидело две дюжины молодых рыцарей.

– Мы хотим набрать лучших фруктов для королевы.

Они не кривили душой, но, оказавшись на суше, на время забыли о безрадостном судне и за развлечениями пропустили момент, когда шлюпка с припасами отправилась обратно. Людовик IX спросил, почему не дают сигнала к отплытию. Когда ему наконец осмелились доложить об опоздавших рыцарях, он взорвался:

– Оставить их здесь!

К счастью, провинившиеся рыцари уже плыли к кораблю.

– На борт не принимать! – приказал король. – Взять лодку на буксир!

Море было неспокойным. Жуанвиль не сообщает, сколько времени длилось наказание. Но когда королева упросила короля смилостивиться, молодые люди поднялись на борт в самом жалком виде.

Новость о провале Крестового похода и возвращении короля достигла Франции. Жители Эг-Морта понапрасну вглядывались в горизонт, надеясь увидеть паруса. Людовик IX высадился 10 июля в Йере и тут же отправился в Париж. В Эг-Морте он появился лишь шестнадцать лет спустя, больной и хилый; он отправлялся в новый Крестовый поход.

Пришла осень. На море начались бури, на Эг-Морт обрушились тучи комаров с окрестных болот. И в это время сюда долетела весть о смерти Людовика Святого в Тунисе. Болезнь сначала сразила сына короля, графа Неверского, родившегося во время предыдущего Крестового похода, а затем и самого короля.

Чувствуя приближение смерти, король возлег на ложе из пепла и умер, сложив руки крестом. Жители Эг-Морта плакали, слушая эти рассказы. Они оплакивали и короля, и себя, предвидя, что их порт, созданный ради Крестовых походов, уже никогда не вернет себе былой славы.

Глава четвертая. Гробница Барбароссы

1432 год. Жанну д’Арк сожгли на костре год назад. Франция почти освобождена от англичан, но обескровлена, разорена и одета в траур; король Карл VII не может войти в столицу, захваченную бургундцами. Король ищет среди своего окружения людей, способных наладить управление государством и поправить финансы, вернуть доверие к королевской власти.

Такой человек есть. Он окажет королю всемерную помощь – и король отплатит ему черной неблагодарностью. Ему тридцать семь лет. Он живет не во Франции, а в Ливане, на средиземноморском побережье. Его встречают на причалах Бейрутского порта, когда он беседует с турецкими негоциантами. У него приятное лицо, красивые глаза, чуть длинноватый нос. Его имя – Жак Кёр. Он сын торговца мехами из Буржа и женат на дочери местного прево[19].

Когда торговые дела в стране идут из рук вон плохо, предприимчивые люди ищут удачи на стороне. Так поступил и Жак Кёр. Западная Европа обеднела от войн, а восточная часть Средиземноморья, после того как франки уничтожили пиратов-мусульман, стала центром торговли Востока и Запада. В качестве посредника, как уже говорилось, чаще всего выступает Венеция.

О начале деятельности Жака Кёра за границей известно мало, главным образом из-за его скрытности. Позже он высек на стенах своего дворца в родном городе Бурже два изречения, резюмирующие его философию: «Отважному сердцу нет преград» (намек на свое имя: Кёр по-французски означает «сердце») и «Рот закрыт, муха не влетит». Неизвестно, чем расплачивался Жак Кёр за товары, ввозимые во Францию. Ни земли, ни французские предприятия не производили товаров, годных для экспорта, а королевскую монету за границей брали плохо.

Спекуляция драгоценными металлами, предполагают некоторые историки. Жак Кёр входил в группу людей, которым было поручено чеканить деньги, когда Карл VII сделал своей столицей Бурж.

Карл VII не без пользы для себя добыл для Жака Кёра драгоценные металлы, правда доказательств этому не сохранилось. Известно только, что некоторое время спустя после первого появления Жака Кёра в Леванте[20] он оказывается владельцем семи галер и нескольких судов. Они курсируют между Генуей, Марселем, Эг-Мортом, Барселоной, Египтом и Кипром, перевозя (французская индустрия к тому времени оправилась) лионские шелка, буржское сукно, серебро из лионских рудников, а также пряности из Сирии и с Кипра и дамасскую парчу, то есть самые ценные восточные товары, вплоть до тибетского мускуса.

Жак Кёр был гением коммерции и организации. Быстрота, с которой он создал заморскую торговую сеть, поразительна. Затем он вовлекает в свои дела принцев и самого короля. Его успех таков, что в 1439 году, через семь лет после начала «дел», Карл VII назначает его «королевским казначеем», иначе говоря, министром финансов. Через три года Жак Кёр становится одним из влиятельнейших лиц в королевстве. И самым богатым человеком, что, конечно, вызывает у прочих зависть.

То, что он спекулировал и заручился поддержкой всех королевских служб, платя иногда баснословные комиссионные, ясно любому. Деньги давали власть и тогда, и теперь. Те, кто получил от Жака Кёра мало или вовсе ничего, решили с ним расправиться. Ему ставили в упрек, что он построил себе замок, жил в роскоши, богатстве. Никто не вспоминал о его полезных начинаниях – об улучшении путей сообщения на юге Франции, оборудовании нескольких портов и каналов, денежной реформе 1449 года, которая повысила курс национальной монеты и позволила провести кампанию по освобождению Нормандии от англичан: он отдал безвозмездно и без выгод для себя 140 000 золотых экю. Какой меценат может похвастать подобным? Но его погубила не роскошь. Начиная с 1450 года его должниками оказались знатнейшие люди королевства. И падение Кёра было в их интересах.

– Он зарабатывает за год столько, сколько все остальные торговцы королевства, вместе взятые.

– Его торговля разоряет всю коммерцию Лангедока.

– Он в заговоре с дофином Людовиком.

Отец ненавидел своего наследника, будущего Людовика XI. И наконец, последнее и самое ужасное обвинение:

– Он собственноручно отравил Агнес Сорель, фаворитку короля.

Последняя стрела выпущена итальянцем Кастеллани, состоящим на службе Венеции, которая считает, что удачливый конкурент Жак Кёр продолжает свою деятельность слишком долго. Обвинение абсурдно, поскольку фаворитка всегда поддерживала Жака Кёра, и на судебном процессе фигурировать не будет. Но обвинение в мздоимстве поддержано.

– Я верю в королевское правосудие и отдаюсь в руки властей на все время следствия, – заявляет Жак Кёр.

Как мог столь многоопытный человек не знать о неблагодарности сильных мира сего? Карл VII ставит во главе следственной комиссии Кастеллани. Восемнадцать месяцев длится заключение – столько времени идет следствие. Жак Кёр узнает о смерти жены, он убит горем. Карл VII сам ведет заседание Большого королевского совета. Жак Кёр, так много сделавший для государства, которому сам король должен 250 000 золотых экю, приговорен к конфискации имущества и штрафу в 500 000 золотых экю.

– Как же я могу уплатить штраф, лишившись всего? Умоляю короля сжалиться надо мной и моими бедными детьми!

В тюрьму! Почему до сих пор не нашлось режиссера, чтобы снять историю жизни этого удивительного человека? В одну из октябрьских ночей 1454 года Жак Кёр таинственно исчезает из замка Пуатье, где его держат в заточении. У него есть не только враги. Преданные друзья прячут его сначала в одном, затем в другом монастыре. Полиция короля разыскивает его. Как-то во время мессы в часовне Корделье в Бокере шестеро наемников Кастеллани (последнего назначат главным казначеем, а через два года арестуют за оскорбление короля и колдовство) пытаются заколоть Жака Кёра; он успевает скрыться от убийц. Затем он чудом избегает двух попыток отравления мышьяком. Наконец ему удается покинуть Францию и добраться до Рима. Он спасен. Но беглец никогда уже не вернется во Францию и не увидит своих детей.

Жак Кёр, конечно, владел имуществом и имел должников не только во Франции («Отважному сердцу нет преград»), и мужество не покинуло его. Он снова расправляет крылья, и через некоторое время после его появления в Риме папа Каликст III, севший на папский престол после Николая V, вверяет ему снаряжение шестнадцати галер и командование ими. На время экспедиции, имеющей целью помочь Родосу в войне против турок, ему присваивается звание «генерал-капитан Церкви в борьбе с неверными». Жаку Кёру шестьдесят лет. Долгая жизнь для той эпохи. Он много работал, путешествовал, познал несправедливость, пережил смерть жены и разлуку с детьми. 25 ноября 1456 года он умирает на острове Хиос, и тамплиеры хоронят его в своей церкви под могильной плитой в форме сердца.

Не добившись успеха на Средиземном море, Жак Кёр не смог бы так возвыситься во Франции, а успех этот оказался возможным лишь в короткий момент истории Средиземноморья, когда плавания по этому морю оставались довольно безопасными. Оно уже не было «мусульманским озером». Но близился период перемен. Более того, перемены уже начались.

Арабы и берберы занимали часть Иберийского полуострова с 713 по 1492 год, пока Фердинанд Арагонский и Изабелла Кастильская не отвоевали у них последнее крохотное королевство – Гранаду. Постепенно испанские арабы были вытеснены в Африку. Их называли там маврами и часто оказывали им прохладный прием.

– Где взять для них хлеб и работу? – спрашивали магрибские арабы. – Нам нужны рабы, а не конкуренты.

Враждебность доходила до того, что иногда случались убийства и резня; потом, как и при всех массовых переселениях людей, все успокоилось. Мавры принесли из Испании секреты ирригации, и их с удовольствием стали нанимать в садовники; нашли применение своему искусству ткачи и ювелиры. И выяснилось, что возвращение мавров пошло Магрибу[21] на пользу. Те, кто не смог подыскать себе постоянного занятия, особенно переселенцы, горевшие ненавистью к испанцам, вернулись к промыслу, захиревшему было с установлением христианского владычества на Средиземном море. Возобновилось морское пиратство.

Мавры-бедняки нанимались в матросы.

– Откуда ты? – спрашивал хозяин фелюги.

– Из Альмерии. Я хорошо знаю испанское побережье между Альмерией и Торремолиносом.

И его тут же берут кормчим. Иные из мавров не только хорошо знают побережье, но и имеют в Испании сообщников. Арабы возобновляют на испанском побережье старую традицию грабежей и похищений.

Некоторые мавры имеют деньги. Они оплачивают пиратские операции либо возглавляют их. И вновь раздувают пламя «священной войны», которую когда-то вели «всадники Аллаха».

Разница лишь в том, что теперь христиане могут дать отпор. Из Италии, Прованса и со всех средиземноморских островов, перешедших в руки христиан, – Балеарских, Сицилии, Корсики, Сардинии, Мальты, – уходят корабли. Они нападают на мусульманские торговые суда, ведут борьбу с пиратами-мусульманами и опустошают магрибские берега. Пиратство и грабеж становятся взаимными.

Следует отметить, что капитаны пиратов-христиан не гнушаются ничем, они не обращают внимания на религиозную и национальную принадлежность. Жителей Майорки равно боятся и христиане, и мусульмане. Случались годы, когда сицилийские и каталонские корсары (далеко превзошедшие в наглости прежних арабов) блокировали всю морскую торговлю в Адриатике.

После каждого набега на их берега испанские и португальские принцы организуют карательные экспедиции редкой жестокости против побережья Северной Африки, а также некоторых внутренних городов и поселений. В 1399 году испанцы доходят до Тетуана, уничтожают город и все его население, за исключением сильных мужчин, обращенных в рабство. В 1415 году португальцы поступают точно так же в Сеуте, а в 1471 году – в Танжере. Но эти операции не заставляют мусульман прекратить «священную войну». Еще одно событие, которое произошло в противоположной части Средиземного моря, – взятие Константинополя турками-османами в 1453 году – только усиливает пиратство на море.

Турки, укрепившись на побережье Малой Азии и Ионических островах, захватили греческое и балканское побережье и развернули пиратскую деятельность, нарушая венецианскую и генуэзскую торговлю. Кто высказывает недовольство? Конечно, Венеция и Генуя. Но не только они. В Греции, на Балканах, раздаются протесты местных пиратов-заправил:

– Наш скромный промысел процветал, а теперь турки с их громадными средствами разоряют нас! Вытесняют из дела или превращаются в столь алчных сообщников, что нам ничего не достается.

Для удобства я перевел эти речи на современный язык, но реальность именно такова – свидетельства тому сохранились в переписке и хронике тех времен. Средиземноморское пиратство – подлинная индустрия, узаконенная коммерция, со своими выдающимися мастерами и своими рынками.

Может быть, греческие и балканские пираты и хотели бы заниматься честным делом, но у них нет такой возможности – их страны бедны. Как быть? Выход для обездоленных жителей страны всегда один и тот же: эмигрировать. Куда? Как ни странно, в Магриб. Мелкие греческие пираты, как эмигранты всех эпох, берут с собой семью, своих родичей и друзей. Они так объясняют свое решение соотечественникам:

– Арабские царьки в Магрибе не так сильны, их удовлетворит небольшая дань, а христианская торговля в Западном Средиземноморье так обширна, что работы хватит всем.

Эти эмигранты, довольные своей судьбой, не обращают внимания на мелкую деталь – обрезание. Они становятся ренегатами. Мусульмане Магриба принимают их при одном условии – отказаться от христианской веры. Современный читатель легко поверит, что эти профессионалы пиратства, стремившиеся к обогащению, отказывались от своей веры без особых угрызений совести.

Известно, что добровольцы-эмигранты, обладающие хотя бы минимумом предприимчивости и таланта, обычно процветают на новом месте, вдали от родины: пример тому – ирландцы в США. В Магрибе несколько балканских пиратов станут великими корсарами, перед которыми будет трепетать Европа XVI и XVII веков.

Христианская Европа, лишь слегка потревоженная возобновлением мусульманского пиратства в Средиземном море, убаюканная сознанием своего господства, вдруг разбужена корсарским налетом: это было словно гром с ясного неба.

1504 год. Две военные галеры отплыли из Генуи в Чивитавеккья (западный берег Италии на широте Корсики), где им предстоит взять под охрану караван судов с ценными товарами. Галеры плывут, не видя друг друга, одна в нескольких милях впереди другой. На ее борту находится капитан Паоло Виктор, начальник обоих судов.

На корме и того и другого судна развевается желто-белый флаг с ключами святого Петра – галеры принадлежат папе Юлию II. Его суда прекрасно вооружены и считаются едва ли не самыми надежными. Офицеры принадлежат к римской знати, гребцы – рабы-мусульмане, работающие под кнутом надсмотрщиков.

Стоит чудесная погода, море спокойно, дует легкий бриз, галеры идут на веслах со средней скоростью. Когда первая галера проходит около острова Эльба, дозорный сообщает о судне, идущем встречным курсом. Через некоторое время становится ясно, что впереди – галиот, легкое судно, нечто среднее между фелюгой и галерой. Его парус поднят, но работают и весла. Многие капитаны каботажных судов тех времен, в том числе и мусульмане, плавают на галиотах. Но в это чудесное утро 1504 года капитан Паоло Виктор спокоен: мавры в районе Эльбы давно не появлялись. Да и видано ли, чтобы галиот напал на столь мощный корабль, как папская галера!

– Опять нищие корсиканцы, – говорит один офицер капитану. – Будут выпрашивать еду.

– Но ведь рядом Эльба.

– Эльба не дает, а продает. Эти рассчитывают на милостыню из рук святого Петра.

Галиот и галера, идущие встречным курсом, быстро сближаются, и когда первое делает неожиданный маневр, то на втором недоумевают; удивленный Паоло Виктор по-прежнему сидит в кресле на корме около рулевого, в то время как галиот вдруг резко поворачивает и пристает к носу его галеры. Капитан не успевает ничего сообразить. Несколько офицеров и солдат на палубе падают, скошенные тучей стрел, а через десять секунд атакующие уже на борту галеры и яростно орудуют саблями. Во главе пиратов приземистый человек в тюрбане. Его рыжая борода пылает огнем.

Фактор неожиданности сыграл свою роль. Мавры сбрасывают трупы в море, а оставшихся в живых загоняют в трюм. Мавры-гребцы приветствуют победителей, но бородач велит им замолчать. У него свои замыслы. Кто же он, этот бородач?

Его зовут Арудж. Он сын гончара-христианина, который перебрался в Метилену после ее захвата турками. В шестнадцать лет Арудж переходит в мусульманство и нанимается на турецкое пиратское судно. Но его тайное желание – выбиться в капитаны. Став капитаном, он тут же начинает разжигать своих матросов:

– Сколько же мы будем гнуть спину на турок? Кто со мной?

Получив одобрение команды, Арудж направил свое судно в Тунис. Бей, узнав, что он мусульманин, принял его с распростертыми объятиями:

– Можешь ставить здесь свой корабль и пользоваться всеми портовыми льготами. За это будешь отдавать мне двадцать процентов добычи.

Арудж не спорил, но через полгода, став самым добычливым тунисским пиратом, добился скидки на десять процентов.

Смелое нападение завершилось захватом папской галеры. Но на горизонте показались паруса второй галеры. Помощники Аруджа советуют:

– Нужно поднять паруса и двигаться к югу. С парусом и христианскими собаками на веслах мы быстро оторвемся от преследователей.

– Но я хочу заполучить и другую галеру!

Не слушая возгласов протеста и советов, Арудж отдает приказы, которые вначале удивляют его подчиненных. Он велит христианам снять одежды и отдать их маврам; те переодеваются и в открытую расхаживают по палубе. Галиот взят на буксир.

Вторая галера приближается и без всяких опасений подходит вплотную в уверенности, что захвачено пиратское судно.

– Причаливайте, у нас есть пленники! – кричит Арудж.

Хитрость открылась слишком поздно – новая туча стрел, новый абордаж, вторая удача. Гребцы-мусульмане освобождены, вместо них сажают христиан, и вперед, в Тунис!

Захват галер вызвал отклики во всем Средиземноморье и спровоцировал события, о которых мы расскажем ниже. Они словно взяты из романа с продолжением, но исторические факты неоспоримы.

Действия Аруджа вызывают взрыв энтузиазма среди средиземноморских авантюристов всех мастей – греков, итальянцев, левантийцев. Весь этот сброд, отрекшись от христианской веры, направляется в Тунис и поступает на службу к бею, в распоряжении которого оказывается, таким образом, небольшой личный флот. Пираты начинают грабить испанское побережье и торговые суда.

Реакция Фердинанда Католика не заставляет себя ждать. Его флот блокирует порты Магриба, его солдаты берут Оран, Беджаю и остров Пеньон – ключевую позицию у входа в порт Алжир. Пиратство пресечено, но испанские победы сопровождаются столь же жестокой резней, как и экспедиции столетней давности против Тетуана, Сеуты и Танжера. Арабские князья склоняют головы, просят милости и соглашаются на испанский протекторат. Город Алжир платит Фердинанду V дань.

Флот Аруджа крейсирует вдоль побежденного побережья. Неужели ему тоже придется просить милости?

– Никогда. Я отобью все магрибские порты.

Дата его клятвы хорошо известна – 1515 год. Она знаменует важный исторический поворот – пиратство перестает быть промыслом, оно становится новой фазой борьбы между христианством (вначале представленным только испанским королем) и мусульманством за обладание Средиземным морем.

Алжирцы, воспользовавшись смертью Фердинанда Католика (1516 год), восстают против Испании. Они призывают на помощь Аруджа:

– Помоги отобрать Пеньон.

Во главе восставших стоит мелкий мавританский царек Селим. Арудж является на помощь, высаживается и, дабы обеспечить себе руководство мятежом, велит удавить Селима. Затем во главе своей армии совершает поход, пройдя Алжир, Тунис и часть Марокко. Под Беджаей он теряет руку, но это не останавливает его. Он расправляется с мелкими внутренними князьками (кто удавлен, кто утоплен), обвиненными в той или иной форме сотрудничества с испанцами. Он так увлекается репрессиями, что не обращает внимания на ропот недовольства в Магрибе:

– Стало хуже, чем во времена испанцев!

И призвавшие его алжирцы восстают и обращаются за помощью к испанцам! Скорый на решения Карл V не колеблется:

– Послать десять тысяч воинов!

Речь шла об отборной испанской пехоте. И Арудж, которому до сих пор все удавалось, глупо попадает в засаду в Тлемсене вместе с полуторатысячным отрядом. В его обозе золото и драгоценные камни, которые он возит с собой, словно простой кочевник. Уклонившись от битвы, он поспешно отходит к Алжиру, надеясь укрыться там, но он плохо знает обстановку. Пытаясь задержать продвижение преследующего его испанского военачальника, он щедро сыплет золотом и драгоценными камнями. Но маркиз Комарес неподкупен – им движут долг и честь. Испанцы настигают мусульман на переправе через какую-то речку. Видя, что его арьергард вступил в бой, Арудж храбро бросается в сражение и почетной смертью кончает свою карьеру великого авантюриста (1518 год).

Деятельность Аруджа не более чем пролог к карьере его младшего брата.

Брат «работал» под началом Аруджа. Мы не знаем, насколько он моложе, но, согласно восточным обычаям, Хайр-ад-дин (Хайраддин) держался в тени, пока всем заправлял его брат. После смерти Аруджа младший брат выходит на арену. На Западе он известен под именем Барбароссы. Рыжая борода была у Аруджа, но Хайр-ад-дин унаследовал семейное прозвище и, чтобы оправдать его, красил бороду хной.

Барбаросса выше брата, атлетически сложен и имеет величественную осанку. Храбрости и тщеславия у него оказалось не меньше, чем у брата, который передал ему свои познания в военных и морских делах, по взгляды Хайр-ад-дина куда шире и глубже – у него подлинный талант государственного деятеля.

Он проявляет свое умение сразу же, получив в наследство от брата и могущество, и непопулярность одновременно. В Магрибе царит анархия, и испанцы захватывают новые плацдармы. И здесь проявляется дипломатический гений Барбароссы. Он понимает, что не может утвердить своей власти без помощи могущественного государя. И тут же признает султана Селима I своим сюзереном на всей территории Магриба, как захваченной, так и той, которую готовится захватить.

Как и Барбаросса, Селим I – умный политик. Получив акт о признании его власти, он призывает великого визиря:

– Объявляю Алжир пашалыком[22], а Хайр-ад-дина возвожу в бейлербеи.

Бейлербей означает «эмир эмиров», и во всей Османской империи[23] их только семь. Почетное звание? Не только: оно носит и религиозный характер, а в арабском мире это имеет важное значение. Затем Селим I велит послать Хайр-ад-дину четыре тысячи янычар.

Слово «янычары» часто употребляют, не зная истинного смысла. Не будем описывать историю этих войск, но скажем, что это были главным образом христианские дети, захваченные в плен во время набегов. Их воспитывали в военном духе, и они составляли личную гвардию султана: они подчинялись только ему и проходили лучшую боевую подготовку. Из них формировался отборный корпус. Подарок в четыре тысячи янычар был истинно царским, и Барбаросса сумел извлечь из него пользу. Через год он стал полновластным хозяином алжирского побережья, исключая крепость Пеньон, которую испанцы удерживали еще десять лет.

Во всеуслышание Барбаросса заявлял: «Это шип, вонзенный в нашу плоть», но доверенным лицам говорил: «Пустяки. Наше будущее на море».

Он оценил значение титула, дарованного ему султаном: все североафриканские пираты присоединились к его флоту как к флоту адмирала верующих. К тому же Барбароссу действительно назначили адмиралом всего османского флота. Его морские силы росли с каждым днем и стали самым могущественным оружием султана, а значит и ислама.

Приобрели известность и его ближайшие помощники: Драгут, мусульманин с Родоса; Синан, еврей из Смирны, которого подозревали в занятиях черной магией, поскольку он умел производить астрономические вычисления; Айдин, христианин, отказавшийся от веры и известный у испанцев под именем Бич Дьявола, а у французов и турок – под именем Бич Испанцев.

Каждую весну в Алжире снимается с якоря мощный флот. Выйдя в море, суда расходятся и начинают опустошать Западное Средиземноморье. Иногда пиратская эскадра проходит через Гибралтар, нападает на караваны судов, возвращающиеся с золотом из Америки, и грабит их. Случается, что Барбаросса остается в Алжире, занимаясь государственными делами и укреплением власти над завоеванными территориями. Когда он сам не принимает участия в экспедиции, то получает новости от своих эскадр и рассылает им приказы.

В 1534 году он отплывает во главе эскадры из 64 галер, только что построенных по его собственным чертежам. Он проходит Мессинский пролив, входит в порт Реджо-ди-Калабрия и через час удаляется – со всеми судами, стоявшими на рейде. Кроме захваченных матросов-христиан, ставших гребцами на его галерах, янычары успели взять в плен 600 крепких мужчин – добрый товар для невольничьих рынков. На следующий день в Мелито захвачено еще 800 христиан.

Среди пленников есть знатные люди, которых Барбаросса оберегает, рассчитывая получить за них выкуп. В беседах с ними он узнает о молодой вдове Джулии Гонзага, графине Фонди; слава о ее красоте разнеслась по всей Италии.

– Двести восемь итальянских поэтов сложили стихи в ее честь.

Барбаросса поглаживает бороду, его глаза сверкают, но он сохраняет внешнюю невозмутимость. Он хороший политик: эта жемчужина нужна не ему, а его государю. Сулейман I, наследник Селима, гордится своим гаремом. Итак, вперед на Фонди, где живет графиня!

Суда пристают к берегу ночью, и янычары бросаются к замку. Слишком поздно. Успели дать тревогу, и графиня в одной ночной рубашке ускакала на лошади в сопровождении слуги. Барбаросса, разъяренный вестью о бегстве красавицы, решил наказать Фонди:

– Отдаю город воинам на четыре часа!

Насилия, грабежи, поджоги – все это вновь и вновь повторяется вдоль обоих побережий «итальянского сапога». Европейские дворы кипят от возмущения. Барбаросса, не мешкая, отправляет в Константинополь галеры и другие суда с награбленными сокровищами. Сулейман называет его любимым сыном. Ничуть не опьяненный успехом, умный стратег, Барбаросса пользуется смятением в Европе и решает осуществить давно задуманную операцию:

– Всему флоту плыть в Тунис, и как можно быстрее!

Султан Туниса пока еще подчиняется Испании. Барбаросса входит в порт, подвергает город пушечному обстрелу и к вечеру овладевает им.

Христианские державы потеряли последний опорный пункт на средиземноморском побережье, от Гибралтарского пролива до Константинополя и даже Далмации.

– Это уж слишком! – изрек король Испании Карл V.

В девятнадцать лет он мог похвастаться тем, что в его владениях никогда не заходит солнце. Теперь все изменилось. Карл V понимает, что речь идет уже не о пиратстве, а о возобновлении смертельной схватки между крестом и полумесяцем. И он бросает на чашу весов весь свой флот – 600 кораблей под командованием Андреа Дориа.

Потомок знатной генуэзской семьи и генуэзец по рождению, Андреа Дориа находился на службе святого престола, неаполитанских королей, Франциска I и прочих дворов. Он уже прославился победами на суше и на море, когда ему пришлось столкнуться с Барбароссой. Они наносят друг другу ощутимые удары, но лицом к лицу встречаются не сразу.

В 1535 году Дориа захватывает Тунис и учиняет жестокую резню, «разгул убийств и оргий». Через несколько дней Барбаросса неожиданно появляется у берегов острова Менорка. Островитяне, думая, что явились испанские корабли, с радостью встречают их. Итог – в подарок султану отправлено 6000 испанских пленников. В 1537 году посланник Барбароссы, распростершись перед Сулейманом, просит его принять добычу, которую прислал главный адмирал османского флота после рейда против Венеции.

– Пусть внесут добычу! – велит султан.

– Господин, прикажите отворить двери сераля.

– Отворить двери!

Сулейман, хотя и привык к роскоши, поражен. В дверях появляется кортеж – двести мальчиков, одетых в пунцовые одежды, каждый с золотым кубком, наполненным драгоценностями, еще двести мальчиков с дорогими тканями. Тридцать юношей кладут у подножия трона громадный мешок с золотыми монетами. Барбаросса – политик, но он не забывает и о своем кармане. Венецианцы, жертвы его разбоя, сами подсчитали свои убытки – тысяча девушек, полторы тысячи юношей, 400 000 золотых монет.

А чем занят отважный Дориа? Почему он выжидает, вместо того чтобы нанести решительный удар, которого ждет Карл V? Дориа во главе огромного флота (лето 1538 года) ищет в Адриатике своего противника. К его эскадрам присоединились эскадры папы в Венеции. Флот представляет внушительную силу – 200 военных судов, 60 000 солдат и 2500 пушек. Не дремлет и турецкий адмирал, его быстрые суда рыщут по всему Средиземному морю и ведут разведку. Барбаросса собирает на своем судне ближайших помощников – Драгута, Синана и Гурада.

– У нас только сто пятьдесят судов, но разве наши моряки не лучше?

– Разумеется, и с нами Аллах!

Оба флота встречаются 25 сентября. Флот Дориа находится в бухте порта Превеза на балканском побережье. Дул неблагоприятный для Барбароссы ветер, и он не отдавал приказа атаковать, а Дориа трое суток колебался, не решаясь покинуть укрытие. Когда же наконец решился, было поздно: ветер переменился. Морская битва превратилась в кровавые схватки отдельных галер. О тактике никто и не вспомнил, но Барбаросса воспользовался возможностью маневра при благоприятном ветре. Дориа почти проиграл сражение под Превезой, когда сильный ветер стал штормовым. Христианские корабли подняли паруса и скрылись. Множество жестоко потрепанных судов попали в руки мусульман. Наиболее поврежденные суда Барбаросса сжег, а их команды взял в плен.

Карл V в последний раз взглянул на испанский берег, исчезавший на горизонте, и сказал своему адмиралу:

– На этот раз мы не имеем права проиграть.

19 октября 1541 года. Военная экспедиция направлялась в Алжир, чтобы «выгнать пиратов из их логова». Карл V был настолько уверен в успехе, что пригласил на борт флагманского корабля несколько знатных испанских дам. Среди приглашенных находился и Кортес, завоеватель Мексики, и два высокопоставленных англичанина, один из которых состоял посланником Генриха VIII при дворе Испании.

Армада движется на Алжир. В ее составе испанский флот и галеры мальтийских рыцарей (бывших госпитальеров) – 500 судов и 12 000 солдат. Десантным корпусом командует герцог Альба, крупнейший военачальник XVI века. Главный адмирал флота – Андреа Дориа.

Дориа промолчал, когда король сказал: «Мы не имеем права проиграть». Между ними не раз возникали споры.

– Мы должны не только уничтожить вражеский флот, но и высадиться, – считал Андреа Дориа, – а это непростая операция. Скоро зима, атаковать в плохую погоду опасно. Лучше дождаться весны.

– Нет. Именно сейчас у нас появилась надежда захватить флот Барбароссы в порту. Мы уничтожим его и совершим высадку.

Карл V говорил с тем бо́льшим апломбом, что в какой-то мере потерял веру в своего адмирала после поражения под Превезой. Хороший организатор, но слишком робок, считал он. Король выказал бы еще больше решительности, знай он, что Барбароссы в Алжире нет. Гарнизон и флот, стоящий на рейде, находились под командованием самого слабого из помощников Бича Морей – сардинского ренегата по имени Гассан. Он был похищен еще ребенком. Хозяин, купивший Гассана, оскопил его. Но евнух Гассан все же сделал карьеру.

Когда испанская армада подошла к алжирским берегам, разразилась буря. Целых три дня на воду нельзя было спустить лодку. На четвертый день ветер немного утих, и Карл V отдал приказ начать высадку. Он и его гости смотрели вслед пляшущим на волнах шлюпкам.

– Мавры даже не высовывают носа из-за своих стен.

Солдаты в шлюпках вымокли насквозь, многие страдали от морской болезни. У самого берега выяснилось, что шлюпки могут разбиться о скалы. Солдатам пришлось прыгать в воду, которая доходила до плеч, и брести к берегу, держа оружие и порох над головой.

Гассан вместе со своим слабым, малочисленным войском укрылся в крепости. Всемогущий Барбаросса не допускал и мысли, что на Алжир может кто-либо напасть. Белые стены крепости вырисовывались на фоне почти черного неба. Испанские корабельные пушки большого калибра и десантная артиллерия начали обстрел города. Появился дым, пламя, в стенах открылись две бреши. Неустрашимая испанская пехота пошла на приступ. Но тут небо разорвали вспышки молнии и полил проливной дождь, как часто бывает в Африке; на этот раз его сопровождал ледяной ветер.

Укрытий для солдат, шедших на приступ крепости, не оказалось. Палатки остались на борту кораблей, их вместе с припасами предполагалось доставить на землю после высадки десанта.

Дождь не прекращался. Под ногами пехотинцев земля превратилась в грязь и топь. Глазам испанских военачальников, оставшихся на судах, открылась невероятная картина: наступление пехоты сорвал дождь. Корабли ничем не могли помочь десанту – ни послать подкрепление, ни выгрузить палатки: буря возобновилась с новой силой.

Буря и ливень продолжались всю ночь. Утром атакующее войско превратилось в сборище замерзших и деморализованных людей, тонущих в грязи. Но хуже всего было то, что порох подмок и превратился в кашу. Огнестрельное оружие вышло из строя.

Евнух Гассан, не покидавший дозорной башни крепости, решил, что наступил момент контратаки. Его люди сохранили порох сухим. Высадившаяся пехота была отброшена к морю и пережила страшные часы. Буря стихала, и Андреа Дориа маневрировал судами, пытаясь подогнать их ближе к берегу и спустить шлюпки. Обессилевшие солдаты под натиском арабов прыгали в море, чтобы добраться до шлюпок. Многие утонули, погибли или попали в плен. Борьбу продолжали отдельные горстки христиан – они мечами прикрывали отход войска. То были мальтийские рыцари. Они спасли честь оружия.

2 ноября, когда побежденный флот, так и не вступив в бой, взял курс на Испанию, буря возобновилась, словно стихии решили довершить дело. Буря разметала армаду, многие испанские корабли выбросило на берег, а матросы и солдаты попали в плен. Остальные суда потратили на обратную дорогу в Испанию целых три недели, ибо шторм не стихал. Такого разгула стихий на Средиземном море не видели давно и еще долго не увидят. Из 12 000 солдат 8000 бесследно исчезло. На алжирскую каторгу попало столько пленных рабов, что цена на этот товар упала. За раба давали буквально луковицу.

16 сентября 1543 года тулонцы с удивлением ознакомились с воззванием короля Франциска I: жители Тулона должны были под страхом смерти через повешение покинуть город, где разместится армия и флот сеньора Хайр-ад-дина Барбароссы, главного адмирала Сулеймана Великолепного. Приказ был следствием новой политики Франциска I. Он решил заключить союз с турками, и его решение бурно обсуждалось в христианском мире.

Многие французы считали кощунственным подобный ход высокой политики, но, по мысли короля, это обеспечивало ему преимущество в борьбе с Карлом V. Барбаросса плыл из Африки, с тем чтобы теперь с французских берегов проводить набеги на Испанию. Тулонцы уже знали, что по приказу свыше его с триумфом принимали в Марселе. В этом порту спустили флаг французского адмирала, на котором была изображена Святая Дева, а вместо него подняли флаг Барбароссы с полумесяцем. Марсельцы плакали от стыда, а тулонцам было и того горше. Они не забыли, что двенадцатью годами ранее флот Барбароссы бросил якорь в заливе Каркеранн, в двух лье к востоку от города, и его войска разграбили и сожгли поселения Ла-Гард и Ла-Валетт. Но можно ли ослушаться королевского указа? Тулонские власти (консулы) писали в Париж: «Уход жителей из города равносилен его смерти. Чтобы разместить турок, достаточно вывести женщин, детей и стариков. Останутся главы семей, ремесленники, торговцы и полиция для поддержания порядка».

Барбаросса прибыл с флотом из двухсот судов, в том числе ста десяти галер, и провел в Тулоне шесть месяцев. Некоторые историки, в частности Мишле и Анри Мартен, писали, что его пребывание в Тулоне оказалось для жителей кошмаром. Изучение тулонских архивов убедило меня, что описания чинимых насилий сильно преувеличены. Моряки и солдаты Барбароссы немного грабили, но не причиняли зла девушкам и юношам и никого не увезли в рабство. Их предводитель стремился к популярности. Причину такого благожелательного отношения найти несложно: за несколько дней до появления в Марселе Барбаросса, которому исполнилось уже семьдесят лет, захватил Реджо-ди-Калабрия и взял в жены восемнадцатилетнюю красавицу донну Марию.

Согласно статьям договора между Франциском I и Сулейманом, Барбаросса изредка посылал в море эскадру против испанцев, но делал это без особого рвения, предпочитая удовольствия медового месяца грому сражений. В конце концов Франциск I счел, что сей союзник малоэффективен, но обходится дорого, и добился от Сулеймана отзыва адмирала. Тот потребовал за свой уход значительную сумму денег.

Старый лев устал от битв, и хозяин отпустил его на покой. После возвращения в Константинополь Барбаросса безбедно прожил еще три года и умер в 1546 году, успев построить великолепную мечеть и монументальный мавзолей для себя. И еще долгое время турецкие моряки, когда их суда выходили из бухты Золотой Рог, обращали лица к его усыпальнице и возносили молитву самому великому из своих адмиралов. И ныне Хайр-ад-дин (но не Барбаросса!) – герой ислама.

…В первые месяцы 1565 года из донесений своих шпионов руководители мальтийских рыцарей узнали, что мусульмане готовят нападение на остров-крепость.

Мальтийский орден существует поныне. Во главе его стоит Великий магистр. Орден состоит из рыцарей, давших религиозные обеты, рыцарей-послушников и светских лиц – всего около 7000 членов. У него крупные земельные владения, и до сих пор он имеет дипломатических представителей в тридцати странах. Его основная деятельность сейчас заключается в благотворительности: несколько больниц и сотня санитарных самолетов.

Долгое время военные дела считались важнее дел святых, но теперь Мальтийский орден в какой-то мере вернулся к прежней благотворительной деятельности, когда госпитальеры ордена Святого Иоанна лечили больных и с оружием в руках защищали паломников в Святой земле во время Крестовых походов. Мы помним, что необходимость такой военной защиты все более и более склоняла членов религиозного ордена к военным занятиям. Будучи изгнанными из Иерусалима, рыцари захватили Родос (1308 год), где оставались больше двухсот лет. В 1522 году турки отобрали у них Родос, и они нашли приют в Чивитавеккья и Витербо, потом в Ницце и наконец на Мальте и в Триполи занимали превосходное стратегическое положение, и императору хотелось разместить там преданных людей, доказавших свою военную доблесть. Расчет оказался верен.

Рыцари возвели в Триполи и особенно на Мальте фортификационные сооружения, едва ли не лучшие в ту эпоху (ныне это редкие по красоте архитектурные памятники). Мальтийские галеры были самыми большими и мощными; их красили в ярко-красный цвет, и только галера адмирала была черной.

В 1565 году, когда на Мальту поступили сведения о том, что мусульмане готовятся к войне, Великим магистром ордена был француз Жан Паризо де Ла Валетт, прославившийся во всех битвах, происходивших в Средиземноморье за минувшие сорок лет. «Наш лучший воин», – говорили рыцари, избравшие его главой ордена в 1557 году. Все считали, что преклонный возраст нисколько не сказался на его мужестве, дальновидности и решительности.

При своем избрании Ла Валетт поклялся бороться с пораженческими настроениями, охватившими орден после потери Триполи в 1551 году. Триполи был захвачен помощником Барбароссы, ставшим его преемником. Ла Валетт хорошо знал его и охотно рассказывал о нем:

– Драгут во многом похож на Хайр-ад-дина. Исключительно храбр и не боится никакого риска. Его имя со временем будет столь же известно, как и имя главного адмирала.

В этом Ла Валетт ошибся. Драгут не столь известен, как Барбаросса, поскольку, несмотря на личные подвиги, равные делам его предшественника, он познал горечь поражения.

– Это один из немногих адмиралов турецкого флота – мусульман по рождению, – добавлял Ла Валетт. – Хайр-ад-дин сразу приметил талантливого сына анатолийского крестьянина.

Остановимся на карьере Драгута. Как только Барбаросса узнает о первых подвигах молодого пирата, он призывает его в Алжир, расспрашивает, несколько недель наблюдает за ним.

– Будешь командовать двенадцатью галерами.

Драгут оправдывает доверие, опустошая каждое лето побережье Сицилии и Неаполь; его галеры не пропускают ни одного судна, идущего из Испании в Италию. Его успехи таковы, что Карл V отдает Дориа приказ: «Сделать все, чтобы избавить море от этого бедствия!» Дориа поручает эту миссию своему племяннику Джьянеттино Дориа, и счастливая звезда Драгута меркнет: он захвачен врасплох на корсиканском берегу во время дележа добычи, попадает в плен и становится гребцом на галере Андреа Дориа. Так проходят четыре года.

– Там я его видел в третий или четвертый раз, – рассказывал Ла Валетт. – В прежние наши встречи пленником был я, поскольку целый год сидел гребцом на галере Хайр-ад-дина. Однажды в 1544 году я посетил галеру Андреа Дориа и увидел Драгута, прикованного к скамье гребцов. Я узнал его, подошел к нему. Он меня тоже узнал. Я сказал ему: «Вот и вы на этой скамье, сеньор Драгут. Таковы превратности войны». Он посмотрел мне в лицо и ответил: «Да, фортуна отвернулась от меня». Я не мог не восхищаться этим гордым и умным человеком, прикованным к скамье среди прочих несчастных. Я спросил Андреа Дориа, нет ли возможности освободить Драгута за выкуп. В то время ходили слухи о возможном перемирии между императором и султаном.

Перемирие облегчило переговоры, и Драгута освободили за выкуп в три тысячи крон. Редко христианству приходилось заключать столь невыгодную сделку. Перемирие заключили лишь на словах, а война продолжалась под знаменем пиратства. Драгут получил свободу в то время, когда ушел на покой Барбаросса. Его назначили командующим эскадрами Западного Средиземноморья, и турки, как и прежде, воцарились на море, наводя ужас на христиан.

– Нам нужна более надежная база, чем Алжир на Магрибском побережье, – заявил Драгут. – Почему бы не выбрать Джербу?

Джерба, плодородный остров у тунисского берега (сегодня через пролив переброшен мост), лежит в южной части залива Габес.

– Джерба, – сказал Драгуту один из его помощников, – уже двести лет принадлежит семье Дориа и находится не так далеко от Мальты. Рыцари придут на помощь.

Но рыцари остались в стороне, а Драгут после захвата и укрепления Джербы стал беспокоить мальтийцев в их водах. В 1546 году он опустошает островок Гоцо, лежащий рядом с Мальтой; на следующий год – три деревни на самой Мальте; еще через год он нападает уже на галеру ордена, подплывающую к Мальте. Добыча составляет 70 000 дукатов.

О перемирии не может быть и речи. И 30 апреля 1551 года Драгут уже не пират, а глава эскадры под флагом Сулеймана I. Он подходит к берегам Мальты. Островитяне поспешно прячутся за стенами укреплений, а войска Драгута грабят опустевшие деревни и снова остров Гоцо. Затем мусульманский флот отправляется к плохо укрепленному Триполи и захватывает его. Триполи сдается на позорных условиях – капитуляция и передача туркам укреплений в целости и сохранности. Рыцарей турки отпускают на Мальту, а солдаты ордена остаются в качестве рабов. Вот почему это поражение подорвало моральный дух ордена.

Итак, выбранный в 1557 году Великим магистром Жан Паризо де Ла Валетт приступил к борьбе с пораженческими настроениями. Весной 1565 года становится известно, что Сулейман I в Константинополе, Драгут в Триполи, а его помощник Гассан в Алжире собирают галеры и пехотинцев. Куда они направятся?

– Мы должны действовать так, как если бы готовилось нападение на Мальту, – заявляет Ла Валетт. – И подготовиться. Представьте мне отчет о состоянии наших наземных сил.

Ла Валетту не требуются сведения о морских силах. У ордена всего восемь галер и несколько вспомогательных судов. А потому бессмысленно идти навстречу султанскому флоту. Дать решительный бой следует на суше, на хорошо укрепленном острове. Силы ордена: 592 рыцаря, 2500 солдат и матросов, 5800 ополченцев – общая численность менее 9000 человек.

На заре 18 мая наблюдатели замечают на горизонте первые вражеские паруса. Турецкий флот из Константинополя под командованием Пияле-паши насчитывает 138 галер; на них размещен десантный корпус численностью 38 000 человек с 50 пушками. 19 мая начинается высадка в бухте. 30 мая подходят Драгут и Гассан – у них 38 галер и 3000 солдат. У нападающих впятеро больше сил, чем в распоряжении Великого магистра.

Великая осада Мальты продолжалась с 19 мая по 12 сентября 1565 года. Два года назад мне рассказал о ней один мальтийский офицер как раз в тех местах, где разворачивались самые яростные сражения, – на стенах красивейших фортов, у берегов лилового моря, под ясным сверкающим небом. Кроме того, я внимательно прочитал в превосходной библиотеке Валлетты документы о сопротивлении, которым мальтийцы гордятся и поныне.

Вначале турки решили захватить форт Сент-Эльм, артиллерия которого господствовала над двумя узкими скалистыми заливами. 500 солдат и 100 рыцарей защищали этот форт в течение тридцати шести дней. По форту было выпущено 60 000 ядер – невероятно большое количество для той эпохи. Защитники отбивали по два приступа в день. Драгут ходил в атаку в первых рядах. И в одной из схваток погиб.

Форт Сент-Эльм пал 23 июня. Турки прирезали нескольких уцелевших раненых и в ярости выбросили трупы в море, дабы лишить их христианского погребения. После этого командующий экспедиционным корпусом Пияле-паша послал Великому магистру предложение о капитуляции «на почетных условиях». Ла Валетт ответил, что предпочитает смерть бесчестью, и осада продолжалась. Все население острова собралось внутри городских укреплений и в двух других фортах.

Испания беспокоилась о судьбе Мальты, и с давних пор существовала договоренность, что дон Гарсия де Толедо, вице-король Сицилии, пришлет помощь в случае опасности. Почти каждую ночь мальтийские суденышки просачивались сквозь вражеские заслоны и отправлялись просить о помощи. Дон Гарсия отвечал примерно так: «Я не забываю о вас, но не верю в метод мелких укусов. Я собираюсь послать мощное подкрепление, чтобы разом уничтожить турок». Узнав, что Мальта может не выдержать осады, он послал «небольшую помощь» – 600 воинов, в том числе 44 рыцаря. Их прибытие подняло дух защитников. О невероятной ярости схваток свидетельствуют цифры: во время одного только приступа 15 июля турки потеряли 2500 человек. Рвы фортов были заполнены трупами. Турки закладывали мины под стены, метали зажигательные снаряды, не прекращали обстрела. Женщины, дети, старики – все население Мальты, укрывшееся за стенами, принимало участие в обороне. Ла Валетт знал, что мужество защитников не иссякнет. Его волновало лишь одно: если большие подкрепления не придут до того, как кончатся пища и боеприпасы, их мужество окажется бесполезным.

Наконец 25 августа экспедиция покинула Сиракузы. Однако из-за многочисленных препятствий она смогла высадиться на острове только 7 сентября. Экспедиционный корпус состоял из 8500 воинов, среди которых было 250 рыцарей. Изучая факты и документы, мы видим, насколько верен был расчет дона Гарсии. Он не просто выжидал, когда подойдут все его силы, – он ждал, когда кровопролитные приступы истощат силы турок. После прибытия христианских подкреплений Пияле-паша приказал снять осаду, и 12 сентября последние турецкие суда покинули мальтийские воды. Великая осада закончилась торжеством осажденных. Победу праздновал весь христианский мир, оплакивая одновременно гибель более десяти тысяч мальтийцев. Османский Константинополь был ошеломлен.

Улуч Али, известный также под именем Оккиали и Кылыч Али-паша, родился в Калабрии в исключительно верующей семье и с детства готовился стать священником. Однажды, когда он шел по тропе вдоль моря на занятия в семинарию Кастелли, из-за скал выскочила дюжина мавров. Не спрашивая согласия мальчугана, они увезли его на свою фелюгу. Став рабом в Алжире, экс-семинарист быстро сообразил, что, приняв мусульманство, может добиться улучшения своей судьбы. Кроме того, ему хотелось плавать. Рыбак, потом матрос (о начале его карьеры известно мало), Оккиали вскоре уже командует кораблем. Драгут замечает его и берет под свое начало.

Затем Драгут, направляющийся из Алжира на Мальту, поручает Улуч Али командование частью галер. Тот проявляет храбрость во время сражений и остается в живых. Несколько позже Хасан-паша, сын Барбароссы, также алжирский бейлербей, охладевает к мореплаванию. Кого назначает на его место султан? Улуч Али.

Улуч Али чувствует себя на море столь же уверенно, как и Барбаросса, и не знает страха. Как-то в июле 1570 года, встретив четыре большие мальтийские галеры, он вступает в бой и захватывает три из них. Командира четвертой галеры, которой удалось вернуться на Мальту, приговорили к смерти: его удавили в келье, тело зашили в мешок и выбросили в море. Ла Валетт уже два года как умер (основав великолепный город, носящий его имя), но орден не желал терять боевой дух.

Крупнейшим подвигом бывшего семинариста Улуч Али был захват Кипра. В 1570 году остров принадлежал Венеции, а основным занятием островитян было пиратство. Несмотря на мусульманское господство на Средиземном море, киприоты, пираты-христиане, с успехом занимались своим промыслом, нападая на сирийские прибрежные деревни и турецкие или христианские торговые суда. Кипр, как и Мальта, занимает ключевое стратегическое положение в Средиземноморье. Вначале Улуч Али осадил столицу острова Никосию, и она пала через сорок четыре дня. К июлю 1571 года в его руках оказался уже весь остров.

Но эта победа обернулась для турок катастрофой: из-за нее османскому могуществу на Средиземном море был нанесен сокрушительный удар.

Чаша христианского возмущения переполнилась уже во время Великой осады Мальты. Папа Пий V призвал к священной войне против мусульман. Король Испании, Генуя, Неаполь и Мальтийский орден решили объединить свои усилия. Французский король Карл IX, внук Франциска I и союзник турок, никак не мог разделаться с внутренними неурядицами. Оставалась Венеция с ее самым могучим флотом на Средиземном море. Все капитаны венецианских галер, принимая командование, давали обязательство в любом случае вступать в бой с галерами мусульман, если только число вражеских судов не будет превышать двадцати пяти. Но мусульманские галеры их не трогали. Со времени Превезской битвы главный принцип политики дожей гласил: «Наша торговля превыше всего», и между Венецией и Константинополем существовал негласный договор, своего рода modus vivendi. Позволив Улуч Али захватить Кипр, султан нарушил договор.

Объединенный христианский флот собрался в Мессине 25 августа 1571 года. Он состоял из 206 галер, на борту которых разместилось 48 000 солдат. Верховное командование было поручено дону Хуану Австрийскому, двадцатичетырехлетнему незаконному сыну Карла V и Барбары Бломберг; Джованни Андреа Дориа, племянник покойного адмирала, командовал испанской эскадрой. Венецианцы выставили парусно-гребные суда – галеасы, более тяжелые и мощные, чем галеры.

16 сентября объединенный флот снялся с якоря и вышел из Мессины на восток. За «Реалом» дона Хуана (шестьдесят гребцов), жемчужиной кораблестроения, над украшением которой работали крупнейшие художники того времени, вытянулись три бесконечные колонны судов.

Мусульмане знали, что христиане готовят нападение. Улуч Али со своими судами отплыл из Алжира и в бухте Лепанто, перед входом в залив Патраикос, присоединился к флоту турецкого адмирала Али-паши. Мусульманский флот насчитывал 250 галер.

Битва началась утром 7 октября. На грот-мачте «Реала» развевался пурпурно-золотой флаг с изображением распятого Христа. На белом флаге Али-паши сияли начертанные золотом суры Корана.

Мусульмане, используя попутный ветер, на всех парусах двинулись навстречу христианскому флоту, еще не успевшему построиться в боевом порядке – фронтом к противнику. К счастью для христиан, ветер стих и мусульманам пришлось перейти на весла. Резкое замедление хода вражеских судов позволило дону Хуану расположить свои галеры в должном порядке.

Я уже говорил, что баталии галер больше напоминали бойню. Первые же ядра, выпущенные с близкого расстояния, пропахали кровавые борозды в рядах несчастных полуголых гребцов. Галеры продолжали двигаться в тесном строю, несмотря на огромные потери от картечи, выпущенной почти в упор. Затем начались абордажные схватки.

Сражение развернулось вблизи побережья, и левое крыло христиан почти упиралось в берег. Оно первым встретило удар. Испанцы и генуэзцы состязались в жестокости с янычарами. «Реал» сошелся со столь же великолепной галерой Али-паши. Сквозь треск мушкетов и аркебуз доносился стрекот барабанов и рев труб. Пощады никто не ждал. Когда Али-паша понял, что ему не миновать плена, он покончил с собой. Христианский солдат принес его голову дону Хуану, и тот выбросил ее в море. Несмотря на численное превосходство, ряды мусульман дрогнули. Улуч Али понял, что битва проиграна, и бежал.

Итоги кровопролитной битвы при Лепанто таковы. Турки потеряли 30 000 человек. Христиане увели на буксире десятки мусульманских галер. Из остальных галер часть выбросилась на берег, другим удалось уйти. 12 000 христианских пленников, прикованных к скамьям гребцов на мусульманских галерах, обрели свободу, о которой и не мечтали.

Улуч Али удалось захватить на адмиральской галере знамя Мальтийского ордена. Трофей выставили в бывшем константинопольском храме Святой Софии, но он не мог стереть воспоминания об ужасном поражении.

Улуч Али умер в 1580 году. С ним угасла раса беев-пиратов, властвовавших над целыми магрибскими провинциями. Разгром мусульман при Лепанто окончательно разорвал связи между османским флотом и магрибскими пиратами, и те вернулись к обычному пиратскому промыслу. Султан ведет с Испанией переговоры о перемирии (1580 год), и его галеры не выходят из порта; беи или деи, которых он назначает в Магрибе, обладают лишь номинальной властью и не могут бороться с объединениями независимых пиратов, взявших в свои руки бразды правления там, где ранее властвовали великие вассалы султана – Хайр-ад-дин по прозвищу Барбаросса, Драгут, Улуч Али. Начинается новая эра. Основные события разворачиваются теперь на западе Средиземного моря.

Глава пятая. Неведомый Алжир

Как-то весенним утром 1606 года по извилистой улочке Алжира, ведущей в порт, шел человек среднего роста, одетый как турок. Светлая кожа и черты лица выдавали в нем уроженца Северной Европы. В то время еще не существовало ни современного города, построенного французами, ни испанского пригорода Баб-эль-Уэд. Этот арабский город с белыми кубиками домов и извилистыми улочками, со слепыми фасадами и редкими крохотными зарешеченными окошечками назывался Касба. По утрам в нем всегда царило оживление. На улицах появлялись водоносы с бурдюками из козьих шкур и носильщики, доставлявшие покупателям разнообразные товары, а также ослы, нагруженные корзинами с овощами, мясными тушами и мешками с зерном.

Лицо интересующего нас человека не привлекало ничьего внимания и по причине царящего оживления, и по причине того, что в Алжире встречались люди любых национальностей. Слышались крики, восклицания, разговоры на арабском, берберском, еврейском, мзабском, турецком, а также на французском и прочих европейских языках. Современные туристы в мусульманских странах, покоренные своеобразием Востока, со снисходительным восхищением говорят: «Хаос!» Но в кажущемся беспорядке восточных городов нет ничего лишнего и случайного, а тем более в Алжире 1606 года. Город состоял из самостоятельных кварталов, в каждом из которых обитала отдельная национальная община со своим главой, своей религией, судами, обычаями. И все эти кварталы примыкали к торговому центру города – рынкам. Кто из путешественников не бывал на современных восточных рынках, не делал там покупок, не восхищался красочным и удобным скоплением товаров! Здесь продают ювелирные изделия, там – пряности, а там – кожу. Кто, проходя по улочке с глухими стенами, не бросал взгляда в раскрытую на несколько секунд дверь, где на миг возникал крохотный садик с фонтанчиком – место для отдыха!

Симон де Дансер (человек, за которым мы следуем) быстро шел по лабиринту улочек, никуда не заглядывая и не удивляясь зловещему и беспрестанному звону цепей, который поразил бы современного туриста, если бы он вдруг чудом перенесся на три с половиной века назад. В цепях ходили рабы.

В то время среди населения Алжира было около 30 000 рабов-христиан. Каждое утро они выходили из своих подземелий, куда их запирали на ночь и где они спали в подвешенных один над другим гамаках. Одетых в лохмотья людей вели на работу. Каждый держал в руке или нес на плече тяжелую полутораметровую цепь, которая заканчивалась железным браслетом, охватывающим лодыжку. Многие рабы волочили цепь за собой, а кое-кто был закован в ошейник из дерева и железа, который снимался только на время работы.

Люди приступали к своим занятиям с самой зари: из-за отсутствия освещения с наступлением темноты жизнь в городе прекращалась. Симон де Дансер в ранний час покинул свой дом в богатом пригороде, где раскинулись огромные поливные огороды, за которыми ухаживали гранадские мавры, и стояли великолепные особняки, окруженные садами. Огороды кормили население Алжира – в связи с успехами морского пиратства город бурно развивался. Население Алжира (150 000 человек) превосходило численностью население Рима, Венеции или Палермо. Позже численность городского населения уменьшилась, и ее рост возобновился лишь в начале XX века.

Великолепные дома принадлежали в основном раисам и их компаньонам. Раис – попросту предприниматель в области морского пиратства. Он стоит во главе более или менее крупной группы корсаров – это нечто вроде компании, доходы которой распределяются между акционерами. Иногда он выступает в качестве арматора и почти всегда принимает участие в пиратских походах. В своем большинстве раисы и их компаньоны были иностранцами – сюда стремились средиземноморские авантюристы всех мастей, а также голландцы, англичане и датчане, прибывшие в Северную Африку в поисках богатства. (Такие же авантюристы, обосновавшиеся на островах Карибского моря, получили имя флибустьеров.) Они с легкостью соглашались на обрезание и отказывались от своей религии; измена своей вере ничуть их не тяготила.

Симон де Дансер не был раисом. Он представлял собой более значительную фигуру. Ему даже не предлагали сменить религию, поскольку, приехав в Алжир и избрав его местом своего постоянного жительства, он обогатил магрибское корсарство. Но начнем по порядку.

Сын нации, которая в свое время дала миру лучших мореходов, Симон де Дансер («де» здесь означает не принадлежность к знати) уходит в море из Дордрехта простым матросом. Позже он становится корсаром на службе Соединенных провинций (объединенные в буржуазную республику семь нидерландских провинций) во время мятежа против Испании, а затем занимается пиратством в Средиземном море на свой страх и риск. Он наведывается в Марсель за припасами. Оживленный город пришелся ему по душе, и он застревает здесь, проводя время в удовольствиях и за азартными играми. Симон все проигрывает, продает корабль и спускает вырученные деньги. Оказавшись в безвыходном положении, Дансер уговаривает нескольких портовых бродяг заняться пиратством. У маленькой банды есть лишь небольшой баркас, но им удается захватить крупное судно, потом еще несколько. Вскоре голландец уже командует целым флотом, экипаж его шестидесятипушечного флагмана состоит из трехсот человек.

С этими силами Дансер является в Алжир. У него небольшой, но мощный флот.

– Я пришел как друг. Если мне разрешат сделать Алжир базой моих операций, я научу вас строить современные корабли. Я видел ваших корсаров в деле. Их суда устарели. Они сидят на воде слишком низко, и им трудно нападать на европейские высокобортные суда. Если вы послушаете меня, ваши доходы утроятся.

Дансер не боялся конкуренции – его технические познания позволяли ему стать хозяином алжирского корсарства.

Этот значительный по тем временам человек ходил по извилистым улочкам Алжира пешком, поскольку тогда в городе еще не существовало экипажей, а пройти пешком от дома в порт было легче, чем проделать этот путь верхом.

Дансер направлялся на верфи, где строилось несколько высокобортных парусников. Строительство сопряжено со многими трудностями. Следовало перестроить сами верфи и изменить форму стапелей, затем найти хорошее дерево. Поиски нужной древесины волновали алжирских кораблестроителей в первую очередь – леса во внутренних районах Алжира (за исключением районов Беджаи и Джиджеля) редки и бедны. Дансер заказывал дерево в Марселе и Испании, но христианские государства наложили официальное эмбарго на сей «стратегический» товар. Приходилось действовать хитростью и подкупом. Трудности возникали и при оснащении корпуса и такелажа, при закупке железных деталей, мореходного оборудования, смолы, парусины… Он вербовал рабочих среди пленников-христиан и добровольцев-ренегатов, знакомых с новыми конструкциями судов. Набирая команду на спускаемые и снаряжаемые корабли – как для себя, так и для раисов-компаньонов, – Дансер руководствовался собственными соображениями. Марсовые, кормчие, врачи, писцы, пушкари набирались только из ренегатов. Особых трудностей здесь не возникало, поскольку в Алжире жило много греков, мальтийцев, сицилийцев, корсиканцев и даже выходцев из северных земель. Солдаты и «абордажные роты» состояли из турок или магрибцев. Некоторым раисам такая дискриминация пришлась не по вкусу, и убедить их стоило больших усилий.

Направляясь в порт, Дансер размышлял обо всех этих проблемах и проектах, столь же сложных, как и те, с какими сталкивается сегодня директор крупной фирмы. Ничто не мешает нам предположить, что в порту ему пришлось наблюдать привычное (иногда еженедельное) зрелище – прибытие пиратской флотилии с добычей. С 1566 по 1630 год добычу привозили в Алжир в среднем 60–80 раз в год.

Огромный мол, защищающий порт сегодня, существовал и в 1606 году. Его построил Барбаросса, вернее, тысячи христианских рабов, которые целых два года занимались этим каторжным трудом. В порту стоят несколько десятков судов размером с галеру (гребную или парусную), галиоты (мелкие парусные галеры), бригантины (мелкие галеры с палубой), а также шебеки, пинассы, тартаны… И новинка Дансера – два или три «круглых судна». По тем временам они огромны: 30–40 метров в длину, две-три мачты, квадратные паруса.

С галер, входящих в порт, гремит пушечный выстрел, возвещающий об удаче. За ними следуют захваченные суда с приспущенными флагами. Таков обычай. Пленники знают о своей участи – их продадут в рабство. Товары тоже распродаются. Даже если это не золото, серебро и драгоценные изделия, даже если в трюмах захваченных судов находятся самые обычные средиземноморские грузы – хлопок, ткани, сахар, зерно, масло, железо, соль, смола, древесный уголь, сыр, колбасы и прочая и прочая (все эти наименования встречаются в накладных той эпохи), – пиратская добыча приносит доход. Иногда дележ добычи происходит на борту еще и до входа в порт. Стоит судну бросить якорь, как торговцы поднимаются на борт и начинают переговоры о покупке некоторых захваченных товаров, не пользующихся спросом в Магрибе, которые они перепродадут через своих соотечественников в Ливорно (Италия).

Выручка от продажи добычи распределяется следующим образом: 9–11 процентов правительству, то есть деям; раисы и их компаньоны делят между собой половину оставшихся денег, а командам идут последние 45 процентов. Эти деньги делятся на доли и распределяются, как у флибустьеров того времени (и у современных рыбаков): одна доля каждому матросу; две доли – боцманам, конопатчикам и пушкарям; три доли – офицерам, главному пушкарю, кормчему и хирургу. Гребцы-рабы не получают ничего.

1606 год. Возвращение пиратской флотилии в Алжир сопровождается, как в свое время возвращение флибустьеров на остров Тортуга, шумными оргиями и попойками. Содержатели харчевен и проститутки тут как тут, стоит появиться матросне с туго набитой мошной. Судя по сохранившимся свидетельствам, запреты Корана мало препятствовали бурным возлияниям. В нижнем городе гремят песни и музыка, а печальные колонны только что закованных в цепи пленников-христиан бредут по улицам на каторгу; раненые кое-как перевязаны; одежду у всех отобрали, а взамен дали лохмотья.

Дансер знал, что на верфях его ждут раисы и их компаньоны, они являлись ежедневно. При каждой встрече раисы обсуждали, стоит или не стоит переходить на новые типы судов. Как уже говорилось, предприниматели-пираты занимали великолепные дома, выстроенные в арабском стиле, с внутренним двориком, где бил фонтан и имелось возвышение для музыкантов. Мебель заменяли ковры и подушки. Но иногда среди привычного убранства бросались в глаза кое-какие ценные предметы, захваченные в качестве добычи, – венецианские зеркала, серванты, английские и голландские настенные часы, по которым сходили с ума все магрибские богачи. Забавное зрелище: часто эти люди в тюрбанах беседуют вовсе не на арабском, а на своем родном языке – андалузском, корсиканском, итальянском, английском, французском или голландском.

Как любые капиталисты, раисы и их компаньоны не любили понапрасну рисковать деньгами. Со времени прибытия Дансера в Алжир, которое совпало с периодом превращения пиратства в индустрию, они вели бесконечные споры. Перед каждым походом, с учетом последних новостей, принималось решение, куда, сколько и какие суда отправить в плавание. Небольшое количество слабых судов могло упустить выгодную добычу, посылать же слишком мощный флот означало увеличить число участников при разделе добычи. Следовало соблюдать принцип равновесия. Несчастным христианам, внезапно увидевшим перед собой смуглых пиратов, и в голову не могло прийти, что эта встреча вовсе не случайность.

Уже четверть века магрибские пираты изредка проходили через Гибралтар и нападали в Атлантике на испанские галеоны, которым удалось уйти от алчных карибских флибустьеров, а также на английские и голландские суда. Часть магрибских арматоров осуждала подобные действия:

– Добыча иногда громадна, но риск слишком велик. Наши галеры и галиоты не приспособлены для нападения на высокобортные океанские суда. Лучше заниматься привычным корсарством на нашем море, оно приносит постоянные доходы.

– Да, постоянные. Но они раз от раза уменьшаются из-за конкуренции. В конце концов мы разоримся.

Появление Дансера и его настойчивое предложение строить высокобортные суда открывало новые перспективы. Пиратство в Атлантике становилось менее рискованным. У парусников имелось и еще одно преимущество – отсутствие пленных гребцов и экономия на пище.

Консерваторы возражали, что прокорм гребцов стоит сущие пустяки.

– И все же в каждое плавание мы должны брать пищу на шестьдесят – сто гребцов. Припасы занимают трюмы, и иногда приходится отказываться от части добычи. А парусники куда вместительнее.

Но строительство высокобортных судов требовало крупных капиталовложений, а здесь, как всегда, находились и смельчаки, и трусы. Начиная с 1606 года смельчаки стали одерживать верх. Симону де Дансеру пришлось даже установить очередь на заказы. Затем он организовал школу для строителей кораблей. Но и новое поколение судостроителей не успевало выполнять заказы. Тогда раисы стали заказывать суда прямо в Голландии. Голландские верфи заказы принимали, хотя и знали, для чего предназначались суда. Коммерция превыше всего – этот девиз не устарел и сегодня.

Мне не хочется читать мораль, рассказывая о конце жизненного пути Симона де Дансера, но и промолчать нельзя. Он сколотил в Алжире огромное состояние и наладил прекрасные отношения с пашами и беями. От них он узнал, что в Средиземное море вышло два флота – английский и испанский – с целью взять живым или мертвым человека, который способствовал столь опасному усилению магрибского пиратства.

– Среди нас ты в полной безопасности! – утешали его паши.

Между тем поползли тревожные слухи о неких иностранцах, которые, даже не приняв мусульманства (а Дансер был один из них), слишком разбогатели в Магрибе. Голландца мало-помалу охватило беспокойство. Он решил тайно отойти от дел и вернуться в Европу. Но не в Испанию или Англию, где к нему симпатии не питали. Король Франции Генрих IV пользовался славой либерального государя, чья казна не всегда была в блестящем состоянии. Никому не известно, как Дансер передал ему письмо и как «возместил убытки» французской коммерции, но в результате этого демарша прощение было обещано.

Не менее сложно было скрыться из Алжира со всем состоянием или хотя бы с деньгами. Желание сохранить богатства (весьма мощный стимул во все времена) заставило Дансера хорошенько поразмыслить, чтобы найти выход. Однажды в Алжир вернулись четыре пиратские галеры с исключительно богатой добычей. Между арматорами и крупными богачами Алжира разгорелись торги, и Дансер одержал верх.

– Завтра я приду на судно с условленной суммой.

Пиратские обычаи требуют оплаты наличными. Дансер поступает, как обещал, и, разумеется, он является на борт не один. Его сопровождают телохранители – ведь он несет золото. Мусульманские команды пируют на суше, пропивая аванс, выданный раисами. На судах только несколько офицеров-мавров и гребцы-христиане. Охрана Дансера расковывает гребцов, и те немедля захватывают мавров. Еще не успели объявить тревогу, как галеры уже покинули порт.

– На Марсель! – раздалась команда.

Марсель, любимый город, знакомый Дансеру по славным временам, – город, откуда он отплыл в поисках новых авантюр. Хорошо бы осесть в нем свободным человеком! Но не тут-то было. Бывший сброд, разбогатевший благодаря Дансеру, встречает своего прежнего патрона с распростертыми объятиями, но арматоры и торговцы, чьи суда и товары попали в руки алжирских пиратов, хотят расправиться с ним. Дансер может появляться на улице только в сопровождении охраны из преданных ему людей. Оскорбления сыплются со всех сторон.

– Надо ехать в Париж искать защиты короля.

Генрих IV не проявил близорукости, даровав прощение пирату – за деньги, разумеется.

– Я счастлив видеть вас, господин Дансер, поскольку хочу поручить вам важное дело. Наш флот готовится к отплытию в Ла-Гулетт в Тунисе. Мы поссорились с беем, который оскорбил нас, и я хочу наказать его. Ваше знание берберской жизни может нам помочь. Отправляйтесь в экспедицию.

Неизвестно, в каком качестве Дансер принимал участие в этой экспедиции, но ее итог ощутим: сожжено множество кораблей бея, во Францию привезено 450 пушек и добычи на 400 000 крон.

Семь лет беззаботного существования. Даже Марсель простил Дансера – ведь он женился на уроженке этого города. Какой демон тщеславия заставил его принять от Людовика XIII, наследника Генриха IV, новую миссию, на этот раз дипломатическую, которая не сулит Дансеру ничего, кроме опасностей? По словам английского путешественника Уильяма Лайтгоу, жившего тогда в Тунисе, Дансеру следовало явиться в роли чрезвычайного посла короля к бею, получить от него несколько захваченных французских кораблей и отвести их во Францию. Может, бывшего пирата опьянило звание чрезвычайного посла и он забыл, что бей помнит о его участии в захвате Ла-Гулетта (ныне Хальк-эль-Уэд) семью годами ранее? Эпилог нетрудно предугадать: суда были возвращены, но Дансера завлекли в ловушку, обезглавили и выбросили тело и голову в ров.

Вооружение магрибских флотов парусниками, которые так превозносил Дансер, несомненно, способствовало усилению пиратства. В Алжир прибывало все больше товаров и пленников.

Процессию пленников торжественно вели через весь город. Потом несчастных загоняли в подземные тюрьмы, и там приступал к делу переводчик: имя, страна, род занятий, финансовое положение семьи.

– Капитан? Кормчий? Главный пушкарь? Мастер-конопатчик? Сюда!

Специалисты по мореплаванию могли быть уверены, что их не отправят на невольничий рынок; их знания представляли слишком большую ценность. Они попадут на пиратские суда, где могут сделать карьеру и даже вновь занять капитанскую должность, если откажутся от своей веры и согласятся на обрезание. К врачам относились не хуже. Сменив веру, они тоже могли сделать карьеру. На невольничьи рынки не попадали также красивые девушки и молодые женщины. Поставщики гаремов платили хорошо. Красивые юноши тоже ценились.

Может удивить, что сортировка живого товара происходила в присутствии европейских чиновников. В Алжире имелся французский консул, а в Тунисе – вице-консул. Эти дипломаты пытались добиться возвращения без выкупа пленников или пленниц (кроме молодых и красивых), имеющих во Франции влиятельных родственников. В зависимости от времени и политической конъюнктуры им удавалось или не удавалось освободить их. Мавры всегда стояли перед дилеммой: либо пойти навстречу требованиям консулов за те или иные дипломатические уступки, либо сорвать крупный куш. Они выясняли ранг пленников по одежде, ухоженным рукам, бумагам, найденным при них. Так, Сервантес, привезенный пленником в Алжир (1575 год) и имевший при себе рекомендательное письмо к губернатору Нидерландов дону Хуану Австрийскому, оставался в неволе очень долго и пережил немало драматических событий, пока его не выкупили за громадную сумму. Пленников, за которых не могли дать выкуп, ждала тяжкая участь каторжников.

Крупнейший невольничий рынок в Алжире, Бадестан, действовал несколько дней в неделю. Там продавали женщин постарше и менее привлекательных. Их покупали в качестве домашней прислуги. Детей, даже самых маленьких, без всякой жалости отрывали от матерей и отправляли на сравнительно легкие работы. Продавали и мужчин, за которых не могли дать выкуп. Все происходило точно так же, как в XVIII веке на невольничьих рынках Луизианы: потенциальные покупатели щупали мышцы, осматривали зубы, требовали от продавца:

– Пусть пробежится. Пусть отнесет мешок с зерном. Пусть эти двое поборются. Я возьму того, кто сильнее.

Пленников покрепче покупали за хорошую цену, а затем их владельцы сдавали своих рабов внаем. Землевладельцы и хозяева огородов покупали рабов для сельскохозяйственных работ. И наконец, представители раисов приобретали гребцов для судов.

Одно время несчастные надеялись, что их выкупит какой-нибудь религиозный орден. И они знали, что выкуп будет тем выше, чем больше за них заплатят покупатели, а потому всегда жаловались на плохое здоровье и бедность. С другой стороны, если вас покупали за хорошую цену, к вам относились лучше, как к доброй лошади или ценной утвари. По свидетельству англичанина Окли, хозяева встречались всякие – и жестокие, и обычные.

Его купил моряк-мавр, чтобы сделать кузнецом на своем судне, которому предстояло отправиться в пиратскую экспедицию.

– А если придется напасть на соотечественников? Никогда!

– Я тебя понимаю. Отправляйся на сушу и зарабатывай себе на жизнь. Но помни, что ты мой раб и должен ежемесячно платить мне определенную сумму.

Окли некоторое время был кузнецом, потом открыл харчевню. Доходы от харчевни позволили ему войти в долю с одним из его соотечественников-рабов, который держал портняжную мастерскую для рабов.

«Рэндел работал вместе с женой и сыном, которые попали в плен вместе с ним, и их, по счастью, не разлучили. На материальное положение жаловаться не приходилось, но мы страдали от отсутствия свободы и религиозного утешения. Случайно мы встретились с товарищем по несчастью, англиканским священником Спрэтом. Три раза в неделю он читал нам Евангелие и молился вместе с нами. Мы собирались в подвале, который я арендовал. Иногда собиралось шестьдесят – восемьдесят человек, и, хотя наши молитвы доносились до прохожих, ни мавры, ни турки ни разу не помешали нам».

Мавританский капитан, владелец Окли, потерпел несколько неудач, разорился и продал все свое имущество и рабов. Окли попал к «одному пожилому господину», который проникся к своему рабу дружескими чувствами и вскоре стал относиться к нему как к сыну.

«Мне хотелось обрести свободу, но из честности я не решался на побег». Окли считал, что, если побег удастся, его новый хозяин потеряет деньги, которые заплатил за него, а это были деньги на старость. Честный раб поделился сомнениями со священником, и тот объяснил ему, что никто не имеет права на владение существом, созданным по образу Бога. В подвале, где они молились, Окли вместе с шестью соотечественниками собрали по частям лодку, которую закончили ночью на берегу. После многих приключений они доплыли до Майорки, а затем добрались до Англии.

Пример Окли показывает, насколько различны были условия жизни христиан-рабов в Берберии. Совершенно иным было существование несчастных, посаженных гребцами на галеры.

Полторы тысячи лет галера была самым распространенным судном на Средиземном море. С античности до XVIII века их формы, такелаж, оснастка, характеристики постоянно совершенствовались, но условия жизни гребцов на галерах – было ли это берберское, папское или королевское судно – не менялись.

В одной из книг я описал галеру в то время, когда она достигла совершенства, и объяснил, чем достигается слаженная работа этого пятидесятивесельного механизма, приводимого в движение пятью сотнями рук. Этот живой движитель использовался на изящных судах с низкой осадкой длиной до 50 метров. На галерах имелись две мачты и паруса, но ими пользовались редко. Полуобнаженные гребцы стояли лицом к корме и впятером ворочали весло, садясь на скамью после каждого гребка. Живую машину поддерживали в рабочем состоянии с помощью кнута.

На платформе на носу галеры располагались пушки. На христианских галерах на корме устраивалось некое подобие каюты, затянутой тканями, где жили капитан и офицеры, обычно непомерно тщеславные люди знатного происхождения. Эти господа общались с гребцами через галерного старосту (нечто вроде боцмана), который командовал своим помощником и надсмотрщиками. Длинный узкий мостик от носа до кормы делил галеру пополам. По нему расхаживали помощник старосты и надсмотрщики, наблюдавшие за гребцами. На берберских галерах галерный староста, его помощник и надсмотрщики именовались иначе, но их функции оставались теми же.

Участь гребцов была ужасна не только из-за нечеловеческих условий труда и побоев (все тело рабов покрывали рубцы от бича), но и потому, что их приковывали к скамьям за щиколотку. Спали они валетом, в промежутках между скамьями. Тут же ели и справляли нужду. От грациозных галер несло, как от бочек золотарей. Изредка их мыли, поливая из ведер морской водой.

На мусульманских судах гребцами были только рабы-христиане. На христианских судах их состав был значительно разнообразнее. На них работали и добровольцы (в малом количестве, оплата – один су в день), закованные в цепи, как и невольники, и жившие в тех же ужасных условиях; и мусульманские рабы, купленные королевскими чиновниками на специальных невольничьих рынках Европы (в Венеции, Палермо, Генуе) или захваченные на магрибском берегу либо в море; преступники (от закоренелых убийц до контрабандистов, торговавших солью, и просто бродяг, которым «посчастливилось» встретить жандармов как раз в то время, когда флот нуждался в людях и судьям были разосланы циркуляры: «Его величеству нужны осужденные на галерные работы»).

Кроме того, после отмены Нантского эдикта[24] на французских галерах появилось множество протестантов. Большинство галерников имели разные сроки наказания, в их мрачной жизни им светила звезда надежды. Гугенотов осуждали пожизненно. К ним особо жестоко относились надсмотрщики, священники требовали от них отказа от веры, их не допускали к отправлению религиозного культа, тогда как католикам вменяли в обязанность присутствие на мессе.

На борту мусульманских галер рабам позволяли слушать мессу или молиться согласно своему культу, если имелись священники обеих религий, а такое случалось часто.

Рабы-христиане в Магрибе всегда могли надеяться на выкуп. По крайней мере теоретически. До XVI века из-за отсутствия рабочих рук цены на рабов в Магрибе были так высоки, что семья зачастую была не в состоянии выкупить пленного родственника. Оставалась единственная надежда на «выкупные сообщества».

Эти религиозные ассоциации занимались сбором необходимых средств для выкупа христианских рабов в Берберии. Они собирали милостыню в церквах, ходили по домам, совершали паломничества, а также участвовали в процессиях выкупленных христиан. Старейшим обществом, основанным в XIII веке, был орден Святой Троицы для выкупа пленных. Люди называли их тринитариями. На всех невольничьих рынках и во всех портах Магриба встречались люди в белом одеянии с капюшоном и голубыми или красными крестами на груди. Мусульмане не трогали этих монахов, которые регулярно привозили деньги и выкупали рабов.

Выкупом занимались и монахи ордена благодарения, основанного святым Петром Ноласким, а также доминиканцы и францисканцы. Священники и монахи занимались не только сбором и доставкой выкупа. Они строили в Магрибе больницы. Из-за полного отсутствия гигиены в подземельях и тяжкого труда рабы часто болели, смертность была очень высока. Мусульмане не мешали деятельности монахов, которые способствовали сохранению их живого капитала.

Религиозные общества развили такую активную деятельность, что с середины XVI века для большей части мусульман-рабовладельцев рабы стали уже не столько дешевой рабочей силой, сколько источником доходов. Покупка раба с целью его выгодной перепродажи превратилась в обычную торговую операцию. Стоимость рабов менялась в зависимости от дипломатической конъюнктуры, избытка или недостатка захваченных пленников, размеров выкупа, предлагаемого религиозным орденом. Их члены пользовались уважением, как комиссионеры. А когда на смену галерам пришли парусники и нужда в гребцах отпала, раб стал восприниматься лишь как предмет спекуляции, а не как рабочая сила. К тому же рабов уже не принуждали принимать ислам: сменивший веру раб не уезжал из Магриба, а значит выкуп за него пропадал.

К 1650 году к уже существующим орденам присоединяются лазаристы Марсельской миссии. Ее глава, бывший одновременно главным священником королевских галер, носил имя монсеньора Венсана. Это влиятельное лицо с блестящими связями при дворе. В то же время этот человек очень набожен и одержим идеей благотворительности в пользу бедных. На основе высказываний его первых биографов трудно проследить за его деятельностью главного священника галер, но, по-видимому, его всетерпение помогло ему добиться некоторых послаблений для гребцов хотя бы на время пребывания судов в порту: улучшение пищи, меньше жестокости, медицинская помощь, моральная поддержка со стороны священников. Священники (не все) стали подлинными моральными мучителями только после отмены Нантского эдикта, заразившись настроениями, охватившими тогда французов. Монсеньор Венсан основал Марсельскую миссию и больницу для гребцов, поскольку Марсель был крупнейшим портом. Сам он хлебнул лиха галерником не во Франции, а в Тунисе, когда очутился в роли пленника и раба.

Сыну скромного ландского[25] крестьянина священнику Венсану (будущий святой Венсан) исполнилось двадцать четыре года, когда он отправился в морское путешествие из Марселя в Нарбонну (ему казалось, что морем быстрее). Судно, на котором он плыл, было захвачено в Лионском заливе тремя турецкими судами. Во время абордажа трое были убиты, а несколько пассажиров, в том числе и Венсан, ранены стрелами. У турок погиб один воин, они отомстили за его смерть, в куски изрубив кормчего.

Пленных доставляют в Тунис. Венсана покупает на рынке некий мавр. Участь его похожа на судьбу англичанина Окли, поскольку покупателем оказался старый алхимик, «человек большой доброты и великого смирения». Венсану поручают поддерживать огонь в печах алхимика, который пытается получить философский камень. К Венсану относятся с уважением, но через несколько месяцев алхимик умирает, и раб переходит по наследству к ренегату Гийому Готье – ренегату вдвойне, поскольку этот бывший священник имеет трех жен.

О своей жизни в плену Венсан рассказал в письме одному из друзей, господину де Комме. И на новом месте он встречает хорошее отношение. Он обращает трех жен ренегата в христианскую веру, а самого Готье возвращает в лоно Церкви. Через десять месяцев Венсан, его хозяин и хозяйки бегут на парусном суденышке. Они добираются до Сицилии, а затем вдоль итальянских и французских берегов до порта Эг-Морт.

В ту эпоху из Магриба бежало много рабов. Точное количество удачных побегов неизвестно, но они, по-видимому, были довольно часты, поскольку моряки Майорки и Валанса (город на берегу Роны, на полпути между Лионом и Авиньоном) стали профессиональными организаторами бегства морем. К ним обращались семьи пленников, а в Магрибе они содержали агентов, подыскивающих возможных беглецов. Клиентов хватало, и, как всегда в подобном случае, появились и обманщики, которые предавали или убивали доверившихся им людей.

Берберское пиратство получило в первой половине XVII века такой размах, что хронисты говорят о нем как о государственном предприятии, почти не упоминая о похождениях отдельных личностей. Но все же следует вспомнить о голландском ренегате Яне Янсоне, который взял в кормчие раба-датчанина, знавшего северные моря, и с тремя судами отправился в 1627 году в Исландию. Мавры разграбили Рейкьявик, бывшую колонию викингов! Поскольку добыча состояла лишь из соленой рыбы и моржовых шкур, они прихватили с собой несколько сотен исландцев – мужчин, женщин и детей. Этот набег свидетельствует об отваге пиратов-берберов того времени. Пиратство наносило ущерб торговле не только средиземноморской, но и многих западноевропейских наций.

Политика европейских государств по отношению к подобной тирании выглядит жалкой. Объединившись, они могли бы прочесать Средиземное море и уничтожить пиратов, как это сделал в свое время Помпей. Но нет. Каждое правительство имело свои причины для защиты мавров. Франции нужна была их поддержка в войне против Испании; голландцы с удовольствием наблюдали, как гибнет морская торговля их конкурентов; англичане и шведы выглядели не лучше. Каждый рассуждал таким образом: «Зачем наказывать мавров, лучше установить с ними добрые отношения! Обеспечим себе статус привилегированной нации».

За деньги. И лишь в собственных интересах заключая с каждым из североафриканских государств – Алжиром, Тунисом, Республикой Сале[26] – «договоры», чтобы избежать пиратских нападений. Участь соседей никого не беспокоила. Политика не только отвратительная, но и до глупости близорукая. Мавры соблюдали договор полгода и, восполняя убытки, грабили с еще большей жестокостью тех, кто не подписал договора. Затем они о договоре забывали. Иногда налеты возобновлялись раньше, чем через полгода. В 1620 году сэр Роберт Мэнсел прибыл по поручению английского правительства в Алжир, чтобы заключить очередной договор о ненападении и заплатить оговоренные деньги. Не успел он вернуться в Англию, как в алжирские порты было приведено сорок английских судов, захваченных пиратами.

Но даже по отношению к самому доверчивому противнику опасно переходить некие границы вероломства. Берберское пиратство процветает и опьянено своими успехами, когда в отместку за обман пушки английского флота открывают огонь по Алжиру. Двадцать лет спустя мальтийский флот захватывает врасплох и топит на стоянке в Ла-Гулетт суда тунисского дея. Едва последний успевает заново отстроить свой флот, как адмирал Блейк, посланный Кромвелем, сжигает его и направляется в Алжир. Алжирский дей так напуган гибелью тунисского флота, что тут же принимает ультиматум Блейка и возвращает ему всех пленных англичан. Европа, которой, быть может, опротивела прежняя трусость, празднует победу.

Но репрессии не оказывают сильного воздействия на пиратов по одной простой причине: пиратство – единственное прибыльное занятие берберских государств. Этот промысел дал жизнь блестящей цивилизации; без пиратства ее ждет гибель. И раисы снова отправляются в море.

Морское могущество европейских держав позволяет применять против упрямого врага и другие средства, в частности блокаду. Начиная с 1650 года европейские эскадры – голландские, французские, английские – сначала поочередно, а затем совместно блокируют берберские порты, вынуждая раисов к бездействию или перехватывая их добычу. В это время мы становимся свидетелями появления новой тактики, хорошо знакомой по Второй мировой войне: европейцы вооружают торговые суда или организуют конвои под охраной военных кораблей.

Длительная блокада и защита конвоев – дело дорогое. Поэтому стоит полузадушенным блокадой деям раскаяться в грехах, послать своих эмиссаров к тому или иному правительству с заверениями в добрых намерениях и обещанием неукоснительно соблюдать договоры о ненападении, как к ним начинают прислушиваться. Им снова платят, и не только деньгами, но и оружием – эта новая форма оплаты выдержит испытание временем. Тот, кто раскошеливается, получает временную передышку, а затем берберы, не отказавшиеся от прежних привычек, забывают о договоре. И возобновляется цикл вероломство – репрессии. Огневая мощь европейцев растет, и необъявленные войны становятся все более и более кровопролитными. За вероломство деев расплачивается мирное население.

Когда в 1671 году Блейк возвращается, он громит и сжигает алжирский флот в порту Беджая (Бужи): многие дома разрушены, мертвецами усеяны все улицы. Жители города восстают, убивают царька-агу и преподносят его голову англичанам. Английские корабли пять лет могут спокойно плавать в Средиземном море. Последствия другой карательной экспедиции, состоявшейся двенадцать лет спустя, совершенно иные.

В 1683 году перед Алжиром со своей эскадрой появляется Дюкен (известный французский адмирал). Начинается обстрел. Несколько кварталов разрушено, 8000 человек убито. Население восстает и, пока обстрел продолжается, убивает дея и ставит на его место капитана галер Хаджа Хассана, прозванного Мертвой Головой: черты его лица напоминают череп. Мертвая Голова желает спасти город, но считает, что мольбы не помогут. Он посылает эмиссара к Дюкену:

– Если обстрел не прекратится, я привяжу к жерлу каждой пушки по французу и начну стрелять.

Дюкен выслушал посланца и приказал:

– Продолжать огонь.

Мертвая Голова выполняет угрозу. Первым из французов привязан к пушке апостолический викарий Жан ле Ваше, отдавший тридцать лет служению пленникам-христианам. Затем наступает очередь еще двадцати французов.

Французский флот ушел, только когда кончились боеприпасы. Через пять лет история повторяется. Снова к жерлам пушек привязаны французы, которых разрывает вылетающее ядро, – так погибает еще сорок восемь человек.

Итак, соотношение сил между европейскими и берберскими государствами незаметно изменилось. Мы присутствовали при анархическом рождении пиратства, затем оно развилось и укрепилось под сенью Османской империи. Когда последняя пришла в упадок, пиратство стало индустрией, постоянно совершенствующей свою технику и организацию; стало экономической основой общества, которое проводило по отношению к европейской торговле почти бескровную политику действенного и тонкого шантажа. И вдруг жестокость, которую трудно объяснить. Что же произошло? Дело в том, что со сцены ушли почти все ренегаты.

Организаторами берберского пиратства были европейские ренегаты. Они создали почти мирную процветающую индустрию с конвенциями по выкупу и религиозной терпимостью. Но ренегаты, европейские авантюристы, которые подняли технику берберского мореплавания до европейского совершенства (Дансер и иже с ним), перестали заниматься пиратством, когда европейские государства ввели в Средиземное море настоящие военные эскадры: против них пираты были бессильны. Мавры остались в одиночестве.

Берберские государства приходят в упадок. Монахи религиозных орденов, занимавшихся выкупом, либо изгнаны, либо перебиты, больницы и часовни разрушены. Беднеет техника магрибского мореплавания. У оставшихся раисов нет ни знаний, ни отваги раисов-ренегатов. В 1788 году весь флот алжирского дея состоит из восьми барок и двух галиотов.

Но закат не значит конец. Еще многие христианские суда станут жертвой мусульманских пиратов в Средиземном море. Алжирское пиратство вновь расцветет во времена Французской революции и империи в конце XVIII – начале XIX века. Даже новый обстрел Алжира англо-голландским флотом в августе 1816 года не покончит с пиратством. Но оно теперь носит случайный и анархический характер, как и при рождении. Раисы с их устаревшими суденышками, подчиняясь приказу султанов, нападают только на мелкие одиночные торговые суда.

Султаны жалуются, что в их гаремы попадает меньше женщин, чем во времена великих раисов, и подстегивают своих капитанов. Напрасно. Западные страны перестают рассматривать пиратство как нормальное явление. Они перестают мириться с ним, как мирились прежде.

Магрибские государи не осознали перемен и продолжали пиратствовать.

26 мая 1830 года из Тулона отплывает громадный французский флот, и в истории Средиземного моря открывается новая страница.

Но вначале другие персонажи сменяют деев и султанов на сцене нашего театра.

Глава шестая. Охота на орла

Сентябрь 1793 года. На высоте, господствующей над тулонским рейдом, над городом и его окрестностями, стоит батарея санкюлотов[27]. Пологий склон холма переходит в долину, за которой начинается другой холм. На его вершине расположен английский редут. Батареи ведут ленивую перестрелку. Над пушками поднимается черный дым. Артиллеристы методично засыпают порох, скатывают ядро в жерло пушки, наводят орудие, подносят запал. Раздается залп. Пушки в те времена стреляли оглушительно, хотя звук у них был менее резким, чем у современных орудий.

Позади пушек расхаживает худой, небольшого роста офицер. Иногда он останавливается меж двух орудий и разглядывает английский редут в подзорную трубу. Затем поворачивается и отдает отрывистые приказания. Говорит он немного в нос. Сунув трубу в карман камзола, он то скрещивает руки за спиной, то почесывает запястья, шею или лопатки. Он страдает чесоткой. Чесотка – бич армий тех времен. На офицере голубой камзол с черным позументом и рейтузы, застегивающиеся по бокам от бедра до лодыжки. Потертая треуголка чуть сдвинута набок, две черные ленты развеваются на ветру.

Восходящее солнце освещает профиль этого капитана артиллерии. Черты его изжелта-бледного лица довольно правильны. Прямые жесткие волосы ниспадают на шею и закрывают уши. В наружности офицера нет ничего примечательного, но у него острый взгляд, а корсиканское имя – Наполеон Бонапарт – не очень подходящее для французского офицера. Ему двадцать четыре года.

С высоты холма Бонапарт видит море, простирающееся от громадного рейда до самого горизонта; от его бесконечности сжималось сердце во время первого путешествия, когда он с родными покинул остров. «Мне было девять лет, но я был решительным ребенком».

Накануне отъезда из Аяччо друг семьи монах-лазарист благословил Наполеона и его брата Жозефа. Свою первую ночь вне дома оба королевских стипендиата провели с отцом и еще двумя родственниками в Бастии, на жалком постоялом дворе. Они спали на тюфяках, брошенных прямо на пол. Потом неудобная тартана доставила путешественников в Специю, откуда они добрались до Генуи, а затем и до Франции. С тех пор минуло целых пятнадцать лет – жизнь летит быстро.

Капитан артиллерии Бонапарт может по пальцам пересчитать, сколько раз за это время он побывал на Корсике. Еще не разорвана его связь с родиной, где он мечтал сделать свою маленькую карьеру – стать начальником батальона корсиканских волонтеров. В конце концов он был вынужден бежать с дорогого ему острова. 3 июня 1793 года Бонапарт поспешно покинул Корсику вместе с родными. Он прибыл в Тулон, пока еще не сдавшийся англичанам, разместил семью в пригороде Ла-Валетт и вернулся в свой полк, расквартированный в Ницце. И вот теперь перед ним – великолепный рейд, захваченный англичанами, которые останутся его врагами до самой смерти. Перед ним – море, на котором не раз будет решаться его судьба.

Тот же сентябрь 1793 года. Шестидесятичетырехпушечный английский корабль «Агамемнон», выполнив безупречный маневр, вошел в Неаполитанскую бухту, опустил паруса и стал на якорь. Флаг, который развевался на гафеле бригантины, был спущен: одновременно к небу взлетел флаг на корме. Капитан, стоявший на мостике рядом с вахтенным офицером, приказал спустить шлюпку. Он спешил вручить депеши адмирала Худа послу Уильяму Гамильтону.

У невысокого – всего метр шестьдесят – и худого капитана «Агамемнона» соломенно-желтые волосы и узкие плечи. Но глаза на удлиненном лице прекрасны: в них – спокойствие, почти мечтательность и в то же время непоколебимая воля. Тридцатипятилетнего офицера зовут Горацио Нельсон.

Сын пастора, ушедший в море двенадцатилетним мальчуганом, Нельсон служит в Индии, затем в звании лейтенанта сражается в Америке. Как только началась война с Францией, его зачислили в средиземноморскую эскадру. Офицер был на хорошем счету: «Смел, предприимчив, прекрасно управляет судном; слаб здоровьем, но на службе это не отражается».

В тот день, 10 сентября 1793 года, Горацио Нельсон выглядел утомленным. Уже полгода «Агамемнон» без устали бороздил Средиземное море, проведя на якорных стоянках не более двадцати дней. А если на море начиналось волнение, Нельсон страдал от приступов морской болезни.

Когда командир «Агамемнона» явился к английскому послу, тот позвал свою супругу:

– Милая Эмма, следует пригласить капитана Нельсона к обеду. Я беседовал с ним. Этот человек с невзрачной внешностью может стать величайшим из английских моряков.

Уильям Гамильтон, наверное, никогда не произнес бы этих слов, если бы знал, сколь сильным окажется взаимное потрясение, когда его жена и Нельсон увидят друг друга. Нам придется на время позабыть о Средиземном море, чтобы познакомиться с одним из главных действующих лиц великой любовной драмы. Но мы вернемся на это море задолго до ее развязки.

В Англии конца XVIII века женщины и восьмилетние дети работают в угольных шахтах в ужасающих условиях по двадцать часов в день. В то же время английские замки и богатые сельские поместья далеко превосходят по своему комфорту замки и поместья континента. Каждого из гостей сэра Гарри Фэншо, владельца поместья Ап-Парк в окрестностях Портсмута, обслуживает отдельный лакей.

10 сентября 1781 года к одиннадцати часам утра в доме тишина и безмолвие, только бесшумно мелькают слуги. Гости на лошадях скачут по полям, идет охота на лис. Только Френсис Чарльз Гревиль, второй сын графа Уорика, остался в доме. Он устроился перед камином в одном из салонов и беседует с юной женщиной. Она сидит чуть позади него, как бы опасаясь встретиться с ним взглядом.

– Эмма, вы ведете безумную жизнь. Так долго продолжаться не может. Вы служите забавой для гостей сэра Гарри. Я не хочу вас оскорбить. И с вами так откровенен потому, что знаю – вы достойны лучшей жизни.

– Но я не выбирала эту жизнь, дорогой Гревиль. Беднякам выбирать не приходится.

– Не может быть, чтобы такая красавица, как вы… Я все понимаю, однако же… Сколько вам лет? Семнадцать, не правда ли? Вы познакомились с сэром Гарри в Лондоне, в «Храме здоровья»? Это место пользуется ужасной репутацией.

– Но там бывают шикарные господа. Они принимают минеральные ванны и проходят курс магнитотерапии. Директор устраивает публичные лекции.

– А вы, вы танцуете для оживления лекции!

– Я не танцевала, а изображала античные статуи. Меня находят выразительной.

– «Выразительной»?! Это слишком слабый эпитет для вас, Эмма. Почему вы не стали актрисой? Вы же служили у Томаса Линлея, директора театра Друри-лейн.

– Разве может стать актрисой дочь деревенского кузнеца? Мне было двенадцать лет, когда меня взяли служанкой к Линлею. Затем… Лучше не вспоминать, кем я была в Лондоне. Восемнадцать ужасных месяцев. Но мне не хотелось заживо гнить на мануфактурах, ведь я красива.

– Но вы жили с матерью. И она на все соглашалась?

– Конечно, чтобы не умереть с голоду. Потом я поступила в «Храм здоровья», где меня заметил Ромни, художник, – он сделал несколько моих портретов, – и еще сэр Гарри. Он и привез меня сюда.

– С вашей матушкой?

– Да, она по-прежнему заботится обо мне.

– Не без выгоды для себя. Почему вы не отправились сегодня на охоту?

– Я немного устала. И знала, что вы тоже на охоту не поедете. Мне нравится ваше общество. Вы не похожи на других гостей, у них на уме лишь обжорство, охота, пьянство да женщины. Наверное, я люблю вас, дорогой Гревиль.

– Эмма!

Долгое молчание. Ромни и многие ценители прекрасного считают семнадцатилетнюю Эмили Лайон красивейшей женщиной Европы. У нее классические черты лица, она превосходно сложена и к тому же необычайно выразительна. Ни один мужчина не сможет устоять перед ее притягательной силой. И эта ожившая богиня красоты заявляет уважаемому Чарльзу Френсису Гревилю, тридцатидвухлетнему коллекционеру и библиофилу, что любит его!

– Выслушайте меня, Эмма. Сегодня вечером я покидаю Ап-Парк. Уверен, вы долго здесь не задержитесь. Я предвижу это. Вот несколько конвертов с моим адресом, сохраните их. Если у вас возникнут трудности, напишите мне, и я помогу вам. Нет, не надо меня благодарить, не вставайте с кресла. Я слышу, охотники возвращаются.

Январь 1782 года. Скромный домик в Ховардене, близ Честера. Эмили Лайон пишет письмо. На шестом месяце беременности ее изгнали из Ап-Парка. Пришлось просить приюта у бабушки по отцовской линии. Ни сэр Гарри, ни кто-либо из его гостей не пожелали признать своим будущего ребенка. Сломанную, ставшую ненужной игрушку (даром что она красивейшая женщина Европы) выбросили на свалку. Письмо к Гревилю – мольба о помощи.

Через несколько дней приходит ответ. Удивительный ответ. С точки зрения психологии все письма Гревиля удивительны. Редко встретишь такую мелочность в организации своей интимной жизни. Гревиль согласен стать спасителем Эмили, если та по-прежнему любит его и согласна на положение его любовницы. Но он выставляет условия.

Эмили поселится у него, в имении Паддингтон-Грин неподалеку от Лондона. С матерью. Но и Эмили, и ее матери запрещено встречаться с прежними знакомыми. Эмили может видеться только с теми, кого ей представит Чарльз. И ей, и матери придется сменить имена: теперь они будут называться Эмма Харт и миссис Кадогэн. Эмили начнет учиться хорошим манерам и изящным искусствам, например пению.

Но договор вступит в силу только после родов. А до того ее ожидает в Лондоне уединенная жизнь, которую организует сам Гревиль. Если Эмма примет эти условия, Гревиль берет на себя все остальное. В том числе и ребенка, которого придется отдать на воспитание в чужие руки.

К письму прилагалась некоторая сумма денег на тот случай, если Эмма решится приехать к нему. «Не тратьте эти деньги понапрасну, сохраните их на известный случай. Да благословит вас Бог, дорогая Эмма. Примите поскорее решение и напишите мне».

В камине горит уголь. Через мелкие квадратики окна Эмма смотрит на холодные, застывшие поля. В сером небе скользят чайки, пролетевшие с ирландского побережья. Эмили по-прежнему держит в длинных пальцах письмо от досточтимого Френсиса Чарльза Гревиля. На ее прекрасном лице, ничуть не подурневшем от беременности, написано недоумение.

Через три с половиной года, в июне 1785 года, Гревиль пишет письмо сэру Уильяму Гамильтону, послу Англии в Королевстве обеих Сицилий. Гревиль поддерживает со своим дядюшкой обширную и откровенную переписку, как и положено культурным людям, свободным от предрассудков. «Единственное, в чем мы должны идти навстречу людям нашего сословия, – это придерживаться рамок приличия».

Уильям Гамильтон, вдовец пятидесяти пяти лет, любитель искусств, автор научных брошюр о Везувии, неравнодушен к хорошеньким женщинам. Гревиль относится к многочисленным галантным похождениям дядюшки со снисходительностью, поскольку женитьба посла может лишить его, Гревиля, немалого наследства. Вот что написал племянник дядюшке в письме, датированном июнем 1785 года:

«Эмма стала еще прекраснее, чем в ваш последний приезд в Англию три года назад. Она так хороша, что вслед за Ромни Рейнолдс тоже решил написать ее портрет. Она прелестно поет, и у нее безупречные манеры. Она стала моей гордостью в кругу друзей. Она не покидает меня, и я не сомневаюсь в ее верности, тем более что я знаю, какие предложения она получает. Короче говоря, трудно вообразить себе лучшую подругу».

Может быть, он собирается жениться на Эмме? Ни в коем случае. Прежде всего, в определенных слоях общества любовниц в жены не берут. К тому же у Эммы нет ни пенни, а жалованья, которое выплачивает ему Адмиралтейство, Гревилю едва хватает, чтобы поддерживать престиж. Но Гревилю тридцать пять лет – подошел возраст, когда джентльмену следует жениться и устроить свою жизнь. «Предположим, что мне встретится леди, у которой тридцать тысяч фунтов…» Начиная с этих слов все письмо представляет собой памятник циничной ловкости.

Устроение жизни, как его понимает Гревиль, предполагает отказ от Эммы. Просто прогнать ее, даже дав пенсию, человек с чувствительным сердцем не может себе позволить, нужно найти более гуманное решение. Что же делать? «Мне нужно время на размышление. Хочу немного попутешествовать по Англии. Почему бы вам, дорогой дядюшка, не пригласить Эмму в Неаполь на несколько месяцев? Она совершенно очаровательна. Вам даже не обязательно помещать ее у себя, можете поселить ее в каком-нибудь домике, она быстро привыкнет к уединенной жизни. Несмотря на ее прошлое, она ничуть не развращена. У нее есть гордость, она будет ценить ваших друзей, как ценит моих. Вы можете провести этот эксперимент, совершенно ничем не рискуя».

Скрытый смысл этой фразы становится понятным, когда дальше мы читаем: «Добавлю, что она единственная женщина, которая ничем не оскорбила моих чувств. Вряд ли есть более чистая, нежная и приятная подруга, чем она».

Посол проглотил приманку, как голодная щука. Он отправил приглашение Эмме. Эмма, уверенная, что через несколько месяцев Гревиль приедет за ней, соглашается. 26 апреля 1786 года она прибывает в Неаполь. А через четыре дня пишет письмо своему ненаглядному Гревилю:

«Все ко мне относятся хорошо, сэр Уильям очарователен, но меня обеспокоило то, что он мне сказал сегодня утром. По его словам, вы не собираетесь приезжать за мной в Неаполь. Это ужасно. Лучше я тысячу раз умру от голода вблизи от вас, чем жить в богатстве, не видя вас. Гревиль, милый Гревиль, заберите меня! Никто и никогда не будет вас так любить, как я». Ответа не последовало.

Можно догадаться о последующих событиях. Устав от молчания Гревиля, Эмма уступает домогательствам влюбленного посла. Бывшая Эмма Лайон, аттракцион «Храма здоровья», становится леди Гамильтон. Уильям Гамильтон женится на ней в 1791 году во время путешествия в Англию, разрушив надежды племянника на наследство. В 1793 году, когда муж представляет ее Нельсону, Эмме двадцать восемь лет. Красота ее по-прежнему чарует.

Нельсона пригласили на торжественный обед к Гамильтонам, а затем на ряд официальных приемов. Его собеседники не удивлялись его расспросам о леди Гамильтон – она была украшением двора обеих Сицилий и высшего общества Неаполя. Король Фердинанд IV безуспешно домогался ее любви. Королева Мария-Каролина Габсбургская (сестра Марии-Антуанетты) приглашала ее на концерты, где собиралось по четыреста человек.

Нельсон женился в 1785 году на Фанни Нисбет, молодой вдове врача. Подобно многим морякам, он нежно любил жену и обманывал ее во всех портах мира. В письме из Неаполя он написал ей, что леди Гамильтон – «женщина приятных манер, которая достойно занимает свое высокое положение в обществе». И все. Приятные манеры жены посла состояли из чарующих улыбок и взглядов, которые сокрушали сердца всех мужчин. Эмили обещала писать Нельсону.

9 мая 1798 года в Тулон (морские ворота Франции) прибывает кортеж из нескольких карет. В одной из них сидит генерал Бонапарт. В свои двадцать девять лет он успел наголову разбить австрийцев в Италии, угрожает Вене, а теперь решил нанести удар Англии в Египте. По-прежнему худой и желтый, он в то же время выглядит и одет лучше, чем в бытность свою артиллерийским капитаном. Кортеж направляется к дворцу военно-морского министерства, где разместится генерал и его супруга. Она собирается отправиться вместе с ним. Но через неделю она отказывается от поездки, ссылаясь на слабое здоровье. На самом деле она рвется в Париж, где ее ждет красавец-гусар. Бонапарт отправится без нее. Но она будет присутствовать при отплытии экспедиции.

Когда генерал выходит из коляски, солдаты и моряки отдают честь. Собрались все власти и влиятельные лица Тулона. Бонапарта бурно приветствуют. Он отвечает благожелательно, но односложно, называя всех гражданами. Те, на кого падает его взгляд, не думают ни о его возрасте, ни о его невзрачной фигуре. Офицеры незамедлительно выполняют малейшие его приказы.

Вот уже несколько недель в Тулоне собираются экспедиционный корпус и флот для его транспортировки. Тринадцать линейных кораблей, в том числе и один стодвадцатипушечный, два судна и шесть фрегатов, принадлежащих Венеции, восемь французских фрегатов, 62 корвета, тендеры и прочие мелкие суда, более 400 транспортных судов – всего 500 парусников, на борту которых 38 000 пехотинцев и 10 000 моряков. Стоящий на рейде флот выглядит внушительно.

Никто не знает, к каким берегам он поплывет. По прибытии в Тулон Бонапарт воодушевляет войска, но не сообщает места назначения:

– Я поведу вас в страну, где ваши подвиги затмят все, что вы совершили до сих пор!

Судя по его словам, кампания будет столь же успешной, как и итальянская.

– Обещаю, что каждый солдат, вернувшийся из этой экспедиции, сможет купить шесть арпанов[28] земли!

В ответ раздаются радостные возгласы. Но даже в штабе мало кто знает о цели похода. Предполагают, что речь идет о Сицилии или Неаполе. Присутствие великой армады на рейде развязывает языки. Полиция ищет английских шпионов. Чтобы обмануть Нельсона, бороздящего Средиземное море, распускаются слухи о подготовке нападения на Англию. Ни одно судно не может покинуть Тулон в течение двух дней после отплытия эскадры – нужно помешать английским шпионам добраться до Нельсона!

Отплытие состоялось 19 мая 1798 года. У арсенала стоит парадная шлюпка, которая должна доставить главнокомандующего на борт «Ориана» («Восток»). Бонапарт выходит из кареты. Еще раз окидывает взглядом рейд, на секунду его взгляд останавливается на высотах, откуда пять лет назад его пушки обстреливали порт и город. Цепь солдат сдерживает приветствующую его толпу.

Неподалеку от города, на мысе Манег, у подножия Большой башни, стоит гражданка Бонапарт в окружении небольшой группы офицеров, чиновников и дам. Бриз развевает легкий шарф на голове Жозефины. Эскадра готова к отплытию. Поднимаются громадные паруса. Фрегаты и корветы авангарда покидают рейд. Отплытие – торжественный и волнующий момент, приятный глазу и сердцу. Тяжелые суда с войсками на борту одно за другим проходят перед фортом Эгийет, пропуская вперед военные корабли. Жозефине кажется, что перед ней проплывают все парусники мира.

«Гражданка Бонапарт, – говорит один из офицеров, – вот „Ориан“».

Генерал, несомненно, стоит на мостике.

Но прекрасные глаза Жозефины видят только чьи-то силуэты. Смотрит ли в ее сторону Бонапарт? Конечно, хотя она и не узнала его. Он послал ей прощальный привет: «Ориан» приспускает флаг – трехцветная эмблема медленно спустилась и снова поднялась. Свидетели говорят, что на глаза Жозефины навернулись слезы. Непросто устроено человеческое сердце!

Весной в Средиземном море бывают временами сильные ветры. Главнокомандующий укрылся в каюте, поскольку страдал от морской болезни. От нее страдали все соратники Бонапарта – ученые и высокопоставленные военные, солдаты, размещенные на нижних палубах и в трюмах, и даже лошади.

Через несколько дней море успокоилось и жизнь на «Ориане» вошла в обычное русло. Лучшее развлечение в плавании – азартные игры. Офицеры штаба играли по крупной, а когда несколько счастливчиков обобрали своих друзей, все набросились на книги. Бонапарт выходил из каюты, прогуливался по палубе, спускался в кают-компанию, интересовался, что читают его подчиненные: «Романы? Чтиво для горничных! Читайте историю!»

Иногда корветы-разведчики захватывали нейтральное судно, и капитана приводили к Бонапарту для допроса. Когда отплыли из порта, какие корабли встретили, куда направлялись, видели ли английскую эскадру? Разумеется, английские шпионы наблюдали за армадой на тулонском рейде, присутствовали при ее выходе в море. Произойдет ли столкновение с англичанами, или встречи удастся избежать?

Каждый вечер главнокомандующий приглашал к столу ученых экспедиции и военачальников. Он предлагал ту или иную тему для дебатов, заставляя каждого отвечать на вопросы. Наполеона интересовало все. Эти вечера, которые он называл своим Институтом (скромное подобие Института Франции[29]), пришлись по вкусу не всем его гостям. Так, Жюно однажды заснул и, к его великому удовольствию, был отослан в каюту. 9 июня после трехнедельного морского перехода на горизонте возник остров Мальта.

Как только Бонапарт прибыл в Тулон, Горацио Нельсона, героя битвы с испанцами у мыса Сан-Висенти, увенчанного славой калеку (он лишился руки при высадке в Санта-Крус на Тенерифе), назначают командующим отдельной эскадрой в Средиземном море с заданием любой ценой перехватить французский флот. Попав в бурю, в которой его «Вангард» потерял фок-мачту и две стеньги, он подошел к Тулону слишком поздно. К тому же он разминулся с быстрыми английскими фрегатами-разведчиками. Кроме шедшего под его флагом «Вангарда», в его эскадру входили один пятидесятипушечный и тринадцать семидесятичетырехпушечных кораблей. Британский консул в Ливорно, получивший донесения своих шпионов, сообщил ему сведения о составе французской армады.

– Как вы думаете, куда она движется? – осведомился Нельсон.

– Сицилия, Мальта или Египет. Адмиралтейство не верит, что она направляется в Египет.

– А я уверен в этом.

Вперед! Мальта лежит на пути в Египет; 20 июня, когда английская эскадра подошла к острову, к ней устремились две парусные лодки с возбужденными людьми. Нельсон приказал лечь в дрейф и спустить трап.

Через минуту он знал все. Французская эскадра прибыла на Мальту 9 июня и произвела высадку 15 000 солдат. Здешний гарнизон состоял из 332 рыцарей Мальтийского ордена, из которых 200 были французами. После некоторых колебаний Великий магистр Фердинанд Гомпеш отдал приказ о капитуляции.

– Буонапарте занял дворец Паризио. Он изгнал большинство рыцарей и присоединил остров к французским владениям, введя новую конституцию. На острове оставлен гарнизон из четырех тысяч человек.

– А французский флот?

– Двинулся дальше. Вчера.

С минуту Нельсон смотрит своим единственным глазом (второй глаз он потерял при осаде Кальви, когда ему в голову угодил осколок ядра) на серый скалистый остров, лежащий на лиловой глади моря. С такого расстояния стены и форты не видны, но адмирал знает укрепления Валлетты, которые постоянно совершенствовались в течение двух последних веков и являются одним из лучших фортификационных сооружений в мире. Сейчас там разместился четырехтысячный французский гарнизон. Главная задача Нельсона – перехватить вражескую эскадру.

– В путь!

Еще неделя в море. 28 июня над низким берегом вырисовываются белые строения Александрии. В порту стоят несколько фелюг. И ни одного судна на рейде.

Нельсон в гневе топает ногой по палубе:

– Неужели я обогнал Бонапарта, не заметив его?

Он действительно обогнал французскую эскадру в ночь с 22 на 23 июня, но это выяснится позже.

– Не стоит терять время. Французский экспедиционный корпус, отплывший с Мальты, еще на пути в Александрию. Разворот на сто восемьдесят градусов!

Приказ выполнен. Но курс на Мальту взять нельзя из-за встречного ветра. Эскадра вынуждена лавировать. Вначале правым галсом в направлении Малой Азии. Средиземное море подвело Нельсона, как и в ночь с 22 на 23 июня. Французская армада получила невероятное преимущество. Ей удалось пройти к Египту. Ее упустили дважды!

Нельсон этого, разумеется, еще не знает, он прочесывает море. И делает это с завидным англосаксонским упрямством. Галс налево, галс направо. Нельсон добирается до Мальты, а затем до Сиракуз в Сицилии. Ничего!

20 июля.

– Сегодня я знаю о положении противника не больше, чем двадцать семь дней назад.

Есть от чего прийти в бешенство. Он потерял связь с быстрыми разведывательными фрегатами («моя эскадра словно ослепла») и наудачу идет из Сицилии в направлении Малой Азии. Его гордости нанесен ощутимый удар. Он еще больше худеет. Наконец 28 июля в море у берегов Греции его авангард перехватывает небольшое французское суденышко и сигнализирует флагом: «Бонапарт высадился в Александрии 2 июля».

Нельсон бросается вперед.

«Гром тысячи пушек разрывает воздух. Вокруг свистят осколки металла, борта кораблей с треском ломаются от ударов ядер, слышатся вопли искалеченных матросов и крики „ура“ победителей при виде пламени, лижущего борта вражеских судов под непрерывный шорох волн». Для простого солдата все битвы – и сухопутные и морские – одинаковы. Только главнокомандующий, особенно если он владеет инициативой, видит ход операции. «Война – искусство простое и требует лишь действий», – писал Наполеон. Задолго до того, как Бонапарт сформулировал эту мысль, Нельсон доказал ее на деле в битве при Абукире.

Перед походом на Каир Бонапарт посоветовал адмиралу Брюэсу не оставлять флот в открытом море перед Александрией ввиду возможного нападения англичан. Брюэс не решился войти в порт Александрии из-за узких и мелких проходов, а поставил суда на якорь на соседнем рейде, в Абукирском заливе, под защитой скал, на глубоком месте, с тем чтобы вести оборону лишь со стороны открытого моря.

Удача Нельсона в сражении при Абукире (1–2 августа) – а в бою она всегда на стороне таланта, мужества, подготовки – состояла в том, что один из его офицеров, капитан Фоули, командир «Голиафа», заметил ошибку в построении французского флота. Суда встали на якорь так, что между ними и берегом остался проход. Фоули направил туда свое судно, за ним последовали другие, и французы оказались меж двух огней, чего Брюэс никак не ожидал.

Часть французских экипажей находилась в это время на берегу, и вообще французы уступали англичанам в доблести и выучке, да и пушки англичан били точнее. «Маневр англичан, – написано в отчете лейтенанта Лашдеседа из штаба Брюэса, – состоял в том, что несколько английских судов нападало на наше судно: они расправлялись с ним, а затем переходили к следующему в линии. Наши корабли, стоявшие на нескольких якорях, не могли развернуться, пока враг уничтожал соседа. Они беспомощно ждали своей очереди». Заметим, что морская тактика Нельсона точно соответствовала тактике Наполеона на суше. Несмотря на множество проявлений героизма (так, капитану «Тоннана» Дюпети-Туару оторвало ядром обе ноги; он велел посадить себя в бочку с отрубями и командовал судном, пока не истек кровью), разгром оказался полным, и Бонапарт практически лишился флота.

Наполеоновская эпопея имеет и светлые и темные стороны. Египетский поход с его грабежами, намеренным избиением пленных в Яффе не относится к числу славных дел; его омрачило и почти тайное бегство Бонапарта из Египта, где он оставил французскую армию на Клебера. Он даже не решился встретиться с Клебером и передал ему свои полномочия в письме.

На обратном пути французской эскадре пришлось просачиваться сквозь сеть крейсирующих английских судов. Флотилия, отплывшая во Францию, состояла из двух фрегатов венецианской постройки («Мюрион» и «Каррер») и двух шебек («Фортуна» и «Реванш») с запасом воды на три месяца и провизии на четыре месяца для четырехсот пассажиров.

Никто не знал, чем кончится этот переход, и следовало ждать худшего. Бонапарт со своим секретарем Бурьенном, а также с Бертье, Монжем, Бертолле и Евгением Богарне отправился на «Мюрионе»; «Каррер» забрал Мюрата, Мармона, Парсеваля де Гранмезона; на каждом фрегате имелся отряд охраны. Флотилия вышла в море 24 августа 1799 года.

Первая часть путешествия, от Александрии до Аяччо, длилась тридцать семь дней. Море было спокойным, и морская болезнь никого не мучила. Бриз дул чаще всего навстречу. Флотилия буквально ползла вдоль африканского побережья, держась как можно ближе к берегу, чтобы избежать патрульных английских фрегатов. Месяц пути от Александрии до полуострова Кап-Бон – в среднем 4,2 километра в час.

День тянется бесконечно. Чтобы хоть как-то убить время, пассажиры подолгу сидят за обеденным столом, и это раздражает Бонапарта. Долгая сиеста, чтение книг, потом генерал донимает бесконечными вопросами двух ученых – Монжа и Бертолле. Ночью плывут с погашенными огнями, любой проблеск света пугает. Однажды утром наконец показывается Тунис и развалины Карфагена. Бонапарт вспоминает о Ганнибале. Быстрые фелюги скользят по синей воде. Африка остается позади. Курс на север! Будто по сигналу, бриз свежеет и дует в нужном направлении, флотилия словно летит по пустынному морю. Сардиния. 29 сентября – пролив Бонифачо; 1 октября – Корсика, Аяччо.

Бонапарт провел там неделю, отчасти из-за того, что стих ветер, отчасти потому, что с радостью вернулся в родной дом и встретился со своей кормилицей. Но вести, которые доходят до него, тревожны: Франция в руках врага, завоеванные ею земли отобраны. Эти несколько дней на Корсике Бонапарт живет в каком-то отупении, он не в состоянии строить планы на будущее, его преследует одна мысль: Жозефина постыдно обманула его, сделала всеобщим посмешищем, и с ней надо развестись!

7 октября. Снова благоприятный ветер наполняет паруса кораблей. Крохотная флотилия отплывает к вечеру. Сто тридцать морских миль (240 километров) отделяют Аяччо от бухты Фрежюс. Бонапарту и его окружению путешествие кажется очень долгим, но не по причине жестокой качки, а из-за тревоги за свою судьбу. 8 октября, когда на закате дня корабли подходят к Йерским островам, выясняется, что английские суда блокировали французское побережье. Впереди по левому борту на западе вырисовываются паруса семи судов, затем на горизонте появляются новые паруса – еще семь судов.

– Флот адмирала Смита, – говорит Бонапарт.

– Может быть, вернемся обратно на Корсику? – предлагает капитан Гантом. – Ночь скроет нас от глаз противника.

– Ни в коем случае! Вперед!

Паруса английских судов все растут. Быстро темнеет. Среди пассажиров царят тревога и страх. Светает, но тревога не проходит. Изредка слышатся пушечные залпы.

– Англичане извещают друг друга о положении судов.

Утром море пустынно, лишь в восточной части горизонта видны удаляющиеся паруса вражеского флота. Опасность миновала. Французская береговая батарея, приняв крохотную флотилию за англичан, вдруг открывает огонь, но недоразумение быстро улаживается. Суда становятся на якорь перед Сен-Рафаэлем. Генерал Бонапарт навсегда прощается с благожелательным к нему Средиземным морем. Но императору Наполеону еще предстоит встреча с ним через пятнадцать лет.

Со слов Нельсона мы знаем, как встретила его леди Гамильтон, когда он, контр-адмирал, победитель сражения при Абукире, вернулся 28 сентября 1798 года в Неаполь: «Она взошла по трапу, почти без сознания упала мне на руки и прошептала: „О боже, возможно ли это?“ Она пришла в себя, лишь выплакавшись».

«На руки» – выражение в данном случае неточное: одноглазый Нельсон был одноруким. Сам он подшучивал над своими увечьями. «Готовлюсь показать вам остатки Горацио Нельсона», – писал он леди Гамильтон. Она с нетерпением ждала его возвращения: «Нет, мне не хочется умирать, я готовлюсь приветствовать и расцеловать победителя. С ног до головы одеваюсь а-ля Нельсон. Моя шаль вышита золотыми якорями. Серьги повторяют форму якорей Нельсона. Мы все влюблены в Нельсона». Герой, по-видимому, тоже обезумел от любви, поскольку о том, что леди Гамильтон от радости «упала ему на руки», он написал в письме к своей супруге. Любая, даже не очень ревнивая и подозрительная жена сообразила бы, что к чему.

Посол Гамильтон тоже в курсе дела. Эмме еще нет и тридцати пяти лет, ему уже около семидесяти, и он понимает, что в его возрасте подвигов не совершить. А потому пусть поклонником Эммы станет человек заслуженный. Самое главное – не нарушать правил приличия. И он решает не замечать происходящего.

В Англии редко говорят «Абукир». Британцы говорили и говорят «нильская победа». Они и их союзники в Европе поняли, что уничтожение экспедиционного флота французов – первый серьезный удар по корсиканскому чудовищу.

Поэтому-то Нельсону и оказали ошеломляющий прием в Неаполе, улицы которого были увешаны полотнищами со словами: «Да здравствует Горацио Нельсон, наш освободитель!» Ему присвоили титул барона Нильского, он отвечал на овации и тосты в свою честь на бесчисленных банкетах и празднествах. Он пьянел от любви в объятиях одной из красивейших женщин Европы. Шли дни и ночи, но праздник не прекращался. Неаполь стал «второй Капуей»[30].

«Французы наступают!»

Поражение под Абукиром не помешало им пройти через всю Италию. Войска Шампионне у ворот Неаполя. Ну и что же! Нельсон сажает на корабль королевскую чету, Гамильтонов и часть двора и переправляет сливки местного общества в Палермо, где сладкая жизнь возобновляется с новой силой. Она не затихает и в то время, как в Неаполе король Фердинанд IV начинает кровавую расправу над сторонниками изгнанных оттуда французов. Связь Нельсона и Эммы Гамильтон стала как бы катализатором лихорадки развлечений. Леди Гамильтон играет на арфе и поет на борту адмиральского судна «Фудройант» («Ослепительный»). Она выступает на вечерах со своим давним номером, слегка прикрывая наготу полупрозрачной тканью, и эти выступления вызывают взрывы восторга. Нельсон счастлив и горд. «Говорят, – строго пишет ему адмирал Гудолл, – что вы превратились в Ринальдо в руках Армиды»[31].

По утрам утомленный Нельсон возвращается на борт, где его встречает осуждающий взгляд адъютанта. Нельсон получает от короля Фердинанда титул герцога Бронте, ему вручают награды и многочисленные подарки, но одновременно суда его величества везут депеши о его жизни в Гибралтар и далее в Лондон.

Лорды Адмиралтейства по очереди перечитывают письмо Джона Мура, посланного с миссией в Палермо: «Нельсон усыпан звездами, лентами и медалями. Он больше похож на опереточного принца, чем на нильского победителя. Жалко, что этот храбрый моряк, столь много сделавший для родины, выступает в роли паяца». Особое недовольство вызвал его похожий на дезертирство поступок: был случай, когда он покинул «Фудройант», поднял свой флаг на торговом судне и, несмотря на блокаду Неаполя, отправился в Палермо к своей возлюбленной.

Но происходит событие, которое спасает Нельсона от дисциплинарного взыскания. Посол Уильям Гамильтон отозван в Лондон.

«Я еду с вами!» – заявляет Нельсон.

Влюбленный адмирал просит предоставить ему отпуск по состоянию здоровья и тут же получает его, поскольку лорды Адмиралтейства желают избежать скандала.

6 ноября 1800 года. Торговое судно, отплывшее из Гамбурга, входит в порт Грейт-Ярмут (графство Норфолк) на Северном море. На его борту знаменитая троица – супруги Гамильтон и Нельсон. Путешествие из Италии продолжалось пять месяцев. Странное путешествие, странное общество.

К покидавшей Италию троице присоединилась королева Мария-Каролина: она пожелала, по ее словам, снова повидать родную Вену. Они прибыли в Вену и оставили там королеву. Троица провела в праздниках все лето, путешествуя по монархистской Европе, поскольку Нельсон по-прежнему считается «победителем Бонапарта». Однако Нельсон уловил в комплиментах неприязненный тон: высокомерное венское общество находило Эмму слишком броской и считало вызывающей их связь с согласия мужа. Нельсон с тревогой ждет встречи с родиной.

«Вам не о чем беспокоиться, – говорит Эмма. – Взгляните на этих людей».

С причала, запруженного толпой, доносятся возгласы: «Да здравствует нильский герой!» Хотя о его подвиге здесь уже слегка забыли, как и в Вене, появление самого Нельсона возрождает его славу. От порта до ратуши, а на следующий день от Грейт-Ярмута до Лондона они движутся как бы в сплошном коридоре восторженных англичан. Эмма рыдает от радости. Сидя рядом со своим героем, она отвечает на приветствия. Поразительное событие для Англии: толпа приветствует и адмирала, и женщину, не связанную с ним брачными узами.

Адмиралтейство, учреждение более почитаемое в Англии, чем Божий храм, игнорирует любой факт, который выходит за рамки его прямых интересов. Пока снаружи доносятся восторженные вопли толпы, лорд Спенсер обращается к Нельсону с приветственной речью, больше похожей на холодный душ:

– Вы скорее поправите свое здоровье в Англии, а не в безделье при иностранном дворе, какие бы почести вам ни воздавались и каким бы успехом вы ни пользовались благодаря вашим заслугам.

Эммы рядом с Нельсоном нет, нет ее с ним и в тот момент, когда он выходит из экипажа перед гостиницей на Кинг-стрит, где временно поселилась Фанни, леди Нельсон, его законная супруга. Переступая порог гостиницы, адмирал знает, что близится минута откровенного разговора.

Супруги объясняются с глазу на глаз. Современники вспоминают только об их поведении в последующие дни и недели. В их слова жадно вслушиваются – люди всегда проявляют любопытство к поступкам и жестам сильных мира сего.

«Леди Нельсон отклонила приглашение лорд-мэра принять участие в банкете, на котором адмиралу вручили почетное оружие – саблю… Леди Нельсон пригласила лорда и леди Гамильтон провести несколько дней в имении Нельсонов Раунд-вуд. Лорд и леди Гамильтон и лорд и леди Нельсон вместе были в театре…» По-видимому, в театре и открылась истина. Эмма падает в обморок. Фанни бросается к ней в полутемной ложе, расшнуровывает ее платье. И видит, что жена посла на шестом месяце беременности.

«Я присутствовал на последнем обеде четы Нельсон, – рассказывал адвокат Хейзелвуд. – Нас было трое – они и я. В какой-то момент адмирал стал восхвалять достоинства „дорогой леди Гамильтон“. Леди Нельсон возмутилась: „Я достаточно наслушалась о дорогой леди Гамильтон. Выбирайте: она или я“. Адмирал ответил: „Поостерегитесь, я многим обязан леди Гамильтон“. Леди Нельсон тут же встала и вышла из комнаты, а некоторое время спустя покинула дом».

Нет лучшего времени, чем английская весна, если стоит хорошая погода. 1803 год. Мертон-Плейс в Суррее, в окрестностях Уимблдона, – в то время одно из лучших английских имений. Оно невелико, но очень уютно. Дом со вкусом украшен и отделан Эммой Гамильтон. Мертон принадлежит Нельсону. Он приобрел его два года назад.

«Хочу окончить свои дни здесь», – повторяет Нельсон.

Адмиралу всего сорок пять лет, но груз их тяжек. С момента возвращения в Англию он уходил в море дважды. В первый раз он возглавил победную экспедицию против Копенгагена, морской базы Лиги нейтральных стран[32], а потом выступил против французской десантной флотилии в Булони. Нельсон считает, что заслужил пенсию. У Эммы родилась девочка. Нельсон обожает свою дочку Горацию. Ее поручили заботам кормилицы в качестве племянницы адмирала. Своей бывшей супруге Фанни Нельсон адмирал выплачивает достаточное содержание. И ошибочно думает, что его семейная жизнь втроем ничем не нарушает правил благопристойности, поскольку английское общество, казалось бы, согласно с таким положением. Пока еще никто не отказался от многочисленных приглашений в Мертон, которые рассылает Эмма.

В своем кабинете в стиле чиппендейл Эмма откладывает в сторону пригласительные карточки и перечитывает последние письма обожаемого героя: «Я почитаю, нет, я обожаю Вас и, если бы Вы были одиноки и бедны, тут же женился бы на Вас»; «Моя любовь, Вы первая и лучшая среди всех женщин… Я плавал повсюду, но ни разу не встретил женщины, которая могла бы сравниться с Вами…» В сердце изможденного, больного адмирала ярко горело любовное пламя.

Несколько дней спустя Эмма с удивлением находит на своем письменном столе письмо от собственного супруга, лорда Гамильтона. Старый джентльмен не нашел в себе силы решиться на личную беседу и предпочел написать: «Я не люблю проводить время в одиночестве, но и здесь я сталкиваюсь с тем, что раздражало меня в Неаполе в последние годы, – за столом всегда сидит не меньше двенадцати-четырнадцати человек… Иногда хочется чувствовать себя хозяином собственного времени, удить рыбу в Темзе, ездить в Лондон, посещать музеи или свой клуб, присутствовать на продаже картин. В противном случае нам обоим следует предпочесть разлуку – спокойную и разумную». Печальная жалоба старого джентльмена – сколько стариков так и не произнесло ее вслух! Но ему осталось жаловаться недолго, он не успел выставить ультиматум. 6 апреля в десять часов утра он умирает спокойной достойной смертью: «на руках леди Гамильтон и на моих руках», – пишет Нельсон.

«За исключением годовой ренты в восемьсот фунтов стерлингов моей жене, все свое имущество я завещаю племяннику, сэру Френсису Чарльзу Гревилю». Эмму могло бы удивить содержание завещания, но нет, это ее не волнует. Перед ней и Нельсоном стоит лишь одна проблема: как поддерживать отношения без мужа, присутствие которого позволяло сохранять элементарные правила благопристойности? Возлюбленные пытаются найти приемлемое решение, но вскоре их мукам настанет конец – из Адмиралтейства приходит пакет: «Вице-адмирал Нельсон назначается главнокомандующим средиземноморской эскадрой. Ему надлежит в кратчайший срок явиться к месту службы». Амьенский мирный договор разорван, война с Францией возобновилась. Главная задача английской эскадры – блокада Тулона. 21 марта 1803 года средиземноморская эскадра отплывает из Портсмута. Нельсон поднимает свой флаг на грот-мачте «Виктори». Этот корабль войдет в историю.

19 июля 1805 года. «Вот уже два года, как я не покидаю „Виктори“». По-прежнему его мучают приступы морской болезни во время волнения. Нескончаемое патрулирование Тулона – курс на восток, разворот, курс на запад, разворот, и одна и та же раздражающая запись в судовом журнале: «Вражеская эскадра в море не вышла». Но однажды, когда вахтенный офицер заносит в журнал эту фразу, поступает сообщение от фрегата-разведчика: «Французского флота в Тулоне нет». Когда, как и в каком направлении ушли французы? От огорчения Нельсон даже заболевает. Его эскадра направляется в Александрию, затем в Атлантику, доходит до Антильских островов. Океан пуст. Как только на море начинается волнение, возобновляются приступы морской болезни, но это пустяки: «Я буквально валюсь с ног от усталости и почти ничего не вижу. Единственный глаз затягивает бельмо». Несколько раз Нельсон подает прошение об отставке. Отказ. Адмиралтейство считает, что нанести решающий удар может только он один, хотя это обессилевший однорукий и одноглазый человек. Лорды уверены: гений, спящий в этой истерзанной плоти, еще жив.

Но поскольку французский флот по-прежнему неуловим, а в докладах доктора Иста сообщается о резком ухудшении здоровья адмирала, Адмиралтейство предоставляет ему отдых. 20 августа больной герой прибывает в Мертон и почти без чувств падает на руки Эммы. Нельсон и слышать не хочет об эскадрах, плаваниях, битвах и даже о море.

Нельсон отдыхает в Мертоне. Через двенадцать дней, 2 сентября 1805 года, в пять часов утра, в имение является капитан Блэквуд:

– Сэр, франко-испанская эскадра обнаружена! Она стоит в Кадисе. Лорды Адмиралтейства хотят, чтобы вы уничтожили ее.

Нельсон колеблется или делает вид, что колеблется, и поворачивается к Эмме. И эта женщина без роду и племени, бывшая танцовщица, бывшая игрушка гостей Ап-Парка, получает право на место в истории, сказав всего несколько слов:

– Я знаю, вы не найдете покоя, пока не разобьете этот объединенный флот. Нельсон, без промедления отправляйтесь в Кадис, хотя мы будем оплакивать ваше отсутствие. Вы одержите славную победу!

Перед отплытием из Портсмута Нельсон пишет ей: «Отважная, отважная Эмма! Если исчезнут Эммы, то не будет и Нельсонов!»

Наиболее полное описание Трафальгарской битвы сделано (в 1907 году) полковником Дебриером. Но о гении Нельсона можно рассказать в нескольких словах. В те времена эскадры во время боя обычно проходили бортами друг к другу и вели огонь из всех пушек одного борта. Нельсон решил сосредоточить сначала удар на пятом или шестом корабле вражеского строя, уничтожить его, расчленив тем самым боевой порядок противника, и затем уже расправиться с остальными судами.

21 октября 1805 года его маневр удался и франко-испанский строй оказался разорванным. В момент, когда «Виктори» очутилась вблизи французского корабля «Редутабль», Нельсон расхаживал по мостику. Он остановился, чтобы отдать приказ убрать в безопасное место портрет леди Гамильтон, висевший в каюте. И вдруг упал, успев сказать капитану адмиральского корабля:

– На этот раз, Харди, они убили меня!

– Надеюсь, что нет, сэр!

Он умер три часа спустя. Последние слова, которые он сказал бортовому священнику Скотту, были следующие:

– Я завещаю леди Гамильтон и мою дочь Горацию родине.

Какие исторические слова произнес бы Наполеон, если бы, как Нельсон при Трафальгаре, нашел славную смерть во время французской кампании (январь – март 1814 года)? Зачем гадать? Его судьба драматически совершенна, и ни одному писателю не удалось бы придумать ничего лучшего, а тем более тех отчаянных положений, в которых бывал Наполеон.

После горечи поражения и унижений этот человек, столь ревностно оберегавший свою славу, снова встречается со Средиземным морем. Это произошло 27 апреля 1814 года. Он пережил страшные часы. Вступление союзников в Париж, предательство толпы, русские офицеры, которые из окон Тюильри бросают прохожим серебряные монеты, чтобы те кричали: «Да здравствуют Бурбоны!» («Они с жадностью дрались за них, катаясь по земле и вызывая смех иностранных офицеров»), отречение, попытка самоубийства; трагическое утешение во время прощания в Фонтенбло и град оскорблений, павших на голову изгнанника, начиная с Монтелимара на севере Прованса («Он убил наших сыновей, племянников и многих молодых людей! Смерть ему!»), ряд переодеваний (даже в форму австрийского офицера), чтобы скрыться от народного гнева…

Сен-Рафаэль. Наконец-то благожелательное Средиземное море. Когда он поднимается на борт английского фрегата «Андонтед» («Неустрашимый»), который отвезет его на остров Эльба, в его новое крохотное королевство, императору салютуют пушки – двадцать один залп.

Поднявшись на борт, Наполеон снимает треуголку и приветствует офицеров. Капитан Томас Ашер сопровождает его в каюту. «Он улыбнулся, когда я сказал, что у меня нет лучшего помещения, и ответил, что все очень удобно и в высшей степени подходит для сна». В момент отплытия фрегата Наполеон стоял на палубе и смотрел на исчезающий берег; к этому берегу он приставал, вернувшись из Египта пятнадцать лет назад. Его историческая эпопея продолжалась сто восемьдесят месяцев.

В четыре часа утра Наполеон встал и выпил чашку чрезвычайно крепкого кофе. В семь часов поднялся на палубу. Во время завтрака он сидит во главе стола. Вместе с ним завтракают генералы Бертран и Друо, австрийский генерал Коллер и капитан судна. Он не страдает от качки, даже когда днем поднимается сильное волнение. Он читает, гуляет по палубе, наблюдает за работой матросов, расспрашивает их, как в былые времена:

– Вашим матросам дают какао и сахар. Так всегда было?

– Нет, сир. Но ваша континентальная блокада препятствовала продаже наших товаров, поэтому мы решили кормить ими матросов.

«Наполеона восхищала четкая служба на борту судна и взаимное уважение офицеров разных чинов. Он считал такое уважение основой хорошей дисциплины и не удивлялся строгости офицеров при любом упущении».

– Я тщетно пытался ввести подобные порядки во французском флоте. Но мои капитаны и их экипажи оказались слишком упрямыми.

Наполеону хотелось побывать в Аяччо, и он сообщил о своем желании капитану Ашеру. «Я объяснил ему, что город лежит в стороне от нашего пути. Он предложил остановиться в Кальви, который хорошо знал, указывал глубину вод и другие особенности порта. Он был бы превосходным лоцманом, доведись нам зайти в этот порт».

Ничто не ускользает от его взгляда на борту судна, он чуть ли не готов взять на себя командование.

– Вы поставили все паруса?

– Нет, только те, что необходимы.

– Когда вы преследуете вражеский фрегат, вы поднимаете дополнительные паруса?

Наполеон обратил внимание, что не поставлена бизань.

– При преследовании врага я бы поднял этот парус, – ответил капитан.

– Если он полезен, его можно поднять и сейчас.

Несокрушимые жизненные силы! Побежденный, оскорбленный человек опять смотрит в будущее, хотя это невеселое будущее. Он стоит на палубе с подзорной трубой в руке и разглядывает побережье своего нового королевства. Через сколько часов они войдут в порт?

Они прибывают на место ночью, но надо соблюсти формальности по передаче власти, да и прием не подготовлен. Наполеон отправил Друо на сушу, а сам с раннего утра расхаживал по палубе и расспрашивал капитана порта, явившегося на борт: каковы здесь глубины, какие корабли причаливают к берегу, в каком состоянии фортификационные сооружения и сколько в них размещено солдат? В восемь часов нетерпеливый император требует лодку:

– Хочу осмотреть другой берег бухты. Капитан, вы будете меня сопровождать.

Вернувшись на борт к завтраку, Наполеон требует перо и бумагу.

– Вот флаг, который я выбрал для Эльбы.

Белое полотнище с красной полосой по диагонали; на полосе – три золотые пчелы империи: по условиям отречения Наполеон сохраняет императорский титул. Наступило 4 мая 1814 года.

Июнь 1814 года. Писарь лондонской долговой тюрьмы Кингс-Бенч объясняет стоящей перед ним заключенной, старой, грузной женщине с отсутствующим выражением лица:

– Мистер Смит заплатил позавчера ваши долги, за которые вас заключили в тюрьму. Вас отпустят на свободу через час. Главная надзирательница вернет вам вашу одежду. Распишитесь вот здесь, и вы свободны.

Женщина склоняется над столом и расписывается: «Эмма Гамильтон».

«Завещаю леди Гамильтон и мою дочь Горацию родине». Англия отказалась от этого наследства. Высшее британское общество единодушно решило игнорировать женщину, которая скандально афишировала свою связь со славным адмиралом. После смерти Нельсона она тратила деньги не считая. Пенсия помогла бы ей избежать нищеты. Священник Уильям Нельсон, брат адмирала, мелкий провинциальный викарий, унаследовал титул графа Нельсона Трафальгарского и получил 120 000 фунтов стерлингов, «которые позволят ему занять подобающее место в обществе». Но ничего не оставлено женщине, о которой Нельсон сказал: «Если исчезнут Эммы, то не будет и Нельсонов». Она наказана за то, что нарушила правила приличия. Эмме еще нет пятидесяти, но выглядит она на все шестьдесят. «Вскоре, – пишет ее дочь Горация, – характер матери испортился, она пристрастилась к спиртному». У Горации черствое сердце, она всегда отвергала отцовство Нельсона, но признает, что даже в минуты жестокой нищеты Эмма не тронула ни пенни из небольшой ренты, оставленной адмиралом на воспитание дочери. Горация вышла замуж за пастора и умерла в 1881 году в возрасте восьмидесяти лет.

«Дорогая Эмма, я вытащил вас из Кингс-Бенч, но вам нельзя оставаться в Англии. Вас преследуют и другие кредиторы, они могут снова бросить вас в тюрьму».

Эти слова произнес ее последний щедрый друг – Смит. И женщина, которую обожествлял Нельсон, вынуждена бежать из спасенной им Англии. Бесстрастная история написала последние строки ее необычной судьбы. Эмма с дочерью живут в Кале – вначале в скромном отеле, затем в дешевом семейном пансионе и наконец в лачуге на Французской улице. Там в середине января 1815 года, в возрасте пятидесяти лет, и скончалась Эмма Гамильтон. Перед смертью ее исповедовал католический священник, а похороны состоялись на кладбище Кале. Некогда она выразила желание быть похороненной между мужем и Нельсоном в соборе Святого Павла в Лондоне. Несбыточная мечта. Но разве не напоминает вся ее жизнь несбыточный сон?

18 февраля 1815 года, ровно через месяц после смерти Эммы Гамильтон, Наполеон, изгнанник на Эльбе, объявляет Друо о своем решении, которое снова потрясет Европу:

– Франция требует моего возвращения. Через несколько дней я покину остров – нация призывает меня!

Несколькими днями раньше он намекнул о своем намерении в разговоре с Понсом де л’Эро, начальником шахт острова.

– Сир, – ответил Понс, – возвращение вашего величества во Францию может вызвать гражданскую, а может быть, и европейскую войну.

– Ни того ни другого не случится.

Наполеон принимал решение не самолично. Преданные ему люди писали, являлись к нему: «Бурбоны непопулярны, их ненавидят…» Кроме того, император знает о заговоре: на Венском конгрессе[33] предложено отнять у него остров Эльба и отправить в ссылку подальше от Европы. Но забудем об истории империи, вернемся к человеку, который сорок шесть лет назад родился на одном из островов Средиземного моря, а теперь стал пленником на другом острове этого моря.

16 февраля Наполеон начал отдавать первые приказы, касающиеся бегства. Друо приказано отремонтировать бриг «Энконстан», погрузить на него пушки, ружья, патроны; казначею Пейрюссу – отправить на борт сундуки с золотом и книгами и т. д. Эти приказы отданы тайно, никто не знает, что поручено другому. Император хитрит, чтобы скрыть свои истинные намерения. Затем предосторожностей становится все меньше, а через несколько дней подготовка уже носит чуть ли не открытый характер.

Разве Наполеон не находится под наблюдением? Конечно находится. Союзники поручили негласный надзор английскому полковнику Кемпбеллу. Сухой, дисциплинированный и флегматичный человек имеет лишь одну слабость – он любит женщин. Кемпбелл увлечен очаровательной итальянской графиней Мимачи и часто отправляется на материк на предоставленном ему фрегате «Партридж». С 14 февраля 1815 года Кемпбелл развлекается в Ливорно.

В воскресенье, 24 февраля, приготовления к бегству ведутся настолько неприкрыто, что все население острова знает об отъезде императора. В порту собралась флотилия из самых разнообразных судов: бриг «Энконстан» (двухмачтовое судно с квадратными парусами, 400–500 регистровых тонн); эсперонада «Каролина» (небольшой мальтийский парусник для каботажного плавания типа тартаны, 30 регистровых тонн); две шебеки – «Этуаль» и «Сен-Жозеф»; полакра «Сент-Эспри» (квадратные паруса, 190 регистровых тонн). Армия – тысяча человек и польские уланы с лошадьми – покидает казармы и грузится на суда.

В семь часов вечера уже темно, город освещен фонарями с цветными стеклами. Появляется Наполеон в костюме охотника. Он едет в открытом экипаже в порт под приветственные крики толпы. Когда он выходит из экипажа, восторженная толпа на руках доносит его до «Каролины», которая должна доставить его на «Энконстан».

«Жители Эльбы, благодарю вас за любовь и преданность. Вы были добры ко мне…»

Ему целуют руки. Он с трудом высвобождается из объятий. От этого человека исходит необыкновенная притягательная сила. Поражает удивительное непостоянство толпы: годом раньше эти люди были горячими сторонниками Бурбонов.

С брига «Энконстан» доносится пушечный залп – сигнал к отплытию. Все суда получили один приказ: «Взять курс на Гольф-Жуан, двигаясь как можно дальше от берегов Италии и Корсики. Идти сначала на северо-северо-запад до широты острова Горгона, затем лечь курсом на запад».

Прекрасная погода, спокойное море, благоприятный, но слишком слабый юго-восточный ветер. Всю ночь и весь следующий день флотилия плывет с ужасающей медлительностью. Все решилось 27 февраля.

Первая встреча: далеко на востоке показался «Партридж». Кемпбелл, предупрежденный шпионом, поспешно покинул объятия возлюбленной. Солнце только-только взошло над горизонтом. «Партридж» движется медленно, меняя галсы, чтобы быстрее оказаться на юге. Наблюдатели «Партриджа» менее внимательны, чем наблюдатели на «Энконстане». Они ничего не заметили.

«Надо во что бы то ни стало ускорить ход», – приказывает Наполеон.

«Энконстан» избавляется от двух шлюпок, которые тянул на буксире, однако скорости почти не прибавилось: по-прежнему дует слабый ветер. Тянутся часы. Все молчат. К вечеру наблюдатель брига замечает два фрегата, идущих на юг по левому борту. Позже выясняется, что то были королевские суда «Флер-де-Лис» и «Мельпомена». Солнце стоит над самым горизонтом. С фрегатов их не заметили.

Третья встреча носит водевильный характер. Почти на широте острова Горгона прямо к «Энконстану» направляется парусник под французским флагом. Наполеон приказывает гренадерам лечь на палубу, чтобы их не заметили с приближающегося судна. Будет ли бой? Парусник приближается; один из офицеров говорит:

– Это «Зефир». Я знаю его капитана. Его зовут Андрье.

«Зефир» медленно проплывает рядом с бригом.

– Куда направляетесь? – спрашивает его капитан. Голос разносится над спокойным морем.

Наполеон, спрятавшись позади лейтенанта Тайада, подсказывает: «Скажите, мы идем в Ливорно».

– В Ливорно. А вы?

– В Геную. Как чувствует себя император?

– Превосходно.

Гренадеров никто не видел. «Зефир» удаляется. Когда он исчезает из виду, капитан «Энконстана» приказывает взять курс на запад, на Францию.

Море спокойно. Звездное небо. Ветер чуть усилился, а ночью еще посвежел. 28 февраля на заре новая тревога: в западной части горизонта появляется парус. Он растет – «Энконстан» движется навстречу ему. Стоит ли менять курс, терять время, рисковать? Капитан разглядывает судно в подзорную трубу:

– По меньшей мере шестьдесят пушек. Но он идет на юг.

Парусник величественно удаляется к югу. Море спокойно и пустынно, ветер наполняет паруса флотилии. Наполеон указывает на сияющее голубое небо:

– Взошло солнце Аустерлица!

Последний подарок Средиземного моря, ни разу не предавшего своего сына. Теперь, вдали от него, Орел полетит навстречу своей мрачной судьбе…

Глава седьмая. Лессепс Великолепный

Однажды, весенним утром 1833 года, вице-консул Франции в Александрии, сидя за своим столом, внимательно слушал посетителя, человека лет тридцати пяти с открытым и умным лицом. Правда, одет тот был необычно – морская тужурка, открытая рубашка, узкие длинные брюки, свисающий до колен шелковый шарф. На тужурке вышито крупными буквами: «LE PERE» («Отец»).

– Примите его, если желаете, – сказал перед тем генеральный консул своему заместителю. – Я листал его дело. Сумасшедший. Недавно выпущен из тюрьмы. Я распоряжусь, чтобы его немедленно выслали.

Посетителя звали Проспер Анфантен. Он был последователем графа Сен-Симона, философа и экономиста, создателя учения о некой разновидности социализма с высокоразвитой иерархией. Ну а сам Проспер Анфантен оказал влияние на столь блестящие умы, как Бланки, Мишель Шевалье, Леон Галеви, братья Перейра.

Пророческие наклонности не помешали этому последователю Сен-Симона быть землевладельцем, начальником порта, потом основателем и директором (1845 год) Лионской компании железных дорог.

В 1833 году он вышел из тюрьмы, куда попал за оскорбление нравственности, ибо последователи созданной им религии проповедовали свободную любовь. Однажды во сне он услышал голос, который велел ему отправиться в Египет: «В этой стране ты найдешь себе супругу, которая станет матерью твоей религии и с которой ты родишь мессию». Его сопровождало десятка три последователей, столь же странно одетых и вызывавших такое же любопытство, как и их предводитель.

Теперь он объяснял вице-консулу, что его пресловутый сон – он только что понял это – следовало толковать следующим образом:

– Моя миссия состоит в том, чтобы сделать из Средиземного моря свадебное ложе для брака Запада и Востока. Этот брак вступит в силу после прорытия канала через Суэцкий перешеек.

У Проспера Анфантена были предшественники. Четыре тысячи лет назад фараон Сенусерт I велел прорыть пресноводный канал из точки, где ныне расположен Каир, до Красного моря. Канал существовал и 500 лет спустя – царица Хатшепсут использовала его при отправке экспедиции в Пунт (ныне Эритрея). Затем его занесло песком. Заново канал отрыли при фараоне Нехо (600 год до нашей эры). Согласно Геродоту, на работах было занято 100 000 землекопов. Канал регулярно засыпало песками, но его снова и снова отрывали. Это продолжалось до 776 года, когда один из халифов велел закрыть его из соображений военной безопасности. Напомним, что канал связывал Красное море с Нилом, не со Средиземным морем.

Проспер Анфантен плохо знал дела фараонов, но детально ознакомился со сравнительно недавними проектами и изысканиями, относящимися к прокладке канала через перешеек, в частности с памятной запиской Лейбница (переданной Людовику XIV) и предложениями коммерсанта Луи де Ложье и консула Мюра. Вице-консул Франции в Александрии слушал гостя тем более внимательно, что был знаком с содержанием многих документов, в том числе и с докладом, составленным в 1798 году по приказу Бонапарта одним из инженеров его экспедиции – по странному совпадению, он носил то же имя, которое значилось на тужурке Проспера Анфантена: Ле Пер. Вице-консула, двадцативосьмилетнего, атлетически сложенного человека, с энергичным взглядом и ухоженными усами, звали Фердинанд де Лессепс.

Когда я был ребенком, имя Лессепса занимало почетное место в школьных учебниках чуть ли не наравне с именем Пастера. Тем самым в какой-то мере исправлялась вопиющая несправедливость, допущенная по отношению к этому человеку: осуждение (пять лет тюрьмы и 3000 франков штрафа) Фердинанда де Лессепса и его сына Шарля из-за «панамского скандала». Кстати, кассационный суд отменил приговор. Ни отец, ни сын не извлекли ни гроша из лопнувшего предприятия. К счастью, «отец Суэцкого канала», которому на момент вынесения приговора было восемьдесят пять лет, о нем не узнал, поскольку незадолго до этого с ним случился удар.

Вся жизнь Лессепса может служить примером бескорыстия, веры в идеал и исключительных деловых качеств – редкое сочетание, которое почти автоматически создает человеку максимум врагов.

Фердинанд де Лессепс поступил на дипломатическую службу, идя по стопам отца, графа Матье де Лессепса, который сделал блестящую карьеру при Наполеоне и близко сдружился с Мехметом Али, вице-королем Египта. Во время консульской службы в Лисабоне Фердинанда де Лессепса представили графине де Монтихо, матери очаровательной девочки по имени Евгения. После смерти отца (1832 год) Фердинанд испытал острую горечь утраты, которую с ним разделил Мехмет Али: «Я хочу, чтобы вы стали такими же друзьями с моим сыном, какими были мы с вашим отцом».

Сын Мехмета Али, Мехмет Саид, страдал ожирением, и вице-король заставлял его бороться с этим недугом с помощью физических упражнений и сурового режима питания. Фердинанд, у которого Саид частенько бывал, занимался с ним фехтованием и тайком подкармливал макаронами – любимым, но запретным блюдом.

Лессепс заинтересовался проектами по прорытию канала через перешеек совершенно случайно. Когда он прибыл в Египет, на судне был объявлен карантин по случаю холеры, и ему пришлось заполнять вынужденное безделье чтением книг, которые в изобилии присылал французский генеральный консул в Александрии. Тогда-то он и решил непременно реализовать этот проект. Встреча с Проспером Анфантеном, состоявшаяся год спустя, укрепила его решимость. А незадачливый сенсимонист вернулся во Францию.

Лессепс составил памятную записку с наброском проекта. Но кому ее вручить? Вице-королю Мехмету Али? Этот властный бородач внушал молодому прожектеру робость, хотя был известен своими современными взглядами реформатора и «проевропейца». Он улучшил ирригационную сеть Нижнего Египта, прорыв канал от Нила до Александрии. На работы согнали 60 000 феллахов. Условия труда в пустыне были тяжелыми, не хватало пищи и жилья. В результате 15 000 рабочих умерло. Лессепс решил вести дело по-иному.

Получив место консула в Каире, он был вынужден на несколько лет забыть о своем проекте, в частности из-за эпидемии холеры: Фердинанд сам занимался больными, к которым боялись подойти даже врачи. К счастью, никто, кроме медиков, не затаил на него зла. Египтяне превозносили его. Лессепса наградили орденом Почетного легиона. Во время отпуска он влюбился в дочь старого друга семьи и вскоре женился на ней. В последующие годы он занимает различные дипломатические посты в Александрии, Роттердаме, Малаге, Барселоне, Риме, где правительство Луи-Наполеона поручает ему невыполнимую миссию – добиться примирения папы с Римской республикой[34]. Он терпит полный провал и оказывается козлом отпущения. Лессепс уходит в отставку и переезжает в имение тещи, в Берри. Несчастья преследуют его: один из трех его сыновей умирает в Барселоне, другой сын, Шарль, подхватывает в лицее скарлатину и заражает всю семью. Его жена умирает, оставив сорокавосьмилетнего Фердинанда безутешным вдовцом. Чтобы как-то отвлечься от невзгод, Фердинанд возвращается к проекту своей молодости – каналу. И тут новый удар судьбы лишает его благоприятных условий для реализации замысла.

В 1849 году умирает восьмидесятилетний вице-король Египта Мехмет Али, отец восьмидесяти четырех детей. Но у египтян, как богатых, так и бедных, огромная рождаемость уравновешивается огромной смертностью – из восьмидесяти четырех отпрысков Мехмета Али в живых осталось всего четверо. И среди них только один сын. Один из внуков, тридцатишестилетний Аббас, старше этого сына, и, согласно новым законам о наследовании по старшинству, он и становится новым вице-королем. Ксенофоб и реакционер, он первым делом закрывает школы и больницы.

Не без тревоги Фердинанд де Лессепс издали следит за действиями нового монарха, но девиз любого делового человека – «попытка не пытка». Провал. «Ну что же, подождем». К счастью, судьба вознаграждает не только энергичных, но и терпеливых. Год спустя Лессепс получает ошеломительную весть: Аббас убит гвардейцами. Корона вице-короля перешла к тридцатидвухлетнему Мехмету Саиду, другу юности.

Раннее утро, но представители дипломатического корпуса в парадной одежде уже собрались в большой зале приемов каирского дворца. Накануне они с удивлением прочитали и перечитали приглашение: «Вице-король желает объявить великую новость». Почему утром? Что за новость? Может, просто фарс? Саид обожает фарсы.

Разодетые глашатаи возвещают его выход. Появляется Саид-паша. Его наряд расшит драгоценными камнями и золотом. Он без улыбки входит в залу. Бородатый, величественный из-за своей тучности. Держа левую руку на рукояти великолепной короткой сабли, Саид подходит к трону и после короткого приветствия произносит несколько слов на французском языке, языке дипломатов и культурных египтян того времени. Он «решил провести через Суэцкий перешеек морской канал, поручив своему преданному высокородному и высокопоставленному другу, графу Фердинанду де Лессепсу, организовать акционерную компанию, капиталы которой составят взносы всех держав».

Присутствующие бросают взгляд на вдруг побледневшего генерального консула Великобритании. Лицо дипломата белеет словно мел, когда вице-король дружески приглашает Лессепса дать дополнительные разъяснения.

Если вы держали в руках один из довоенных атласов с маршрутами морских путей, вы, конечно, обратили внимание, что множество пунктирных линий из Атлантики сходится в Гибралтаре, плотным пучком пересекает Средиземное море, достигает Порт-Саида, а затем выходит у Суэца: Лондон – Калькутта, Ливерпуль – Рангун, Лондон – Шанхай, Ливерпуль – Брисбен – Мельбурн, Лондон – Иокагама и т. д. Вы увидите и французские линии, к примеру Марсель – Сидней – Нумеа (новая Каледония), Марсель – Мадагаскар, но английских линий куда больше. И в этом нет ничего удивительного: в XIX и в начале XX века каждое третье судно ходило под британским флагом.

Ни одна страна в мире не получила от Суэцкого канала столько выгод, как Англия. Четверть тоннажа, прошедшего по этому водному пути, принадлежит Англии. «Суэц – ключ к дороге на Индию». Британское правительство не ведало покоя, пока не заполучило сей ключ себе в карман. Премьер-министр Дизраэли и королева Виктория приветствовали эту стратегическую победу как великое достижение англичан. Однако у Фердинанда де Лессепса, пока шло сооружение канала, не было более решительного и упрямого противника, чем британское правительство. Оно не переставало распространять слухи, что Лессепс – «французский агент», который преследовал лишь одну цель – покончить с британским влиянием в Египте и на Ближнем Востоке. Лессепса выставляли авантюристом и мошенником, собирающимся нажить состояние за счет уважаемых английских капиталистов. Его предприятие называли химерой, невыполнимой затеей, обреченной на провал по тысяче причин, и продолжали бороться с ним всеми средствами. Так поступали государственные деятели одной из самых могущественных тогда наций мира.

Предлогом для открытия враждебных действий оказалась якобы защита интересов египетских железных дорог. Англичанин Стефенсон открыл железнодорожную линию Александрия – Каир. Его соотечественник Вэгхорн организовал сообщение между Каиром и Суэцем, но не по железной дороге. Путешественников пересаживали в конные экипажи, которые пересекали пустыню со скоростью шесть километров в час. Люди и животные страдали от жажды, и, кроме того, существовала постоянная опасность нападений бедуинов. Для устранения неудобств такого путешествия, по мнению Вэгхорна, железную дорогу Александрия – Каир следовало продолжить до Суэца, и он уже обратился к английскому парламенту за разрешением начать работы. Проект Лессепса стал препятствием на пути его замысла.

Титул вице-короля означал, что Египет не был полностью суверенной страной. Любое важное решение вице-короля должно было утверждаться турецким правительством, или Высокой Портой, как говорили тогда в европейских канцеляриях. Лессепс знал, что никакие работы и ходатайства о финансовой поддержке проекта немыслимы, пока султан не ратифицирует концессию. Он также знал, что султан ничего не предпринимал без согласия британского правительства. Следовательно, предстояли встречи с султаном и английскими государственными деятелями.

Рассказ о демаршах Фердинанда де Лессепса в Лондоне и Стамбуле (тогда его еще называли Константинополь) занял бы целую книгу, которую, кстати, с юмором и горечью написал английский писатель Р. Ю. Б. Дафф. Лессепса принимают султан и великий визирь. Турки со вниманием относятся к другу вице-короля Египта; его помещают во дворце и окружают поистине восточной роскошью. Каждый день является высокопоставленный чиновник, чтобы осведомиться: не раздражают ли графа климат и пища, достаточно ли ему двенадцати слуг? Обратил ли он внимание, что из его окон открывается сказочный вид на залив Золотой Рог? Проект? Его с интересом и надлежащим рвением изучают в кабинетах Высокой Порты, а это значит, что никто в него и не заглядывает, поскольку великий визирь сказал:

– Предположим, что проект интересен и его реализуют. Тогда вице-король приобретет влияние. Кто знает, быть может, ему захочется добиться независимости Египта?

Лессепс встречается в Константинополе с лордом Стрэтфордом, послом Великобритании. Он знает, что посол – большой друг и наставник великого визиря. Англия тех времен располагала достаточными средствами, чтобы оказать любую поддержку.

Стрэтфорд – решительный противник канала по причине существования английского проекта железной дороги, а также из соображений высокой политики.

«Честолюбие вице-короля Египта может непомерно возрасти после выполнения проекта. А вдруг он объявит войну Турции? И выиграет ее? Россия окажет помощь султану, займет Константинополь, проливы, появится на Средиземном море. Будет нарушено равновесие между державами».

Холодный, как глыба льда, Стрэтфорд, разумеется, не излагал этих своих соображений «агенту французского правительства». Он произнес всего несколько слов:

– Ваши аргументы превосходны, но проект будет осуществлен не раньше чем через сто лет.

Лессепс вернулся в Каир, встретился со своим другом Саидом, который сгорал от нетерпения. Затем Фердинанд отправился в Лондон.

Недруги Лессепса называли его интриганом, поскольку ему всегда удавалось встретиться с влиятельными лицами. Но не следует забывать, что он не относился к разряду простых посетителей. Его прошлая консульская карьера помогала получать рекомендательные письма. Едва приехав в Лондон, он встречается сначала с министром иностранных дел лордом Кларендоном, затем с премьер-министром лордом Пальмерстоном, а это уже было своего рода подвигом. Пальмерстон, которому только что исполнился семьдесят один год, оказал ему столь же холодный прием, как и посол в Константинополе. По-видимому, он исходил из тех же соображений, когда противился идее создания канала. Он принял Лессепса с показной приветливостью, но заявил, что проект неосуществим, прежде всего из-за недостатка финансовых средств у Египта. На любое проявление настойчивости Пальмерстон отвечал вежливым отказом. Во время обеда Лессепс с удивлением узнал, что граф Персиньи, французский посол, полностью разделяет британскую точку зрения. Этот человек попал на дипломатическую службу с помощью интриг и надеялся, что хорошие манеры за столом позволят присутствующим забыть о его недавнем сержантском прошлом.

Но в такой стране, как Англия, государственные деятели – это еще не все. Реальная власть находится в руках банкиров, крупных промышленников, богатых купцов и журналистов. Лессепс добился встречи с ними, изложил им свой проект и сумел заинтересовать их.

– Нам нужно заключение экспертов о технической стороне дела.

Лессепс вернулся в Каир, рассказал о своих демаршах вице-королю. Тот ответил:

– Я оплачу расходы.

Прибыли эксперты, инженеры. Лессепс пригласил людей самых разных национальностей – четырех англичан, четырех французов, австрийца, голландца, русского, немца, испанца и итальянца. Вначале он вместе со своим сыном Шарлем и друзьями, супружеской четой Лафосс, организовал путешествие экспертов по Нилу. Саид не скупился. К каждой трапезе подавалось пять разных вин. Шампанское открывали по малейшему поводу. Инженеры не стали проводить изысканий и выразили свою уверенность в успехе, которую не отрезвило даже путешествие через пустыню на верблюдах. После двух дней «инспекции» эксперты подписали доклад, который начинался словами: «Работа не представляет особых трудностей, и успех несомненен».

Чем больше идеи опережают свое время и чем серьезнее последствия воплощения в жизнь какого-либо проекта, тем больше трудностей приходится преодолевать. Христофор Колумб изложил свой проект португальскому королю (как известно, проект Колумба не приняли) в 1484 году, а отплыл лишь 2 августа 1492 года, восемь лет спустя. Магеллан, проект которого отверг другой португальский король в 1516 году, покинул Санлукар-де-Баррамеда только три года спустя. Неудачные попытки Фердинанда де Лессепса можно сравнить со злоключениями великих первооткрывателей XV–XVI веков. Но упорство и настойчивость всегда побеждают.

Он снова в Англии. Всем и каждому он показывает восторженный отзыв экспертов. Банкиры и крупные промышленники согласны; однако, как известно, работы не могут начаться без одобрения Высокой Порты, а следовательно, английского правительства. Но Пальмерстон по-прежнему занимает упрямую и враждебную позицию. Даже восстание сипаев[35] (1857 год), когда более или менее информированные англичане говорили, что «войска могли бы прибыть в Индию быстрее, если бы существовал канал!», не сломило упрямства британского премьер-министра. Лессепс возвращается в Высокую Порту, тщетно пытается добиться разрешения на строительство, оттуда едет в Париж, встречается с Джеймсом Ротшильдом, «королем банкиров и банкиром королей»:

– Как только у меня будут деньги, противников проекта поубавится. Вы можете помочь мне, выпустив на рынок акции канала на двести миллионов франков.

– Согласен. Вы получите поддержку моих парижских, провинциальных и заграничных банков.

– Что вы требуете взамен?

– Пять процентов.

– Никогда. Я обращусь к широкой публике напрямую.

Маленькая контора на площади Вандом начинает продажу акций. Выпущено 400 000 акций по 500 франков каждая. 5 процентов дохода в год. Лессепс убедил своего друга Саида купить 64 000 акций. 31 035 французов купили в среднем по девять акций на человека. К сожалению, среди покупателей нет англичан, даже из числа сторонников Лессепса, в связи с резким обострением отношений между двумя странами: анархист Орсини, получивший в свое время убежище в Англии, бросил бомбу в экипаж французской императорской четы.

Хотя проданы еще не все акции, Лессепс делает следующий шаг. В феврале 1859 года он подписывает с одним французским предпринимателем контракт о начале работ.

А Высокая Порта? Приходится идти на хитрость. Дальнейшее развитие событий подтвердило справедливость подобных действий. Лессепс пишет великому визирю: «Не думайте, что я хочу начать сооружение канала. Речь идет лишь о служебном канале для доставки оборудования и рабочей силы. Настоящий канал будет начат лишь после султанского фирмана». Но трасса так называемого служебного канала совпадает с начальным отрезком трассы настоящего канала. И 25 апреля Лессепс торжественно наносит первый удар киркой по песчаной почве пустыни вблизи Порт-Саида.

Через пятнадцать дней все останавливается. Великий визирь султана довел до сведения вице-короля, что разъяснения Лессепса по поводу «служебного канала» неудовлетворительны, и испуганный Саид отдает приказ приостановить работы.

Одно из качеств делового человека, стремящегося к поставленной цели, – умение поддерживать связи, как необходимые, так и те, которые могут стать таковыми. Фердинанд де Лессепс не прерывал контакта с графиней Монтихо, которой его представили в Лисабоне в его бытность консулом. Он посылал поздравления ее дочери, ставшей французской императрицей. И графиня добилась для него аудиенции у Наполеона III.

Император не мешкая приступил к делу:

– Господин Лессепс, почему столько людей противится вашему предприятию?

– Сир, видимо, все полагают, что ваше величество не намерено нас поддерживать.

Скрытый в словах Лессепса упрек подействовал. Задетый Наполеон III оказал помощь Лессепсу, прежде всего заменив генерального консула Франции в Каире, враждебно относившегося к идее канала, и приказав послу в Константинополе оказывать Лессепсу содействие. Хотя препятствия еще оставались, но горизонт несколько расчистился. Османское правительство разрешило начать «подготовительные работы».

На перешейке, где должен был пройти канал, жили лишь кочевые племена бедуинов. Где найти в Египте рабочих? На нильских берегах. Но феллахи, волшебники-земледельцы этой узкой плодородной полоски земли, вовсе не хотели работать в пустыне. Как заставить их? Ввести поденную работу.

Во времена фараонов поденщины не было, поскольку существовало рабство. Поденная работа оказалась в Египте нововведением – обязательная работа становилась оплачиваемой. Тарифные ставки были до смешного низкими, но разве в Европе, переживавшей период бурной индустриализации, рабочим платили больше?

Когда Лессепс приступил к подготовительным работам, он попросил Саида направить для рытья канала рабочих, но вице-король, побаивавшийся Турции, отказался. Он согласился на это лишь тогда, когда под давлением Наполеона III Высокая Порта начала уступать. На стройку прибыло сначала 2500, затем 12 000, потом 15 000 рабочих.

Хотя во многих серьезных энциклопедиях и словарях утверждается обратное, рабочим все-таки платили. Как мы уже говорили, мало – всего два с половиной пиастра (около пятидесяти сантимов) в день. Англичане платили по два пиастра в день рабочим, занятым на строительстве египетских железных дорог. Не будем идеализировать условия жизни феллахов, работавших на канале. Копать, перетаскивать землю и камни в пустыне – тяжкий труд. Но не стоит и полностью доверять словам врагов Лессепса.

Остались фотографии, на которых люди с лопатами и кирками, люди, толкающие вагонетки по рельсам; машины. Правда, первые два года машин не было, но затем они появились. Ежедневная норма земляных работ, назначенная Лессепсом, не превышала кубического метра на человека – не столь уж непосильная задача даже для слабых мускулов феллахов. На строительстве канала работали не только поденщики, но и добровольцы.

Рабочие спали в палатках – это было вполне обычное дело на Востоке. По вечерам в лагере раздавалась музыка и начинались пляски. Опасаясь холеры, Лессепс установил суровые правила гигиены. Когда он узнал, что члены палаты общин в своих докладах описывали стройку как ад, он отправил в британское Министерство иностранных дел письмо, где подробно описал условия труда женщин и детей в шахтах и на заводах Великобритании, а также указал на уровень смертности в английской колонии – Индии. Для сравнения он приводил соответствующие цифры, относящиеся к его персоналу: среди европейцев смертность была вдвое ниже, чем во Франции, а среди египетских рабочих одна смерть приходилась на 5000 человек – это было куда ниже, чем в среднем по Египту.

В задачу этой книги не входит детальное описание строительства канала. Рабочие дни походили один на другой, меняется лишь погода. Каждое время года приносит свои особенности – сначала стоит удушающая жара, затем она спадает, а ночи бывают даже холодными. День и ночь через пустыню идут караваны с припасами. Самый тяжелый груз – вода. Воды нужно много, и доставляют ее в бочках. Лессепс решает продлить канал, идущий от Каира до озера Тимсах около Исмаилии. По нему на стройку начинает поступать пресная нильская вода. В то же время «служебный канал» с морской водой, начатый в Порт-Саиде, постепенно расширяется, приобретает очертания, становится (хотя фирман еще не подписан) морским каналом.

Самые многочисленные машины – паровые драги, которые вычерпывают озерный ил. Запахи угольного дыма и испарений плывут над пустыней.

Лессепс совершает важнейшую сделку – он убеждает вице-короля продать компании 10 000 гектаров земли вдоль канала с пресной водой:

– Я проведу их ирригацию. Бедуины осядут и займутся земледелием и скотоводством.

Расчет оказался верным. Явилось немало добровольцев. Они занимаются либо ирригацией, либо рытьем морского канала при условии, что получат клочок плодородной земли. Эти 10 000 гектаров обводненных земель затем перепроданы Египту за 10 миллионов золотых франков. 18 января 1863 года в сорокалетнем возрасте умирает Саид. Положение резко ухудшается. Не для канала. Для Лессепса.

Все – наследник Саида, его племянник Исмаил, турки, англичане и даже французы, среди которых герцог Морни, незаконнорожденный брат Наполеона III, – вдруг осознают, что строительство канала близится к успешному завершению. Надо захватить компанию в свои руки и устранить Лессепса. Ради этого в Англии собран капитал в девять миллионов фунтов стерлингов.

Повод для отстранения Лессепса – поденная работа, которую он организовал с согласия Саида. В ней уже нет особой нужды, вполне хватает машин. Пора все свалить с больной головы на здоровую! Начинается злобная газетная кампания. А затем в дело вмешивается притаившийся враг – холера.

«Бацилла-запятая» (Кох выделит ее и даст ей название лишь в 1883 году) свирепствует в стране так, что любой более или менее состоятельный египтянин думает лишь о том, как бы поскорее покинуть Египет. Новые вице-король, министры и высокопоставленные чиновники – люди богатые, так же как и (увы!) множество врачей. Поэтому главная задача Лессепса – помешать рабочим (инженерно-технический состав не дрогнул) последовать примеру могущественных хозяев:

– Куда вы пойдете? Холера гуляет по Египту. А здесь вы получите медицинскую помощь.

И действительно, в Тель-эль-Кебире Лессепс с помощью француза-врача открывает медицинский центр, организует срочные курсы для санитаров. Он и сам ухаживает за больными.

Любой эпидемии приходит конец. В декабре, после окончания жаркого периода, холера идет на убыль, Лессепс облегченно вздыхает. Вскоре приходит весть, что у его любимого внука, живущего в Исмаилии вместе с родителями, начались приступы рвоты. Неутомимый дед садится на коня и всю ночь скачет через пустыню. Когда он добирается до кроватки ребенка, тот уже мертв. И Лессепс падает в обморок.

Нельзя терять надежду даже в самых тяжких испытаниях. В начале 1866 года международный заговор против Лессепса терпит провал благодаря решению Наполеона III подтвердить концессию, выданную девять лет назад Саидом. 2 мая 1866 года, когда две трети работы уже выполнено, султан наконец публикует официальный фирман, разрешающий строительство канала.

«На всех парах» – так можно сказать о завершении работ. Громадные по тем временам машины перебрасывают тонны песка, земли и камней. Они дымят днем, окружены красноватым сиянием ночью – строительство идет круглые сутки.

Впечатляющее зрелище, как и любая промышленная эпопея. Канал посещают известные лица – Тауфик, старший сын вице-короля Египта, Эдуард, принц Уэльский, старший сын королевы Виктории. Одной фразой он выносит приговор покойному премьер-министру:

– Лорд Пальмерстон проявил жалкую близорукость.

Затем появляется и вице-король Исмаил, само воплощение обходительности. Исмаил преисполняется гордости, когда 15 августа 1869 года узнает, что прокладка канала завершена. Воды Средиземного и Красного морей готовы слиться (в районе северной оконечности Горького озера). Их удерживают две плотины. Обращаясь к толпе, застывшей позади вице-короля, Лессепс произносит:

– Тридцать пять веков назад Моисей повелел водам Красного моря расступиться, и они повиновались ему. Сегодня государь Египта приказывает им вернуться, и они повинуются ему.

Исмаил взмахнул рукой. Шлюзы открылись. Воды Средиземного и Красного морей устремились навстречу друг другу. Работа завершена, осталось лишь кое-что доделать. Исмаил пользуется этой отсрочкой, чтобы посетить Европу и разослать тысячи приглашений на церемонию открытия канала. Ожидаются многочисленные гости, и Исмаилу хочется блеснуть восточной пышностью, чтобы оставить свое имя в веках.

– Хозяйкой церемонии может быть только императрица Евгения, – говорит Лессепс.

Исмаил согласен. Теперь он ищет дружбы с Францией, чтобы избавиться от турецкой опеки. Он уже получил титул хедива[36], а это намного лучше, чем звание вице-короля. Евгения прибыла в Александрию 19 октября на борту императорской яхты «Эгль» («Орел») за месяц до открытия канала.

Нил, пирамиды, памятники седой старины, которые еще Клеопатра показывала Цезарю и Марку Антонию. Императрица капризна и требовательна. Она как бы предчувствует, что Францию ждут великие несчастья, и хочет вкусить всех удовольствий. Лессепс, которого она с императорской фамильярностью зовет Фернандо, удовлетворяет и предупреждает любой ее каприз. Вокруг Евгении кружится рой элегантных офицеров. В ее свите находится и молодой египтолог, которому поручено толкование иероглифов, но его никто не слушает.

Гости хедива съезжаются в Каир и Александрию – высокие военные чины, дипломаты, знаменитости, в том числе писатели и драматурги – Теофиль Готье, Золя, Ибсен… Их тут же сортируют по рангам и размещают в разных отелях, больших и поменьше (но даже лучшие гостиницы плохи), возят на прогулки по Нилу. Никакой организации. Повсюду царит хаос. Гостей то теряют, то снова находят. Но голоса недовольных тонут в характерном гомоне Востока, волна официального энтузиазма захлестывает все.

Наконец между 13 и 16 ноября прибыли остальные именитые гости – австрийский император Франц-Иосиф, наследный принц прусского королевства, королевская чета из Голландии, послы Англии и России в Константинополе. Все суда первого каравана (восемьдесят, из них пятьдесят – военные) собрались в Порт-Саиде – в порту средиземноморской части канала.

При появлении на рейде яхты «Эгль», которая открывала парад судов, грянул пушечный салют. Для знатных гостей хедив Исмаил разбил на причалах городок, словно вышедший из сказок «Тысячи и одной ночи». Состоялась довольно странная «вселенская» католико-мусульманская месса: монсеньор Бауэр, посол Ватикана во Франции и духовник императрицы, благословил Фердинанда де Лессепса и его творение. Затем начались банкеты, приемы, фейерверки на судах и на берегу. Менее знатные гости обозревали Порт-Саид, где как грибы выросли злачные заведения.

– Катастрофа! Надо отложить открытие!

Человек, вызвавший Лессепса с торжественного обеда, был невероятно бледен. В канале обнаружили препятствие – острую скалу, которую, как это часто случается, не заметили во время промеров. А теперь она стала причиной поломки драги. Лессепс немедленно отправился на место:

– Нужен порох. Если скалу не удастся взорвать, я пущу себе пулю в лоб.

Скалу удалось взорвать. Потом в Исмаилии начался пожар, но его успели затушить. Затем село на мель лоцманское судно, но его вовремя стащили на глубину. Когда наконец со всеми бедами было покончено, Лессепс с улыбкой поднялся на борт императорской яхты, чтобы показать канал императрице.

Кортеж судов бросил якоря перед Исмаилией, и снова начались банкеты и фейерверки. Провели лошадиные бега в пустыне. Евгении захотелось прокатиться по пустыне на лошади, затем на верблюде. Для увеселения знатных гостей поблизости разбиты лагеря кочевников-бедуинов. Их одели в новые бурнусы, и они на корточках сидели на новых коврах с королевских складов, играя дамасским оружием, выданным им на время церемоний. Они бешено вращали глазами, стреляли в воздух, крутили саблями, затем предлагали гостям кофе, шербет, кальян. Уровень организации не всегда соответствовал канонам восточного гостеприимства. Иногда между двумя пирами нельзя было найти ни крошки съестного. Во время одного пышного приема, состоявшегося после довольно продолжительного поста, гости расхватали все угощение до того, как успели накрыть столы. Но все эти незначительные происшествия не могли омрачить общего ликования.

20 ноября путешествие закончилось в Суэце, где гостей уже ждали суда, чтобы проделать путь в обратном направлении. Три первых судна были английскими. Командующий Королевским флотом в Суэце послал в Лондон телеграмму: «Яхта императрицы и другие суда прибыли. Канал имеет успех. Милн». Через несколько часов Лессепс получил телеграмму с горячими поздравлениями. Она была подписана министром иностранных дел лордом Кларендоном.

24 ноября императрица Евгения отбыла во Францию. На следующий день состоялась свадьба шестидесятичетырехлетнего Лессепса с девушкой двадцати четырех лет. Во втором браке Лессепс имел двенадцать детей. Последний родился в день его восьмидесятилетия.

Канал стал самым известным водным путем в истории. Маневры, предпринятые Англией, чтобы обеспечить себе финансовый контроль над каналом, к морской истории не относятся и вкратце сводятся к следующему. К концу 1875 года хедив, погрязший в долгах, решил взять заем у французских банкиров, предложив им в качестве гарантии акции канала. Банкиры отказались. Мое невежество в финансовых делах не позволяет мне сказать, правы они были или нет. Как бы там ни было, премьер-министр Великобритании Дизраэли, узнав о переговорах, отправил телеграмму генеральному консулу в Египте, а барон Ротшильд в тот же день предложил четыре миллиона фунтов стерлингов. Хедив уступил свои акции.

– Англии еще никогда не удавалось совершить столь удачной сделки, – сказал генеральный консул, подписывая соглашение.

Он был прав. В период между 1875 годом и Второй мировой войной британское казначейство получило от канала более 50 миллионов фунтов стерлингов дохода. Французские акционеры тоже не жаловались. В течение долгих лет акции Суэцкого канала были превосходной гарантией от нищеты.

Константинопольская конвенция (1882 год) утвердила международный статус канала: как в военное, так и в мирное время он должен был оставаться открытым для любых торговых и военных судов всех стран. Сей утопический либерализм потерпел крах уже во время Первой мировой войны. Как только канал оказался под угрозой, англичане захватили Палестину, а в 1936 году по договору с Египтом получили военный контроль над этой водной артерией. Но контроль не распространялся на административные дела: в 1956 году в составе совета тридцати двух директоров было шестнадцать французов, девять англичан, пять египтян, голландец, американец и т. д.

О событиях последних трех десятилетий мы знаем из газет и журналов: национализация канала (26 июля 1956 года), израильская агрессия, в результате которой в 1967 году канал перестал функционировать.

Экономисты произнесли над ним нечто вроде надгробной речи:

«Водный путь, который казался жизненно важным для западного мира, превратился в границу между враждующими нациями – арабами и израильтянами. Все оборудование разрушено. Четырнадцать судов, принадлежащих девяти странам, гниют в Горьком озере, а песок пустыни все больше и больше заносит канал. Мир продолжает жить без него. Прошло время громадных пассажирских судов, а пассажирам самолетов наплевать на перешейки и пустыни. Торговые суда теперь огибают мыс Доброй Надежды и сжигают в своих топках гораздо больше нефти, но зато их владельцы перестали платить за проход по каналу в Суэце или Порт-Саиде. Закрытие канала заставило нефтяные компании приступить к строительству гигантских танкеров, эксплуатация которых обходится намного дешевле, чем эксплуатация маленьких судов. И каждый год между Средиземным и Красным морями прокладывают все больше нефтепроводов. Канал стал не нужен в момент своей смерти».

Однако фантастический взлет цен на нефть и все большее количество нефти, производимой эмиратами Персидского залива, заставили экономистов пересмотреть свои соображения по поводу канала. Он может снова стать рентабельным. Похоже, история этого узкого водного пути, с большими трудами пробитого Лессепсом, еще не окончена.

Глава восьмая. Балы и порох

В 1834 году названия Лазурный Берег еще не существовало и не было выражения «отправиться на Берег», поскольку никто туда не ездил. Люди еще не знали, что такое оплаченный отпуск. А богачи, которые могли себе позволить отдых, еще не раскусили всех прелестей этого района. Средиземноморское побережье жило торговлей и промышленностью, рыбной ловлей, разведением характерных для Прованса культур. Люди не имели большого достатка, жизнь была временами очень трудна. Единственными развлечениями были музыка и балы по случаю многочисленных старофранцузских праздников, празднование дней местных святых и крупные религиозные церемонии.

Дракон Тараск, чудовище провансальского фольклора, – вернее, его скульптурное изображение из дерева и ткани, – был традиционным участником праздника святой Марты в городах и деревнях; с середины поста начинались маскарады, серенады, кавалькады, балы. Высшей точки празднества достигали в Тулоне, где с 1 января до среды первой недели Великого поста проходили традиционные маскарады.

В канун поста моряки всех судов, стоящих в порту и на рейде, вешали на конце реи смешного, искусно изготовленного человечка. Его называли Карамантран. Затем всех Карамантранов свозили на сушу, моряки таскали их с собой, переходя из одной таверны в другую. В конце концов чучела сжигались при общем ликовании. Как и его величество Карнавал, Карамантран, будучи морским подобием Тараска, символизировал (хотя его веселые палачи и не подозревали об этом) некоего мифического старца, со смертью которого начиналась весна. Этот характерный для всех древних цивилизаций миф не умирает до сих пор. Я сам видел, как в тридцатых годах на тулонском рейде вешали Карамантрана. Ну а карнавал в Ницце приобрел свой нынешний вид в 1873 году.

С 1832 по 1834 год карнавалы в Тулоне праздновались с особой роскошью. Золото потекло в этот город рекой начиная с весны 1830 года, когда в Тулоне начался сбор карательного экспедиционного корпуса и подготовка его к отправке в Алжир. К отплытию готовилось 103 военных и 665 торговых судов. На них погрузили 2968 пушек, 63 000 солдат и 4000 лошадей. С собой везли все припасы и боевое снаряжение. С конца февраля по 25 мая в порту, арсенале, городе, его пригородах и окрестностях кипела жизнь, и торговцы с радостью подсчитывали доходы.

Кроме военных, живших на частных квартирах из-за отсутствия мест в казармах и лагерях, приехало множество посторонних лиц – просто зевак, а также разного рода поставщиков, торговцев, маклеров и публики, почуявшей возможность легкой наживы, – воров, мошенников и девиц легкого поведения. Началась невиданная инфляция, цены выросли в два-три раза, так же как и заработная плата. Народу еще прибавилось к моменту морского парада 4 мая 1830 года – красивейшее зрелище на красивейшем рейде. На празднестве присутствовал герцог Ангулемский – генералиссимус и великий адмирал Франции. Люди съезжались со всей округи. Отплытие эскадры состоялось 26 мая 1830 года.

Никто из наблюдавших за отплытием флота не предполагал, что присутствует на историческом событии: началось коренное изменение соотношения сил на Средиземном море. За один век промышленные нации Европы подчинили себе все мусульманские государства, лежащие на побережье Средиземного моря. Захват происходил непрерывно, и многие поколения европейцев едва замечали, какой размах приобрели события. Европа утвердила свое господство на северном побережье Африки. (Через несколько десятилетий борьба возобновится с новой силой.)

Перед отплытием из Тулона произошли важные события. Давным-давно покоренная и опустошенная турками Греция после ряда жестоко подавленных восстаний обрела независимость с помощью французского, английского и русского флотов, одержавших победу при Наварине (20 октября 1827 года) над турецкой эскадрой.

Французская армада пересекла море, высадила в Сиди-Ферруше десант, а через три недели (5 июля 1830 года) французы вошли в Алжир, освободив последних христианских рабов; бея выслали в Неаполь вместе с его женами и бриллиантами. Аналогичные события имели место в Оране и Беджае (Алжир). Остальные французские морские силы громили Тунис и Триполи. Султан, лишившийся флота в битве при Наварине, беспомощно наблюдал за развалом магрибских государств, покровителем которых он так долго считался. Колонизация, казалось, носила необратимый характер. Египет Мехмета Саида и Исмаила-паши стремился перенять западноевропейский образ жизни, а после перехода контроля над каналом в руки Англии стал практически английским протекторатом. Тунис превратился во французский протекторат в 1881 году. А Италия после войны с турками (1912 год) аннексировала часть Ливии и установила контроль над остальной частью страны.

Однако (многие ли знают об этом сегодня?) еще в 1900 году европейцы-рабы работали в поместьях и садах богатых мусульман в Мекнесе, Марракеше и других городах. Пассажирские суда спокойно проходили через пролив мимо Гибралтарской скалы, начиненной британскими пушками, но пираты из Сафи по-прежнему разбойничали в море: всю ночь до зари они рыскали в поисках мелких судов, похищали мужчин и женщин и продавали их на невольничьих рынках. Захватив Марокко, французы покончили со средиземноморским пиратством. Прежде всего Франция стремилась обеспечить безопасность оазисов, расположенных южнее Орана. Усмирив и захватив Алжир, завоеватели обрушились на марокканских берберов, постоянно переходивших границу. Колонизация Алжира и Марокко имеет долгую кровавую историю, о которой не однажды рассказывали в разных книгах.

Средиземное море стало европейским. Это была новая историческая реальность, казавшаяся многим французам естественной: ведь они еще на школьной скамье зазубривали названия «департаментов французского Алжира» с их главными городами и префектурами.

Уже давно затихли в городах средиземноморского побережья отзвуки карнавала 1834 года, когда в конце осени некий знатный англичанин, лорд Брум, явился в таможню Сен-Лоран-дю-Вара и заявил, что направляется в Ниццу. В Сен-Лоране (ныне город в департаменте Приморские Альпы) имелась таможня, потому что в 1814 году Ниццу передали Савойскому дому (Ницца вновь стала французской в 1860 году). Пьемонтские таможенники не разрешили лорду Бруму пересечь границу.

– Но почему?

– Во Франции свирепствует холера.

В 1832 году в Париже от холеры умерло 18 000 человек. Болезнь добралась до Марселя в декабре 1834 года, а до Тулона, где было зарегистрировано 2000 смертей, – в июне того же года. Я уже упоминал об эпидемиях холеры и чумы, свирепствовавших в Средиземноморском бассейне, да и во всей Европе, и не хотел бы повторяться. Лучше расскажу о непредвиденных последствиях закрытия пьемонтской границы в 1834 году.

Лорд Брум, выдающийся адвокат, юрист и политический деятель, ставший в 1810 году членом палаты лордов, был в свое время государственным министром при двух правительствах. Выйдя в почетную и заслуженную отставку в возрасте пятидесяти шести лет, он решил совершить путешествие на юг Франции. Его не очень напугала парижская холера 1832 года. И когда пьемонтские таможенники запретили ему проезд в Ниццу, он сказал: «Ну что же, проведу зиму в Каннах».

Ему там очень понравилось, холера 1834–1835 годов в Марселе и Тулоне его не затронула. Он выстроил себе в полюбившемся городке великолепный дом (1838 год). Отдыхая там, он писал своим английским друзьям такие восторженные письма о мягкости климата, красоте местности, милом характере жителей, что каждую зиму число англичан, отдыхавших в Каннах и его окрестностях, росло. Не стоит и говорить, что отдыхающие приносили существенный доход краю. Возможно, что и без пропаганды лорда Брума побережье с его благодатным климатом стало бы со временем притягательным как магнит, но так уж случилось, что именно он оказался пионером и благодаря ему первыми отдыхающими стали культурные и любящие природу люди. Лорду Бруму в Каннах поставлен памятник – он его заслужил.

Портовые грузчики долгое время удивлялись невиданному грузу, который доставляли английские суда в Канны. Это был газон. Он прибывал в рулонах, которые во время морского перехода приходилось постоянно смачивать. Газон предназначался для вилл богатых англичан.

– Здесь он не приживется!

Всем известна любовь англичан к газонам. Привезенный в Канны газон акклиматизировался и перенес зиму. До наступления южного лета, которое все (кроме местного населения) считали невыносимым, англичане уезжали к себе на остров, оставляя виллы под присмотром сторожей. И газон умирал. Но каждый год англичане снова привозили его на Французскую Ривьеру, как тогда называли это побережье. В 1887 году адвокат Стефан Льежар написал книгу о своих впечатлениях после путешествия по этому району и назвал ее «Лазурный Берег». Название понравилось и прижилось.

Румын Негреско начал карьеру с нижней ступени гостиничного дела. Он служил в Монте-Карло, Англии, Франции. Став в 1903 году директором ресторана при казино Ниццы, он как-то предложил одному из своих клиентов-друзей:

– Господин Даррак, Ницце не хватает роскошного отеля. Давайте построим его вместе!

Даррак производил автомобили. Он согласился и нашел компаньонов. Были созданы два общества с капиталом в два с половиной миллиона золотых франков – одно для строительства здания, второе для создания коммерческого фонда. Работы начались в 1910 году.

– Открытие состоится через два года, в первый день нового года, – объявил Негреско.

Крупнейшие газеты мира говорили об этом строительстве. В ноябре 1912 года они сообщили, что открытие задерживается на месяц. В кабинете Негреско раздался телефонный звонок. Это был американский промышленник, некто Герни:

– Несколько месяцев тому назад я заказал номер, чтобы встретить вместе с семьей Новый год в вашем отеле. Требую подтвердить мой заказ.

– Будет сделано, господин Герни.

Работы продолжались день и ночь, и единственный номер подготовили к назначенному сроку. Официальное открытие состоялось лишь через месяц.

Цены за проживание в отеле казались до смешного низкими американским миллионерам с мошной, набитой долларами. Один из соотечественников Герни купил под Ниццей виллу, больше похожую на замок, – некую смесь архитектурных стилей Средних веков и Ренессанса. Своих слуг он вызывал, стреляя из револьвера. Однажды он заявил: «Я люблю лунный свет и хочу любоваться им каждый вечер».

Электрики и инженеры немало потрудились, чтобы установить искусственную луну, которая вращалась вокруг замка. Он нанял сорок статистов, которые низко кланялись ему, когда он выходил из дома. Если миллионер отправлялся в ресторан, две дюжины статистов заранее занимали соседние столики и отвешивали ему столь же низкий поклон, когда он появлялся в зале.

К счастью, репутация Лазурного Берега создавалась не только богатыми англичанами, сливками европейского общества и консервными королями. С 1886 года в прибрежных водах на борту своей яхты «Бель-ами» («Милый друг») появился Ги де Мопассан. Яхта часто останавливалась в Каннах. Преуспевающий и богатый писатель продолжал создавать по две книги в год, несмотря на ужасные головные боли. Он жил в Шале-де-л’Изер на авеню Грасс в Каннах.

Позже побережье стал посещать Жан Лоррен (настоящее имя Поль Дюваль) – талантливый поэт, сказочник, романист, журналист, редактор отдела сплетен в «Журнале», декадент и эстет. А Кап-Мартен облюбовал юный, но уже признанный талант Жан Кокто.

Лазурный Берег стал основной темой в творчестве многих художников. В Эксе жил Сезанн, изредка наезжавший в Эстак. В Агэ рисовал Гийомен. В Жуан-ле-Пене недолго жил Клод Моне. В 1892 году в Сен-Тропе прибыл Поль Синьяк. Немалый подвиг, поскольку путешествие представляло большие трудности: в Тулоне пересадка с линии Париж – Лион – Средиземное море на узкоколейку Южно-Французской железной дороги до Ла-Фу, откуда в Сен-Тропе можно было добраться на небольшом суденышке.

В Сен-Тропе Поль Синьяк купил виллу «Ла Юн», а потом еще и домик поменьше «Ле Сигаль». В 1908 году в дверь виллы позвонили три молодых художника – Андре Дюнуайе де Сегонзак, Жан-Луи Буссиньоль и Люк-Альбер Моро. Синьяк поселил их в «Ле Сигаль». Художники посещали в Сен-Тропе старенькое кафе «Фредерик», с диванчиками, обитыми потертым бархатом, и столиками из белого мрамора. Возникла так называемая средиземноморская художественная школа, к которой позже присоединились Матисс, Боннар, Марке, Камуан, Лебаск, Манген.

В 1906 году шестидесятилетний Огюст Ренуар купил в О-де-Кань усадьбу «Колетт» с оливковой рощей и построил себе простой домик, окруженный розовыми кустами. Мэтр поселился там с женой и тремя сыновьями, а также со своими моделями, чьи лица и тела он увековечил гениальной кистью: крепкой крестьянкой Большой Луизой и няней Габриэль. Самая юная из трех его натурщиц, Деде, приезжала из Ниццы на трамвае. В «Колетт» бывали Клод Моне, Одилон Редон, Дерен, Модильяни, Роден, Майоль и торговец картинами Дюран-Рюэль, первым поверивший в талант Ренуара.

Художники, жившие на Лазурном Берегу, в летнее время были здесь почти единственными «чужаками». Отели в это время пустели, виллы казались мрачными и унылыми, владельцы магазинов оспаривали друг у друга скудную клиентуру – сторожей безлюдных имений. Закрывались театры и казино.

Сигналом к началу курортного сезона было обычно открытие знаменитого казино в Монте-Карло. В 1891 году принц Альбер I отделил театр от казино. На премьеры опер Вагнера, Гуно, Пуччини, Массне, Сен-Санса попадали лишь знаменитости. В этой золоченой клетке, наверное самом удачном архитектурном творении Гарнье, спектакли ставили с невероятной роскошью, ведущие певцы получали громадные гонорары – две тысячи франков за вечер платили Патти, Шаляпину, Саре Бернар. Такие расходы стали возможны благодаря игорному дому, прибыли от которого кормили все княжество.

5 марта 1899 года в два часа двадцать минут ночи жители коммун, расположенных по соседству с пороховым заводом Лагубран (в четырех километрах от центра Тулона), проснулись от ужасающего грохота. Стены домов дрожали, как при землетрясении. Громовые раскаты и воздушная волна докатились до Ниццы. От порохового завода осталась лишь воронка диаметром сорок метров и глубиной пятнадцать метров в центре. Рабочих на заводе не оказалось. От взрыва погибли жители ближайших домов – семьдесят человек.

Несколько дней о лагубранском взрыве говорил весь Берег, затем жизнь вернулась в привычное русло летней летаргии, отдыха после зимы. Военная гроза была еще далеко. 12 марта 1907 года несколько взрывов потрясли броненосец «Йена», стоявший на ремонте в доке тулонского арсенала. На рейд обрушился дождь шрапнели, громадные куски обшивки разлетелись на расстояние до пяти километров. Первый взрыв произошел в час пополудни; в пять часов стодвадцатиметровый броненосец, громада из раскаленной стали, продолжал гореть. Пожарные и жандармы едва сдерживали сбежавших зевак: «Не подходите! Могут взорваться еще несколько пороховых погребов!»

С пожаром удалось справиться лишь после того, как другой броненосец, «Патри», пушечным залпом выбил ворота сухого дока. Сто восемнадцать погибших, тринадцать пропавших без вести. На похороны прибыл президент Французской республики.

С мая 1896 года на борту военных судов произошло по крайней мере пять взрывов, не считая множества смертельных случаев во время стрельб. На суше, кроме катастрофы на заводе Лагубран, взрывы со смертельными исходами и увечьями имели место еще на шестнадцати пороховых заводах. В то время во Франции производился и использовался бездымный, белый порох. Он резко повысил эффективность стрельбы и вытеснил черный порох. Но если его хранили без соблюдения строжайших предосторожностей, он разлагался и происходило самовозгорание. После катастрофы с «Йеной» несколько комиссий пришли к выводу, что белый порох сам по себе не является причиной взрывов. Эксперты пороховой службы заявили, что взрыв произошел из-за небрежного, без соблюдения предписанных мер предосторожности хранения пороха на борту броненосца.

25 сентября 1911 года в пять тридцать утра произошло самовозгорание в пороховых погребах броненосца «Либерте», стоявшего на якоре на тулонском рейде. Команда заняла свои места согласно пожарному расписанию, хотя огонь уже распространился по нижним палубам, батареям и верхней палубе. Матросы, которые бросились было в море, по приказу офицеров вернулись обратно. Началась борьба с пожаром. В пять пятьдесят три из носовой части броненосца вырвался огненный фонтан. Взрыв был невероятной силы. Броневая обшивка обрушилась на другие броненосцы, причиняя громадные разрушения на расстоянии до восьмисот метров. Дым скрыл все вокруг в радиусе до шестисот метров. Мелкие суда вокруг броненосца смело, словно пыль. Когда дым рассеялся, глазам открылся огромный бесформенный остов из черного дымящегося железа.

Двести восемьдесят убитых, сто тридцать шесть тяжелораненых. Президент Фальер, который в свое время следовал за гробами жертв с «Йены», прибыл в Тулон, чтобы присутствовать на новой траурной церемонии. Напряжение было таково, что чей-то крик: «Бомба! Спасайся кто может!» – вызвал панику. Траурное шествие оказалось нарушенным, нескольких человек затоптали насмерть.

В газетах вначале появились те же комментарии, что и после взрыва «Йены» и Лагубрана. Эксперты пороховой службы отрицали любую возможность самопроизвольного взрыва. По их мнению, причины драмы крылись в небрежном хранении пороха и несоблюдении необходимых мер предосторожности. Боевые качества белого пороха придали ему в глазах ответственных чиновников некий оттенок божественной неприкосновенности. Заявить, что он опасен, – это отдавало святотатством.

В конце концов специальной комиссии поручили составить доклад для Национального собрания. В нее вошли главный инженер морской артиллерии и шесть офицеров флота, в том числе капитан первого ранга Шверер, выдающийся артиллерист, которого полностью поддерживал министр военно-морских сил Делькассе. Доклад Шверера, представленный в марте 1912 года, содержал обвинения против пороховой службы, чья беспечность и недобросовестность были наконец разоблачены. Но потребовалось еще два года, чтобы заменить на борту военных судов порох взрывчатым веществом, которое, прежде всего, не убивало тех, кто им пользовался.

В начале августа 1914 года Лазурный Берег изнывал от чудовищной жары. Вдруг над сожженными солнцем полями разнесся звук набата, а в Тулоне ухнула пушка арсенала; затем раздался второй залп, потом третий… Залпы извещали не об очередном взрыве. Началась мировая война, но никто не хотел этому верить… На следующий день тулонцы вышли полюбоваться на парад военных кораблей. Это было незабываемое зрелище. Поезда, испещренные надписями мелом «На Берлин!», «Поезд удовольствий на Берлин!», отходили от вокзалов крупных южных городов. Англичане – но не все, ибо в их стране не существовало всеобщей воинской повинности, – тоже садились в поезда, идущие на север. В конце концов жизнь вернулась в обычное русло, если не считать плохих вестей, траура, отсутствия многих мужчин. Фронт казался далеким.

Фронт казался еще более далеким жителям острова Мальта. Мальтийский архипелаг (Мальта, Гоцо – крохотный островок, лежащий поблизости от нее, – и несколько других) входил в Британскую империю. Английский флот царил на семи морях, в Средиземном море его поддерживала бо́льшая часть французского флота; Германия на этом море военных судов практически не имела, а австрийский флот, как вскоре выяснилось, и не собирался покидать свое убежище в Которе (черногорское побережье Адриатики). Линейные корабли французского и английского флотов подходили туда для обстрела австрийских судов. Крейсеры обеих наций блокировали пролив Отранто, соединяющий Адриатическое и Ионическое моря, бороздили и патрулировали все Средиземное море. Военные корабли союзников заходили на Мальту за углем, для очистки котлов, замены котельных труб. Французские и английские матросы в увольнительной бродили, обнявшись, по крутым улочкам Валлетты, заходили в бары, где часто засыпали, уронив голову на руки, – не от спиртного, а от усталости. Люди выматывались от бесконечной патрульной войны без боев, тем более что суда того времени были лишены самых элементарных удобств для команды.

Мальтийцы не выказывали ни усталости, ни недовольства. Арсенал работал вовсю, коммерция процветала.

В жилах многих мальтийцев течет финикийская кровь (и не только она), и их по праву считают чемпионами торговли, поскольку они умеют покупать и продавать товары, даже не видя их. Я знал одного такого дельца – он нажил в Первую мировую войну приличное состояние, продавая уголь английским военным кораблям, заходившим в Валлетту. Где он покупал уголь? В Англии.

В Валлетте издавались две ежедневные газеты, но подробные новости о военных действиях доходили с опозданием – по мере доставки английских газет. В военное время любой порт кишит шпионами, которые прислушиваются к болтовне моряков. В начале 1915 года вся Валлетта знала, что мощные англо-французские морские силы крейсируют у Дарданелл. Их официальной задачей был перехват двух немецких крейсеров – «Гёбен» и «Бреслау». На самом деле Уинстон Черчилль, бывший тогда главой Адмиралтейства, вел собственную кампанию в военном кабинете:

– Траншейная война сковала армии, и мы не покончим с ней, пока не изменим тактику. Решение может быть найдено в Восточном Средиземноморье. Надо прорваться в Дарданеллы, подойти к Константинополю и заставить Турцию сложить оружие. Тогда, соединившись с Россией, мы задушим державы Центральной Европы.

21 февраля 1915 года мальтийские газеты объявили о начале Дарданелльской операции; ее продолжение и детали стали известны через неделю после снятия цензуры и прибытия английских газет. Утром 19 февраля франко-британские морские силы вошли в Дарданеллы, подвергнув обстрелу турецкие форты. Но операция провалилась. Три броненосца (один французский – «Буве» и два английских – «Иризистэбл» и «Оушен») были потоплены, четыре судна (два английских и два французских) выведены из строя. Погибло около двух тысяч моряков.

Потом в порт Валлетты прибыли транспортные суда, они доставили десантный экспедиционный корпус, поскольку бои шли на берегах пролива. Затем газеты заговорили о Галлипольском полуострове; детали не сообщались, но было ясно, что турки яростно сопротивляются. Неудачи в этой операции во многом искупила радостная для мальтийцев новость: Италия объявила войну Австро-Венгрии (23 мая 1915 года), присоединившись к лагерю союзников. В Италии жили родственники, друзья, и на Мальте больше говорили на итальянском, чем на английском.

Началась неожиданная война на море: в Средиземное море проникли немецкие подводные лодки, они потопили два британских броненосца – «Триумф» и «Маджестик». Будучи островитянами, мальтийцы больше интересовались морскими, чем сухопутными, боями. Ютландская битва с ее неясным исходом (превознесенная как победа) обсуждалась в их газетах куда пространнее, чем бойня под Верденом.

Арсенал Валлетты не пустел, он удваивал, утраивал производство. Работы и денег хватало всем, на улицах днем и поздно вечером царило оживление из-за большого количества моряков-отпускников. Во время войны траурные вести получали и в мальтийских семьях, и в семьях англичан, живших на Мальте, но в общем остров не очень страдал от войны. Эпидемия «испанки» в 1918 году унесла больше жизней, чем война.

Мальтийцы услышали первые выстрелы семь месяцев спустя после перемирия, а точнее, через три недели после подписания мирного договора в Версале. Стреляли английские войска по мальтийским мятежникам, сжегшим британский флаг перед резиденцией губернатора. Четверо убитых, сто раненых. Беспорядки продолжались еще два дня.

Мальта, ключ к Средиземноморью, не утратила этого статуса до Второй мировой войны. «Ключ» постоянно переходил из рук в руки, начиная от древних финикийцев и кончая современными англичанами. Параллельно происходило формирование мальтийской нации из людей самых разных национальностей. Рыцари Мальтийского ордена крепко держали «ключ» двести шестьдесят восемь лет, французы – два года (пока Бонапарт занимался египетской кампанией). Россия мечтала получить контроль над островом, но в 1800 году англичане завладели Мальтой и даже пошли на разрыв (в мае 1803 года) Амьенского мирного договора, лишь бы не выпустить остров из рук.

С тех пор англо-мальтийские отношения напоминали взаимоотношения супружеской четы, состоящей из властного британца и темпераментной непостоянной южанки. Возникали самые разные проблемы (языковая была одной из важнейших) – их либо решили, либо обошли, либо отбросили. В 1800 году Мальта стала британским владением, подотчетным Министерству по делам колоний. В 1887 году Мальте предоставили относительную независимость. Были созданы законодательный и исполнительный советы, но оставались «запретные темы» и право вето со стороны королевы, а главное, остался губернатор, представлявший королеву. Когда возник вопрос об утверждении английского языка в качестве официального вместо мальтийского и итальянского, среди мальтийцев начались беспорядки, и хотя губернатор в 1903 году отменил советы и конституцию и стал править как диктатор, языковая проблема по-прежнему будоражила умы. Первая мировая война на время прекратила раздоры.

Конец войны обернулся для мальтийцев концом «эры процветания» – началась безработица, а жизнь подорожала. Родилась Национальная партия, которая поставила своей целью добиться демократии и права на самоопределение. Проходили политические собрания, на которых ораторы ссылались на великий пример русской революции. Все это вылилось в мятежи 1919 года.

Комиссия, которой поручили расследование причин волнений, направила в Лондон проект конституции, разработанный Национальной ассоциацией мальтийского народа. Британское правительство одобрило бо́льшую часть текста и 27 мая 1921 года провозгласило новую мальтийскую конституцию. Остров перестал считаться доминионом и получил самоуправление. Относительное, правда. По-прежнему сохранялись губернатор и «запретные темы». Стремление мальтийцев к независимости наталкивалось на суровую действительность: без английских субсидий Мальте грозила нищенская жизнь. Мальта получила независимость в 1964 году, однако проблема существует до сих пор.

Но вернемся к довоенным событиям. Редко случается, чтобы заседания британского Адмиралтейства проходили без упоминания о Мальте. До 1935 года британские стратеги находили ситуацию предельно ясной: «В случае войны Мальта сыграет роль аналогичную той, какую она сыграла в войне 1914–1918 годов. Нам вряд ли придется сражаться с противником, имеющим морские базы в Средиземном море».

Но после 1935 года стратегическая ситуация резко меняется. Муссолини сближается с Германией, бросает вызов Англии, совершает нападение на Абиссинию, создает мощную авиацию. Некоторые английские историки, специалисты по мальтийскому вопросу, упоминают о неожиданном разногласии среди лордов Адмиралтейства:

– В случае войны итальянская авиация, базирующаяся в Сицилии и усиленная немецкими самолетами, начнет бомбардировать остров, а мы не сможем оказать ей действенного сопротивления. Остров потеряет свое значение. Следует выбрать иную стратегию – блокировать Средиземное море, заперев Гибралтар и Порт-Саид, а все ресурсы направить на создание и укрепление баз на пути вокруг мыса Доброй Надежды.

– От Лондона до Александрии вокруг мыса Доброй Надежды одиннадцать тысяч шестьсот восемь морских миль, а через Гибралтар по Средиземному морю – три тысячи девяносто семь миль.

– Не важно. Первый путь хотя и длиннее, но надежнее! Конечно, не следует начинать немедленную эвакуацию Мальты, но в случае войны нецелесообразно долго оборонять остров.

Сторонники этой стратегии получили в то время имя партии Мыса. Их противники называли себя Средиземноморской партией.

– Кто держит в своих руках Средиземное море, держит весь мир. Уйти из Средиземного моря – значит отдать Египет врагу, потерять влияние на Ближнем Востоке и поставить под угрозу поставки нефти. Продолжительность пути вокруг мыса Доброй Надежды слишком велика, чтобы обеспечить во время войны достаточно быстрый оборот танкеров.

Средиземноморская партия одержала верх. Первый лорд Адмиралтейства посетил Мальту.

– Эту базу оставлять нельзя, – заявил он по возвращении. – Следует решить все проблемы, требующие сотрудничества с местными властями, и усилить оборонительные сооружения острова. Мальта должна выстоять против любых воздушных и морских атак, а также выдержать возможную блокаду.

Столь решительные слова были произнесены осенью 1926 года. Дело не сдвинулось с мертвой точки и три года спустя. Великобритания подготовилась к войне, но, будучи уверена в своей непобедимости и привыкнув, что ее союзники обычно принимают на себя первый удар, ничего не сделала.

В мае 1940 года почти все мальтийские итальянцы вернулись на родину. 10 июня мальтийцы услышали по радио актерский голос Муссолини: «Настал день нашего окончательного решения…»

Дуче открыл военные действия, считая, что ему ничто не грозит. На следующий день итальянская авиация совершила первый налет на Мальту. Семьдесят убитых. В мальтийских газетах появился тревожный комментарий: «Лишь благодаря счастливой случайности удалось избегнуть большого количества жертв, поскольку бомбоубежищ на острове оказалось до смешного мало. Почему британские власти, ответственные за оборону архипелага, не построили новых убежищ? Плотность населения на Мальте – 895 человек на квадратный километр, а в Валлетте и в других городах достигает 1904 жителей на квадратный километр, что втрое превышает плотность населения в Голландии и Бельгии. Новые воздушные рейды закончатся кровопролитием. Почему итальянцы бомбят остров, не встречая никакого сопротивления? Что собирается делать сэр Уильям Добби?»

Генерал-майор Уильям Джордж Добби был британским губернатором и главнокомандующим местными силами. Прежде всего он организовал два конвоя для эвакуации в Александрию гражданских лиц английского происхождения, стремившихся покинуть архипелаг. Любой британский представитель за границей, как военный, так и гражданский, думает прежде всего о безопасности своих соотечественников. Затем генерал-майор принял решение, на которое пока не решилось правительство в Лондоне: он ввел на Мальте обязательную воинскую службу.

– Часть рекрутов пройдет ускоренное обучение для обслуживания зенитных орудий, которые должны доставить из Гибралтара. Остальные займутся строительством бомбоубежищ под руководством морских инженеров.

Первая итальянская бомбежка оказалась в какой-то мере символической. Передышку использовали. Скалистая Мальта в основном состоит из известняка. В этой породе легко вырыть хорошее убежище, но строились и бетонные укрытия. В конце 1940 года газеты опубликовали планы завершения к марту 1941 года строительства убежищ в скалах на 94 000 человек и бетонных убежищ на 22 000 человек; укрытия, выстроенные частными лицами, могли принять 54 500 жителей. При уже существующих убежищах на 60 000 человек укрытиями обеспечивалось 230 500 островитян. Планы были выполнены, и этим объясняется относительно малое количество жертв – 1600 убитых на 270 000 жителей. Столь высокая эффективность пассивной обороны вовсе не означает, что пребывание на Мальте во время Второй мировой войны относилось к числу приятных.

– Все наши оборонительные средства состояли в начале войны из трех аэродромов и трех самолетов, – шутили мальтийцы.

Они не грешили против истины. Три аэродрома – Хал-Фар, Та-Кали и Луга. Взлетно-посадочные полосы первых двух заросли травой, а на третьем их окружали овраги и церкви. Свои три самолета типа «гладиатор» мальтийцы назвали «Вера», «Надежда» и «Милосердие».

После первого рейда итальянцев стали прибывать английские истребители. Они взлетали с авианосцев, стоявших в Гибралтаре, и садились на Мальте. Первая из этих операций провалилась: из четырнадцати «харрикейнов», поднявшихся с палубы авианосца «Аргус» в 650 километрах от Мальты, девять упали в море и погибли из-за нехватки горючего. В следующий раз истребители взлетели с более близкого расстояния.

– Эти самолеты – самое ценное, что у нас есть, – сказал рассудительный Уильям Добби. – Надо спрятать их в убежища. Поскольку бетона не хватает, укрытия следует построить из земли и пустых емкостей для бензина.

На строительство укрытия для одного «харрикейна» требовались сотни тонн земли. Все здоровые мальтийцы превратились в землекопов. На Мальту перебросили достаточное количество истребителей и бомбардировщиков, чтобы можно было не только противостоять итальянской авиации и защищать британские конвои в Средиземном море (в Ливии уже началась «война в пустыне»), но и бомбить итальянские конвои, идущие в Африку. Мальта в это время походила на большой неподвижный авианосец, который с честью выдержал свой первый бой. Но в январе 1941 года все изменилось.

– Самолеты с черными крестами! Немцы!

Чтобы выручить итальянского союзника, разбитого в Ливии, Гитлер приказал разместить в Сицилии немецкий воздушный корпус. Теперь над аэродромами и арсеналами Мальты в сопровождении «мессершмитов» проносились «Юнкерсы-88». Их пилоты пикировали на суда, стоящие в Валлетте, с невероятной точностью. Парадоксально, но их талант бомбометания оказался спасительным для великолепных памятников города.

10 января в открытом море в авианосец «Илластриус» попадает пятисоткилограммовая бомба, и он едва добирается до порта. Тринадцать дней и ночей рабочие мальтийского арсенала не покладая рук трудятся над устранением серьезнейших повреждений под почти непрерывными дневными бомбежками. В ночь с 23-го на 24-е «Илластриус» снимается с якоря и берет курс на Александрию.

Начиная с этого момента германо-итальянские воздушные рейды почти полностью нейтрализуют британскую авиацию, базирующуюся на острове. Германские ВВС, люфтваффе, господствуют в воздухе над всем Средиземным морем, немецкие парашютисты захватывают Крит, англичане отступают в Африке до Тобрука. Мальта блокирована. Конвои с припасами до острова уже не доходят.

«Гитлер напал на Россию!» – эта новость потрясает весь мир.

Мальтийцы, конечно, не представляют себе всех последствий этого события для их судьбы, но один факт очевиден: над островом появляется куда меньше самолетов с черными крестами, поскольку часть военно-воздушных сил немцев переводится из Сицилии в Россию.

На Мальту прорывается небольшая эскадра из крейсеров и эскадренных миноносцев; она получает кодовое наименование «Силы К». Через неделю после ее прибытия ночная тревога в Валлетте. Жители города бросаются в убежища. Но события разворачиваются странным образом.

– Это не бомбы!

– Похоже на пушечные выстрелы.

Действительно, стреляли пушки. Самые любопытные покидают убежища и видят порт, залитый светом прожекторов. Официальное разъяснение появилось в газетах лишь через день, но вся Мальта уже знает, что случилось: «Силы К» подверглись нападению торпед, управляемых людьми. Это итальянцы. На борту крохотного снаряда, начиненного взрывчаткой, один человек. Его счастье, если он успевает выбраться из торпеды до попадания в цель. На этот раз первые торпеды попали в защитные ограждения, не добравшись до цели.

Объявили тревогу, и операция полностью провалилась.

Каждое крупное событие величайшей войны отражается на судьбе мальтийцев. 7 декабря 1941 года. Японцы уничтожают американский флот в Пёрл-Харборе. Еще через два дня в районе Малайзии потоплены линейный корабль «Принц Уэльский» и крейсер «Рипалс» английского Королевского флота. Японцы захватывают Бирму. И Великобритания переводит на Дальний Восток морские силы, предназначенные для операций в Средиземном море.

С другой стороны, зима приостанавливает воздушные операции немцев на русском фронте, и Германия пользуется возможностью вернуть авиацию на Средиземное море и ввести туда подводные лодки. Они с успехом атакуют и уничтожают авианосец «Арк Ройял» и линейный корабль «Бархем». 12 декабря все суда «Сил К» подрываются на минах в море около Триполи. В ночь с 19-го на 20-е три торпеды с человеком-пилотом топят в порту Александрии линкоры «Вэлиант» и «Королева Елизавета». На Средиземном море не остается ни одного английского линейного корабля. И начальник штаба итальянских военно-морских сил предлагает германскому верховному главнокомандованию:

– Наши соединенные силы должны захватить Мальту. Это единственное средство обеспечить беспрепятственное снабжение наших войск в Ливии. Конечно, в июле прошлого года захват был бы легче, поскольку теперь все мальтийские пляжи укреплены. Но операция по-прежнему возможна. У нас разработан план.

План, пересмотренный и исправленный немцами, состоял в следующем: после парашютного и воздушного десантов высадка на южном побережье острова, одновременно – захват островка Гоцо. Германский генштаб дал согласие, оставалось подтянуть необходимые силы и подготовить коммандос.

– Наметим проведение операции на июль. А к тому времени добьемся полной нейтрализации Мальты с помощью многочисленных и мощных бомбардировок.

Сестра моей матери замужем за мальтийцем, и на Мальте у меня есть двоюродные братья. С января 1941 года по октябрь 1942 года Мальта выдержала 3215 атак с воздуха.

– От бомб погибло не так уж много людей, – говорили мне братья. – Но почти постоянная жизнь в убежищах была весьма уныла, к тому же остров почти ничего не получал извне. В конце сорокового года ввели продуктовые карточки.

– Что выдавали по карточкам?

– Все, даже мыло и спички. В начале сорок второго года власти ввели строгие ограничения на уголь, электричество и керосин, а ведь все готовили на керосинках. Болезненно ощущалось отсутствие муки. Мы ведь большие любители хлеба и макарон. Чтобы сэкономить керосин, власти организовали выпечку хлеба для всего острова, и его тоже стали давать в пайках.

В 1942 году с целью экономии горючего правительство создало «виктори китчен» (кухня для победы). Вначале там можно было получить раз в день горячий обед за часть продуктовых карточек. Но с июля 1942 года следовало выбирать – либо карточки, либо «виктори китчен». Все чаще отключалось электричество. Ощущалась острая нехватка автобусов, единственного транспортного средства для работающего населения, жившего вне Валлетты.

Думаю, ни один аэродром союзников не подвергся такому количеству воздушных атак, как аэродромы Мальты. С января по октябрь 1942 года каждый день над Та-Кали происходило несколько воздушных боев.

– Меня мобилизовали и определили в нелетный состав. Если мы не дежурили ночью, то отсыпались в пещерах в нескольких километрах от аэродрома. Вставать приходилось в четыре часа, а в четыре тридцать нас и пилотов «спитфайеров» уже ждали автобусы. Мы сидели в убежищах и траншеях рядом с полосой, где стояли дежурные самолеты. Когда громкоговоритель рявкал: «Тревога!» – пилоты бросались к своим самолетам, взлетали, а через несколько минут с неба начинали сыпаться бомбы. Мы должны были засыпать воронки на полосах. Иногда удавалось дождаться конца атаки, но чаще извещали о подходе новой волны вражеских самолетов, и в воздух надо было поднять новые истребители, а перед этим хотя бы очистить полосу от падающих с неба обломков самолетов.

– Сколько времени вы прослужили там?

– С января сорок первого по декабрь сорок второго.

– Как велики были потери?

– Их всегда восполняли…

– Много ли уцелело из тех, кого мобилизовали в январе сорок первого года?

– Четверо или пятеро.

Человек, которого я расспрашивал, был мужем моей двоюродной сестры. Его рассказ сопровождался смехом, словно речь шла о каких-нибудь веселых вещах.

Летом 1942 года сэра Уильяма Добби заменил на посту губернатора лорд Горт, который считался более энергичным человеком. Энергия в подобной ситуации была нелишней. Подводные лодки, единственные военные суда, которые могли добраться до Мальты, доставляли минимум самых необходимых грузов – медикаменты и сгущенное молоко для младенцев. Подлодки всплывали лишь ночью, особенно в порту Валлетты. Население жило в убежищах-пещерах вне города. Власти делали все возможное, чтобы поддерживать на приемлемом уровне гигиену. С начала года на Мальту прибыло всего два конвоя – в январе и марте. Они понесли тяжелые потери и доставили только пятую часть грузов.

– В то лето положение Мальты казалось совершенно отчаянным. Мы думали, что с нами покончат голод и нехватка медикаментов. Когда мы узнали, что английский король наградил Георгиевским крестом (награда для гражданских лиц, проявивших исключительное мужество, равноценная кресту Виктории в армии) все население Мальты, мы сочли, что с нами как бы попрощались.

14 июня конвой из Египта вынужден был вернуться, не выполнив поставленной задачи. Через несколько дней до Мальты добрались два судна из двенадцати. Затем ничего до 13 августа. В тот день прибыли жалкие остатки конвоя – один танкер и четыре грузовых судна. По пути были потоплены остальные четыре судна, а также три военных судна сопровождения – два крейсера и один авианосец.

– Слава богу, мы об этом не знали, иначе наше моральное состояние было бы еще хуже.

К счастью, мальтийцы не подозревали о германо-итальянском плане захвата острова, назначенного на июль. И только позднее им стало известно, почему захват острова не состоялся и почему с июля бомбардировки стали гораздо реже. Причиной тому оказался временный успех немцев в Африке и России. Когда Роммель подошел к воротам Александрии, германский генштаб решил, что захват Мальты уже не нужен. Стратеги «Оси» (стран нацистского блока) сочли, что остров вскоре окажется в окружении враждебных ему стран – Ливии, Египта, Греции, Крита, Италии – и, не получая помощи и припасов от англичан, чье присутствие в Средиземном море сведено к нулю, сдастся сам. Кроме того, часть люфтваффе снова отправили в Россию, что привело к сокращению воздушных налетов на Мальту.

– Наконец мы смогли выйти из убежищ и чуть-чуть передохнуть. День ото дня новости становились приятнее. Снова в порту появились британские военные суда. Но карточки не отменяли еще несколько месяцев. И сгущенное молоко для детей по-прежнему доставляли на подводных лодках.

В войне произошел поворот, тиски постепенно разжимались. Англичане посылали в Египет вокруг мыса Доброй Надежды – пришлось пойти на это – танки, пушки, самолеты. Часть этих самолетов отправили на Мальту. Они не только защищали остров, но и атаковали конвои с подкреплениями для Роммеля. Лишенный горючего, Роммель приостановил наступление, а затем начал отступать. Наконец 8 ноября американцы и англичане высадились в Северной Африке. Мальта была спасена. В начале декабря улучшилось снабжение и прибыли новые самолеты. Мальта стала базой наступательных операций союзников.

Сейчас остров уже не является единственным ключом к Средиземноморью, но его стратегическое значение достаточно велико, чтобы его правительство могло почти на равных говорить с Великобританией, в которой Мальта нуждается экономически.

Сейчас острову угрожает лишь вторжение армии туристов. Организаторы круизов и путешествий вдруг обнаружили, что Валлетта и ее рейды относятся к живописнейшим местам мира. Только бы туристы не нанесли слишком большого ущерба острову!

Глава девятая. Жестокое море

Январь 1942 года. На Средиземном море идут яростные сражения. Британские авианосцы и военные суда тонут как в открытом море, так и в порту Александрии. Франция после заключения перемирия 1940 года остается юридически вне конфликта, но тем не менее испытывает ограничения, связанные с немецкой оккупацией и английской блокадой. Перестают поступать арахисовые орехи из Дакара, сахар с Антильских островов, рис, маис, сахар и маниок с Мадагаскара, фрукты из Северной Африки. В 1942 году Франция получила продуктов питания на три с половиной миллиона тонн меньше, чем обычно. Французские торговые суда, пытающиеся прорвать блокаду, обстреливаются и захватываются. Через сеть патрулей проходят лишь отдельные корабли. Пассажирские суда пропускаются почти беспрепятственно.

6 января 1942 года в шестнадцать часов из Алжира в Марсель отплывает судно «Ламорисьер» (капитан Мийассо). На судне водоизмещением 4712 тонн и длиной 112 метров, спущенном на воду в 1920 году, было, помимо экипажа, 88 военных и 176 гражданских пассажиров, а также 492 тонны груза.

Погода портилась уже в момент отплытия. По белесому небу неслись черные тучи, из которых наискось сыпал ледяной дождь. Едва корабль миновал мол, как белый Алжир исчез за сплошной завесой дождя. Каюты и салоны еле отапливались, но французы знали, что дела идут плохо повсюду. Они разучились требовать.

Семнадцать часов. Дважды ревет сирена, и матросы разбегаются по коридорам, стуча в двери кают: «Учебная тревога, все на палубу первого класса!» В каждой каюте есть надпись, указывающая место сбора пассажиров. Туда надо явиться в спасательном жилете. В мирное время учебные тревоги – повод для шуток. В 1942 году людям не до развлечений.

В ночь с 6-го на 7-е барометр падает, а к утру море разыгрывается не на шутку. Количество людей в ресторане уменьшается с каждым разом. «Ламорисьер» не может развить полной скорости из-за волнения на море и отвратительного качества угля. Хороший уголь реквизирован немцами.

7 января, девятнадцать часов. От стекол мостика несет холодом из-за пронзительного ветра. Вахтенный офицер записывает в бортовом журнале: «Ветер 9 баллов. Жестокое волнение». 9 баллов по шкале Бофорта соответствует скорости ветра 66–77 километров в час, и если моряк говорит «жестокое волнение», погода стоит действительно плохая. Пассажиры «Ламорисьера» слышат мощные удары волн о борта старенького судна; тем, кто рискует выйти из каюты, приходится намертво вцепляться в поручни. На обед 7 января является лишь двадцать пассажиров.

Двадцать три часа двадцать минут. Пока пассажиры спят или страдают от приступов морской болезни в своих каютах, капитан Мийассо получает радиограмму от грузового судна «Жюмьеж» (капитан Матаге): «SOS! Серьезная авария, продолжать плавание не могу, трюмы залиты водой». На борту «Жюмьежа» 1200 тонн угля, 249 тонн цемента и 53 тонны разных грузов. Он отплыл из Тулона в Бизерту (Тунис) в тот же день и час, что и «Ламорисьер» из Алжира: 6 января в шестнадцать часов. В момент отправки сигнала бедствия судно находится в 40 морских милях к северо-северо-востоку от Менорки.

Морские законы неумолимы, и любой корабль, получивший SOS, спешит на помощь терпящему бедствие, если только ему самому не угрожает опасность. Капитан Мийассо изменил курс слегка к востоку и приказал ускорить ход. Но плохой уголь засорил колосники котлов. Скорость увеличить не удается.

В три часа утра SOS от грузового судна «Меканисьен Мутт», потерявшего управление из-за аварии руля. Это судно ближе к «Ламорисьеру», чем «Жюмьеж», и капитан Мийассо снова вынужден отказаться от своего намерения: Средиземное море разбушевалось в полную силу (свидетельство тому два SOS), а главный механик «Ламорисьера» сообщает на мостик, что в котельную номер один через люки трюма по левому борту и кормовой угольный отсек левого борта поступает морская вода. Капитан Мийассо снова берет курс на Марсель.

Десять часов. Новое сообщение из машинного отделения на мостик: угольная пыль и мелочь забила фильтры трюмных насосов. Вода в котельной поднялась, и пришлось остановить первый и второй котлы. Скорость падает. Большинство пассажиров в изнеможении лежит в каютах. На завтрак в двенадцать тридцать явилось тринадцать человек. Один из них роняет:

– Несчастливое число.

Точнее не скажешь. Через четверть часа шум машин – глухая успокоительная пульсация – замедляется, а затем и вовсе стихает. Слышны лишь удары волн о корпус судна.

– Мы остановились? Почему?

На борту судна, как и в самолете, команда должна всегда успокаивать пассажиров:

– Скоро двинемся дальше. Пустяки.

Увы, не пустяки. Машины остановлены, чтобы обеспечить давление пара на динамо-машины и трюмные насосы. Судно превращается в инертную игрушку моря. Его разворачивает бортом к волне, и оно начинает опасно крениться на левый борт. Тринадцать пассажиров вынуждены покинуть обеденный зал. Моряки приглашают всех здоровых мужчин, и гражданских и военных, присоединиться к команде, которая выстроилась в цепочку и вычерпывает воду из трюмов. Это означает, что насосы не справляются с работой и вода все прибывает.

Пассажиры лежат в каютах в полной темноте – иллюминаторы задраили накануне из-за шторма. Они с тревогой прислушиваются к ударам волн о судно и прочим шумам на борту. Машины стоят, но по пароходу разносится плеск воды и позвякивание ведер, передаваемых по цепочке стоящими в коридорах людьми. Из-за качки ведра ударяются о переборки. Кроме громовых ударов волн о судно, слышен рев воды, стекающей с накренившейся палубы судна. Вода над головой, вода под ногами в нижних отсеках.

А «Жюмьеж»? Он давно уже затонул, вместе с грузом и людьми…

Четырнадцать часов сорок минут. Капитан Мийассо передает по радио, что судно в тяжелом положении и пытается достичь Менорки, – необходимо привести в порядок котельные.

Но чтобы судно двинулось в путь, надо поднять давление. Кочегарки судов, ходивших на угле, всегда были мрачным местом, а сейчас на «Ламорисьере» это настоящий ад. В тусклом свете едва горящих лампочек полуобнаженные, залитые потом кочегары по колено в воде пытаются очистить колосники, шуруя длинными и тяжелыми железными ломами; скверный уголь превратился в липкую асфальтоподобную массу, которая мешает тяге.

Шестнадцать часов пятьдесят минут. Новое радиосообщение капитана Мийассо: «Двигаться не могу, потерял возможность маневра. Прошу срочной помощи для буксировки судна». Почти то же место, с которого давал SOS «Жюмьеж» накануне вечером в двадцать три двадцать.

Пытаясь развернуть «Ламорисьер» по волне, капитан Мийассо ставит плавучий якорь – громадный брезентовый мешок конической формы, удерживаемый в раскрытом состоянии стальным обручем и соединенный с судном снастью с разветвляющимися концами и тросом. Обычно плавучий якорь удерживает судно по ветру. Но «Ламорисьер» отяжелел от воды и накренился. Плавучий якорь почти не помогает.

В девятнадцать часов на «Ламорисьере» остается лишь один действующий котел. Команда продолжает работу. Горничные разносят по каютам куски хлеба. Каждому положен один ломоть. Так как нормальное время перехода истекло, на борту вводятся пайки. К счастью, многие пассажиры везут в багаже еду. В крайнем случае капитан может купить и раздавать ее. Вычерпывание воды продолжается, но люди вымотаны до предела, и ведра совершают свой путь все медленнее.

Двадцать часов. Гаснет свет. Давление упало еще ниже, и электроэнергии хватает только для мостика и радиопередатчика. Вычерпывание воды прекращается. Внезапная темнота в коридорах, каютах и салонах паники не вызывает: дело в том, что каждый третий пассажир на судне – военный, а гражданские лица слишком измотаны.

Опять шаги на палубе. Один из пассажиров с электрическим фонариком отправляется узнать, что происходит. Вскоре он возвращается:

– Команда переносит ящики с фруктами и овощами из левого трюма на верхнюю палубу, чтобы выровнять судно. Если оно примет горизонтальное положение, может быть, удастся разжечь котлы.

Трогательное невежество. Чтобы выровнять судно и создать противовес поднимающейся в трюме воде и увеличивающемуся от этого крену, нужно перенести сотни тонн ящиков с овощами. Грузы перемещают с борта на борт, чтобы хоть немного отсрочить гибель судна. «Ламорисьер» по-прежнему находится в положении смертельно раненного морского животного.

Двадцать три часа. Капитан Мийассо передает по радио: «Вода поднялась до уровня последнего действующего котла. Его пришлось остановить. Прошу немедленной помощи». Два пассажирских судна, «Гувернер-женераль-де-Гейдон» и «Гувернер-женераль-Шанзи», принимают сообщение и направляются на помощь «Ламорисьеру».

Миновала вторая ночь.

Одна из пассажирок, спасенных с «Ламорисьера», мадам Мэг Дюмон, в 1943 году опубликовала свои воспоминания под названием «Потерпевшая кораблекрушение». Я нашел там множество интересных деталей, подтверждающих мой личный опыт, с той только разницей, что на нашем судне в момент кораблекрушения не было ни женщин, ни детей. Мадам Дюмон не указала, сколько их было на «Ламорисьере», и я не нашел никаких сведений в архивных документах. Другие участники драмы говорили мне, что детей было много и бо́льшая часть их погибла. В этом нет ничего удивительного: нужна сила и невероятное самообладание, чтобы спастись во время кораблекрушения.

Утром 9 января сила ветра по-прежнему достигает девяти баллов, но дождь кончился, тучи рассеялись, и на синем небе засияло солнце. Зрелище, которое открывается с верхней палубы «Ламорисьера», и прекрасно и ужасно одновременно.

Судно накренилось на левый борт так, что спасательные шлюпки почти черпают воду при качке. С другого борта море видно с восьмиметровой и даже большей высоты, когда волны приподнимают корабль на гребне. По склонам водяных гор стекают пенистые струи, играющие в лучах солнца. Впереди, по правому борту, темнеют Балеарские острова.

В восемь часов утра капитан приказал пассажирам собраться на верхней палубе и быть готовыми к посадке в спасательные шлюпки, как только подойдут спешащие на помощь суда. Для многих путь на палубу мучителен. Жестоко измотанные морской болезнью, ослабевшие от вынужденного поста, пассажиры могут передвигаться лишь с помощью матросов и военных. На палубе собираются бледные, растерянно моргающие, полуослепшие люди: их глаза не видели дневного света уже шестьдесят часов, а с момента отключения электричества, то есть уже тринадцать часов, они находились в полной темноте.

Мужчин отправляют в бар первого класса, а женщин и детей – в салоны первого класса: их постараются эвакуировать первыми. Женщины и дети тут же валятся на пол, падая друг на друга. Дети кричат и плачут. Стюарды приносят из кают одеяла и укрывают ослабевших и иззябших детей и женщин, сбившихся в кучу.

Как это всегда бывает в минуты несчастья, несколько отважных сердец продолжают борьбу. Две медсестры французского Красного Креста (Жоржетт Рене и Одиль Орст) утешают и успокаивают детишек, которых им поручено сопровождать. Они начинают читать с ними молитвы.

В девять часов десять минут «Гейдон» посылает на «Ламорисьер» радиограмму: «Вас вижу», и почти тут же на горизонте, с севера, появляется высокий узкий силуэт корабля, идущего прямо на гибнущее судно. Его кочегары работают вовсю – из труб валит черный дым.

При виде его к пассажирам возвращается надежда.

Десять часов. «Гейдон» всего в четырехстах метрах. Пассажиры, вцепившиеся в поручни, чтобы выстоять под ветром, видят, как его качает на громадных волнах.

– Как же он поможет нам?

«Ламорисьер» продолжает тяжелеть от проникающей в корабль воды и становится все более беспомощным. Водяные валы обрушиваются на борт судна, и оно выпрямляется со все большим трудом. Чтобы не мешать маневру спасательного судна, капитан Мийассо дает приказ обрубить трос плавучего якоря.

Вначале капитан «Гейдона» пытается передать на борт «Ламорисьера» буксировочный трос. Он ставит два плавучих якоря, чтобы удержаться с наветренной стороны тонущего судна, и сбрасывает в море линь с поплавком на конце. Морякам «Ламорисьера» надо выловить его и прикрепить к нему трос.

Время идет, а поплавок не приближается. Ветром его относит в сторону. Нужен другой маневр.

В салоне «Ламорисьера» рыдают женщины. Одна из них, одетая в траур, без конца повторяет, что в трюме судна находится гроб с телом ее мужа, пилота, погибшего несколько дней назад.

– Женщины и дети – в шлюпки!

Этой команды ждут давно. «Гейдон» дает задний ход, чтобы оказаться с подветренной стороны. Тогда шлюпки отнесет к спасателю. По крайней мере, на это надеются. Уже около одиннадцати часов.

Спустить на воду спасательные шлюпки просто, если судно уходит под воду медленно, в тихую погоду, без крена (кроме того, может заесть тросы талей, с помощью которых шлюпки подвешены к шлюпбалкам), но все эти условия редко встречаются вместе. Редкий корабль тонет без крена, и потому половину спасательных лодок – на борту, задравшемся кверху, – использовать невозможно, а ведь предполагается, что они все идут в дело.

Ален Бомбар давно осудил подобную судостроительную глупость, от которой никак не хотят отказаться с самого начала использования пара в мореходном деле. Бомбар не раз говорил, что наилучшим средством спасения являются резиновые надувные лодки, которые просто сбрасываются в море. Во время Второй мировой войны эти лодки спасли жизнь тысячам людей. Вы надеваете спасательный жилет, прыгаете в море и плывете к надувной лодке (лодки надуваются автоматически, и их можно выбросить в море в большом количестве). Суровое испытание, но оно дает максимум шансов на спасение.

«Комфортабельная» посадка на борт традиционных шлюпок – иллюзия, которую поддерживают из бюрократических и финансовых соображений. Я испробовал эти разрекламированные «удобства» на собственной шкуре.

Быть может, читатель простит автору эти рассуждения, если мне удастся убедить его на примере «Ламорисьера», что классические спасательные шлюпки малоэффективны.

Женщины и дети с тремя членами экипажа (нужны гребцы) и одним офицером (нужен командир) не без трудностей, но в порядке и спокойствии уселись в одну из шлюпок левого борта. Над их головой трубы судна, они выглядят громадными и угрожающими. Шлюпку спустили без помех – ее защищал от волн корпус судна, – и она коснулась воды дном.

К несчастью, заело задние тали. Качка выпрямляет судно, и лодка, соединенная со шлюпбалкой, косо повисает в воздухе! Женщины и дети в испуге кричат. Матросы в лодке безуспешно пытаются освободить тали.

Качка снова опускает борт судна. Лодка опять опускается, чуть-чуть зачерпнув воду. Может быть, пассажиры будут спасены, ведь удастся же наконец расстопорить эти проклятые тали или обрезать пеньковый трос! Слишком поздно. Судно кренится все больше и больше, касается шлюпки, оседает на нее и переворачивает. Раздаются приглушенные вопли. «Ламорисьер» выпрямляется. Все кончено…

В официальном отчете записано: «Из-за этой трагической попытки пришлось отказаться от спуска других шлюпок». Не знаю, сколько спасательных шлюпок имелось на «Ламорисьере», но факт остается фактом: они оказались бесполезными.

Команда стала выбрасывать в море все плавающие предметы – спасательные круги, плотики, ящики, весла… На борту есть и большие плоты, но так как их можно спускать только после шлюпок, то времени часто не хватает. Либо матросы не успевают спустить эти хорошо закрепленные плоты, либо те скользят по палубе, раскачиваясь, словно гигантские качели. Кормовой плот «Ламорисьера» наносит ранения нескольким пассажирам. «Какой-то человек в темно-синей форме теряет сознание от удара. Он скатывается в море, и его относит в сторону».

Солнце по-прежнему сияет в синем небе, не стихает яростный ветер. Появляется второе судно – «Шанзи». «Ламорисьер» кренится все больше, его корма начинает медленно погружаться в воду. Пассажиры спешат на корму и бросаются в море, чтобы добраться до больших и маленьких плотов, которые плавают вокруг; многие в панике вцепились в поручни по правому борту, лица других, наоборот, странно безразличны, они примирились с судьбой и наблюдают, как переполненные плоты относит к близко стоящему «Гейдону». Эти потерявшие надежду или испуганные люди мешают остальным пробраться на корму. Раздаются резкие слова, вспыхивают стычки. На терпящем бедствие судне атмосфера несколько иная, чем в светском салоне. Когда раздается клич «Спасайся кто может!», жестоких сцен не избежать.

Капитан Мийассо в одиночестве стоит под ветром на открытой части мостика. Его лицо скрыто козырьком глубоко надвинутой фуражки. Он уже ничего не может сделать, ему остается только последним покинуть борт судна. Но он его не покинет, он уйдет на дно вместе со своим кораблем и не успевшими спастись пассажирами – в одиннадцать тридцать пять по Гринвичу в точке с переданными по радио вместе с SOS координатами.

Вы бросились в море и хлебнули добрый глоток соленой воды. Вы задыхаетесь, но спасательный жилет выносит вас на поверхность и держит на воде. Вы плывете к ближайшему плоту, добираетесь до него, обеими руками хватаетесь за любой выступ, отталкивая в сторону свисающие с плота ноги, – плот отнюдь не пуст, он перегружен. Не думайте, что сидящие на плоту люди протянут вам руку помощи: «Взбирайтесь!»

Плот, до которого удалось добраться Мэг Дюмон, был перегружен и уходил под воду при каждой сильной волне. Мэг Дюмон «не очень хорошо приняли многие из сидящих на плоту». Думаю, что большинство спасшихся смягчают рассказы о тяжелых минутах просто из милосердия, а также потому, что в будущем могут встретиться с товарищами по несчастью. Мой опыт подсказывает, что дела обстоят куда лучше, когда в беде оказываются лишь моряки. Не потому, что они ангелы или герои. Даже наименее мужественные из них, как и самые трусливые пехотинцы, поднимающиеся в атаку, вольно или невольно следуют традиции, своеобразному кодексу чести и солидарности.

Помогли ей или нет, но Мэг Дюмон на плот взобралась. Она оставалась на нем пять часов. Многие из потерпевших кораблекрушение были в таком положении намного дольше – они провели целые дни, вцепившись в кусок плавающего дерева. Но и пятичасового пребывания на плоту вполне достаточно, чтобы по достоинству оценить весь ужас положения.

Залитое солнцем Средиземное море по-прежнему бушует под ледяным ветром. Полуодетые люди страдают больше других, их бьет конвульсивная дрожь (защитная реакция организма), они клацают зубами, пугая соседей. За маленький плотик цепляется женщина в светло-голубой кофточке с короткими рукавами и юбке; силы почти оставили ее, она медленно соскальзывает в воду; люди на большом плоту, проплывающем мимо, видят ее искаженное лицо, она плачет: ее плотик медленно удаляется…

– «Гейдон» уходит! Смотрите, он разворачивается!

Действительно. Уже четырнадцать часов. Пять часов «Гейдон» маневрировал почти на месте, борясь с ветром и морем, но запасы горючего не бесконечны. В то время оно отпускалось торговым судам с чрезвычайной скупостью. «Гейдон» подобрал пятьдесят пять человек. Если он хочет добраться до порта назначения, ему надо уходить. Капитан решился уйти, только удостоверившись, что подошедший «Шанзи» сменит его.

С мостика «Гейдона» «Шанзи» уже виден, но с плотов на уровне моря ничего различить нельзя. Представьте себе, если вам это удастся, отчаяние людей на плоту, которые наблюдают за удаляющимся «Гейдоном». Лучше не слышать несущихся ему вдогонку проклятий. (К счастью, существует защитная реакция памяти: потерпевшие кораблекрушение впоследствии забывают о нем.) Но вскоре отчаяние сменяется надеждой: дымя трубами, появляется «Шанзи». Он растет на глазах. Потом приостанавливается, как и «Гейдон», он маневрирует, чтобы подобрать людей с дрейфующего в направлении к нему плота. Время тянется невероятно долго!

Пятнадцать часов тридцать минут. Гигантская волна приподнимает плот, на котором находится Мэг Дюмон, и переворачивает его. Пассажиры, удивленные тем, что вода теплее воздуха, мужественно борются с морем. Кажется, всем удалось взобраться на плот. Нет, не всем. Мужчина лет пятидесяти, который уцепился за плот, пытается взобраться на него.

– Нет-нет, нас и так слишком много!

И он остается в море, держась за край плота. Он слишком устал и не смог бы подтянуться на плот, даже если бы захотел. Он в упор смотрит на Мэг Дюмон.

– Вытащите его! – обращается она к соседям.

Никто не шелохнулся. Люди сбились в плотную кучу, пытаясь хотя бы немного согреться. Человек в море бросает на них последний отчаянный взгляд. Его руки разжимаются. Он опускает голову вниз, лицом в море. Спасательный жилет держит его на поверхности и относит все дальше и дальше…

«Шанзи» все еще далеко, не менее чем в километре.

– Когда же он доберется до нас?!

Но «Шанзи» по той же причине, что и «Гейдон» (нехватка горючего), удаляется от места кораблекрушения, подняв на борт двадцать пять человек. Во второй раз оставшиеся в море люди теряют надежду. Что может быть ужаснее? Несчастные, держащиеся за любой плавучий предмет – связку раскладных стульев, связанные весла (после кораблекрушения на поверхности моря плавает множество самых различных вещей), – игрушку волн и разъяренного ветра, не выдерживают нового потрясения и перестают бороться, как и тот пятидесятилетний мужчина…

Шестнадцать часов. Люди на плоту по-прежнему жмутся друг к другу. Кто-то ест апельсины, выловленные из моря. Уже давно никто не произносит ни слова.

– Глядите! Дым!

Верно, но что это за дым? Люди уже ничему не верят. И все же надежда возрождается в сердцах.

– Это военное судно!

Узкий корпус сторожевого корабля «Эмпетюоз» похож на лезвие ножа, но людям на плоту, мужчинам и женщинам (детей здесь нет), он кажется огромным. Судно как бы недвижно пляшет на громадных волнах, однако черный дым и пенные буруны от форштевня свидетельствуют, что оно идет на максимальной скорости. Прямо на плот, ни на градус в сторону. Снова забрезжила надежда.

Сторожевой корабль маневрирует с большей легкостью, чем гражданское судно, а его капитан – истинный мастер своего дела. Он ставит свое судно с наветренной стороны плота и с невероятной точностью подходит вплотную. Сторожевой корабль и плот касаются друг друга. Связки веревок летят на плот, крепкие руки подхватывают почти безжизненные тела. Медицинский пост. Горячий грог, сухая одежда. Спасенные (какое чудесное слово – «спасенный»!) мужчины и женщины переодеты в матросское платье, их собственная одежда сушится.

«Эмпетюоз» подобрал пятнадцать человек. 11 января утром их переправили на крейсер «Жан де Вьен». Крейсер взял курс на Марсель и 12 января в двенадцать тридцать прибыл в порт. Итог кораблекрушения – более двухсот жертв.

…«Свод огней и сигналов при тумане» издается Центральной гидрографической службой для штурманов и содержит все необходимые сведения о побережье. Он состоит из десяти томов, и статьи расположены в нем в алфавитном порядке. Маяки и сигналы ливанского побережья с их подробной характеристикой перечислены в томе «Д». Например, там можно прочитать, что маяк мыса Рас-Бейрут, указывающий вход в Бейрутский порт, имеет проблесковый огонь – свет на секунду вспыхивает, гаснет на три секунды, зажигается на секунду и так далее. Это позволяет распознать маяк на большом расстоянии.

«Свод» переиздается каждые три года. Если за этот промежуток времени в строй входит новый маяк, о нем упоминается в «Уведомлении для штурманов». Таким образом, коррективы вносятся во все морские документы.

Инженеры и техники, которые в начале ноября 1952 года заканчивали наладку оптического и электрического оборудования аэропорта Халде, в нескольких километрах к югу от Бейрута, никогда не заглядывали ни в одно из этих периодических изданий. Да и зачем им было интересоваться морскими документами, ведь их маяк предназначался для самолетов. Если бы им сказали, что огонь их маяка виден с моря и что по стечению обстоятельств он работает с таким же ритмом проблесков, как и маяк Рас-Бейрута, – секундная вспышка с трехсекундным интервалом, – они ответили бы, что доводы против их маяка бессмысленны по одной простой причине: «Между вспышками маяка на Халде три секунды горит зеленый свет. Ошибка невозможна. Разве есть морские маяки с зеленым промежуточным огнем?»

Да, таких маяков никогда не существовало. И естественно, никто в то время еще не мог познакомиться с отчетом врача первого класса Риу, опубликованным во втором томе «Журнала морской медицины» за 1955 год (через три года после крушения «Шампольона»). Отчет назывался «Проблемы восприятия цветовых сигналов и дальтонизма на флоте». В частности, там можно было прочитать: «Если по какой-нибудь причине, например из-за тумана, сила света зеленого огня понижается, то с большого расстояния этот огонь кажется синим или вовсе не виден».

Вы несете ночную вахту на мостике, видимость плохая. Корабль постепенно приближается к берегу. Вы повторяете про себя: «В такое-то время я должен заметить такой-то огонь и должен взять такой-то курс, чтобы войти в порт». Вы всматриваетесь в тьму и вдруг видите огонь. Вы считаете вспышки. Все правильно, ваш путь верен.

В четыре часа утра 22 декабря 1952 года было еще довольно темно. Дул юго-восточный ветер силой шесть баллов. Вахтенный офицер, стоявший на мостике «Шампольона», вышедшего накануне утром из Александрии, заметил огонь маяка Рас-Бейрута и, согласно приказу, записанному в корабельном журнале, послал матроса за капитаном Бурде.

Выписка из судового журнала, сделанная капитаном Бурде: «В четыре часа пять минут меня предупредили, что показался огонь маяка Рас-Бейрута. В четыре часа пятнадцать минут я проверил сам, что огонь, вернее, его отсвет дает белую вспышку каждые три секунды в правильном направлении, то есть чуть-чуть справа».

Судно берет курс на этот огонь.

«В пять часов пятнадцать минут включен радар, но он дает очень неясное изображение, и, судя по его показаниям, мы находимся в 9,5 мили от берега. В пять часов тридцать минут судно готово к выполнению маневра».

И вдруг между вспышками появляется зеленый свет. Почти тут же, левее, появляется истинный, легко распознаваемый огонь маяка Рас-Бейрута. Свою трагическую роль сыграл оптический феномен (зеленый огонь был издалека неразличим). Капитан Бурде понимает, что корабль движется вбок от входа в порт. «Снижаю скорость, потом полный назад машинам. Примерно в пять сорок пять в неясном свете утра замечаю буруны спереди по левому борту. Почти тут же ощущается легкий удар, затем несколько толчков подряд по левому борту, сотрясающих все судно».

«Шампольон», лайнер водоизмещением 12 500 тонн, построен двадцать восемь лет назад (в 1924 году) и реконструирован в 1933 году. Его максимальная скорость равна 18 узлам. Он вышел из Марселя 15 декабря 1952 года с командой 120 человек и 111 пассажирами, 98 из которых совершают паломничество в Иерусалим. Во время стоянки в Александрии он принял на борт новых пассажиров.

Пассажиры тоже ощутили и услышали толчки, потрясшие корабль. Удары разбудили их, и они застыли в своих постелях, задаваясь множеством вопросов:

– Ты слышал? Что это было? Больше ничего не слышно. Может быть, произошло столкновение? – Руки тянутся к выключателю в изголовье. – Слава богу, свет есть. Машин не слышно. Судно стоит. Может, мы сели на мель? Или ударились о причал в Бейруте? Который час?

Вскоре мужчины и женщины, накинув на ночное белье пальто, выходят на палубу.

– Мы сели на мель! Смотрите, земля рядом, видны дома! Это Бейрут. Да, но ведь это не порт! Взгляните, в окнах зажигается свет.

Странная сцена в предрассветном сумраке. Пассажиры видят на берегу дома, многоэтажные отели новых кварталов. Сквозь полумрак пробивается свет из окон. «Шампольон» недвижной массой застыл на рифах в двухстах метрах от пляжа. Дует холодный ветер. На корабль несутся волны с пенными гребнями и с грохотом разбиваются о правый борт. Слышны стоны женщин и плач детей. Вдруг на корабль обрушивается тишина, а затем доносится испуганный ропот: на борту гаснут все огни.

Капитан Бурде на мостике выслушивает пессимистический доклад старпома и главного механика, которые только что осмотрели нижние помещения судна. «Шампольон» сел на мель, его обшивка пробита в двух местах острыми скалами. Пробоины огромны, машины и динамо-машины залиты, насосы использовать невозможно.

– Судну грозит опасность полностью лечь на борт, – говорит главный механик.

Офицеры успокаивают людей, сгрудившихся на накренившейся палубе:

– Нам скоро помогут, видите, сколько народу собралось на пляже?

Уже рассвело, и толпа на берегу растет. Вскоре весь пляж становится черным от собравшихся людей. Позже становится известно, что президент Ливана Камиль Шамун с правительством прибыл к месту кораблекрушения и руководит спасательными работами. Какими?

Представьте всю сложность ситуации.

Я уже говорил о трудностях спуска спасательных шлюпок с накренившегося судна. Здесь положение еще хуже. Если удастся спустить шлюпку, то в девяноста девяти случаях из ста ее тут же разнесет в щепы о скалы, где кипит море. Что делать?

Классический способ спасения в этом случае – установка «подвесной дороги». Между судном и берегом надо натянуть канат и с помощью люльки по одному перетащить потерпевших кораблекрушение на берег. Операция долгая, но надежная. Канат толст и тяжел. Поэтому вначале нужно перебросить линь, к концу которого потом прикрепят канат.

Бейрутские пожарные устанавливают на берегу гарпунную пушку для переброски линя.

Выстрела крохотной пушки не слышно из-за рева моря и ветра. Линь тонкой змейкой вьется в небе. Он взлетает высоко, слишком высоко, сильный ветер перегибает его и относит в сторону – и линь падает метрах в ста от корабля! Если вы слышали на стадионе стон разочарования, когда нападающий упускает стопроцентную возможность поразить ворота, то добавьте к нему причитания женщин и проклятия – и вы поймете, какой шум поднялся на накренившейся палубе «Шампольона».

– Еще не все потеряно, – говорят офицеры. – Сделаем иначе. Линь на берег доставят на шлюпке.

Но на какой шлюпке? Ведь ее невозможно спустить на воду. Действительно, этого сделать нельзя, если речь идет о шлюпке, полной пассажиров; другое дело, если в нее сядут умелые, мужественные матросы. Капитан Бурде решил попытаться:

– Кто пойдет добровольцем?

В палубной команде шестьдесят матросов. И все шестьдесят вызываются добровольцами – в этом нет ничего удивительного. Отбирают семерых холостяков. На воду спускают самую маленькую шлюпку, и – о чудо! – она не разбивается о борт судна и удаляется, словно летя на пенистых волнах над рифами. Остальные сопровождают их сочувственными взглядами:

– Ветер и волны в корму, они доберутся до берега!

За шлюпкой тянется линь, к которому затем привяжут канат.

Люди на пляже готовятся к встрече. Солдаты, пожарные и ливанские моряки образовали нечто вроде стрелы, уходящей в море.

– Лодку развернуло боком к волне! Перевернуло! Проклятие!

Нет, ничего страшного не произошло. Шлюпка перевернулась, но матросы не упустили линь, и спасатели с берега подхватили его. Контакт установлен. К концу линя, оставшемуся на «Шампольоне», матросы привязывают канат, и тяжелая стальная змея начинает свой неспешный путь к берегу.

Затем все останавливается. Уже двадцать метров стального троса весят много, а вытянуть вручную двести метров – задача невыполнимая. Нужна лебедка, но на пляже нет лебедки. Неужели затея обречена на неудачу? Нет, у одного из военных возникает спасительная мысль:

– Нужен танк. У танка мощности хватит.

Посылают за танком. Который час? Половина одиннадцатого? Сгрудившись на палубе, по которой гуляет ветер и на которую сыплется дождь мелких брызг, пассажиры с беспокойством наблюдают за этими бесконечными маневрами. Наконец на пляже появляется танк. Пассажиры недоумевают, офицеры объясняют им ситуацию. Танк будет тянуть линь с канатом. Желтый танк ползет по светло-желтому песку пляжа, он лезет на склон дюны, буксует, снова двигается вперед и тянет линь.

Но слишком много рывков. Танк тянет неравномерно – это не лебедка. Опять в небо взмывает змея – линь лопнул. Проклятие! Но пассажирам не до лопнувшего линя. Раздается скрип, треск рвущегося металла – корабль разломился, вернее, начал разламываться надвое. В палубе появилась трещина – прямая глубокая щель. Но разлом еще невелик – около двух метров. Люди в панике. Среди общего замешательства раздается мощный голос из громкоговорителя:

– Всем уйти с кормы и перебраться на нос! Матросам помочь пассажирам! Соблюдайте порядок, никакой опасности нет!

«Электричества на борту не было, капитан Бурде воспользовался батарейным мегафоном, – рассказывал позже один из офицеров. – Паника не возникла только потому, что команда самоотверженно помогала пассажирам». Двести человек сгрудились в обеденном зале. От голода никто не страдал – стюарды принесли холодную еду, но всех мучила жажда: цистерны с пресной водой оказались пробитыми, а ящики с напитками остались в затопленных отсеках. Полураздетые люди дрожали от холода.

Замерзшие, страдающие от жажды люди с тоской смотрели, как в двухстах метрах от них дымились армейские кухни, подогнанные к пляжу, и из машин Красного Креста выгружались груды одеял. Они испытывали танталовы муки и не знали, чем все это кончится. Радист принес капитану Бурде две радиограммы: на помощь «Шампольону» шли британский крейсер «Кения» и французский пароход «Сирия». Что они смогут сделать? Подойти поближе и тоже сесть на мель?

Капитан Бурде сделал в судовом журнале две записи: «Послал на берег вельбот для доставки линя. Новые попытки в тринадцать и пятнадцать тридцать». Шлюпки разбились о рифы, но матросы в спасательных жилетах с большим трудом вернулись на борт, кроме одного – ему раздробило череп о скалу.

Пассажиры не видели двух последних попыток. Подавленные и угрюмые люди молча сидят в обеденном зале. У женщин нет больше сил утешать плачущих детей. На «Шампольоне» едет карлик, клоун цирка, и он принимается развлекать и успокаивать детишек. Нелепое кораблекрушение. И беспомощные спасатели на расстоянии двухсот метров.

Начинает темнеть.

Почему не пошлют шлюпки с берега?

По той же причине, по которой их не посылают с «Шампольона»: рифы. Пассажиры начинают понимать, что судно, терпящее бедствие в открытом море, имеет больше шансов получить помощь, нежели раненый лайнер, лежащий на скалах у берега. «Шампольон» попал в ловушку. Падает ночь, и ледяной ливень разгоняет спасателей с пляжа.

При каждом кораблекрушении люди молятся. На борту «Шампольона» находится священник, отец Леша, сопровождающий пятьдесят паломников в Святую землю. Эти мужчины и женщины проводят часть ночи в молитвах, потом к ним присоединяются другие пассажиры. К утру все засыпают.

Волны вымывают песок из-под корпуса судна, увеличивая опасность полного разлома и опрокидывания «Шампольона». На заре 23 декабря крен корабля достигает пятидесяти градусов. Нарисуйте квадрат, проведите диагональ – ее наклон составляет всего 45 градусов. «Шампольон» не тонет, но его пассажиры находятся в крайне неудобном положении. Не будь опасности, оно стало бы поводом для шуток. В нескольких сотнях метров, в море, виднеются силуэты британского крейсера «Кения» и итальянского буксира. Рифы мешают им подойти ближе. С наступлением дня на пляже снова собирается народ, но что могут предпринять спасатели? Вчера испробовали все, что возможно. На море сильное волнение, ветер крепчает.

– Капитан, пассажиры больше не в силах терпеть, их нервы на пределе. Те, кто умеет плавать, хотят попытать счастья.

С такими словами к капитану обращается отец Леша, пастырь иерусалимских паломников.

– Безумие! – отвечает капитан Бурде. – Волны пятиметровой высоты! Вы когда-нибудь слышали, чтобы кто-нибудь плавал в такой шторм?

– Со спасательными жилетами.

– Даже с жилетами! А потом, взгляните туда, в направлении берега. Видите темное пятно? Это мазут. Я приказал сбросить его в море, чтобы уменьшить опасность пожара. Пловец задохнется там. Вы читали когда-нибудь военные мемуары?

– Две мои племянницы хотят попытать счастья. Они чемпионки по плаванию.

Решительные девушки уже готовы – близнецы Франсуаза и Дениза Ланде. Им по двадцать одному году.

– Капитан, вы не можете нам помешать.

Капитан Бурде пожимает плечами, отдает приказ. Матросы спускают трап, сестры-близнецы скользят вниз и ныряют в бушующее море. Они действительно великолепные пловчихи. Все смотрят, как они плывут, поднимаясь и опускаясь на волнах. Каждый раз, когда они начинают взбираться по склону водяного холма, кажется, что они вот-вот заскользят назад, но нет – сестры переваливают через гребень на другую сторону волны.

– Они достигли пляжа!

Двести метров за двадцать минут! Это далеко не олимпийское время, но ведь девушки плыли среди пятиметровых волн! Пример близнецов Ланде заразителен. Но он таит в себе опасность.

– Вы видите, доплыть можно! Я плыву!

За час в море бросилось семьдесят человек – они хотели доплыть до берега. В итоге пятнадцать погибли: либо утонули, либо разбились о скалы, либо задохнулись от испарений мазута. И капитан Бурде запретил дальнейшие попытки:

– Борт не покидать. Погода может улучшиться, и нас спасут.

– Когда, капитан? Припасы и вода кончаются. Дети в опасности.

– Я запросил продукты, и их должны доставить на самолетах.

Вскоре в темно-сером небе появляются четыре самолета. Борясь с яростным ветром, они кружат над кораблем, словно чайки, пикируют. Матросы бросаются на палубу, чтобы подобрать мешки. Несмотря на порывы ветра, шесть мешков из семи упали на палубу. В них имеется и вода, но не в бутылках, а в виде блоков льда. Стюарды разбивают их и раздают лед вместе с хлебом, сахаром, шоколадом, консервами. Сколько времени могут продержаться пассажиры «Шампольона» на потерпевшем крушение судне, продукты на которое доставляются по воздуху? А если лайнер полностью ляжет набок, развалится и его обессиленные пассажиры очутятся в море? Уже не раз бывало, что потерпевшие кораблекрушение погибали вблизи от суши.

Еще до того, как был замечен огонь (ошибочный) Рас-Бейрута, «Шампольон» сообщил радиограммой о своем прибытии капитану порта. Около пяти часов утра лоцманское судно вышло ему навстречу. Лоцманские суда выходят в море в любую погоду. Это судно принадлежало двум братьям – Радвану и Махмуду Бальпажи. Профессия лоцмана требует мужества. Они причаливали к судам в штормовом море, влезали, как акробаты, по трапу, спущенному с палубы. Такие упражнения были для них обычным делом.

Но они не встретились с «Шампольоном» в назначенном месте, а увидели смертельно раненное судно на рифах. Они не смогли подойти к «Шампольону». Лоцманское судно вернулось в порт.

Весь день 22 декабря 1952 года братья Бальпажи находились на пляже, наблюдая за бесплодными попытками установить висячую переправу между судном и берегом. Когда наступила ночь, президент Ливанской Республики поручил им руководство спасательными работами.

Подобная ответственность может лишить сна. Братья прекрасно представляли себе положение «Шампольона». Было ясно, что для спасения пассажиров необходимо подойти и пристать к судну. Со стороны моря сделать это было невозможно из-за очень сильного крена, а также ветра и волнения, гнавших мощные волны к берегу. Суденышко могло разбиться о сидящий на мели корабль.

– Выход один, – сказал Радван, – надо пристать к нему с подветренной стороны.

– Пройдя над рифами?

– Да.

Решение было принято. Радван надеялся, что ветер за ночь спадет. Но на следующий день, 23 декабря, он стал еще сильнее. Лоцманское судно с бензиновым двигателем отплыло ранним утром, но из-за бури пришлось вернуться, не дойдя до «Шампольона». Во второй раз оно отплыло около одиннадцати часов.

Братья Бальпажи вели судовой журнал, но они не занесли в него подробности. Можно только догадываться, сколько умения и мужества они проявили. Короче говоря, эту маленькую морскую операцию можно назвать шедевром. И этот маневр они повторили не раз. Потом Радвану и Махмуду стал помогать их юный брат Салах еще на одном суденышке с бензиновым двигателем. Я с удовольствием называю имена этих моряков, награжденных затем орденом «За морские заслуги» и, кажется, даже орденом Почетного легиона.

Один из офицеров «Шампольона» сообщил: «Идет лоцманское судно». Некоторые из пассажиров вскарабкались по палубе, вцепились в поручни и стали смотреть вначале в сторону открытого моря, а затем в сторону берега. На их крики собрались и остальные пассажиры. Все забыли о холоде и ветре. Крохотное суденышко плясало на зеленых волнах, зарывалось носом в воду, снова взлетало вверх. Качка немного уменьшилась, когда «Шампольон» закрыл его от ветра. Оно казалось пассажирам крохотным, но уже через несколько мгновений они с помощью матросов спускались в него.

Капитан Бурде молчал и с беспокойством наблюдал за шипящей пеной там, где волны разбивались о рифы. Ливанские лоцманы в тот день показали себя достойными потомками своих финикийских предков. Крохотные суденышки братьев Бальпажи совершили семь рейсов. Капитан Бурде отказался покинуть свой погибающий корабль. Тогда Радван Бальпажи поднялся по косо стоящей палубе и обратился к нему на прекрасном французском языке, но с истинно восточной пышностью:

– Да поможет вам Бог! Я передаю вам привет от моего отца, которому поклялся привезти вас. Хотите ли вы гибели людей, которые находятся у меня на борту? Их жизнь, как и моя, в ваших руках. Я не повезу их на берег без вас. И я подчинюсь любому вашему решению.

И капитан Бурде последовал за ним…

Глава десятая. Земля обетованная

В ноябре 1946 года редактор «Нью-Йорк таймс», некто Хорн, внезапно заинтересовался огромным, старым и смешным корытом, которое в начале месяца встало на причал в порту Балтимор.

«Президент Уорфилд», 115 метров в длину, 1800 регистровых тонн брутто, очень широкий, с невероятно высокой посадкой на воде из-за четырех этажей давно вышедших из моды надстроек. Он походил на кита. Корабль венчала очень тонкая и высокая труба.

Краска во многих местах облупилась, ржавчина изъела бо́льшую часть корпуса. Один из сотрудников Джорджа Хорна вызвался добыть сведения об этой древней посудине.

– Не такой старый, как выглядит. «Президент Уорфилд» построен в тысяча девятьсот двадцать восьмом году в Делавэре. Он был сконструирован как речной пароход, поэтому его водоизмещение составляет всего два и четыре десятых метра. Компания «Пэккет» почти сразу купила его, предназначив для регулярных рейсов между Балтимором и Норфолком и обратно в заливе Чесапик. На борту сто семьдесят одна каюта и восемьдесят ванных комнат, максимальная вместимость пятьсот тридцать пассажиров. Лицензия отозвана, поскольку в корпусе появились трещины. Куплено у военно-морского ведомства за восемь дней до отправки на слом.

– Почему у военно-морского?

– Потому что во время войны «Президент Уорфилд» плавал в конвоях под британским флагом. Его нагрузили дополнительным балластом из-за малого водоизмещения. Однажды в самом центре Атлантики он открыл огонь по немецкой подводной лодке и потопил ее. Капитан был награжден английским королем. В июле сорок третьего судно вновь встало под американский флаг и участвовало в операции «Оверлорд». Овеянный славой ветеран был списан в сорок пятом году. Куплен за пятьдесят тысяч долларов. Заплатили наличными, не торгуясь. Так мне сказали.

– Кто купил?

Газетчик вырвал листок из блокнота и положил его на стол Хорна: «„Уэстон трейдинг компани“, покупка и продажа речных судов. Стоун-стрит, двадцать четыре, Балтимор».

– Я еще не успел навестить этих типов.

– Сам навещу.

Контора «Уэстон трейдинг» размещалась в крохотной комнатенке на шестом этаже жалкого здания. Стол, два стула, телефон и невыразительная секретарша. Хорн сказал, что хочет купить речное судно. Секретарша ответила, что сейчас вряд ли есть что-либо подходящее. И не могла сказать, когда появится. Директор, господин Дейни, отсутствовал. Если мистер Хорн пожелает оставить адрес, мистер Дейни обязательно ему позвонит.

Через двое суток Джордж Хорн знал о мистере Дейни абсолютно все. Рыжий крепыш тридцати семи лет, прибывший из Палестины. Его настоящее имя Зеэв Шинд. Пионер сионистского движения, вдохновитель незаконной еврейской иммиграции в Палестину. Прибыл в США в 1945 году для сбора средств, а также для покупки и переоборудования судов.

А теперь вернемся немного назад, чтобы ознакомить вас с более подробной информацией.

1895 год. Теодор Герцль, тридцать пять лет, еврейский писатель и уроженец Венгрии, парижский корреспондент газеты «Нойе фрайе», публикует книгу «Еврейское государство», в которой выражает свою боль и боль собратьев по религии по поводу погромов в России и роста антисемитизма в Германии и Франции (дело Дрейфуса). Герцль видит лишь один выход – создание еврейского государства на родине предков. Идею подхватывают с энтузиазмом, и два года спустя, после первого сионистского конгресса в Базеле, Герцль основывает Национальный еврейский банк и учреждает Национальный еврейский фонд для покупки земель в Палестине. Богатые дети Израиля со всего мира проявляют щедрость, и первые переселенцы обосновываются на родине предков. Англия весьма благожелательно смотрит на это движение. В 1917-м Артур Бальфур, министр иностранных дел, адресует лорду Лайонелу Ротшильду письмо, в котором формулирует хартию будущего еврейского государства.

– Наша страна лишь выиграет от создания такого государства, – объясняет Бальфур своему окружению. – Если Турция будет побеждена, на что мы надеемся, у нас, при наличии еврейского государства, появится крепкий опорный пункт на Ближнем Востоке, и мы избежим любого соперничества между христианскими державами ради защиты святых мест.

Турция побеждена, Палестина становится британской подмандатной территорией, и ситуация меняется. Арабы враждебно относятся к сионистской экспансии, а Англия, заинтересованная в поддержании статус-кво на Ближнем Востоке, не желает раздражать арабов. 2 мая 1939 года правительство Чемберлена ограничивает еврейскую иммиграцию в Палестину, сведя ее почти к нулю. В 1942 году Лондон игнорирует рекомендации Сионистского конгресса в Нью-Йорке, который вновь настаивает на создании еврейского государства. И накануне Второй мировой войны, когда во всех западных странах общество справедливо возмущено судьбой евреев, мучеников нацизма, Лондон полностью запрещает еврейскую иммиграцию в Палестину: «Строгое наблюдение будет осуществляться Королевскими ВМС и ВВС. Любой корабль, пытающийся нелегально войти в палестинские воды, подвергнется преследованию, захвату и конфискации. Его пассажиры будут сосланы на остров Маврикий или помещены в лагеря на Кипре, в Кении или Судане».

И консерваторы, и лейбористы полностью согласны в том, что поддержание английского влияния на Ближнем Востоке суть приоритетная задача. Гуманитарные или идеологические соображения ничего не значат, если в какой-либо точке планеты возникает угроза национальным интересам Англии.

После запрета иммиграции еврейские общины тут же среагировали на жесткие решения англичан. Под эгидой «Хагана», подпольной военной организации, группы «Иргуна» проводят различные террористические акты, направленные против державы, получившей мандат на управление палестинской территорией. В 1937 году руководители «Хагана» принимают в Тель-Авиве решение об организации незаконной иммиграции, так называемой второй иммиграции, на иврите «Моссад ле-Алия» или «Моссад Дейни» – по имени человека, который купил дряхлое судно «Президент Уорфилд» и поставил его на ремонт в Балтиморе (в декабре 1946 года). Он был основателем «Моссада» и одним из активнейших его деятелей. Через несколько недель «Президент «Уорфилд» сменит название и будет именоваться «Экзодус» – «Исход». Одиссея «Исхода» широко эксплуатировалась литературой и кинематографом. В сюжет вносились изменения и дополнения, особой нужды в которых не было: история судна и без этого оказалась достаточно драматичной.

Рабочие небольшой верфи Балтимора работают денно и нощно, чтобы заменить машины «Президента Уорфилда», бо́льшую часть обшивки корпуса и установить стальной пояс. Одновременно Дейни занят набором экипажа, помещая небольшие объявления в морских журналах и газетах всех еврейских религиозных организаций: «Интересная работа вдали от дома. Обращаться в Б. П. П.: Нью-Йорк, 54 Ист-стрит, 70». Б. П. П. – это так называемое Бюро профессиональной подготовки, расположенное в школе изучения идиша, а на самом деле штаб-квартира Палестинского бюро.

Дейни считает, что «Президент Уорфилд» сможет отправиться в плавание под панамским флагом (за деньги его можно поднять на каком угодно судне). Он пытался избежать излишнего интереса «Интеллидженс сервис» – английской разведки, открыто набирая экипаж из одних евреев. Ясно, что только еврейский экипаж готов пойти на риск и прорвать английскую блокаду. Однако, учитывая обстоятельства, это не самые лучшие кадры для дальнего плавания. Капитана зовут Уильям Сколастико Шлегев, сорок пять лет, балтиморец; эмигрировал из Баварии. Это невысокий, багроволицый толстяк, похоже не имеющий диплома моряка. Дейни нанял его из-за единственного утверждения: «Можете мне доверять: я привел по поручению „Моссада“ из России в Гавр бывший советский ледокол». В действительности Дейни видит в качестве командира своего соотечественника Йехиэля Ицхака Ароновича, которого для простоты именуют Айком.

Айк – один из редких евреев Палестины, который знаком с профессией моряка.

Это почти правда. Айку двадцать три года – щуплый застенчивый паренек ростом 1,65 м. У него девичья кожа и нежные черты лица под иссиня-черной копной волос. Он получил серьезные основы знаний о мореплавании в Колледже короля Эдуарда VII в Англии. Кроме того, Айк – идеальный сионистский активист. Он прочтет разношерстному экипажу нечто вроде лекции.

Ремонт «Президента Уорфилда» обошелся в 125 000 долларов – в два с половиной раза дороже, чем его покупка. Дейни всегда платит наличными. Его сборы в пользу «Моссада» в США были успешными. 14 января 1947 года сертификационная компания порта Балтимор выдает свидетельство для перехода Балтимор – Марсель. Именно в Марселе Дейни возьмет пассажиров, отправляющихся в Палестину. Но наутро раздается звонок от консула Панамы в Балтиморе: «Наше правительство решило, что не может разрешить „Президенту Уорфилду“ плавать под панамским флагом». И никаких объяснений.

«У них побывали англичане», – считает Дейни, и он прав. Теперь надо опередить английскую разведку, машину действенную, но медлительную. Дейни спешит в консульство столь же сговорчивой Республики Гондурас, и та предоставляет свой флаг. Официально «Президент Уорфилд» отплывает в Китай с грузом продуктов и спасательных поясов. Ничего странного, если вы предъявляете весомые доводы, вернее, звонко звучащие аргументы.

Утром 26 февраля 1947 года вахтенный офицер, стоявший на мостике катера береговой охраны США, осуществлявшего патрулирование между выходом из Чесапикского залива и мысом Гаттерас, с недоумением наблюдал в бинокль за невероятным китом с длинной трубой, который в пяти милях от берега пытался выйти в открытое море, но совершенно безуспешно. Ветер в семь баллов по шкале Бофорта дул с востока, крутые волны сменили вчерашнюю зыбь; патрульный катер качало, но он держал курс. Что же до кита с длинной трубой, то он слишком высоко взмывал на волне, словно собирался броситься в небо, потом покачивался, его немного разворачивало, и он, опасно накренившись, боком скользил вниз.

– Его выбросит на берег, если ветер не стихнет, – сказал вахтенный офицер рулевому. – Менее чем через час он запросит помощи.

На мостике «Президента Уорфилда» включилось сразу несколько переговорных устройств:

– В четвертом переднем отсеке вылетели две заклепки, остальные шатаются. Вода прибывает.

– Стальной пояс, закрепленный на деревянных леерах, отскакивает: дерево насквозь прогнило.

– Шпиль по левому борту наполовину сорван. Поступает вода.

– Машинное отделение. Четыре фута воды в среднем трюме.

Временный капитан Шлегев собирается отдать приказ развернуться в бухту Чесапик. Айк запрещает маневр:

– Развернувшись, мы встанем кормой к волнам, и у нас сорвет руль. Надо продолжать движение, пока насосы работают с максимальной нагрузкой.

Но насосы не справляются, и вода в трюмах прибывает. «Президент Уорфилд», с большим трудом взбиравшийся на волну, ни на дюйм не продвигался на восток и трещал по всем швам, как столетний ревматик.

– Эта поганая посудина вот-вот развалится надвое, – вопил Шлегев. – Разворачивайтесь! Право руля на сорок.

Радист, страдавший от морской болезни в крохотной радиорубке, выбрался на палубу, спрашивая, не стоит ли затребовать помощь.

– Да! SOS! SOS всем судам!

Кит «Президент Уорфилд» развернулся лучше, чем можно было ожидать, через двадцать минут к нему подошел катер береговой охраны, чтобы сопровождать судно, потом подошел второй катер и морской буксир из Норфолка.

Возвращение в Чесапикский залив на буксире, с креном в десять градусов походило на похоронную процессию. Едва инвалид встал на якорь в причальной гавани Хэмптон-Роуз, капитан покинул борт, заявив, что жизнь ему дорога. За ним последовали два офицера и несколько матросов. Дейни снова обратился в Балтимор.

– Корабль не так уж плох. Он слишком дорого мне обошелся, чтобы бросить его. Отремонтируем его заново.

Вы можете доверить любое до предела истрепанное судно любой верфи – люди будут работать, если вы хорошо заплатите. Но когда «полная ревизия» «Президента Уорфилда» была почти закончена, «Нью-Йорк таймс» опубликовала статью-бомбу Джорджа Хорна: «Американский лайнер, предназначенный для незаконной иммиграции в Палестину, собирается выйти из Норфолка». Утром консул Гондураса позвонил Дейни: «Мое правительство не может предоставить вам флаг».

Умение с толком использовать телефон было частью сионистского обучения Дейни. Менее чем за сутки он сумел убедить правительство Гондураса, используя не только деньги, но и вмешательство высокопоставленных американцев. 20 марта 1947 года «Президент Уорфилд» снова отправляется в путь. Несомненно, его основательно подлатали, а небо и море оказались благосклонными. 10 апреля судно причалило в Марселе. Здесь имели место некоторые события и работы, о которых следует упомянуть, чтобы ясно представлять последующую одиссею.

Для незаконной перевозки иммигрантов нет нужды в восьмидесяти ванных комнатах и гостиных, не нужна даже столовая. Главное – забрать максимальное количество людей. Уполномоченный «Моссада» по югу Франции (кодовое имя Руди) поднимается на борт и передает инструкции Айку, отныне действующему командиру судна:

– Через несколько дней вы уйдете порожняком. Официально – в Александрию, на самом деле – в Портовенере, где на итальянской верфи переоборудуют внутренность судна. Потом вы вернетесь и заберете иммигрантов в Сете.

Программа была выполнена в точности. Плотники Портовенере снесли перегородки, освободили древний пассажирский пароход от устаревшей роскоши и установили по всей длине корабля на высоту четырех палуб ряды коек, одна над другой. Длина каждой койки – 1,7 м, ширина – 0,7 м, расстояние между ними по высоте – 0,6 м. Иными словами, никакой возможности сесть. Между рядами ярусов оставлен проход шириной 1 м.

Уполномоченный «Моссада» предписал еще одну меру:

– Нос необходимо защитить броней. Вдоль нижних надстроек надо проложить колючую проволоку, на баке установить защитную сетку; вокруг мостика уложить мешки с песком. Секретное оружие будет смонтировано в самый последний момент.

Секретное оружие представляло собой трубы с отверстиями вокруг корабля на внешней части корпуса. Трубы соединялись с главным паровым котлом. Таким образом, любая абордажная команда будет ошпарена паром. Пассажирам об этом устройстве сообщать не стоит: возможность боевого столкновения напугает их. Кстати, столкновения может и не быть, но предусмотреть надо все.

12 июня 1947 года «Президент Уорфилд», преобразованный в судно для прорыва блокады, возвращается в Пор-де-Бук вблизи Марселя, потом приходит (9 июля) в Сет, где ожидают посадки пассажиры.

Эти люди избежали газовых камер Берген-Бельзена, Аушвица и других лагерей смерти. С 1945 года они пребывают в различных лагерях Центральной Европы под административным наименованием «перемещенные лица». Их размещают и кормят так, чтобы они не умерли от голода и холода. Вряд ли что-то можно добавить. Они – камень на шее держав-победителей, которые не представляют, что с ними делать. Для этих евреев единственная надежда – Палестина. Подпольные агенты, занимающиеся перемещением людей, помогли им добраться до транзитных лагерей в районе Марселя.

Удастся ли им взойти на борт? 21 июня 1947 года Дафф Купер, посол Великобритании в Париже, вручает Жоржу Бидо, главе французского правительства, меморандум с текстом, не характерным для дипломатической переписки: «За последние месяцы посольство Его Величества неоднократно указывало французскому Министерству иностранных дел, а также передавало в Форин-офис[37] исчерпывающие сведения, касающиеся многочисленных судов для перевозки незаконных иммигрантов, которые держат путь из Франции в Палестину. В последнее время количество кораблей с незаконными иммигрантами увеличилось. Правительство Его Величества просит французское правительство принять безотлагательные меры, чтобы воспрепятствовать отправлению новых судов с нелегальными иммигрантами из французских портов».

Выражение «нелегальные иммигранты» приобретает в этом контексте особый привкус: ведь для Англии законной иммиграции в Палестину не существует. Несмотря на грозное предупреждение, французское правительство продолжает закрывать глаза на «трафик». Официально «Президент Уорфилд» с эмигрантами отплывает в Колумбию. Всего 4554 человека, из которых 1282 женщины (более 400 из них в положении) и 1672 ребенка. Их беспрерывно подвозят на грузовиках весь день 10 июля.

Около полудня порт Сет на небольшой высоте облетает самолет.

– «Ланкастер» королевских ВВС, – говорит один жандарм. – Их база в Истре. Делает снимки.

Посадка длится очень долго, потому что французские власти хотят создать видимость соблюдения всех формальностей. Жандармы изучают паспорта (фальшивые или полные исправлений) с визой (поддельной) для въезда в Колумбию. Наступает ночь, а очередь по-прежнему змеится на причале. Люди движутся медленно, тишину нарушают лишь стоны и крики детей. Поднявшихся на борт пассажиров разводят по местам – они занимают свои кушетки-гробы.

– А мой чемодан?

– Вот он, в коридоре.

У многих только рюкзак, который служит подушкой.

Вдруг раздается приглушенный треск внутри корабля, слышатся вопли. На палубе D не выдержали четыре яруса коек. Из-под завала высвобождают раненых, плотники проводят ремонт. Жара на этой палубе уже невыносимая. Да бог с ней, главное – отправиться навстречу свободе!

Некоторые положения в документации и свидетельствах, касающиеся отплытия «Президента Уорфилда», до сих пор остаются неясными. Ясно одно: Айк хотел отплыть сразу после посадки пассажиров, спешно, не ожидая рассвета, в надежде обмануть английскую разведку.

По некоторым сведениям, на судно прибыл «опытный лоцман», который якобы получил «два миллиона франков – эквивалент четырехлетней зарплаты», чтобы обеспечить тайное отплытие. Продолжение опровергает эту информацию.

11 июля 1947 года в два часа ночи топором поспешно рубятся последние швартовы. Результат сказывается немедленно – трос падает в воду и наматывается на винт. Судно замирает на месте. Айк, стоящий на мостике, хватает рупор и обращается к матросам:

– Нужен доброволец, чтобы освободить винт!

Вызываются несколько человек, но, похоже, только один достаточно опытный, а кроме того, знает, где найти простенький скафандр, позволяющий нырнуть под корму ночью при свете переносных фонарей, которые опускают вдоль борта. Час работы не приносит результата, ныряльщик поднимается наверх. Айк командует машинному отделению:

– Полный вперед!

Давление пара на максимуме. Винт сражается с намотанным тросом. Ветеран речного пароходства содрогается, как лошадь под ударами кнута. Корпус буквально стонет.

– Стоп! Полный назад!

При таком режиме работы результат неизбежен: либо лопнет трос, либо полетит винт. Несколько раз подаются команды «Полный вперед!» и «Полный назад!», и вдруг при команде «Полный вперед!» лопается трос. Судно буквально прыгает вперед при потушенных ходовых огнях в неосвещенном порту Сет. Сильнейший удар сбрасывает на пол пассажиров с нескольких рядов коек: произошел удар о сваю причала. Стоп! Вперед и назад с осторожностью, руль на двадцать вправо. Еще один удар – на этот раз на пути встал восточный пирс. Похоже, «Президента Уорфилда» основательно укрепили, поскольку никаких повреждений не заметно. Начинает светать, на причалах собираются люди. Жандармов, слава богу, нет. Рыбак на пирсе машет руками, указывая на выход. Айку большего не нужно, можно идти к выходу, но ветер сносит корабль.

– Стоп! Средний ход!

Почему бы не выйти задним ходом? На этот раз обошлось без ударов, но слышится негромкое потрескивание: «Президент Уорфилд» сел на мель. Пассажиры, набитые в свои клетки, с ужасом прислушиваются к скрипу корпуса и потрескиванию палуб. Неужели корабль является ловушкой и все они умрут? Или, может быть, на них напали со стороны порта? Машины вновь работают на полную мощность в попытке снять судно с мели. Стрелки манометров скачут, старые цилиндры дрожат. Вдруг продолжительная судорога – корабль снялся с мели. Он плывет, огибает пирсы, удаляется от берега. Через полчаса капитан Айк берет курс на юго-восток – к Земле обетованной.

В трех милях к югу по морской глади в том же направлении скользит «Мермейд», эсминец Королевских ВМС. Только теперь разворачивается подлинная драма.

Продуктов запасли с лихвой – из расчета более 3000 калорий в сутки: молоко, какао, чай, кофе, сардины, тунец, рис, печенье, супы, мясо, консервированные фрукты. Детям дополнительно полагались овсяная каша, грейпфрутовый или томатный сок, яйца, свежие фрукты и овощи. «Моссад» стремился стереть воспоминания о рационе в концлагерях. И только пресная вода строго ограничена – литр в сутки на человека. Для умывания и туалета – только морская вода. Первые дни плавания выдались исключительно жаркими.

Громкоговорители судна передавали информацию на иврите, идише, венгерском, польском и на искаженном англо-американском языках. Первое сообщение касалось питания. Старшие назначенных «тридцаток» устремились за едой – каждый с двумя ведрами. И камбуз превратился в вавилонское столпотворение. Не обошлось без воровства. Позже порядок был установлен.

Французский берег исчез из виду, английский крейсер удалился. Лазурное море под чистым лазурным небом. Иногда навстречу шло грузовое судно или небольшой лайнер, раскрашенный словно новенькая игрушка. Юноши и девушки прогуливались по палубе, держась за руки; вокруг аккордеонистов и певцов собирались группки слушателей.

Громкоговорители включились, прозвучало торжественное приветствие «шалом», и разом стихли песни и музыка:

«Братья, „Президент Уорфилд“ перестал существовать. Отныне наш корабль стал израильским и называется теперь „Исход 1947“. Да защитит его звезда Давида! Мы поднимаем наше национальное знамя».

Один из рулевых, стоявший на корме судна, уже спускал флаг Гондураса – две синие горизонтальные полосы на белом фоне и пять синих звезд в центре, а минуту спустя взвился флаг Израиля, до странности похожий на предыдущий флаг – две синие горизонтальные полосы на белом фоне, а в центре синяя звезда Давида. Одновременно матросы на носу и на корме убрали планки с надписью «Президент Уорфилд», и появились белые буквы нового названия корабля.

Бескрайний морской простор придает всей церемонии торжественный характер – эмоции захлестывают. Многие пассажиры «Исхода» плачут от радости, хотя зловещая стена неизвестности отделяет судно от Земли обетованной. Решено забыть об отсутствии удобств, о невыносимой жаре в межпалубных дортуарах. В субботу вечером на палубе выстроились ряды людей в черных ермолках, с бело-голубыми талитами[38] на плечах, они встали лицом к востоку и читали Талмуд. С раннего утра следующего дня по радио пассажирам сообщили о создании «культурной комиссии», которая работает над изданием настенной газеты на пяти языках. Газету вывесят в пяти местах. Предусмотрена также программа передач: новости, музыка, уроки идиша, сообщения слушателей.

14 июля моральная атмосфера меняется. Утро начинается с побудки звуками «Марсельезы». Несомненно, это было выражением признательности стране, которая благожелательно отнеслась к эмигрантам и позволила отплытие, несмотря на давление Великобритании. Пассажиры, знающие этот гимн, аплодируют. Но на море начинается небольшое волнение, медпункт забит страдающими от морской болезни. Громкоговорители сообщают, что молодая вдова, ей тридцать один год, родила мальчика весом шесть фунтов. Жара внутри судна усиливается. Мужчины раздеваются до трусов и кальсон, женщины остаются в бюстгальтерах. Нет воды для стирки белья – раковины засорены. Многие пассажиры выбираются на верхнюю палубу, где должна находиться только команда. Люди собираются в кучки, спорят, возникают потасовки, женщины теряют сознание.

Новое объявление по громкоговорителям вызывает тоскливое предчувствие: норма пресной воды сокращается до полулитра в сутки на человека. С неба доносится рев, он растет и оглушает. Три самолета, прилетевшие с юга. Самолеты кружат над судном, удаляются, возвращаются. Четко видны трехцветные английские опознавательные знаки с красной звездой в центре.

На палубе паника, но паника особого рода – люди застывают в полной неподвижности. Женщины прячут лица в ладонях. Голос по радио призывает: «Не бойтесь! Никакой опасности!»

Самолеты удаляются, но страх остается: за «Исходом» наблюдают. Похоже, кольцо сжимается. Действительно, через час на горизонте, на юге, появляется дым, потом еще два дымных следа. Три военных корабля под британским флагом. Не покидающий мостика Айк рассматривает их в бинокль: впереди линкор «Мермейд», который сторожил их у Сета, второй носит только номер – R. 36; третий – легкий крейсер «Аякс». Все три корабля приближаются на полном ходу, за ними тянется белый пенный след. В пятидесяти метрах «Аякс» резко поворачивает вправо и движется теперь параллельным курсом с «Исходом». Слышен мощный голос, английская речь: «Есть ли на борту незаконные иммигранты в Палестину?»

Никакого ответа, хотя в некоторых источниках приводится развернутый диалог.

Днем 15 июля пройден меридиан Мальты. К эскорту присоединяются еще два английских линкора. 16 июля появляется египетский берег. Крейсер «Аякс» подходит на расстояние десяти метров, пассажиры «Исхода» в ужасе. Но крейсер умело маневрирует, из громкоговорителей слышно потрескивание, а затем звучит мощный голос: «Вы вскоре войдете в палестинские воды. Мы имеем приказ остановить вас, как только вы пересечете границу».

У Айка нет времени на размышление, тем более что подпольное радио «Моссада» передало запрос: «Сколько пассажиров на борту? Какие у вас спасательные средства?» Ответ: «4554 пассажира, 36 человек экипажа, 4 шлюпки на 37 человек, 43 – на 25 человек, 10 надувных лодок на 10 человек, 3 больших плота». Иными словами, в случае кораблекрушения можно спасти всего 1500 человек.

17 июля, шесть часов утра. Пассажиры «Исхода», которым удалось сомкнуть глаза в своих клетках в невыносимо жарких и вонючих межпалубных помещениях, внезапно разбужены; полуголые мужчины и женщины толпятся в коридорах, дети кричат. Нет, это вопит не бортовое радио, а громкоговорители английского корабля, который, кажется, идет впритирку с «Исходом» и вот-вот коснется его. Британский приказ:

«У вас есть время лишь на то, чтобы развернуться. Мы не хотим воевать с беженцами. Не поддавайтесь на уговоры агитаторов, призывающих к бессмысленной авантюре. Если вы войдете в территориальные воды Палестины, вы должны взять курс на Хайфу. Мы будем вас сопровождать».

Порт Хайфа – опорный пункт англичан. Айк получил от «Моссада» приказ следовать не в Хайфу, а идти вдоль палестинского побережья по границе территориальных вод. На широте Тель-Авива необходимо резко повернуть на 90 градусов и на полном ходу идти к берегу, чтобы сесть на песчаные отмели. Лодки и пловцы «Моссада» будут ждать, чтобы оказать помощь. Пассажиры смогут добраться до берега пешком. Капитан «Исхода» размышляет следующим образом: «Ясно, что английские корабли вступят в дело, как только я направлю судно к берегу. Также ясно, что руководители „Моссада“ не исключают резкой реакции англичан. Доказательство – их вопрос о спасательных средствах на борту. Я понимаю, что должен пойти на риск. Но также необходимо привлечь на нашу сторону общественное мнение».

Айк вызывает радиста, приказывает ему выйти в эфир и передать открытым текстом сообщение: «Окружены британскими военными кораблями в 60 милях от Палестины. Перевожу 4554 перемещенных лица, среди которых 2282 женщины, 1017 подростков и более 300 детей».

За несколько часов многочисленные информационные агентства сообщают всему миру об этом отчаянном крике о помощи. В этот же день, 17 июля, английский министр Бевин ведет переговоры в Париже с Жоржем Бидо, министром иностранных дел. Вот их примерный диалог.

Бевин. «Наши военные корабли перехватят „Исход“, а его пассажиры будут доставлены во Францию. Франция, которая их приняла и разрешила отплыть в Палестину, должна взять обязательство принять их обратно».

Бидо. «„Президент Уорфилд“ покинул Сет, имея нормальные документы. Он изменил название, флаг и маршрут вне наших территориальных вод. Блокада Палестины – британская инициатива. Франция не станет вмешиваться в этот конфликт».

Стороны не приходят к согласию, градус переговоров между Парижем и Лондоном поднимается. Они еще никогда не были столь напряженными с момента окончания войны. Напряжение не спадает и на борту «Исхода». Четверг, 17 июля, шестнадцать часов. Айк отдает приказ перенести больных внутрь корабля, в госпиталь, расположенный в кормовой части верхней палубы. Там в случае атаки они пострадают меньше.

Добровольцы размещают на палубе через каждые десять метров баллоны с борной водой – чтобы оказывать первую помощь будущим бойцам. Таковы санитарные средства судна, решившего прорвать блокаду.

Когда наступает ночь, члены команды укрепляют на леерах верхней палубы нечто вроде деревянной баррикады, усиленной металлическими сетками и колючей проволокой. Другие размещают вблизи «боевых постов» «снаряды и оружие», которым располагают защитники: несколько сотен банок с консервами весом от 500 граммов до 2 килограммов, бутылки с водой, груды болтов, сотню мешков с картошкой.

Отчеты и свидетельства о сражении создают впечатление скоротечности боя, хотя на самом деле он продолжался с трех до шести часов утра. Лучи прожекторов британских военных кораблей выхватывали сцены схватки. Свет смещался вместе с кораблями, следуя за перебежками защитников и пассажиров «Исхода», которые попеременно играли роль актеров и зрителей в этой путаной и непонятной битве. На носу английских кораблей были видны ряды моряков в белых касках, в противогазах и перчатках с кожаными манжетами. Люди, одетые в спасательные жилеты, держали в правой руке дубинку, а в левой – круглый щит, на плече у каждого висел автомат, а на поясе – кинжал, гранаты и кольт. «Мы не хотим воевать с беженцами». Однако каждый из коммандос был ходячим арсеналом для устрашения противника.

Корабли сближаются с «Исходом». Британские моряки бесстрастно встречают град «оборонительных снарядов» с «Исхода» – консервные банки, болты. Картофелины оставлены как последнее средство. Внезапно ряды защитников опрокидывают струи из пожарных шлангов, твердые, как тараны. Дым от гранат со слезоточивым газом накрывает верхнюю палубу древнего судна.

Айк отдает приказ применить секретное оружие. Из отверстий труб вырывается пар – двое английских моряков ошпарены. Линкоры немного отходят назад.

– Они отступают! Они отступают!

Через двадцать секунд секретное оружие перестало существовать – трубы лопнули. Два корабля в едином маневре прошили судно, как делали галеры на этом море еще во времена античности. Без тарана, стальным форштевнем, каждый со своей стороны, ломая хрупкое дерево надстроек и сметая, словно тыльной стороной ладони, баррикады и колючую проволоку. И, как некогда поступали римляне, а потом турки, с одного корабля был переброшен мостик и отряд из двух десятков человек ринулся на верхнюю палубу «Исхода», работая дубинками направо и налево, и овладел штурвалом.

Этот захват с помощью дубинок, несомненно, занял какое-то время. И кажется, морякам отдали приказ не пользоваться автоматами. Лишь в самом конце, похоже, было брошено несколько гранат.

Внезапно раздались автоматные очереди. По некоторым свидетельствам, защитники «Исхода» стреляли из пулемета «Томсон» по морякам, которые лезли по лестнице к мостику. В хаосе был убит один из членов экипажа «Исхода». Во время боя погибло шесть человек, все евреи. Суда не стояли на месте: «Исход» продолжал двигаться, но, из-за повреждений, медленно, а преследователи кусали его, как собаки корову. На расстоянии двух миль они семь раз проткнули судно. Дерево палуб трещало, вода врывалась через пробоины. «Исход» раскачивало. Перепуганные пассажиры толпились в проходах, вода доходила им до колен. «Аякс» приблизился, и еще раз прозвучал его грозный глас:

«Вы не можете продолжать борьбу. Команда из двадцати моряков овладела вашим судном. Вы стали нашими пленниками. Мы окажем помощь тем, кто тяжело ранен. Судно будет отведено в Хайфу».

Что тут возразишь? Все было плохо. Уже рассвело. Шлюпка с флагом Красного Креста подошла к «Исходу». Было шесть часов утра 18 июля 1947 года.

Набережная Хайфы. Цепь солдат сдерживает толпу евреев. Люди в отчаянии, они взволнованы, протягивают руки в сторону «Исхода», поносят последними словами британских солдат. А те бесстрастно исполняют приказ. Это парашютисты 6-й воздушно-десантной дивизии, наследники пресловутых «крыс пустыни»[39] Монтгомери. Надежно крепят трап, и солдаты цепочкой поднимаются на борт «Исхода 1947», приткнувшегося левым бортом к причалу. «Исход» изуродован, повсюду висят тросы, надстройки разрушены, но израильский флаг по-прежнему бьется на ветру на корме, где устояли две мачты. Десантники, поднявшиеся на борт, раздают листовки на четырех языках: «В ваших интересах сойти на берег без сопротивления, пройти формальности и занять места на судах, предназначенных для вас». Часть десантников укладывает на носилки больных и раненых. Есть на носилках и люди, лица которых закрыты простынями. Эти все же получили разрешение остаться в Палестине – на кладбище в Хайфе.

Англичане всегда так – никакой спешки. Представители Департамента уголовных расследований также поднялись на борт и ищут членов «Хагана», которые, по их словам, прячутся на судне. «Исход» встал у причала в шестнадцать тридцать, пересадка назначена на вечер.

– Сюда, следуйте за солдатами. Оставьте багаж здесь, чуть позже заберете его. Входите в первую палатку, потом во вторую.

Две большие четырехугольные палатки. В первой людей обыскивают, разбив на группы по десять человек. Мужчины обыскивают мужчин, женщины – женщин. Во второй палатке всех обрызгивают инсектицидом.

Непонятно откуда поползли слухи:

– Нас перевезут на Кипр. Там расположены транзитные лагеря для отправки в Палестину.

Они уже находились в Палестине, но приходилось уезжать из нее, чтобы попасть в транзитные лагеря.

– Похоже, такие правила.

Люди задавали солдатам, санитарам, чиновникам один вопрос:

– Нас отправят на Кипр?

Ответы не были отрицательными. Моряки ожидающих судов повторяли:

– Да, на Кипр.

– Вот видите!

В ожидании стояло три судна: «Оушен Вигор», «Эмпайр Райвел» и «Раннимед Парк», три судна типа «либерти»[40], которые вошли в историю как плавучие карцеры. Решетки и колючая проволока окружали верхние палубы, деля ее на загоны; двери доступа на лестницы были перекрыты панелями и решетками. Три судна покинули Хайфу в субботу, 19 июля, между шестью и шестью с четвертью. Официально – курс на Кипр. Ицхак Аронович, бывший капитан «Исхода», остался на берегу. Его разместили в тесной камере в тюрьме Хайфы.

Первый же прием пищи заставил пассажиров-пленников с сожалением вспомнить о питании на «Исходе». Пища была откровенно плохой, и ее было недостаточно. В первую же ночь они с тоской вспомнили и о койках-гробах: теперь приходилось спать прямо на полу, на двоих выдавалось одно одеяло. Пассажирам, размещенным в «клетках» на палубе, еще повезло, остальные задыхались в трюмах, куда можно было попасть только через зарешеченные проходы. Однако моральные страдания превосходили физические: во время пересадки семьи были разделены. Английские солдаты и матросы повторяли: «Встретитесь на Кипре». Транзитные лагеря на Кипре вселяли светлую надежду: они казались преддверием рая.

– Англичане уже не против иммиграции, раз везут нас на Кипр.

В воскресенье, 20 июля, все три корабля совершили маневр, взяв курс правее. Матросы объяснили:

– Поступила радиограмма. Мы идем во Францию.

Счастливые люди часто ломаются по пустякам или слишком много выпив. Евреи сломались 20 июля 1947 года: плавучие карцеры буквально источали страдания. Вздохи, стоны, нервные срывы – за всем этим тяжело было наблюдать даже морякам.

«Стаканы с молоком для грудных детей и беременных женщин нам выплескивали в лицо. А мы были ни при чем», – позже жаловались матросы.

Все три судна прибыли во вторник, 29 июля, в Пор-де-Бук вблизи Марселя. Они вошли в гавань, но бросили якоря в нескольких сотнях метров от выхода. Стояла удушающая жара. Перед зданием школы находилось несколько грузовиков Красного Креста и организации «Французская взаимопомощь». Врачи и санитары в белых халатах ходили между машинами, из которых выгружали ящики с бутылками молока, продукты и лекарства.

– Похоже, на борту катастрофическое санитарное положение.

Катера стали доставлять средства первой помощи. Утром на борт судов-«либерти» поднялся представитель Министерства внутренних дел Франции, прочел и попросил перевести следующий текст:

– Французское правительство доводит до сведения иммигрантов, что не будет принуждать их сойти на землю, но и не имеет намерения закрывать перед ними двери. Те, кто ступит на французскую землю, будут пользоваться всеми свободами, которые обеспечивает Франция, страна с традициями приема беженцев. Граждане Франции всегда боролись за свободу личности и на своей территории дают приют всем. Одновременно будут приняты все возможные меры для удовлетворения ваших материальных нужд. Поэтому добровольцев, желающих сойти на берег, приглашают подойти к французским чиновникам, назначенным для контроля над высадкой.

На каждом судне оказался человек, который отвечал от имени всех пассажиров. Суть ответа была неизменной:

– Мы благодарим Францию, но мы поклялись вернуться в Палестину. Мы согласны высадиться только там.

Лондон и Париж продолжали дискуссию. Британцы выдвигали следующий тезис: «Если мы позволим этим евреям высадиться в Палестине, последует яростная реакция арабов. Не исключаются погромы. Мы отказываемся принять на себя такую ответственность».

День 29 июля прошел, прошли и другие дни. В полдень жара в тени достигала 40 градусов. Плавучие карцеры по-прежнему стояли на том же месте. Катера подвозили на борт продукты и лекарства. Также регулярно подходили катера, чтобы забрать тех, кто решил высадиться во Франции. Жители Пор-де-Бука спрашивали друг друга: «Выдержат ли люди на борту?» Но они не представляли себе, какая там сложилась ситуация. По палубам судов расхаживали британские часовые с автоматами на плече. Можно было также различить смутные контуры – люди сидели за колючей проволокой. Но не было видно больных, распростертых на палубе и в перегретых трюмах. Французские врачи, которым разрешили подниматься на борт, сообщали новости:

– Лечим в основном последствия авитаминоза, в том числе и цинги. Множественные случаи острого воспаления кожи, конъюнктивита и фурункулеза. Многие малыши и беременные женщины в плачевном состоянии. Но никто не желает высаживаться.

В общем, из 4500 пассажиров на берег отправили 138 мужчин и женщин, а также 40 малышей: они были на грани смерти, им требовалась немедленная госпитализация. Двум мужчинам и одной женщине госпитализация уже не понадобилась. Женщина умерла при родах. На борту родилось двенадцать младенцев, и все они выжили.

Остальные пассажиры отказались сходить на землю. Шли недели. Настало 20 августа. Газеты ежедневно печатали статьи о евреях, «заключенных плавучих карцеров». В многочисленных тюрьмах Европы и в сибирских лагерях десятки тысяч женщин и мужчин страдали и умирали в неизвестности, но бывшие пассажиры «Исхода» были в центре внимания, будучи жертвами политических игр и бесчеловечной глупости. Лондон продолжал упорствовать. Французские врачи опубликовали тревожное предупреждение: «В том физическом состоянии, в котором находятся эти люди, и с учетом санитарных условий в любой день может вспыхнуть эпидемия брюшного тифа».

В четверг, 21 августа, в одиннадцать часов утра, Министерство иностранных дел Великобритании направило в Париж следующее послание: «Совершенно очевидно, что невозможно бесконечно держать британские суда в территориальных водах Франции. Поэтому было решено, что, если евреи не начнут высадку до 18 часов 22 августа, суда отправят в британскую зону оккупации в Германии, где пассажиров немедленно высадят на берег. Это единственная территория под британской юрисдикцией, кроме Кипра, где можно сносно разместить и накормить такое количество народа». Естественно, что британское Министерство иностранных дел не собиралось размещать этих людей на английской территории. Поскольку они незаконно покинули лагеря в Германии, им придется туда вернуться, если они не желают, чтобы их приняла Франция.

Французские власти передали английскую ноту пассажирам. Ответ поступил примерно через час со всех трех судов. Он был все тем же: «Мы согласны сойти на берег только в Палестине».

Когда истек срок британского ультиматума, суда покинули Пор-де-Бук. Ровно в восемнадцать часов.

Лето 1947 года было очень жарким до самых последних дней августа. Условия жизни в трюмах трех судов совсем не улучшились. На борту «Оушен Вигор» по нескольку раз на день у людей случались припадки эпилепсии. Их вопли пугали детей. Суда сделали остановку в Гибралтаре, где чиновник вновь предложил им:

– Беременные женщины, если желают, будут отправлены в Палестину. Они могут сойти на берег немедленно.

Несколько женщин, чья беременность стала для них настоящим мучением, подняли руки.

– Но их, – добавил чиновник, – не смогут сопровождать мужья и дети старше четырнадцати лет.

Все руки опустились. Врачи морской базы поднялись на борт и констатировали многочисленные случаи конъюнктивита, гастрита и диареи, а также вирусной ангины. Раздали лекарства, и три судна покинули Гибралтар в среду, 27 августа, в восемь часов.

В Атлантике погода изменилась. Небо затянуло тучами, поднялось легкое волнение, посвежело. Часовые надели зимнюю форму. Пассажиры делились друг с другом одеждой, которую не потеряли во время пересадки в Хайфе. Хайфа – как далека она была!

Над палубой натянули брезент. В трюмах было совсем темно. Там царила вонь столь же ужасная, как и жара. На борту «Оушен Вигор» солдаты скрутили вопящего эпилептика. Пищевой рацион каждого человека состоял из 32 граммов маргарина, 95 граммов печенья, в полдень давали суп и вечером немного макарон с говяжьей тушенкой. Многие больные к пище не прикасались. День, ночь, день, ночь, день. Пассажиры перестали считать дни. Однажды утром из трюма «Оушен Вигор» донесся голос:

– Сегодня суббота. Наша девятая суббота в море.

Никто не шелохнулся. Этот трюм был настоящей тюрьмой, провонявшей рвотой. Постоянный контакт с голым железом вызывал невыносимые страдания, галлюцинации, а отсутствие света словно затмило души. Но эти мужчины и эти женщины прижимали к себе столь же измученных детей и повторяли: «Нет». Они не желали сходить на землю.

Суда причалили, закрепили швартовы, солдаты убрали панели, открыли зарешеченные двери, приглашая выйти на сушу. На причале во всю мощь звучала танцевальная музыка. В темных трюмах никто даже не пошевелился.

На борт поднялись взводы военной полиции. Как и моряки, которые атаковали евреев на «Исходе» в палестинских водах, полицейские были в касках, прикрывались небольшими кожаными щитами и держали в руках дубинки. Военные начали пинать лежащих мужчин. Женщины и дети плакали. Громкая музыка с причала заглушала плач и стоны.

На двух судах сопротивление оказалось недолгим, но на борту «Раннимед Парк» разгорелся настоящий бой, который длился тридцать пять минут. Полицейские, в которых летели консервные банки и куски железа, оторванные от клеток, реагировали спокойно и методично: пожарные шланги, гранаты со слезоточивым газом, дубинки. Танцевальная музыка на причале стихла. Чуть позже послышался рев сирен карет «скорой помощи». А пассажиров двух первых судов уже увозили грузовики.

У меня перед глазами лежит фотография, сделанная в то утро на вокзале Гамбурга. По перрону маршируют уходящие полицейские в касках – они выполнили свою миссию. У перрона стоит вагон с зарешеченными окнами. За решетками видны лица стоящих мужчин и женщин. Век от века у пленников одно и то же выражение лиц, те же руки, вцепившиеся в решетку. Мрачная ирония состоит в том, что Европа прошла огонь и искупалась в крови, чтобы жертвы попали в новое рабство.

Мир концентрационных лагерей жесток. Они были полезным изобретением. В них содержались евреи, военнопленные и гражданские лица разных национальностей. Почему бы теперь снова не поместить туда евреев? Для сторожевых собак, круживших вдоль колючей проволоки, ничего не изменилось. На тех же местах стоят сторожевые вышки с прожекторами и пулеметами.

Все та же рутина по прибытии в лагерь: дезинфекция с помощью инсектицида, выяснение личности. Бывшие пассажиры «Исхода» отказывались отвечать на вопросы или называли себя Адольфом Гитлером или Даффом Купером. Их распределили по лагерям в Любеке, Амстау и Поппендорфе.

Способность человека приспосабливаться невероятна. В Поппендорфе, через несколько недель после размещения за колючей проволокой, был избран староста, некто Гед. Он организовал детский сад, создал секцию гимнастики, оркестр и хор. Время от времени британские власти делали новые предложения:

– Если хотите, доставим вас во Францию, где вы найдете работу.

– Мы хотим работать только на родине.

Подобное упрямство заключенным Поппендорфа с рук не сошло: им уменьшили дневной рацион, состоявший из двух ломтей черного хлеба, намазанного жиром, утром и вечером, а также кукурузного пудинга на обед.

– Лучше, чем в Аушвице, – шутили заключенные.

Наступила осень. В последний день ноября 1947 года британские охранники объявили своим пленникам, что ООН решила разделить Палестину между арабами и евреями:

– Теперь можете возвращаться на родину.

Люди, оторванные от своей земли, не имевшие ни прав, ни денег, до дна испившие кубок горечи, жили лишь одной необоримой надеждой. Англичане покинули Палестину 15 мая 1948 года. Последние пассажиры «Исхода» высадились в Хайфе 3 сентября 1948 года. Лишенные всего, они обрели родину своих предков, которые покинули ее около двух тысяч лет назад.

Глава одиннадцатая. Центр мира

«Я уехал из Пирея в августе 1923 года, когда мне было семнадцать лет. В кармане у меня лежал билет до Буэнос-Айреса и сто долларов. Из Пирея в Неаполь я добрался на борту торгово-пассажирского судна компании „Ллойд Триестино“, а там пересел на „Томмазо ди Савойя“, красавец-лайнер водоизмещением 12 000 тонн. Пассажиры первого класса могли считать его роскошным. Но у меня был эмигрантский билет, а вы знаете, что это такое, если видели фильм Чарли Чаплина „Иммигрант“. Мне было даже хуже, потому что Чаплин в фильме ест за столом, а нам приходилось дважды в день отправляться за едой на камбуз и есть как придется – то стоя, то сидя на палубе, если была хорошая погода. В остальное время мы не покидали так называемой нижней палубы для пассажиров.

В сущности, это был трюм, переоборудованный в дортуар. Никаких иллюминаторов. Только электрический свет, который гасили с десяти вечера до шести утра. Вентиляция с помощью воздушных рукавов, то есть практически никакого свежего воздуха. Запах стоял отвратительный, особенно в плохую погоду, когда эмигранты страдали от морской болезни. Я выдержал этот ужас всего несколько дней. Можно пережить суровые испытания, вынести страдания, но нельзя мириться с отношением, которое низводит вас на уровень скота. Никогда. И всегда можно найти выход, если очень захотеть. После пребывания в неаполитанской гостинице денег у меня оставалось меньше ста долларов, а нужно было хоть что-то приберечь: неизвестно ведь, что ждало меня в Буэнос-Айресе, – ни жилья, ни работы, ни друзей, ни родственников у меня там не было. Однако я долго не раздумывал. Взял пятидолларовую бумажку и отправился к комиссару: „Не хочу жить в этом свинарнике“. Он взял деньги и сказал: „На корме, в круглом помещении главной палубы, лежат бухты спасательных канатов. Если вас устроит спать там, я не буду против и велю, чтобы вас оставили в покое“. И я спал среди этих канатов. К счастью, в то время их делали из пеньки. Лето стояло хорошее, и я был счастлив…»

Любой преуспевший человек охотно рассказывает о своем трудном дебюте. Приведенный выше рассказ взят из интервью Аристотеля Онассиса – одного из многих, которые он давал на борту своей роскошной яхты «Кристина».

В 1906 году в Смирне (ныне Измир), оживленном многонациональном порту Малой Азии, проживало семейство зажиточных греческих торговцев (у них было три дочери и вот наконец родился сын). Юный Аристотель блестяще учился, с легкостью овладел английским, французским, итальянским языками, а также преуспел во всех водных видах спорта – плавании, водном поло, парусном и гребном спорте. В четырнадцать лет он получает приглашение в команду ватерполистов Греции, которая должна была принять участие в Олимпийских играх в Антверпене (1920).

– Нет, – заявляет отец, – пострадают его занятия.

Аристотель подчиняется без особых огорчений. А вскоре разворачиваются события, оказавшие решающее влияние на его жизнь: в город входят войска Ататюрка (Мустафы Кемаля). У Онассисов реквизируют дом, женщины семейства (элементарная предосторожность) уезжают. Мужчины считают, что рискуют меньше, и действительно, их жизнь вначале относительно нормальна. Юный Онассис, зная, что турецкий генерал, их сосед по дому, любит выпить, начинает тайно поставлять ему спиртное.

– Я представлю тебя полезному человеку, – обещает ему генерал.

Речь идет о вице-консуле США в Смирне, некоем Парке, которому Аристотель также оказывает несколько мелких услуг. Эти люди помогут ему позже, когда трое дядьев Аристотеля будут повешены; его отец, большой специалист по раздаче бакшиша, сумел спасти себе жизнь и отделывается тюрьмой. Аристотеля ищут, но вице-консул Парк переодевает его в форму американского матроса и сажает на борт эсминца. Через несколько месяцев семейство собирается в Афинах. Онассиса-отца освободили за выкуп в 25 000 долларов. А через некоторое время, в августе 1923 года, Аристотель уезжает из Пирея со ста долларами, эмигрантским билетом до Буэнос-Айреса и родительским благословением.

– В Буэнос-Айресе я делал все. В начале пути нужно браться за любую работу, не упуская ни единой возможности заняться чем-нибудь получше. Чтобы получить разрешение на работу, я подделал паспорт, прибавив себе шесть лет. Я поступил в телефонную компанию «Ривер Плейт».

Первая работа молодого образованного человека, говорящего на четырех языках (вскоре он выучит и пятый, испанский), – паяет телефонные провода в подвальной мастерской за 40 долларов в месяц. С американскими инженерами он разговаривает по-английски.

– Нам нужны телефонисты, владеющие английским.

У телефониста зарплата выше. Аристотель узнаёт, что требуются ночные телефонисты, поскольку аргентинцы считают такую работу слишком утомительной.

– Как платят?

– Вдвое больше.

– Согласен.

Ночной телефонист. Но Аристотель не похож на угрюмого одиночку. Он по-прежнему занимается спортом и состоит в гребном клубе. Он общителен и весел, пользуется симпатией других телефонистов, юношей и девушек, участвующих в пикниках. Как-то один из его друзей закуривает сигарету:

– Аргентинский табак не слишком хорош!

В тот же вечер Онассис пишет отцу: «Пришли образцы греческого табака». В Буэнос-Айресе Аристотель Онассис (ему двадцать три года по поддельному паспорту, а на самом деле семнадцать) работает простым телефонистом. Но, получив образцы табака, отправляется не к какому-нибудь мелкому перекупщику-посреднику. Телефонисту нетрудно узнать телефоны крупных аргентинских импортеров. Аристотель выбирает самую респектабельную фирму:

– Я хочу встретиться с коммерческим директором.

– От чьего имени?

Неизвестное имя может оказаться преимуществом, если его произнести с достоинством. Аристотель уже знает о табаке все, по крайней мере умеет создать такое впечатление. Его принимает и выслушивает коммерческий директор Хуан Гаона. Ознакомившись с образцами, он делает заказ на 10 000 долларов. Через два месяца прибывают тюки с табаком. Товар принят.

– Я беру обычные комиссионные, – заявляет Онассис. – Пять процентов.

– Чек получите завтра.

Следуют новые заказы. События развиваются быстро – а ведь Аристотель живет в Буэнос-Айресе только пять месяцев. С места телефониста он уходит в 1924 году.

«Сын мой, начиная жизнь, выслушай мое наставление: работай с упорством, трать меньше, чем зарабатываешь, и главное – не делай долгов. Долги губят юных людей и даже семьи…»

Нет, Аристотель Онассис не слышал от отца таких слов, которые скорее произнес бы робкий крестьянин. Упорная работа – его закон, его характерная черта, но он знает, что основа торговли – кредит. Неизвестно, как ему удается занять крупную сумму денег, но в восемнадцать лет (через год после прибытия в Аргентину) Аристотель открывает свою первую табачную фабрику «Онассис и К°». В 1928 году оборот двадцатидвухлетнего бизнесмена превышает два миллиона долларов. Удача. Но не только. Он умеет мгновенно оценить обстановку, увидеть перспективу.

Продолжение карьеры Онассиса известно лучше, чем ее начало, и представляет определенный психологический интерес.

Экономический кризис 1929 года разорил многих крупных бизнесменов в разных странах и деморализовал деловой мир. А двадцатитрехлетний Онассис начинает карьеру судовладельца, купив по цене металлолома шесть судов водоизмещением 10 000 тонн каждое у «Канадиан стимшип компани», желавшей от них избавиться. Через три года каждое отремонтированное судно приносит ему в год больше, чем он заплатил за все вместе. В 1934 году он решает купить свой первый танкер. Самый крупный танкер того времени перевозит 13 000 тонн нефти.

Он строит несколько танкеров такого типа, а в 1945 году собирается построить танкер водоизмещением 28 000 тонн.

– Невозможно, – возражают ему инженеры-строители «Бетлехем стил». – Крупнейший танкер в настоящее время – французский «Эмиль-Миге», водоизмещением восемнадцать тысяч тонн. Увеличивать водоизмещение опасно, судно может развалиться надвое в первый же шторм. Двадцать восемь тысяч тонн – это слишком много.

– Не верю. Стройте то, что я просил.

Требования клиента всегда стимулируют развитие техники. В момент, когда пишется эта книга (1974 год), Онассис заказал шесть новых танкеров по 420 000 тонн водоизмещением каждый. Два из них должны строиться во Франции.

В любой войне люди гибнут, кто-то разоряется, а кое-кто наживается. В начале войны, в 1939 году, Онассис живет в Лондоне, в отеле «Савой». Часть его танкеров стоит в шведских портах, другая часть, под панамским флагом, – в Америке. Известно, что по налоговым соображениям под панамским флагом ходит громадный международный флот. Суда Онассиса в шведских портах застряли на всю войну, а остальные снабжали американцев и приносили доход владельцу. Онассис уехал в США и поселился в Нью-Йорке, часто наведываясь на западное побережье для инспектирования своих судов.

Самыми крупными потребителями жировых веществ всегда были военные, вернее, оружие и военные машины. При каждой мобилизации курс жиров резко подскакивает, и в начале 1943 года в США поставщики оружия платили бешеные деньги за китовый жир.

Деятельность Аристотеля Онассиса в области китовой охоты начиналась весьма скромно – со старого буксира, вооруженного одной гарпунной пушкой. Но миллиардер не отказывается от познания нового, и через несколько месяцев он знает все о китовой охоте и о рынке китового жира и других продуктов переработки этого морского гиганта. Он продает мясо на норковые фермы, костную муку – производителям удобрений, поджелудочную, щитовидную железы и яичники – лабораториям, извлекающим из них гормоны. Директор «Борден компани» звонит ему по телефону:

– Китовая печень, которую вы нам продаете, нас по-прежнему интересует. Но акулья печень еще лучше, в ней больше витамина А.

– Вы ее получите.

За считаные дни несколько мелких паровых суденышек переоборудованы из китобоев в акулобои – и снова в море! Эти второстепенные занятия не отвлекают Онассиса от его торговых судов и танкеров. После войны он вновь вступает во владение своими блокированными в европейских портах судами. Часть из них разрушена, проржавела и стала бесполезным металлом. Ну и что! Американские военно-морские силы по дешевке продают лишнее, и зачастую это большие суда. Закон запрещает продавать их частным лицам и неамериканским компаниям, но подобная мелочь не смущает потомка финикийцев.

– Я создам компанию, где не буду иметь контрольного пакета акций. Себе возьму сорок девять процентов, а американским гражданам, владельцам контрольного пакета акций, готов ссудить деньги на их покупку. Закон будет соблюден.

Онассис основывает одну, две, три, четыре компании, и в его деловом мозгу возникает новый замысел: китовый промысел. Война окончена, но китовый жир нужен не только военным. Из него производят не только смазочные вещества, но и глицерин, маргарин, мыло, косметические кремы и продукты, сырье для изготовления красок, лаков и тканей, а субпродукты – мясо, кости, внутренности и железы – продаются в мирное время не хуже, чем в военное.

Теперь речь идет уже не о переделке на скорую руку старых паровых судов. Создается современное производство с кораблями-заводами для переработки на месте животных, добытых китобоями. Первую флотилию составили семнадцать канадских и британских корветов, служивших во время войны для эскортирования конвоев. Онассис пошел на риск, но риск оправданный, рассчитанный. Он не надеется на случайность, тем более что речь идет о громадном предприятии.

– Известнейший специалист по миграциям крупных млекопитающих – биолог Броклсби, профессор Лос-Анджелесского университета. Пригласите его, он должен работать на нас.

Первый плавучий завод, танкер «Уиттон», куплен в Нью-Йорке за два миллиона долларов. Его реконструкция обошлась в четыре миллиона долларов. Онассис дает ему имя «Олимпик Челленджер».

Китобойная флотилия Онассиса готова к отплытию в Антарктику, но в это время начинается война в Корее. Онассис получает телеграмму от директора Федерального банка Западной Германии: «„Юниливер“ заранее покупает всю вашу добычу. За тонну жира платим по сто фунтов стерлингов. Цену гарантируем. Учли рост цен в связи с войной в Корее. Наша гарантия позволит вам заранее подсчитать прибыль». – «Благодарю вас, но я не продаю».

Еще до окончания первой охоты Онассис высылает в Антарктику одно из грузовых судов, чтобы забрать с борта плавучего завода 20 000 тонн жира, который он продает по 170 фунтов стерлингов за тонну.

В том авантюрном романе, каким была жизнь Онассиса, его китобойная эпопея – особая история, своего рода «роман в романе», мало известный широкой публике, но здесь не место распространяться о нем. ООН занималась делом Онассиса, словно делом отдельного государства, когда Перу, Чили и Эквадор обратились к этой международной инстанции с просьбой о помощи, поскольку его китобойный флот орудовал в их территориальных водах. «Олимпик Челленджер» подвергся бомбардировке со стороны перуанской авиации, часть флота Онассиса была задержана в Перу. Онассис заплатил за его освобождение три миллиона долларов. Но страховка покрывала и риск захвата его флота – «Ллойд» и другие страховые компании возместили потери.

Могло так случиться, что мне, человеку со слабым здоровьем, довелось бы принять участие в этом грандиозном предприятии. Однажды какой-то продюсер решил сделать фильм по моей книге «Великий час китовой охоты», опубликованной в 1953 году, и пригласил меня принять участие в антарктическом плавании китобойного флота Онассиса. Я уже готовился вылететь, когда пришла телеграмма: в связи с окончанием корейской войны цена на китовый жир резко упала, и Онассис отказался от экспедиции. В марте 1956 года он продал свой флот Японии за восемь с половиной миллионов долларов. Я без особого сожаления принял эту весть, поскольку знаю, что меня возмутило бы зрелище избиения синих китов в Антарктике.

Мы несколько удалились от Средиземного моря, а между тем пора завершить нашу хронику: ведь с современными событиями нас знакомят газеты, радио, телевидение. В конце нашего путешествия по Средиземному морю через разные века надо подвести краткий итог великой и парадоксальной истории человечества в Средиземноморье.

Средиземноморье было колыбелью самых древних цивилизаций. Мы видели, как критяне, финикийцы, греки бороздили его на своих утлых суденышках, и оно словно вливало в них новые силы. Эти народы, а также египтяне, которые не были великими мореплавателями, возвели на его берегах памятники несравненной красоты. Мы видели яростные схватки на Средиземном море, начиная с древних времен до наших дней. Наполеон хотел победить Англию в Египте, Черчилль желал нанести смертельный удар Германии и ее сателлитам путем захвата Дарданелл в 1915 году, а в течение первых двух лет Второй мировой войны Средиземное море служило театром крупных военных операций. Весь мир с опасением прислушивается к любому пушечному выстрелу на берегах этого моря. Мы видели, что Средиземное море было ареной невероятных по размаху пиратских операций. Сейчас, когда я заканчиваю эту книгу, весь мир питает надежду, что «нефтяной кризис» ни в коем случае не перерастет в военный конфликт. Но даже если он завершится мирным исходом, западный мир будет потрясен до основания и ему придется пересмотреть многие аспекты своей цивилизации. Средиземное море – в известном смысле «центр мира» по своему положению, и оно по-прежнему влияет на судьбы всего человечества.

Полярные моря

Глава первая. «Лучшие офицеры и матросы»

1815 год. Просторный кабинет в здании Адмиралтейства в Лондоне. За низеньким столиком сидит молодой писарь и пишет под диктовку расхаживающего позади него человека. Джон Барроу диктует свою книгу «Хронологическая история путешествий в арктические районы», которая должна выйти в свет в будущем году.

«Нет никаких сомнений, что в арктических экспедициях закалились лучшие офицеры и матросы нашего флота».

Под флотом всегда понимается Королевский военно-морской флот.

У Джона Барроу красивое удлиненное лицо, голубые глаза. На нем черный редингот, белая рубашка с широким открытым воротом и черный шелковый галстук – он воплощение строгой британской элегантности. Изысканный стиль письма и речь выдают выпускника Оксфорда. Джон Барроу возведен в дворянское звание – к нему обращаются «сэр Джон». Однако родился он в довольно бедной семье, еще мальчиком работал на литейном заводе в Ливерпуле, затем ходил матросом на китобойце. Его карьера может служить примером неукротимой энергии. Барроу поднялся вверх по социальной лестнице без чьей-либо помощи. Ныне он секретарь Адмиралтейства, основатель Королевского географического общества, главный вдохновитель арктических экспедиций, которые состоятся в первой половине XIX века.

Сэр Джон сказал: «Лучшие офицеры и матросы». С ним не поспоришь, когда вспоминаешь о тех условиях, в которых люди в течение веков пытались покорить полюса Земли, и не следует забывать, что речь идет не только о мореходах – ведь путь проходил и по арктическим льдам, и по антарктическим снегам. В начале XX века отчеты газет и журналов о покорении полюсов были для большинства читателей увлекательнее любого романа, и интерес к полярной эпопее не остыл до наших дней. Помню, как я буквально пожирал брошюрки, в которых рассказывалось о полярных экспедициях. К горлу подкатывал комок, когда я читал про мужественного Отса, одного из членов экспедиции Скотта к Южному полюсу (1912 год), который, обморозив ноги и предвидя свою участь – гангрену, решил не быть обузой полуживым от голода товарищам. Он ушел в пургу, бросив напоследок: «Пойду пройдусь. Хочу немного подышать воздухом».

В хронике полярных экспедиций мы встречаемся не только с героическим альтруизмом, ибо ни одно предприятие не бывает полностью бескорыстным. Первыми к полярным областям приблизились рыбаки и охотники (они пересекли Южный и Северный полярный круг); бывало, что люди искали в высоких широтах убежища, как случилось с викингами, изгнанными из Норвегии. И до и после них в высокие широты заходили баски и кельты, которые охотились на китов и ловили треску в окрестностях Ньюфаундленда и Лабрадора. Отважные люди, обладавшие невероятной выносливостью и необузданным нравом, заходили далеко в южные моря, охотясь на китов и истребляя великое множество тюленей. Нам мало известно о плаваниях этих пионеров, поскольку они хранили в тайне излюбленные места охоты и рыбной ловли, а к тому же зачастую не умели ни читать, ни описать на бумаге свои походы.

Эти походы рыбаков и охотников на морских животных начались задолго до снаряжения специальных экспедиций. Наступление на Северный Ледовитый океан – начнем с него – было вызвано теми же побуждениями, которые заставили отправиться в неизвестность Колумба, Васко да Гаму и Магеллана, – жаждой золота, пряностей и прочих богатств Востока.

В 1530 году лондонский негоциант Роберт Торн писал королю Англии Генриху VIII: «Наша коммерция чахнет, а испанцы и португальцы богатеют. Мы тоже должны добраться до Индии, но не тем путем, который с благословения папы[41] захватили Испания и Португалия. Если Арктическое море судоходно, то, взяв курс на север, а затем спускаясь на юг, мы отыщем более короткую дорогу к островам Пряностей». Отдадим дань гениальной для той эпохи географической интуиции этого купца.

Первым кораблем, которому в 1958 году удалось проделать путь, указанный Торном, стала американская подводная лодка «Наутилус». Но «Наутилус» прошел подо льдами, а в XVI веке о подобном и мечтать было нельзя. Все мореплаватели, которые поднимались в высокие широты, наталкивались на вечные льды и быстро пришли к выводу, что единственный выход – обогнуть их.

С востока или запада? Три века пройдут в поисках Северо-Восточного и Северо-Западного проходов. Мы не станем перечислять одиночек (в основном англичан), которые с 1535 по 1550 год отплывали в направлении вечных льдов и зачастую не возвращались либо возвращались и заявляли: «Лед повсюду, прохода нет». В 1551 году состоялась первая организованная попытка. Решение об организации экспедиции было принято во время встречи нескольких лондонцев за «круглым столом»: «Нам необходимы средства. Надо основать акционерную компанию».

Среди основателей компании – мореплаватель Ричард Ченслор, его кузен Ричард, «юрист и одновременно эксперт по товарам», кембриджский математик Джон Ди и Себастьян Кабот, сын известного мореплавателя Джона Кабота. Общество получает развернутое и живописное наименование в духе той эпохи: «Компания купцов-предпринимателей для открытия стран, земель, островов, государств и владений, неведомых и даже доселе морским путем не посещаемых». Себастьян Кабот, избранный управляющим (ныне соответствует должности президента – генерального директора), изложил свою точку зрения в следующих выражениях:

– Мой отец в тысяча четыреста девяносто седьмом году добрался до берегов Лабрадора и не нашел прохода в этом направлении. Недавно, между тысяча пятьсот тридцать четвертым и тысяча пятьсот сорок вторым годом, там же потерпел неудачу француз Жак Картье. Поэтому лучше отправиться на поиски Северо-Восточного прохода, ибо наши усилия и деньги не будут потрачены впустую, даже если экспедиция не выйдет в Тихий океан. В этом случае наши купцы-предприниматели смогут торговать с Московией, где живут цивилизованные люди.

В те времена Англия вывозила шерсть, масла и краски, а также различные мануфактурные товары. Английские моряки знали арктические моря только до мыса Нордкап.

Сэр Хью Уиллоуби, назначенный главой экспедиции, был известным капитан-генералом сухопутных войск, который ничего не смыслил в навигации, но пользовался поддержкой двора – важное преимущество в глазах знатных лиц, купивших акции. Как писал географ Ричард Хаклюйт, помощником Уиллоуби стал Ричард Ченслор:

«Во всей Англии нет лучшего моряка. Благодаря своим навигационным знаниям он будет пользоваться непререкаемым авторитетом на наших трех судах».

То были три торговых судна – «Бона Эсперанса» («Добрая надежда»), «Эдуард Бонавентура» («Эдуард Благое предприятие»), «Бона Конфиденсия» («Благое упование»), – не столь прочных, как каравеллы Колумба, и обладавших к тому же худшими мореходными качествами. Выбор пал на них по причине малой осадки, «чтобы они с легкостью поднялись вверх по течению рек Центральной Азии». Обратите внимание на деталь, свидетельствующую о несокрушимом оптимизме: подводные части судов были обиты свинцом «для защиты корпуса от червей, которыми кишит Китайское море». В своих замыслах организаторы уже беспрепятственно прошли полюс.

Себастьян Кабот дал последние наставления Уиллоуби и Ченслору от имени компании:

– По возвращении вам надлежит представить полный отчет о странах, которые вы посетите, и об их обитателях. Прежде всего нас интересуют подробные сведения о природных богатствах и возможностях торговых сношений. Вместе с вами отправятся многие купцы Сити. А поскольку ваши экипажи состоят из невежественных и грубых матросов, вам вручается письмо с указанием некоторых деталей.

Детали касались прежде всего дисциплины. Капитанам вменялось в обязанность пресекать богохульство, употребление любых ругательных и непотребных слов, а также запрещать карточные и другие азартные игры. Применение силы по отношению к местному населению разрешалось лишь в крайнем случае. К женщинам предписывалось относиться уважительно.

Капитаны, до сведения которых Уиллоуби довел эти инструкции, только скептически качали головой. В письме содержались и другие уточнения: «Если туземцы разложат на песке каменья, золото, металлы и прочие подобные вещи, ваши лодки могут приблизиться и осмотреть эти вещи. Следует бить в барабан или играть на других музыкальных инструментах, чтобы у местных жителей возникло желание увидеть и услышать ваши инструменты и голоса. Но старайтесь держаться подальше от опасности и не провоцируйте враждебное или недоброжелательное отношение». На первый взгляд наивные предосторожности, но в Европе уже слышали, что на берегах, к которым приставали великие первооткрыватели, кровь проливалась не раз.

Многие моряки знали, с какой яростью холодное море треплет крохотные суденышки у северных берегов Норвегии. «Невежественным и грубым матросам», напуганным невиданными снежными и ледяными бурями, не до богохульства, а тем более не до игры в карты после многочасовой вахты. Им остается лишь просить милости у Небес. Буря разметала суда экспедиции. «Бона Эсперанса» и «Бона Конфиденсия» находились в бедственном состоянии, когда течения и ветры с огромной скоростью влекли их вдоль Кольского полуострова. В конце концов им удалось стать на якорь в устье речушки Варзины (место, где ныне расположен Мурманск). Местность наводила уныние: вокруг ни деревца, заполярные ветры треплют тощие травы, лишь кое-где прикрывающие голую землю. Ни живой души, куда ни кинь взгляд. Суда пришли в плачевное состояние, они не могут выйти в море. Что делать?

До XIX века ни один полярный исследователь не решался остаться на зимовку по своей воле. Страх перед бесконечной полярной ночью был слишком велик. Его корни – в извечном почти животном ужасе, который тысячелетиями охватывал людей при приближении зимнего солнцестояния: не исчезнет ли солнце навсегда?

Моряки и «Бона Эсперанса», и «Бона Конфиденсия» прибыли на пустынные берега Кольского полуострова 18 сентября, когда уже приближалась зима. Тщетными были их попытки спастись от одиночества: «День за днем мы исследовали унылый, покрытый снегом берег – к востоку, к западу, к югу, но ни разу не встретили человеческого существа. Мы видели только моржей, оленей, медведей и песцов». И каждый день солнце спускалось все ниже к горизонту. Затем наступила великая ночь.

Лишь следующей зимой карелы наткнулись на два безмолвных корабля-призрака и шестьдесят четыре трупа. Они нашли записи, сделанные рукой Уиллоуби и датированные январем 1554 года; последние строки написаны в разгар полярной ночи. Скорее всего, люди погибли от цинги. Они, наверное, питались лишь соленой говядиной и сушеной треской из своих запасов, не сумев убить ни одного из тех животных, о которых говорил Уиллоуби. Холод, тьма и отчаяние усугубили страдания изнуренных цингой моряков.

«Эдуард Бонавентура» Ченслора пострадал от бури меньше, чем два других судна. Его капитан сумел привести свой корабль в Вардё (Северная Норвегия, к северу от Варангер-фьорда). Место выглядело мрачным, но на берегу они встретили шотландских рыбаков, которые ожидали затишья, коротая время за самогоном.

– Вы слышали о двух судах из Лондона?

– Нет, никаких судов мы не видали.

Ченслор объяснил им, в какое положение попал, и поведал, что решил отправиться на поиски своих товарищей, с которыми искал проход в Китай через север. Суровые шотландцы сказали ему, что все предприятие было безумием:

– Здесь проходит край мира. Дальше лед разбивает любые корабли, даже летом.

Ченслор, однако, двинулся на восток и обнаружил свободное ото льдов море, над которым и в полночь висело солнце. В поисках других судов экспедиции он вошел в большой залив и пристал к берегу неподалеку от места, где ныне раскинулся Архангельск. Там ему улыбнулась фортуна: он встретил нескольких купцов сурового вида. Они немного говорили по-немецки:

– Раз вы пришли из Англии, окажите уважение нашему царю. Он будет рад познакомиться с вами.

Царя звали Иваном Грозным, но Ченслор ничего и никого не боялся, а кроме того, помнил, что целью экспедиции было установление коммерческих связей. Англия уже торговала с Россией, но через посредничество немецких купцов, которые на этом неплохо наживались.

– Будь по-вашему, – сказал Ченслор. – Я встречусь с царем.

Две с половиной тысячи километров до Москвы он проделал в санях на перекладных. В ту эпоху расстояния не принимались в расчет, как и сегодня, поскольку времени у всех было сколько угодно. Результатом встречи Ченслора с Иваном Грозным явилось создание в Лондоне Московской компании. Она наладила торговлю с Россией и быстро начала приносить большие доходы английским купцам.

– Зачем, – вопрошали купцы Сити, – продолжать поиски прохода в Китай? К тому же путешествие братьев Николо и Антонио Дзено доказывает, что никакого Северо-Восточного прохода не существует.

Потомки этих двух венецианцев опубликовали в XVI веке отчет об этом путешествии (ныне он подвергается сомнению). К отчету была приложена карта, на которой громадная Гренландия примыкала к Азии.

Английские ученые возражали купцам:

– Быть может, на Северо-Востоке нам и встретятся серьезные препятствия, но, когда вы отвергаете любые попытки исследований, вами руководят лишь меркантильность и ограниченность. Последние сведения говорят в пользу существования Северо-Западного прохода.

Главной причиной поворота событий в пользу Северо-Запада оказалась публикация (1564 год) географом Ортелием карты устья реки Святого Лаврентия, которую составил Жак Картье. Открыватель Новой Франции возвратился на родину, но подробности о его путешествии дошли до сведения ученых мужей Лондона двадцать восемь лет спустя. Его память чтут в Квебеке, но о нем почти забыли во Франции (в восемнадцатом округе Парижа имеется крохотная улочка Жака Картье с восемью домами). Его имени нет на картах полярных областей, хотя там встречаются имена Фробишера, Дейвиса, Парри, Уилкса и прочих, а также имя королевы Елизаветы I, которая поощряла арктические исследования как по коммерческим соображениям, так и в заботе о собственном престиже. Благодаря ей вокруг арктических плаваний возник ореол романтики и героизма, и акционеры Московской компании согласились финансировать попытку поиска Северо-Западного прохода.

– Главой экспедиции будет Мартин Фробишер, – объявили руководители компании.

Фробишер пользовался славой умелого мореплавателя. О мужестве, самоуверенности этого человека говорит состав его флотилии: два шлюпа – «Майкл» (30 регистровых тонн) и «Габриэль» (30 регистровых тонн) и пинасса (10 регистровых тонн). Два крупнейших географа нарисовали карты специально для Фробишера. Среди съестных припасов, кроме солонины, есть сливочное масло, сыр, толокно.

– А к тому же, – говорил Фробишер, – у меня есть прекрасное средство от цинги.

Панацеей было не что иное, как пиво – по галлону (4,5 литра) в день на человека. 19 июня 1576 года, накануне отплытия, королева Елизавета дала Фробишеру аудиенцию.

Через месяц разнеслась ошеломляющая весть: в Англию в плачевном состоянии возвратился шлюп «Габриэль».

– Мы попали в страшнейшую бурю, – сообщил его капитан. – «Майкл» затонул с грузом и людьми. Пинасса тоже пропала.

Однако старый морской волк Фробишер спас свое судно и, пока его оплакивали в Лондоне, с непоколебимой уверенностью маневрировал среди айсбергов и льдов вдоль южного побережья Гренландии.

В этой книге нам часто придется иметь дело с судами самых разных типов, которые бороздили негостеприимные полярные воды. Мы встретимся также с людьми, которые с трудом передвигались, часто из последних сил тащились по льду и снегу, умирали в ледяных просторах. Мне кажется, следует дать точную характеристику места их подвигов, чтобы читатель глубже проникся пониманием трудностей полярной эпопеи.

Ледники полярных земель спускаются прямо в море. От них откалываются айсберги зеленоватого или голубоватого цвета. Обычно вокруг них образуется зона пониженной температуры и тумана. Известно, что видимая часть айсберга в 4–6 раз меньше, чем его подводная часть. Кроме айсбергов, которые состоят из пресноводного льда, есть и морские льды. Об их образовании я сейчас и расскажу.

Спокойное или слегка волнующееся море оказывается во власти внезапного холода. При температуре от –1,6 до +2,5 °С на поверхности воды начинают расти кристаллы. В тихую погоду над водой поднимается туман, и моряки говорят: «Море парит». Кристаллы растут, соединяются друг с другом, образуя сгустки в виде каши изо льда и снега – снежуру. Море покрывается слоем снега, который в зависимости от освещения бывает либо серо-стального, либо свинцово-серого цвета и напоминает замерзающую жидкую смазку. Если холод усиливается, эта каша смерзается, а пространства спокойной воды затягиваются тонкой корочкой льда. Замерзание не всегда происходит равномерно. Из ледяного сала и снежуры появляются ледяные образования – странного вида диски с приподнятыми краями диаметром от нескольких сантиметров до 3–4 метров, толщиной до 10 сантиметров. Такой лед называется блинчатым. Когда дует ветер и море волнуется, ледяное сало собирается в беловатые комки – рыхлый лед.

Если продолжает холодать, льдины утолщаются и увеличиваются в размерах, начинает образовываться сплошной лед. Так называют любое обширное образование морского льда. При сильном ветре и волнении сплошной лед ломается на более или менее крупные части – поля льда, которые тянутся насколько хватает глаз: ледяные поля имеют площадь до двух квадратных километров, а плавающие льдины – от 1 до 100 квадратных метров. Паковым льдом называют многолетний, преимущественно сплоченный и торосистый морской лед, представляющий собой обширные поля толщиной 3–4 метра, которые могут дрейфовать, удаляясь от места своего образования.

При сильном ветре громадные ледяные поля сталкиваются; их края поднимаются и наползают друг на друга, образуя хаотические скопления торосов. От этих образований откалываются крупные несяки, имеющие большую осадку; их часто путают с айсбергами (состоящими из пресноводного льда).

Полярные мореплаватели часто встречают округлые льдины средних размеров, отколовшиеся от айсбергов и крупных несяков, которые они называют бочками (по аналогии с винными бочонками). Эти средние льдины очень опасны, поскольку имеют очень малую видимую поверхность.

Мелкие плавучие льдины из морского льда носят название «лебеди», а очень мелкие айсберги – «ледяные головы».

Мы расстались с Фробишером у гренландских берегов, среди тех «красот», о которых я только что упомянул. Льды оттеснили его к Лабрадору, но он все же добрался до берегов Баффиновой Земли (ныне залив Фробишер), где увидел удивительное зрелище: по чистой воде между льдинами легко скользили две дюжины низеньких лодчонок – флотилия эскимосов.

Эскимосская культура может показаться нам примитивной, но в ее основе лежит выработанный веками уклад жизни. Аборигены Арктики довели до совершенства технику использования скудных местных ресурсов, которые отпустила им природа. Из льда строились отличные жилища – иглу; мясо медведей, моржей, тюленей шло в пищу, а шкуры и кости превращались в одежду, обувь, оружие, лодки. Сало животных давало свет и тепло.

В большинстве случаев европейские путешественники относились с невежественным презрением к уникальным достижениям по технике выживания так называемых первобытных народов.

Почти все первые встречи европейцев с аборигенами заканчивались плачевно, поскольку последние были якобы ворами и убийцами. Слабой стороной этих басен является то, что их писали не «туземцы». Европейцы, и это ясно из их отчетов, не могли вникнуть в чуждый для них образ мышления – табу, ритуалы, общепринятые условности и т. п. – и даже не пытались разобраться в них. Более того, как любые рассказчики, они обходили молчанием собственные безнравственные «подвиги», которые часто приводили к конфликтам. Короче говоря, вскоре Фробишер обвинил эскимосов в «похищении пяти людей с лодкой» и решил наказать их, взяв в плен одного эскимоса и захватив его каяк. Весьма сдержанные ответные действия, совершенно не соответствующие обвинениям! Фробишер, как любой первооткрыватель, решил доставить домой эскимоса – живое свидетельство своего подвига. Привезенный в Лондон эскимос вскоре умер. От инфекции, как утверждают английские историки. Но, наверное, и от тоски.

Фробишер, которого все считали погибшим, прославился, поскольку, кроме эскимоса, он привез и странный черный камень.

– Когда его бросишь в огонь, он сверкает, словно золото.

Золото! Северо-Западный проход забыт: зачем его искать, если состояние можно сколотить, обирая эскимосов? Разбогатевшие акционеры Московской компании полны энтузиазма: «Надо основать новое общество – Китайскую компанию!» Почему бы и нет?! Добираться до Китая через полюс трудно, зато название звучит привлекательно. Когда королева обмолвилась, что «берет пай», от желающих купить акции не было отбоя. Эмиссары Китайской компании бросились на оловянные шахты Корнуолла, чтобы набрать рабочих. Вторая экспедиция Фробишера, состоявшая из трех судов – «Майкла», «Габриэля» и 200-тонного «Эйда», отплыла 25 мая 1577 года. Она доставила в Англию 200 тонн черного камня, на который набросились алхимики.

– Эксплуатация хорошо, но колонизация лучше, – повторял Фробишер.

Административный совет Китайской компании согласился с ним. Без проволочек была организована третья экспедиция. Она отплыла в мае 1578 года – пятнадцать судов с шахтерами и колонистами, а также различными строительными материалами на борту для возведения на берегу залива Фробишер здания правления компании.

Бури Крайнего Севера страшнее бурь умеренных районов. Громадные исполинские льдины, подгоняемые ветром, проделали пробоины в корпусах судов экспедиции.

Построив на пустынном берегу каменный дом и взяв груз руды, Фробишер отплыл на родину на оставшихся судах. Ветры рассеяли флотилию, и суда добрались до разных английских портов. Лондон встретил Фробишера плохой вестью: черный камень оказался обычным железным колчеданом без всяких следов золота. Китайская компания подсчитывает убытки; обвинили во всем Фробишера.

Он не потерял расположения королевы, хотя банкротство Китайской компании привело в ярость многих влиятельных лиц двора и Сити. Елизавета I оказывает протекцию мужественному капитану и даже возводит его в дворянство – отныне он сэр Мартин. Благодаря неизменной королевской милости Фробишер вошел в историю как один из величайших мореплавателей.

Неудачливый исследователь проявил впоследствии воинскую доблесть, а через шестнадцать лет был смертельно ранен во время осады Крозона под Брестом.

Имя Джона Дейвиса также в списке знаменитых мореплавателей конца XVI века. Не уступая в мужестве Фробишеру, он превосходил его обстоятельностью, методичностью, ученостью. До Дейвиса западные мореплаватели измеряли высоту солнца с помощью градштока, который назывался посохом святого Иакова. Дейвис изобрел более точный и удобный инструмент – квадрант Дейвиса, который повсеместно использовался до изобретения октанта Хэдли в 1731 году.

Провал Фробишера охладил пыл многих предпринимателей, но не самого богатого из них – королевы. В 1584 году Елизавета I продиктовала устав новой компании, имевшей те же цели, что и злосчастная Китайская компания. Главой экспедиции был назначен капитан Джон Дейвис, тридцати четырех лет от роду.

На первый взгляд часть моря, зажатая между северным побережьем Канады, Гренландии и сплошными полярными льдами, походит на лабиринт, очертания которого постоянно меняются из-за сезонных ледоставов и ледоломов. С 1585 по 1587 год Джон Дейвис искал в этом хитросплетении проливов Северо-Западный проход. Не думаю, что есть смысл подробно рассказывать о его плаваниях, поскольку ему так и не удалось обнаружить этот проход. К тому же нам еще не раз придется возвращаться к разговору об этих краях.

Скажу только, что Дейвис собрал об Арктике куда более точную информацию, чем его предшественники. Будет справедливым считать его первым крупным географом-мореплавателем, и более счастливые последователи, которые изучали этот район два с половиной века спустя, многим обязаны ему.

Он проявил себя хорошим дипломатом в отношениях с эскимосами. Фробишер отзывался о них пренебрежительно, а Дейвис упомянул в своих отчетах, что эскимосы чувствительны. Среди его матросов четверо играли на скрипке. Музыка так увлекла эскимосов, что Дейвис уговорил их показать свои пляски и организовал соревнования по бегу, прыжкам и игре в мяч между матросами и аборигенами. «В этом районе, – писал он, – живут высокие и хорошо сложенные люди, с которыми легко общаться. Из разговоров с ними мне стало ясно, что они совсем не варвары». Джон Дейвис погиб в 1605 году в Малаккском проливе от рук японских пиратов.

В сентябре 1871 года простенький норвежский парусник, самый обычный морской охотник за моржами, затерявшийся среди белых безмолвных просторов, медленно пробирался вдоль восточного побережья Новой Земли.

Новая Земля – архипелаг, состоящий из двух крупных, в форме банана, и многих мелких островов, протянувшийся на 1000 километров. Он отделен от континента нешироким проливом и заходит в Северный Ледовитый океан до 77° северной широты. Летом там произрастает скудная и хилая растительность, а зимой острова покрыты снегом и льдом. Впоследствии на архипелаге размещался ряд советских научных станций, а до начала XX века почти единственными обитателями Новой Земли были белые медведи, дикие северные олени, песцы, лемминги; во фьордах и у берегов водились моржи, тюлени и мелкие киты, семга, треска, сельдь; на выступах скалистого побережья гнездились тысячи морских птиц. Птицы сорвались с насиженных мест, когда «Солид» (так назывался морской охотник) убрал паруса и бросил якорь в бухте, куда впадала небольшая речушка. «76° северной широты, 68° восточной долготы», – записали в бортовом журнале. Шлюпка с четырьмя матросами на веслах пошла к берегу, чтобы набрать пресной воды. Землю уже укрывал пышный снежный ковер. Люди ступили на берег, перекатили бочонки к устью речушки. Один из них вскарабкался на невысокий холм:

– Что это такое? Похоже на дом!

В заполярной пустыне любая деревянная хижина выглядит домом. Скрытое склоном прямоугольное дощатое строение с высокой пирамидальной трубой стояло шагах в четырехстах от берега. Трудно сказать, в каком состоянии моряки «Солида» нашли этот дом, но то, что они увидели внутри, потрясло их.

Деревянные лежаки, устроенные вдоль стен, и большой стол были сделаны рукой искусного плотника. На столе лежали навигационные инструменты, рядом с ними – ножи, ложки, большое оловянное блюдо и красивый кувшин из того же металла; на земле у стен стояли сундуки и валялись различные предметы, в том числе мокасины, сшитые из звериных кож. Самым удивительным предметом в этом диком краю были висевшие на стене железные часы и несколько ружей.

Все предметы были в относительно хорошем состоянии, и норвежцам даже показалось, что хижина построена потерпевшими кораблекрушение и покинута ими недавно.

Но один из матросов обратил внимание на навигационный инструмент, лежавший на столе:

– Вы знаете, что это такое? Квадрант. Я видел такие на старинных картинках. Ими уже давно не пользуются.

– Ружья тоже старинные, – сказал другой. – А это?

Он ткнул пальцем в протазан, старинное копье, стоявшее в углу комнаты. Матросы замолкли, вдруг сообразив, что обитатели хижины давным-давно умерли. Но казалось, их призраки продолжали бродить по снегу и, быть может, изредка усаживались за стол.

– Надо предупредить капитана.

Капитан Эллинг Карлсен велел перенести на борт бо́льшую часть предметов из деревянного дома. Сегодня некоторые из них находятся в Морском музее в Гааге, а остальные хранятся в Национальном музее в Амстердаме. Дом построили голландский мореплаватель Виллем Баренц и его спутники. Они зимовали в нем с августа 1596 по июнь 1597 года. В эту гавань на Новой Земле ни один европеец не заходил целых три века. До нас дошло великолепное описание экспедиции Баренца, сделанное уцелевшим членом экипажа Герритом де Фером.

Небольшая толпа голландцев в сабо и штанах с напуском и голландок в чепцах, собравшаяся на деревянной набережной острова Тессел в Амстердамском порту, утром 10 мая 1596 года провожала два пузатых парусника, которые направились к выходу из гавани, лавируя среди песчаных банок. Женщины, чьи мужья и сыновья отправлялись в неизвестность, плакали. К палубе судна главы экспедиции Баренца была принайтовлена громадная спасательная шлюпка на случай кораблекрушения. Целью экспедиции было открытие Северо-Восточного прохода в Китай.

Мы уже знаем о неудачном плавании Уиллоуби и Ченслора. Тридцать лет спустя (1580 год) Артур Пит и Чарльз Джекмен продвинулись дальше, достигли Карского моря и повернули обратно. Северо-Восточный проход пока еще не открыт. Голландцы ищут его по тем же соображениям, что и англичане: хиреющая торговля нуждается в новых рынках. Две трети расходов на экспедицию берет на себя голландское правительство, треть денег дает французский эмигрант арматор Балтазар Мушерон.

Голландская экспедиция, отплывшая в 1596 году, не первая, а третья. Баренц уже два раза безуспешно пытался найти Северо-Восточный проход – в 1594 году с четырьмя и в 1595 году с семью судами. В первый раз Карское море было свободно ото льда, но он не решился идти дальше в преддверии зимы; во второй раз его остановили льды.

– Не отпущу ни флорина, – сказал министр торговли Голландии. – Если городские ратуши и корпорации купцов решат субсидировать еще одну экспедицию, вольная им воля.

Убедить городские власти Амстердама оказалось нелегким делом.

– Баренц уже два раза терпел неудачу.

Купцы настаивали:

– Его неудачи связаны со слишком поздними сроками отплытия. И мы упустим время, если будем спорить долгие месяцы.

Чтобы склонить власти на свою сторону, кроме Баренца, купцы назвали и имена капитанов Якоба ван Хемскерка и Яна Корнелисзона Рийпа. По настоянию гильдии купцов Баренца назначили главным штурманом, а оба капитана согласились с тем, что он будет истинным главой экспедиции.

Путь третьей экспедиции на современной карте выглядит почти прямой линией, устремленной на север: Тессел (амстердамский порт) – Медвежий остров – Шпицберген. Через три недели после отплытия дозорный юнга закричал:

– Вижу лебедей на море!

Будучи в этих широтах впервые, он стал жертвой иллюзии, как в свое время и члены первой экспедиции. Издали белые сверкающие льдины, качающиеся на синих волнах, действительно напоминали лебедей.

Несколько дней плавание продолжалось среди этих льдин. Пока они были невелики и безопасны. Я уже говорил, что моряки высоких широт называют такие льдины лебедями. Теперь вам понятно почему.

11 июня они увидели пустой безжизненный остров. Баренц выслал на берег шлюпку. Матросы заметили на берегу громадное животное, которое смотрело на них и качало головой.

– Медведь!

Зверь вошел в воду и поплыл к лодке. Медведя застрелили из ружья, затем отбуксировали к судну и подняли на борт. Баренц нанес на карту координаты острова и написал: «Медвежий остров». В наши дни здесь работает норвежская метеорологическая станция.

Еще через восемь дней на горизонте показался другой остров. Он рос, и глазам исследователей открылось чудесное зрелище: на солнце сверкала цепь заснеженных гор. На переднем плане высился острый пик. Из-за этого пика Баренц и назвал остров Шпицбергеном[42]. Берег выглядел пустым и безжизненным, как и ранее открытый Медвежий остров, но в море среди льдин резвились моржи, тюлени и киты.

Суда остановились, и капитаны собрались на совет: какое выбрать направление, чтобы отыскать Северо-Восточный проход?

Ни Геррит де Фер, ни кто другой из оставшихся в живых не рассказал об этом совете, и мы не знаем, было ли расставание судов (на одном ушел Рийп, а на другом – Баренц и Гемскерк) результатом договоренности или разногласия. Если мы взглянем на карту, то увидим, что Баренц без колебаний взял курс на юго-восток, в направлении Новой Земли. О маршруте Рийпа ничего не известно. («Он хотел исследовать восточное побережье Шпицбергена». «Он вернулся в Голландию».) Несколько позже читатели встретятся с Рийпом на Кольском полуострове. Мне так и не удалось узнать, исследовал ли он берега Шпицбергена или возвращался в Голландию.

Баренц добрался до западного побережья Новой Земли и направился вдоль него к северу. Я приводил его описание, сделанное в 1871 году. Можно быть уверенным в том, что с 1596 ничего не изменилось. Судно терпеливо движется вдоль берега в надежде отыскать долгожданный проход. Когда берег скрывается в тумане, плавание становится медленным и трудным. Иногда скорость не превышает скорости пешехода, поскольку приходится производить промер глубин. С севера плывут отдельные льдины. День уходит за днем, а продвижения вперед почти нет, хотя время уже подгоняет. Баренцу надо найти проход по правую руку до того, как путь преградят спустившиеся в эти широты льды с севера. Наступило 12 августа, и в северном направлении пройдено 350 километров. Барьер не кончается.

Дисциплина в команде отменная. Жизнь этих людей, скученных на небольшом судне, может показаться нам невыносимой, но в ту эпоху всякий, кто собирался в плавание или путешествие, обрекал себя на полное отсутствие удобств, и никого это не смущало. На носу в кубрике экипажа и в кормовой надстройке стоят печки. Угля в трюмах хватает. Пища – бобы в свином сале, соленая сельдь. Соление – только что изобретенный в Голландии способ хранения рыбы. Рыбная ловля позволяет внести разнообразие в рацион.

13 августа. В море появляется все больше льдов. Холод пробирает до костей. Людям кажется, что они идут навстречу жестокому чудовищу, чье ледяное дыхание доносится с севера, и это ощущение соответствует действительности. Шапка полярных льдов, которая летом отступает к северу, начинает спускаться к югу. Баренц со всевозрастающим беспокойством смотрит в сторону земли по правому борту. Найдет ли он проход? Наконец 15 августа показывается северная оконечность Новой Земли, а дальше к востоку видно свободное ото льдов море. Спасены!

Нет. Слишком поздно…

Едва мореплаватели обогнули мыс, как их взорам предстало удивительное явление, тем более удивительное, если вы его никогда не видели и не знаете, чем все это закончится, – море замерзает. Я говорил, как парит море, как образуются, растут и смерзаются кристаллы. Крепкий, приземистый корабль из плотной древесины без особого труда движется в ледяном сале, но становится все холоднее. Бухты побережья покрываются слоем льда.

Баренц, опасаясь, что корабль вмерзнет во льды, берет курс на юг сразу после того, как обогнул северную оконечность острова. Несколько суток, пока перед ним лежит чистое море, его не оставляет надежда, что ему удастся уйти от сильных морозов, а затем повернуть на восток в поисках желанного прохода. Но льды неотвратимо надвигаются с севера, ледяное дыхание настигает судно. 25 августа море опять покрывается ледяным салом, и на этот раз все свершается очень быстро. На глазах голландцев берега обрастают сплошными льдами.

На следующий день судно заходит в бухту, где льдов еще нет. Баренц решает остановиться здесь, опасаясь, что он застрянет во льдах далеко от суши. Голландцы назвали эту бухту Ледяной гаванью. Их судно уже никогда не покинуло ее.

Экипажу пришлось провести всю зиму в холоде, голоде и тоске. 30 августа судно постепенно вмерзает в лед. Начинается снегопад. Судно приподнимается, лед вокруг него трескается, и льдины наползают друг на друга. Казалось, что корабль вот-вот рассыплется на тысячу кусков; от скрежета и скрипа становилось страшно, и волосы на голове вставали дыбом. За архаичным и наивным описанием Геррита де Фера открывается страшная действительность. Даже сегодня вид образующихся льдов, вздымающихся с треском льдин производит неизгладимое впечатление. Для мореплавателей XVI века, которые никогда не видели Арктики, а теперь оказались отрезанными от цивилизованного мира, встреча с неизвестностью стала драмой.

Поскольку судно в любой момент могло быть раздавлено льдами, Баренц приказал снять с него паруса, оружие, боеприпасы, провизию. Экипаж под руководством плотника начал строить дом из выброшенного морем на берег леса. Дом проконопатили, вывели на крышу трубу. В новое жилище перенесли мебель, различные предметы и провизию.

Переселение происходило медленно и с большими трудностями: люди скользили по льду и почти ежедневно подвергались нападениям громадных белых медведей, с ревом бросавшихся на неожиданную добычу. Белый медведь – свирепый хищник. Матросы отбивались, паля по зверям из мушкетов.

21 сентября люди еще находились на корабле, хотя печки уже не спасали от холода. Плотник доделывал лежанки вдоль стен дома. Баренц велел также установить в доме большую бочку для купания. 22-го числа плотник умер и был погребен в расщелине горы, так как из-за сильного мороза земля не поддавалась заступу.

Дом был закончен 2 октября. В центре его постоянно поддерживался огонь, благо дров хватало, а дым уходил через трубу. Начало зимовки проходило в приемлемых условиях. Люди питались корабельными припасами – бобами, салом, соленой сельдью. Иногда рацион разнообразило свежее мясо песцов, попавших в ловушки. Моряки не раз убивали из мушкетов белых медведей, стреляя с верхушки трубы. Из их шкур мастерили одеяла, одежды, обувь, а жиром заполняли лампы. Но мяса не ели, считая его «поганым и нездоровым». Эта ошибка стоила многим жизни, поскольку свежее мясо могло уберечь их от цинги.

С каждым днем солнце поднималось над горизонтом все ниже. 4 ноября оно не взошло совсем. Баренц объяснил, что солнце снова покажется только весной. Ему, конечно, поверили, но испытать на собственном опыте, что такое полярная ночь, оказалось тяжелой мукой. Сорок пять лет назад Уиллоуби и его товарищи не выдержали зимовки во тьме. К весне все они умерли.

Если бы не глава экспедиции, голландские моряки проводили бы бо́льшую часть времени лежа. Баренц заставлял их выходить на воздух и делать упражнения, а потом мыться в бочке. 1 декабря хижину занесло снегом по самую крышу. На этот раз люди трое суток не вылезали из постелей и пробыли почти в полной темноте в дымном помещении, поскольку тяги в трубе почти не было. Они передавали друг другу нагретый камень, чтобы хоть немного согреться. Пол и стены покрылись слоем льда толщиной 5 сантиметров. Люди жаловались и говорили, что умирают. Баренц с его неукротимой энергией заставил расчистить выход и направил отряд на судно за каменным углем:

– Он даст больше тепла, чем дрова.

Тепла уголь действительно давал больше, но зимовщики едва не задохнулись. Пришлось вернуться к дровам.

С корабля также был привезен бочонок с хересом. Замерзшее вино пришлось рубить топором.

Морозы немного отступили, но снежные бури почти без перерыва продолжались весь январь 1597 года. Выходить было невозможно. 26 января умер один из матросов – первая жертва цинги.

Баренцу подчинялись, слепо верили ему. Трудно найти другой такой пример любви и уважения к своему капитану со стороны команды. Наконец появилось солнце. Судно по-прежнему покоилось на ледяном холме. Голландцы посетили его 15 апреля. Выглядели они неважно, но улыбались бледному солнцу и радовались, что остались в живых. Их настроение поднялось, когда они осмотрели корабль и не нашли заметных повреждений. Следовало только восстановить такелаж. Но было и печальное обстоятельство: больной Баренц едва стоял на ногах.

2 мая задул сильный юго-западный ветер и льды начали ломаться с невероятным грохотом, часто похожим на пушечную канонаду. Судно не двигалось. К 6 мая море ото льдов очистилось, но бухту по-прежнему покрывали льды. Судно словно памятник застыло в четырехстах шагах от чистого моря. Сколько могло так продолжаться?

Баренц видел, что люди сильно ослабели и вряд ли смогут выполнить тяжелые работы по ремонту корабля. Однако они стремились вернуться домой любым способом.

О дальнейших поисках Северо-Восточного прохода пока не могло быть и речи: к концу подходила провизия, люди дошли до крайнего изнеможения. «Судно надо бросить, – решил Баренц. – Поплывем на шлюпках».

Трое суток ушло на приведение в порядок двух шлюпок, затем встала проблема их спуска на воду. По снегу следовало перетащить также снаряжение шлюпок и остатки провизии. Работа продолжалась целый месяц. Опять появились белые медведи. Они шли и с суши, и с моря – голодные, тощие, злые – и буквально осаждали людей.

После завершения всех работ рассказ об экспедиции был заложен в дуло мушкета, подвешенного в центре дома под трубой. 13 июня больного Баренца уложили на сани и доставили на шлюпку. 14 июня в шесть утра были подняты паруса и экспедиция двинулась в путь, оставив на ледяном цоколе первый корабль, забравшийся в эти широты. Позже он затонул, но дом, стоявший на суше и не испытавший на себе ярости моря, устоял.

Две шлюпки шли на юг вдоль западного побережья Новой Земли, мимо которого в прошлом году к северу плыл корабль Баренца. Шлюпки двигались медленно, поскольку льды растаяли не полностью; часто путь преграждали громадные ледовые поля. Тогда приходилось разгружать шлюпки, перетаскивать их до чистой воды, грузить вновь. 20 июня Баренцу сообщили, что умирает один из матросов – Клас Андрисон.

– Мне кажется, что и я протяну недолго, – ответил Баренц.

Все удивились его словам, потому что он в этот момент изучал морскую карту.

Баренц поднял голову и промолвил:

– Мои силы на исходе.

Вскоре он скончался. «Смерть Баренца, – писал Геррит де Фер, – доставила нам немалое горе, ибо он был главным руководителем и незаменимым штурманом. Но мы не могли противиться воле Божьей, и эта мысль немного утешила нас».

Путешествие продолжалось. Тринадцать оставшихся в живых людей страдали от цинги. Во время высадки на берег они нашли так называемую ложечную траву, одно из сильнейших противоцинготных средств. Путешественники набросились на нее, и двое суток спустя болезнь отступила.

Покинув Новую Землю, моряки под парусами двинулись на юго-запад. Буря разметала шлюпки, но они все же добрались до острова Кильдин, неподалеку от Кольского полуострова. Поморы сообщили им, что в Коле стоят три голландских судна. Моряки обнялись от радости, увидев голландский флаг на гафеле одного из судов. Они пали на колени и возблагодарили Провидение, узнав, что капитан одного из них – Ян Рийп.

Экспедиция, организованная купеческой гильдией Амстердама, закончилась с коммерческой точки зрения крахом. Однако представители гильдии, городские чиновники и толпа амстердамцев 1 ноября 1597 года радостно встретили людей в медвежьих шкурах и песцовых шапках. Голландия воздала почести своим героям, и рассказ об их путешествии был напечатан за счет ратуши. Она не прогадала, поскольку книга стала бестселлером того времени.

Море, которое омывает мыс Нордкап и Новую Землю, носит ныне имя Баренца. Баренцево море часто упоминалось в сводках во время Второй мировой войны, ибо там разворачивались яростные сражения; здесь погибло множество моряков. С некоторыми из них мы встретимся позже.

Возвращение экспедиции Баренца положило конец попыткам голландцев найти Северо-Восточный проход. В книге об Индийском океане я уже рассказывал, как в 1596 году – в год отплытия Баренца – другие голландцы взяли курс на мыс Доброй Надежды, дошли до Индии, где началось их соперничество с португальцами, закончившееся изгнанием последних. Когда в 1597 году стало ясно, что победа не за горами, арктический путь в Китай перестал интересовать Голландию.

Но он продолжал интересовать Англию, поскольку англичане, которые будут хозяевами Индийского океана и превратят Индию в свою колонию, по многим причинам выбрали путь вокруг мыса Доброй Надежды позже голландцев. Достижение Баренцем столь высоких широт поразило воображение Елизаветы I. Ее самолюбие было уязвлено тем, что в северных морях, которые она считала английскими, англичане оказались среди отстающих. Английских купцов волновали будущие прибыли от этих морей, кишащих китами и моржами; неплохо было бы заодно открыть и путь в Китай. Но поскольку Баренцу не удалось пройти Северо-Восточным путем, взоры снова обратились к Северо-Западному проходу. С 1603 по 1607 год на его поиски отправилось несколько экспедиций. Нет нужды подробно рассказывать о них, о судах, о мореплавателях: трудности, встреченные ими, ничем не отличаются друг от друга. Но две экспедиции стоит выделить особо.

Даже французы, которых мало интересуют морские дела, знают имя Гудзона, в честь которого названа река в Нью-Йорке. Гудзон в 1607 году достиг 80°23´ северной широты к западу от Шпицбергена. Как и Баренц, он хотел отыскать Северо-Восточный проход и отплыл именно с этой целью. Но поднял якоря слишком поздно: уже начиналось наступление северных льдов.

По возвращении Гудзона в Лондон его наниматели отказались финансировать новую экспедицию.

– Будь по-вашему. Найду помощь в другом месте. Но на этот раз пойду на северо-запад.

В третье путешествие, не поднимаясь к северу, Гудзон добирается до Американского континента на широте Кейп-Кода, проходит вверх по течению реки Гудзон до места, где ныне стоит Олбани, спускается обратно к устью, где голландцы в 1626 году основали Новый Амстердам, ядро будущего Нью-Йорка.

– Такой мореплаватель не может служить в ущерб своей родине! – так высказалась королева, и английские купцы снова дают Гудзону деньги.

Четвертое путешествие. На этот раз мореплаватель добирается до Американского континента далеко на севере, минует широкий пролив, еще один и видит перед собой необъятный морской простор.

– Вот он, Северо-Западный проход!

Нет! Это всего лишь внутреннее море, залив, названный позже его именем. Гудзон бессистемно его исследует. Но наступает зима, и приходится остаться на берегу. Это третья зимовка европейцев в полярных районах. Уиллоуби погиб вместе со всеми соратниками. Баренц умер, но часть его экспедиции выжила и вернулась домой. Большинство членов экспедиции Гудзона тоже вернулись, но сам Гудзон пропал без вести по вине экипажа. В июне, когда его «Дискавери» поднял якорь и направился к выходу из залива, на корабле вспыхнул мятеж. Гудзона с сыном и семью верными ему матросами бросили в лодке без оружия и съестных припасов.

За исключением четырех матросов, погибших от рук индейцев, и Роберта Джуэта, умершего уже у берегов Ирландии, все остальные мятежники вернулись в Англию. Они не могли сказать ничего вразумительного, но привезли составленные Гудзоном карты и клялись, что Северо-Западный проход существует и что они видели вход в него, где «кипел большой прилив». Вряд ли они откровенно поведали об обстоятельствах, при которых покинули Гудзона. Рассказ вернувшихся в Лондон моряков оказался столь щекотливым, что дело замяли, и больше о драме в Гудзоновом заливе никто не вспоминал. Но коммерческий успех экспедиции был громадным. В 1670 году по предложению своих финансовых советников, которые тщательно изучили сведения, доставленные мятежниками «Дискавери», король Карл II создал Компанию предпринимателей Англии для торговли в Гудзоновом заливе. Основной предмет торговли – пушнина. Компания Гудзонова залива процветает до сегодняшнего дня.

Другим великим полярным мореплавателем той эпохи был Уильям Баффин, который, по-видимому, понял, что Гудзонов залив не что иное, как громадный тупик, и Северо-Западный проход следует искать дальше, к северу от него. Он не страдал предрассудками и в 1615 году отплыл из Лондона на «Дискавери» – на том самом судне, которое по чужой воле покинул Гудзон. Команда, конечно, была новой, кроме одного из мятежников – лейтенанта Байлота. Может быть, от него Баффин и узнал, что из Гудзонова залива никакого выхода дальше на запад нет. Баффин поднялся до высоких широт вдоль Американского континента, оставив по правому борту западное побережье Гренландии, и дошел до места, где ныне расположена база ВВС США Туле. В этом районе он нашел сначала один, затем другой и третий проливы, ведущие на запад. Если бы его не остановили льды, заставив повернуть назад, он мог бы достигнуть чистых вод моря Бофорта, то есть открыть Северо-Западный проход.

Проход удалось открыть лишь в 1905 году. Открывателем стал норвежец Руаль Амундсен.

Теплые и холодные воды находятся в постоянном движении от экватора к полюсам и обратно, подчиняясь сложнейшим природным законам. Когда теплые течения заходят далеко на север, они способствуют усиленному таянию северной полярной шапки.

В 1817 году капитан китобойца Скорсби, вернувшийся из гренландских вод, сообщил, что необъятные морские просторы, покрытые льдами в прошлые годы, совершенно чисты.

Я уже упоминал имя Джона Барроу, секретаря Адмиралтейства. Он внимательно следил за любыми сообщениями, касающимися моря, и слова Скорсби не остались им не замеченными. Он поставил в известность своего непосредственного начальника – первого лорда Адмиралтейства и опубликовал в «Куотерли ревью» статью, в которой довел новость до сведения ученого мира, двора и финансистов и сообщил: «С некоторого времени мысль о свободном проходе в Америку волнует русских. Будет унизительным для нас, если новоявленная морская держава сделает в XIX веке открытие, к которому англичане стремятся с XVI века».

Унизительным! В 1817 году Англия не только правит морями (rule the Waves), но и претендует после победы над Наполеоном на господствующую роль в Западной Европе и даже во всем мире. Виктория I, будущая императрица Индии, родится через два года; Англия, мощная морская, торговая и промышленная держава, почти целый век будет диктовать свою волю другим. Британская гордость – скажем даже, британское самолюбие – не позволяет допустить и мысли, что русские, которых они считают дикарями, ничего не смыслящими в морских делах, откроют великий Северный морской путь. Парламент в порыве энтузиазма голосует за установление премии в 5 тысяч фунтов стерлингов тому экипажу, который в поисках пресловутого прохода первым пересечет 110° западной долготы.

Тут же снаряжаются две экспедиции. Обе используют парусники – более крупные и более удобные, чем у их предшественников. Обе заканчиваются неудачей: одна попадает в сильнейшую бурю в районе Шпицбергена, а вторая прервалась по неожиданной причине – «из-за трусости» капитана.

Эту фразу будут склонять в Лондоне на все лады целую зиму. Ее произнес какой-то умник, довольный тем, что может хотя немного очернить столь уважаемый Королевский флот. Факты же таковы.

Глава второй экспедиции, капитан второго ранга Джон Росс, довел два своих корабля – «Изабелла» и «Александр» – до пролива Ланкастер, открытого Баффином, и вошел в него. Плавание было тяжелым из-за айсбергов, которые надо было обходить (не забывайте: суда шли под парусами), и опасным из-за множества льдин, то и дело сталкивающихся с парусниками.

– Меня беспокоит еще одно, – доверился Росс своему заместителю Вильяму Эдварду Парри, – я не наблюдаю никакого течения. Боюсь, мы зашли в тупик.

На следующий день, 30 августа 1818 года, он сказал Парри, что видит в подзорную трубу прямо по курсу горную цепь.

– Она тянется к северу и югу и, конечно, преградит нам путь.

Парри взял подзорную трубу:

– Я ничего не вижу.

Подробности возникшего спора неизвестны. Другие офицеры тоже ничего не видели на горизонте. Парри считал, что следует идти дальше. Росс придерживался противоположного мнения. Быть может, ему не хотелось зимовать, если паче чаяния проход будет перекрыт из-за позднего сезона. Несмотря на протесты Парри, он приказал повернуть обратно, отметив на карте якобы замеченные им горы. И допустил оплошность, назвав горную цепь, существование которой оспаривалось, именем Крокера, чиновника Адмиралтейства, который был одним из его друзей. Через несколько недель после возвращения экспедиции Крокеру пришлось уйти в отставку и укрыться в деревне, чтобы не слышать повсюду, вплоть до крохотных балаганчиков, шуточек по поводу пресловутых гор Крокера. Джон Росс был оскорблен, а Джон Барроу взбешен.

– Надо снарядить новую экспедицию, – повторял Барроу, – и выяснить, есть ли горы на самом деле.

– Вы правы, – согласился первый лорд, – и командовать ею поручим Увильяму Эдварду Парри.

Двадцатидевятилетний красавец Парри, брюнет с курчавой шевелюрой, член Королевского общества по развитию знаний о природе и изрядный знаток гидрографии, навигационной космографии и магнетизма, не собирался упускать свой шанс.

«Зная, сколь существенное значение имеют малейшие детали, – впоследствии рассказывал Парри, – я велел усилить киль, форштевень и днища обоих судов, доверенных мне Адмиралтейством, и запасся провизией на два года. Мне хотелось взять в команду молодых отважных офицеров. Только двум из отправившихся со мной офицеров было по двадцать три года. Я в мои двадцать девять лет считался ветераном».

Суда назывались «Хекла» (375 регистровых тонн) и «Грайпер» (180 регистровых тонн). Они вышли из устья Темзы 11 мая 1819 года. В начале августа экспедиция вошла в пролив Ланкастер. Офицеры наносили на карту очертания берегов, занимались промером глубин, замеряли температуру воды, воздуха, магнитное склонение и многое другое – иными словами, вели постоянную научную работу в полном согласии с духом великих мореплаваний этого века. Оставался открытым вопрос о горах Крокера. Парри, некогда уверенного в их отсутствии, временами охватывало сомнение.

«Напряжение росло по мере нашего продвижения по проливу. Дни стояли ясные, и офицеры с матросами по очереди взбирались на мачту, чтобы оглядеть горизонт».

Никаких гор не оказалось.

«Невероятные надежды охватили нас. Нам уже виделся конец путешествия – Берингов пролив, Камчатка. В инструкциях Адмиралтейства указывалось, что мы должны вручить наши судовые журналы русскому губернатору, который перешлет их в Лондон через Санкт-Петербург. Но вскоре нам стали встречаться ледяные барьеры, заставлявшие несколько раз на дню менять курс. Мы не очень отклонялись от западного направления, и надежды наши не были поколеблены. Уверенность в успехе не покидала нас до 4 сентября 1819 года, когда мы на 74°44´ северной широты пересекли 110-й западный меридиан, обеспечив себе получение премии в 5 тысяч фунтов стерлингов. Но, увы, утром мы заметили прямо перед собой сплошные льды, простиравшиеся к югу и северу.

Мы отдали якоря, и через несколько дней стало ясно: предстоит зимовка. Сумеречный день длился еще месяц, а 4 октября наступила стодневная ночь».

Парри все предусмотрел. Главным было не позволить людям бездельничать.

Подъем без пятнадцати шесть, туалет, очистка палубы с помощью нагретого гравия и песка, привезенных с собой. Перекличка, осмотр одежды и спальных мешков, пожарная тревога. Во второй половине дня уход за парусами и такелажем и их ремонт. Пока продолжалось светлое время – выход на сушу (суда стояли в небольшой бухте), ходьба и гимнастика; когда наступила полярная ночь и в непогоду – бег и гимнастика на палубе судов в специально отведенном месте, под тентом. Под аккомпанемент небольшого органа матросы распевали псалмы, пели не столь нравоучительные матросские песни и даже плясали. Для офицеров были предусмотрены более интеллектуальные занятия: они читали, писали воспоминания, музицировали (среди них нашлись флейтисты и скрипачи), играли в шахматы. Еженедельно издавалась газета «Норд Джорджия газетт энд Уинтер кроникл» («Газета Северной Джорджии и Зимняя хроника»). К сожалению, нигде не упоминается о ее тираже и способе печати. Каждые две недели давалось театральное представление; наибольший успех выпал на долю сентиментально-комической пьесы «Молодая девушка двадцати неполных лет». Поскольку среди матросов умели читать только двое – обычный процент для той эпохи, – Парри открыл вечернюю школу.

«Так дни летели быстрее. В феврале я назначил команды для рубки льда, чтобы подготовить проход. Затем снег растаял, открыв взору хилую растительность – зеленые мхи, желтые и розовые камнеломки, карликовые ивы. Появились животные. Мы стали охотиться на диких гусей, оленей, снежных куропаток и даже мускусных быков. Свежее мясо значительно улучшило наш рацион. В начале августа мы вышли из бухты и направились к ледяному барьеру. Он по-прежнему преграждал нам путь. Мы безуспешно пытались обойти его и с севера, и с юга. Я решил возвращаться в Англию…»

Посмотрите на карту, и вы увидите, что морские каналы к северу от Американского континента образуют подлинный лабиринт. Пролив Ланкастер перегораживали льды, а не горы Крокера, но географы Адмиралтейства приказали Парри в его новой экспедиции искать проход южнее. В июне 1821 года в путь двинулись «Хекла» и «Фьюри» (вместо «Грайпера»).

На этот раз Парри запасся провизией на три года, и предусмотрительность не оказалась излишней, поскольку льды останавливали экспедицию два раза и было две зимовки. Организация оказалась столь же образцовой: из Англии захватили даже женские костюмы для театральных представлений. На спектакли приглашали дружелюбно настроенных эскимосов, которым театр очень понравился. Они в ответ приглашали англичан к себе в иглу. Рассказы предыдущих исследователей изобиловали недостоверными сведениями, а эта экспедиция привезла точные описания жизни эскимосов, способов их охоты и рыбной ловли, конструкций лодок и саней. О молодых эскимосках было сказано: «Их можно было бы считать красивыми, будь среди их прелестей чистота».

На самом деле эскимосы тщательно следили за чистотой, но основой их гигиенических средств был моржовый жир. Один из рассказчиков добавляет, что эскимоски с удовольствием принимали подарки – всяческие побрякушки, поскольку «любовь к украшательству у них столь же врожденна, как и у представительниц прекрасного пола из краев с умеренным климатом». Среди подарков англичан оказалось и несколько бутылок рома. Так эскимосы впервые отведали спиртного, что позже обернулось для них настоящей трагедией. Намерения были добрыми… Во время второй зимовки Парри поделился пищей с аборигенами, поскольку они голодали из-за очень суровой и длинной зимы. Эту жестокую зиму не выдержали несколько матросов – они умерли от цинги.

«Возвращаемся в Лондон», – решил Парри.

Суда вошли в устье Темзы 18 октября 1823 года.

В 1824 году Парри предпринял еще одну попытку пройти Северо-Западным проходом. Но погода выдалась исключительно неблагоприятная даже для Арктики: экспедицию преследовали туманы и бури. «Фьюри» потерпел крушение у острова Сомерсет. «Хекла» подобрала экипаж и вернулась в Англию.

Издавна в Европе бытовало совершенно иррациональное верование, которое, правда, соответствовало смутным устремлениям коллективного подсознания: «В очень высоких широтах, за ледовыми барьерами, лежит чистое ото льда море, которое окружает полюс. Море там так глубоко, что никогда не замерзает». Поэтичный и неизвестно как возникший образ вдохновлял многих мореплавателей. Англичанин Фиппс, добравшийся в 1773 году до 80° северной широты, в какой-то мере подтвердил эту легенду, сообщив по возвращении в Лондон, что не только собственными глазами видел это околополюсное море, но и плавал по нему.

Большинство капитанов с сомнением качали головой. Парри совершенно не верил в его россказни, но ему в голову пришла блестящая идея:

– Существует чистое море около полюса или нет, неизвестно. Но почему бы вместо поисков Северо-Западного или Северо-Восточного прохода не отправиться из Атлантического океана в Тихий через полюс? Вот мой план. Я добираюсь на «Хекле» до Шпицбергена. Там спускаю на землю двое саней-лодок и двигаюсь к полюсу либо по льдам, либо по морю.

Смелая идея, намного опередившая время…

Парри предполагал впрячь в сани оленей, которых вблизи полюса сменят люди.

– Человек выносливей любого животного.

Чтобы уберечь глаза от нестерпимого блеска снега, Парри решил передвигаться в ночное время, а отдыхать в дневное, хотя в полярное лето разницы между ними почти не было.

В каждых нартах предполагалось разместить запасы продовольствия более чем на два месяца, и масса груженых нарт не должна была превышать 1500 килограммов. Все было рассчитано, в том числе и ежедневный рацион: 10 унций (284 грамма) галет, 255 граммов вяленого мяса – пеммикана, около 30 – шоколада и 1 джилл (0,142 литра) рома.

Невероятно, но этот тщательно разработанный план действительно выполнялся с самого начала. Правда, вместо оленей в сани сразу впряглись люди. Льды не были сплошными, а потому часть пути шли под парусами, а часть – по снегу. После вечерней молитвы люди переодевались – снимали меховые одежды, в которых спали, и облачались в комбинезоны из драпа. Затем перекусывали, и экспедиция отправлялась в путь. Пять часов напряженного труда, остановка на обед, потом люди снова впрягались в сани и продолжали изнурительный марш. На время сна сани накрывались парусами. Продвижение вперед было незаметным, люди уставали. «Глаза безуспешно искали какой-нибудь предмет, на котором могли бы остановиться. Но ничего не было, кроме льда и неба, и даже небо часто пряталось от нашего взора за густым серым туманом, окружавшим нас почти сплошной стеной». Более того, в этот год шли частые дожди – удивительный каприз арктической погоды.

Но Парри не сумел предусмотреть главное: пока люди вкладывали все силы, впрягшись в нарты-лодки, чтобы добраться до полюса, льды дрейфовали к югу. В середине июля Парри заметил, что не только не приблизился к северу, а, наоборот, удалился от него. Тащить нарты становилось все труднее. Люди останавливались буквально на каждом шагу, чтобы передохнуть.

Он понял: дальше изнурять людей бессмысленно.

Экспедиция вернулась на «Хеклу», и та взяла курс на Англию. 23 июля 1827 года Парри сумел достичь 82°45´ северной широты, и до полюса оставалось еще 700 километров. Только через сорок восемь лет другому человеку удалось подняться до более высоких широт.

Через два года после возвращения «Хеклы» другое английское судно рассекает воды Полярного моря. Впервые в истории полярных экспедиций используется паровое судно, но не винтовое, а колесное. Выражение «рассекает воды» не очень точно передает суть. На море довольно сильное волнение, и судно, раскачиваясь во все стороны, словно пьяница, медленно ползет вперед. Ничего удивительного, ведь перед тем, как отправиться на покорение Севера, этот кораблик обслуживал каботажную линию. На корме и с обеих сторон носа красуется название бессмертного корабля Нельсона – «Виктори». Новая экспедиция представляется многим безумным фарсом.

Адмиралтейство по многим причинам не участвовало в ее снаряжении. Прежде всего, несколько утихла морская деятельность русских. Адмиралтейство на время перестало интересоваться Северо-Западным проходом и отменило премию в 5 тысяч фунтов стерлингов за его открытие. Кроме того, ни одному чиновнику Адмиралтейства не могло и в голову прийти использовать для такой экспедиции паровое судно. Конструкции парусников Королевского флота достигли совершенства, а капитаны столь умелы, что официальная Англия, почтенная леди-консерватор, отдает предпочтение парусным судам, тогда как паровым буксирам отводится грязная работа на Темзе.

10 июля 1828 года. На борту «Виктори» особого энтузиазма не чувствуется. Механики, окруженные облаком пара, суетятся вокруг занимающей почти весь трюм громадной машины, которая пыхтит, словно роженица. В который раз летят прокладки труб конденсатора, и в который раз их меняют, но они продолжают пропускать пар. Механики пытаются заделать щели – попробуйте догадаться чем? – навозом и толченым картофелем! Навоз поставляет корова, взятая в качестве мясных запасов. Я ничего не придумываю, поскольку британские морские историки ссылаются на судовой журнал «Виктори». Как зовут капитана, который методично заполняет судовой журнал пароходика? Джон Росс – открыватель мифических гор Крокера во время экспедиции 1818 года. Финансировал эту экспедицию – Адмиралтейство не дало ни пенса – некто Феликс Бут, английский пивовар, шериф Лондона.

Но не будем судить столь поверхностно. Феликс Бут – мыслящий человек, который в противовес чинушам из Адмиралтейства верит в пароходы. Вспомните, и Наполеон не верил в будущность паровых судов, а Бут дал 18 тысяч фунтов стерлингов. Что же касается «Виктори», то пивовар просто не нашел ничего лучшего: первые паровые лопастные суда не были шедеврами кораблестроения. Ну а Джон Росс стремился делом ответить на жестокую критику после экспедиции 1818 года. Во время нового путешествия он проявил и мужество, и настойчивость. И прежде всего тем, что не побоялся уйти в море на суденышке, которое раздобыл Бут. Пока машина не сдала – море слишком бурное, а переход слишком длинный, – скорость «Виктори» составляла три узла, то есть 5,5 километра в час. Громадные колеса помогают судну идти по волне. Прокладки летят одна за другой. Но первые паровые суда надеялись не только на силу пара. После остановки машины на «Виктори» поднимают запасные паруса, и вскоре экспедиция входит в полярные воды, добирается до острова Сомерсет у выхода из залива Ланкастер, где еще сохранились обломки «Фьюри» Парри, а также большое количество провизии. Джон Росс спускается вдоль восточного побережья Сомерсета и к югу от острова обнаруживает канал, ведущий на запад. Взглянув в подзорную трубу, он восклицает:

– Тупик! Идем дальше.

Прекрасный мореплаватель, Джон Росс родился под несчастливой звездой. Когда-то его карьере помешали мифические горы Крокера. Теперь он счел тупиком будущий пролив Белло, через который пройдет Амундсен, открыватель Северо-Западного прохода. Росс дает проливу название Бухта Брентфорд. Он продолжает путь к югу, проникает в большой залив, замечает к западу землю и называет ее в честь организатора экспедиции полуостровом Бутия. На этом заканчивается морская часть экспедиции. «Виктори» на две зимы становится на якорь в Феликс-Харборе (Феликс – имя мистера Бута). По мнению английских историков, Джон Росс «прекрасно использовал стоянку». Как и Парри, он с вниманием и без каких-либо предрассудков изучал эскимосскую технику выживания и помогал коренному населению, в частности изготовил деревянную ногу для одного калеки-эскимоса, на которую приезжали посмотреть издалека.

Джон Росс неоднократно отправлялся с эскимосами в санные походы. Его сопровождал племянник Джеймс Кларк Росс, специалист по магнетизму, побывавший в Арктике и со своим дядей, и с Парри. Джеймс Росс, как и Парри, считал, что магнитный полюс находится где-то поблизости, и частенько использовал санные походы для его открытия. 28 мая 1831 года стрелка компаса указала наклонение 89°59´ по отношению к горизонтали.

– Магнитный полюс найден!

Астрономические наблюдения позволили нанести на карту точку с координатами 70°05´ северной широты и 96°46´ западной долготы. На самом деле магнитные полюса довольно сильно смещаются – за полвека Северный магнитный полюс сместился на 320 километров. Но для 1831 года подобное научное достижение было значительным. Поскольку Джону Россу не удалось вызволить «Виктори» из льдов Феликс-Харбора, он вернулся в Англию в 1833 году на борту китобойца «Изабелла». За открытие Северного магнитного полюса Джеймс Росс был повышен в звании и стал капитаном первого ранга. Адмиралтейство решило вручить членам экспедиции, в том числе и матросам, премию в 5 тысяч фунтов стерлингов, которую ранее отменило. Джона Росса возвели в дворянство. Он стал сэром Джоном. Теперь уже никто не мог упрекнуть в трусости офицера Королевского флота. Несправедливость была забыта, тем более что Джон Росс заслужил подобное отличие: за четыре зимовки в Арктике он потерял только трех членов экспедиции. Значит, ее глава сумел предусмотреть все.

Глава вторая. Северо-восток или северо-запад?

– Думаю, руководство экспедицией следует поручить Джону Франклину, – сказал Джон Барроу.

– А может, лучше Россу? – возразил премьер-министр.

– Росс отказался. Он обещал своей жене больше никогда не ходить в полярные районы.

Беседа состоялась в январе 1845 года на Даунинг-стрит, 10.

Премьер-министра звали Роберт Пил. А с Джоном Барроу, секретарем Адмиралтейства и основателем Королевского географического общества, мы уже встречались.

– Джону Франклину пошел шестидесятый год. Многовато, – заметил премьер-министр.

– Это человек железного здоровья. Он доказал свою пригодность делом.

Барроу напомнил о фантастическом пешем походе Франклина по дальнему Северу. В 1819 году, когда Адмиралтейство снаряжало экспедицию Парри на поиски Северо-Западного прохода, оно поручило лейтенанту Джону Франклину составить карту района, расположенного к западу от Гудзонова залива. За шесть лет Франклин со своими спутниками прошел более 8 тысяч километров. В путь отправились тридцать два человека, вернулись семь. Среди них – Джон Франклин.

– Вы говорите о подвиге двадцатилетней давности, – заметил Роберт Пил.

– Продолжение карьеры Франклина доказывает, что он не растерял запаса жизненных сил.

Вернувшись с Севера, Франклин продолжал плавать: бороздил просторы Тихого и Атлантического океанов, потерпел кораблекрушение в Австралии. Получил звание адмирала и семь лет управлял Тасманией. Но забыть арктические дали он не мог и стремился возглавить задуманную экспедицию, поскольку был вынужден покинуть Тасманию из-за клеветнической кампании чиновников. Леди Франклин говорила: «Он умрет от огорчения, если не отправится в плавание». К тому же и Парри заявил первому лорду Адмиралтейства, что Франклин – «самый знающий из всех». В конце концов назначение Франклина состоялось.

Суда экспедиции назывались «Эребус» и «Террор». Последним командовал капитан Крозье. Суда ходили в Арктике и доказали свою прочность; носовую часть их корпусов усилили листовым железом, парусники снабдили винтами, которые можно было поднять, если судну угрожало вмерзание в лед.

– На открытие Северо-Западного прохода понадобится двенадцать месяцев, но следует быть предусмотрительным, – сказал Джон Барроу.

Суда нагрузили громадным количеством съестных припасов и топлива, а также всем, что хоть как-то могло обеспечить комфорт и поддержать на высоком уровне моральный дух команды, – фарфоровой посудой, хрустальными бокалами, столовым серебром. На каждом судне имелись библиотека из 1200 томов, школьные доски, перья, бумага для уроков во время зимовки, шарманка, которая могла исполнять около пятидесяти мелодий, в том числе псалмы и гимны, множество научных приборов, теплое нижнее белье и одеяла из волчьих шкур. Ни правительство, ни офицеры не сомневались в благополучном исходе экспедиции.

Еще не бывало столь подготовленной и снаряженной экспедиции. Кроме того, из 130 человек экипажа с двух судов 120 уже бывали в полярных районах.

Суда использовали и пар, и ветер. 26 мая 1845 года, после ходовых испытаний в Вулвиче, они вышли из устья Темзы. Корабль, прибывший тем летом в Англию, сообщил, что встретил экспедицию у южного побережья Гренландии. Больше никаких вестей не поступало.

Сегодня мы забываем об одной особенности полярных экспедиций тех лет – их невероятной продолжительности. Нам приходится прилагать немалые усилия, чтобы хотя бы немного проникнуться духом той эпохи, поскольку в наше время любые события разворачиваются практически на глазах. В XIX веке и в море, и на суше полярные экспедиции требовали много времени. Месяцы уходили на то, чтобы добраться до нужного места, и все считали нормальным одну или две зимовки. Радио еще не было. Новости не поступали; родные, друзья и начальство начинали испытывать беспокойство далеко не сразу.

Через два года, в 1847 году, в «Куотерли ревью» появилась статья лорда Эджертона: «Мы с большим интересом ждем возвращения двух судов, которые, быть может, в этот самый момент выходят через Берингов пролив в Тихий океан. Если нам выпадет счастье увидеть их возвращение, мы предлагаем поставить „Эребус“ и „Террор“ на вечную якорную стоянку по обе стороны от „Виктори“; они должны стать плавучими памятниками Нельсонам-первооткрывателям, которые бросили вызов природе и ответили на призыв родины встать на службу всего мира».

Однако уже возникло беспокойство за судьбу Франклина. Первые спасательные экспедиции отплыли весной 1848 года. Доктор Ричардсон, соратник Франклина по первым походам, обыскал побережье между реками Маккензи и Коппермайн. И ничего не нашел. Доктор Рей совершил довольно глубокий пеший рейд к западу от Гудзонова залива, пройдя за месяц 1500 километров. Семь месяцев безуспешных поисков!

Джеймс Росс и лейтенант Леопольд Мак-Клинток обошли море Баффина на судах «Энтерпрайз» и «Инвестигейтор». Они вернулись осенью 1849 года.

«Мы зимовали в проливе Барроу. Никаких следов экспедиции Франклина не обнаружено. Мы оставили множество складов с провизией и использовали все средства, чтобы помочь оставшимся в живых, если таковые есть. В море были брошены бочки с документами и картами. Мы изловили большое количество песцов и отпустили их, надев медные ошейники, на которые нанесли необходимые сведения. Что мы могли сделать еще?»

Семьи членов экспедиции и широкая публика были во власти переживаний. В 1849–1850 годах на поиски Франклина и его спутников отправилось больше десятка судов: шесть снарядило британское правительство, два – США, один был снаряжен леди Франклин, а два – на деньги, собранные по подписке среди широкой публики. Некоторые из спасателей провели зиму на Севере. Единственным результатом всех усилий была находка на острове Бичи в проливе Барроу – множество пустых ящиков и три могилы. «Эребус» и «Террор», несомненно, побывали здесь. Но когда? И куда направились?

Полярная лихорадка в те годы была столь сильна, что за несколько лет в море ушло тридцать девять спасательных экспедиций. Лучших результатов снова добились «Энтерпрайз» и «Инвестигейтор». В 1848 году ими командовали Джеймс Росс и Мак-Клинток. На этот раз капитаном «Энтерпрайза» был Коллинсон, а капитаном «Инвестигейтора» – Мак-Клюр. Оба судна покинули Англию в начале 1850 года. Их капитаны решили вести поиск со стороны Тихого океана. Буря разлучила их, и Мак-Клюр первым достиг Берингова пролива. Он должен был ждать прихода Коллинсона. Сколько времени? И где? Появится ли «Энтерпрайз»? Мак-Клюра эти вопросы не очень волновали по причине его независимого и авантюрного характера. Он решил не ждать, прошел пролив и взял курс на восток.

Ему не повезло. 5 августа, огибая мыс Барроу, он посадил свое судно на мель, и, чтобы облегчить его, пришлось выбросить в море часть провизии. Это имело трагические последствия, поскольку команда пережила три зимовки. Судно попало в ледовый плен. Зима 1852/53 года оказалась исключительно суровой: температура опускалась до –54 °С. Съестные припасы были на исходе, люди страдали от цинги. «Наши меховые одежды, – писал Мак-Клюр, – превратились в сплошную ледяную корку; бороды обросли сосульками; спальные мешки можно было ставить стоймя».

Весной он обратился к команде:

– Бессмысленно приносить себя в жертву. Отправляйтесь на юг пешком. Я останусь на борту с несколькими добровольцами, если таковые найдутся.

Добровольцы нашлись. Отбытие было назначено на 15 апреля. 6 апреля, когда матросы долбили лед, готовя могилу для товарища, умершего от цинги, они увидели приближающиеся нарты. То были люди с одного из судов следующей спасательной экспедиции – под руководством Белчера, – покинувшей Англию в 1852 году; они нашли на острове Мелвилл письмо, оставленное Мак-Клюром в прошлую весну: «Указываю координаты моего судна. Если нас не отыщут в течение года, поиски продолжать бессмысленно, чтобы не увеличивать количество жертв». Таким образом, одной спасательной экспедиции зачастую приходилось спасать другую!

Они вернулись в Англию в сентябре 1854 года, проведя еще одну зимовку в проливе Барроу.

А что же Коллинсон? «Энтерпрайз» прибыл к Берингову проливу через несколько дней после отплытия его подчиненного. Не найдя Мак-Клюра и зная особенности его характера, Коллинсон не стал колебаться:

– Мак-Клюр решил не ждать меня. Берем курс на восток.

Коллинсон выдержал три зимовки, рассылая во все стороны санные отряды в поисках и Франклина, и Мак-Клюра. Но ничего не нашел. Он вернулся в Англию в 1854 году, после четырех лет отсутствия.

Что же удалось узнать о судьбе Франклина за это время? Очень мало. В 1854 году одна из экспедиций нашла у эскимосов столовое серебро с монограммой исследователя. Но эскимосы либо ничего не знали, либо не хотели говорить.

20 января 1854 года Адмиралтейство публикует коммюнике, в котором сообщается, что офицеры и матросы экспедиции Франклина будут считаться погибшими на службе Ее Величества, если никаких новостей не поступит до конца марта.

Несгибаемая леди Франклин немедленно откликнулась на официальное заявление:

– Я отказываюсь принимать вдовью пенсию!

«Вскоре после публикации коммюнике, – читаем мы в газетах, – леди Франклин сменила темные одежды, которые носила несколько лет, на светлые наряды зеленых и розовых тонов». Она написала первому лорду: «Дорогой лорд, я не могу отказаться от мысли, что морская история Англии будет запятнана, если два таких события, как открытие Северо-Западного прохода и отказ от дальнейших поисков Франклина и его товарищей, окажутся в нерасторжимой связи». Леди Франклин стала в Англии живым воплощением мужества и верности. На лондонских улицах бродячие музыканты исполняли «Плач леди Франклин», а публика распевала эту песню хором.

В октябре того же года с новостями вернулся доктор Рей. Эскимосы сообщили ему, что видели группу белых людей, которые волокли по льдам шлюпки. Хотя Англия увязла в Крымской войне, правительство обратилось к публике с просьбой помочь снарядить новую экспедицию и организовало подписку. Но только 1 июля 1857 года из Абердина в Шотландии на поиски отправилось судно «Фокс» под командованием Мак-Клинтока. Эта экспедиция провела две зимовки – одну в Баффиновом заливе, другую в проливе Белло. Мак-Клинток и Хобсон отправились к югу. На острове Кинг-Вильям эскимосы сообщили им, что трехмачтовый корабль был раздавлен льдами у берега острова, но к тому времени он уже был покинут. Участники экспедиции Мак-Клинтока отыскали лодку, скелеты, ружья, столовое серебро и, наконец, каменную пирамиду, где одиннадцать лет пролежал рассказ об экспедиции Франклина.

Франклин проник в лабиринт островов и проливов к северу от континента и принялся за поиски чистого моря к северу и югу от пролива Барроу. Он скончался 11 июня 1847 года, после двух зимовок. Летом того же года льды не растаяли. Двадцать четыре матроса и офицера умерли от цинги. В апреле 1848 года ставший главой экспедиции Крозье принял решение бросить суда и отправиться на юг, чтобы достичь континента. 320 километров они прошли по льду, впрягшись в шлюпки. Зачем они захватили с собой столовое серебро, так и осталось неизвестным. Когда был достигнут остров Кинг-Вильям, они были так измотаны, что, по словам одной эскимоски, «умирали на ходу».

Некоторые детали всплыли в последующие двадцать лет благодаря усилиям двух офицеров американской армии. Эскимосы в конце концов сообщили, как проникли на борт покинутых судов. Вначале они боялись, но потом, поскольку на судах царила мертвая тишина, осмелели. Они наткнулись на труп белого человека, лежащий на палубе, затем принялись шарить по каютам. Позже суда, раздавленные льдами, затонули. Другие эскимосы, видевшие ушедших с кораблей членов экспедиции, говорили о «совсем истощенных людях с черным и окостеневшим ртом, из которого выпадали зубы». Цинга… После двух-трех зимовок на борту судов полярных экспедиций оставались только консервы, солонина и сушеные овощи. Добыть свежее мясо можно исключительно охотой, но в Арктике дичь попадается редко: иной раз ни единого животного не встретить целую зиму, а когда люди истощены, у них нет сил, чтобы преследовать зверя. Цинга была главным врагом полярных исследователей, как когда-то она свирепствовала и на судах океанских экспедиций.

В Лондоне, на площади Ватерлоо, высится монумент с надписью: «Франклину, великому мореплавателю Северного Ледовитого океана, и его отважным соратникам, которые пожертвовали жизнью в поисках Северо-Западного прохода, 1847–1848». Леди Франклин добилась, чтобы память ее мужа увековечили.

Считается, что первыми прошли (потратив на это четыре года!) из Тихого океана в Атлантический через Северный Ледовитый океан Мак-Клюр и оставшиеся члены его экипажа. Да, они совершили этот подвиг, но в пути сменили судно. Северо-Западный проход был открыт, но не пройден в подлинном смысле этого слова. Вопрос о новой попытке встанет только через полвека. А пока внимание будет приковано к другому проходу – Северо-Восточному.

Вернемся назад, в эпоху царствования Петра Великого.

Еще в 1648 году русский землепроходец Дежнёв, выйдя из устья реки Колымы на нескольких кочах, прошел через пролив, разделяющий Азию и Америку, и окончил путешествие в устье реки Анадырь, впадающей в Тихий океан. Но сведения об этом плавании затерялись в архивах.

Царь решил отправить экспедицию, чтобы узнать, существует пролив на самом деле или нет, и назначил главой экспедиции выходца из Дании Витуса Беринга, состоявшего на русской службе. То был хороший моряк. Петр I составил детальную программу экспедиции. Исследователям надлежало отправиться из Санкт-Петербурга сушей, добраться до Охотска на тихоокеанском побережье Сибири и отсюда начинать поход.

Беринг вышел в 1728 году на судне «Святой Гавриил». Он прошел вдоль восточного побережья Камчатки, поднялся на север и достиг самой восточной точки Азии. Мыс высился над морем. С востока поднимался густой туман, и никакой земли не было видно. Беринг посоветовался с товарищами, стоит ли пытаться дойти до американского берега. А если он находится очень далеко? А вдруг море покроется сплошными льдами с наступлением зимы?

Беринг решил не рисковать. Петр I к тому времени умер, и отчет об экспедиции попал в руки императрицы Анны Иоанновны.

Беринг вновь возвращается в Охотск, чтобы возглавить вторую Камчатскую экспедицию. В 1741 году она отплыла на двух судах – «Святой Петр» и «Святой Павел». Путешествие было успешным, но закончилось трагически. Суда потеряли друг друга в тумане. Они, хоть и порознь, добрались до Америки. Ученые экспедиции составили описание фауны и флоры, собрали образцы ремесленного искусства жителей Америки. На обратном пути многие скончались от цинги. «Святой Петр» попал в сильнейший шторм, и его выбросило на остров, где скончался и сам Беринг. Сейчас этот остров носит его имя.

Итак, и Дежнёвым, и Берингом было доказано, что между Азией и Америкой существует проход. Но еще никому не удавалось пройти из европейского порта в Тихий океан через Северный Ледовитый океан.

Хотя барон Эрик Норденшёльд родился в 1832 году в Гельсингфорсе (ныне Хельсинки), по национальности он был швед. Род Норденшёльдов славился культурными людьми. Эрик Норденшёльд был ученым и занимался химией и минералогией. Совсем молодым человеком он уехал в Стокгольм, где сдружился с геологом Тореллем и оттуда отправился с ним в научную экспедицию на Шпицберген. Он возвращался на остров в 1861 и 1864 годах для измерения дуги земного меридиана и составления подробной и точной карты архипелага. Еще через два года Норденшёльд предпринимает попытку пересечь центральную часть Гренландии на нартах, запряженных оленями. Но без помощи эскимосов попытка окончилась провалом. К 1875 году, когда его заинтересовал Северо-Восточный проход, он уже накопил богатейший опыт работы в полярных условиях.

Любой исследователь знает, что одна из первейших проблем – добывание денег на снаряжение экспедиции. Предприниматели, к которым обратился Норденшёльд, большого энтузиазма не проявили:

– Проход в Тихий океан через Арктику потерял всякий смысл с момента открытия Суэцкого канала. А сейчас Колумбия предоставила Фердинанду де Лессепсу право на прокладку нового канала – через Панамский перешеек. Зачем рисковать в полярных льдах?

Норденшёльд возражал, что Северо-Восточный проход позволит России осуществлять дешевые перевозки богатств Сибири в Европу. Подобные аргументы нашли защитников в лице двух человек – русского золотопромышленника Александра Сибирякова и шведского барона Оскара Диксона. Два первых разведывательных плавания от Тромсё до Енисея убедили шведского короля Оскара в том, что предприятие может оказаться выгодным для его страны, производящей сталь. Он также субсидировал экспедицию.

Норденшёльд отплыл из Тромсё 21 июля 1878 года на борту «Веги», парусно-парового судна (357 регистровых тонн, 43,4 метра в длину и 8,4 – в ширину, машина мощностью 60 лошадиных сил). «Вега» отправилась в путь в сопровождении корабля «Лена», принадлежавшего Сибирякову. Предполагалось, что он останется в устье Лены, а «Вега» продолжит путь к Берингову проливу. Среди офицеров экспедиции имелись шведы, датчане, итальянцы, русские, а матросы были набраны из шведов и норвежцев-китобоев. На «Вегу» погрузили 300 тонн угля и провизии на два года.

6 августа суда достигли устья Енисея. Норденшёльд в своей прекрасной книге «Плавание на „Веге“» писал: «…мы продолжали путь под парусами и парами вдоль побережья почти все время среди совершенно непроницаемого тумана, который лишь временами редел настолько, что можно было разглядеть контуры берегов. Чтобы не потерять друг друга, обоим судам постоянно приходилось обмениваться свистками. Поверхность моря была зеркальная. Лишь изредка в незначительном количестве встречались изъеденные льдины…»

27 августа суда вошли в устье Лены, и дальше «Вега» отправилась в одиночное путешествие. На берегу были замечены люди, первые с момента прохода пролива Карские Ворота. Они были закутаны в оленьи шкуры и походили на эскимосов. Люди подавали знаки и выглядели миролюбиво. При встрече Норденшёльд раздал им табак и голландские глиняные трубки. Льдин встречалось все больше, и вскоре путь преградили ледовые поля. К этому моменту «Вега» прошла 4 тысячи миль. Здесь и пришлось зимовать.

Арктический опыт Норденшёльда тут весьма пригодился. Мореплаватель предусмотрел все, даже возможность гибели судна во льдах. На льду были возведены небольшие строения – обсерватория и склад продовольствия и оружия, но бо́льшая часть членов экспедиции продолжала жить на «Веге». Судно прекрасно выдержало зимовку. Его покрыл толстый слой снега, оказавшийся хорошим теплоизолятором, поэтому температура в помещениях «Веги» не опускалась ниже 5 градусов тепла, хотя снаружи падала до 46 градусов мороза.

Исследователи часто покидали судно. Они завязали добрые отношения с чукчами. Меняя на хлеб, ножи и топоры, удалось собрать коллекцию оружия, одежды и домашней утвари чукчей. Вождь племени предоставил в распоряжение экспедиции собачьи упряжки, и ученые провели исследования на материке.

Даже в мае стоял мороз 26 градусов. Таяние льдов началось лишь в середине июня. Наконец в один из июльских вечеров во время ужина все ощутили колыхание судна. 18 июля 1879 года «Вега» выбралась изо льдов и продолжила путь к Берингову проливу. «Море было как зеркало и почти свободно ото льдов; вблизи судна морж высовывал из воды голову, странно увеличенную туманом; кругом плавали тюлени, а над судном летали стаи птиц…»

Утром 20 июля Норденшёльд заметил сквозь туманную дымку темные горы. «Это были горные вершины на Восточном мысе – восточной оконечности Азии. Это малоподходящее название заменено мной на карте названием „Мыс Дежнёва“ – в честь отважного казака, впервые 230 лет назад обогнувшего этот мыс. В 11 часов утра мы вошли в пролив, соединяющий Северный Ледовитый океан с Тихим океаном, и отсюда приветствовали с „Веги“ Старый и Новый Свет флагами и шведским салютом». В конце отчета Норденшёльда есть строки, лестные для любого исследователя: миссия выполнена, и «…это произошло без единой человеческой жертвы, без заболеваний среди участников экспедиции, без малейшего повреждения судна».

В настоящее время Северо-Восточный проход исследован на всем протяжении от Европы до Тихого океана.

В 1883 году Норденшёльд совершил еще одно путешествие – в Гренландию. Он умер в Стокгольме в 1901 году в возрасте шестидесяти девяти лет.

Каких только типажей не встречалось среди капитанов китобойцев, отплывавших в середине прошлого века с острова Нантакет и из портов восточного побережья Соединенных Штатов Америки, – и безграмотные грубияны, и довольно сложные личности, знатоки Библии и пуритане, и необразованные люди, прекрасно владевшие мореходным искусством. Джордж Вашингтон Делонг был вначале капитаном китобойца, а затем капитаном военно-морских сил США. По-видимому, он получил образование и был мыслящим человеком. Зимой 1878/79 года он вычитал в газетах, что вот уже полгода, как нет известий об экспедиции Норденшёльда. Ему в голову пришла любопытная мысль, и он решил встретиться с Джеймсом Гордоном Беннеттом. Гордон Беннетт, директор газеты «Нью-Йорк геральд», не относился к людям, с которыми легко добиться встречи, но Делонг был не робкого десятка. Весной 1879 года Гордон Беннетт принял его в своем кабинете и тут же сообщил, что времени у него в обрез, хотя и угостил визитера сигарой. Позже «Нью-Йорк геральд» опубликовала статью об этой первой встрече. Суть диалога такова.

Делонг. Десять лет назад вы послали в Африку Стэнли на поиски Ливингстона. Это путешествие дало вашей газете материал для сенсационного репортажа. Не хотите ли вы послать спасательную экспедицию на поиски Норденшёльда? Я прекрасно знаю Новосибирские острова.

Беннетт. Спасательные экспедиции приносят газете пользу только в случае их успешного завершения. Вспомните о дюжинах судов и сотнях людей, погибших при поисках Франклина. Мне надо подумать.

Делонг. Поиски Норденшёльда лишь одна из целей экспедиции в эти районы.

Беннетт. Какова же другая цель?

Делонг. Дойти до полюса.

Описание проекта, который Делонг изложил в кабинете Беннетта, заняло бы слишком много времени. По его мнению, теплое течение Куросио, рождающееся у берегов Японии, в некоторые годы оказывает влияние на районы, лежащие далеко к северу от Берингова пролива, что позволяет подняться по морю до широты Земли Врангеля[43]. Ну а оттуда до полюса можно добраться на собачьих упряжках.

Гордона Беннетта давно занимала мысль об отправке новой экспедиции к полюсу. Одно время он даже хотел послать экспедицию на воздушных шарах. Но предложение Делонга выглядело более реалистичным, и после нескольких бесед он согласился финансировать капитана и добиваться согласия военно-морского министерства.

И он добился его. В инструкциях, составленных официальными службами, говорилось, что Делонг «должен вначале добыть сведения о шведе Норденшёльде», а затем отправиться к полюсу.

Гордон Беннетт обратился к своим английским корреспондентам с просьбой подыскать ему парусник с мощной паровой машиной, который по возможности уже плавал в северных водах. Те нашли трехмачтовую яхту «Пандора». Ее перегнали в США, переоборудовали и укомплектовали командой в количестве 32 человек из состава военно-морского флота США. Делонг переименовал яхту, дав ей имя «Жаннетта».

«Жаннетта» покинула Сан-Франциско 8 июля 1879 года. Накануне отплытия Гордон Беннетт опубликовал ряд сенсационных статей, поднявших тираж «Нью-Йорк геральд». Стиль заголовков был пафосным – «Герои полюса» и даже «Отважнее Колумба».

Взяв на Аляске эскимосских собак, Делонг 29 августа миновал Берингов пролив. Войдя в залив Лаврентия, на Чукотке, он узнал, что Норденшёльд успешно завершил свое предприятие и следует в Европу. «Жаннетта» могла приступать к выполнению главной задачи. Делонг взял курс к Земле Врангеля на границе Чукотского и Восточно-Сибирского морей. Он сообщил Гордону Беннетту, что эта земля будет для него исходной базой для похода на полюс.

Но проект Делонга оказался не столь реалистичным, как показалось директору «Нью-Йорк геральд». Сейчас трудно понять, как Делонг, опытный капитан и трезвомыслящий делец, решился на столь сомнительное предприятие. Быть может, его ослепил блеск будущей славы. Короче говоря, против его ожиданий, теплое течение не доходило до острова Врангеля. В начале сентября «Жаннетта» вмерзла во льды и начала дрейф вместе с ними.

Несмотря на крепость, судно не выдержало суровых испытаний. Еще до полного замерзания льды здорово потрепали «Жаннетту», основательно расшатав судовой корпус и вызвав многочисленные течи.

В носовой части образовалась пробоина, через которую в трюм ежечасно поступало около 15 кубометров забортной воды. Под умелым руководством главного механика Мелвилла матросы, стоя по колено в ледяной воде, две недели непрерывно трудились в носовом трюме, заделывая с помощью досок и законопачивая смесью ветоши, жира и гипса отверстие в корпусе судна; остальная часть команды ни днем ни ночью не отходила от помп. Судно было на время спасено, но вокруг до самого горизонта простирались сплошные льды.

Делонг ежедневно определял местоположение судна и отметил, что вмерзшая во льды «Жаннетта» дрейфует к западу. Она обогнула с севера Землю Врангеля, которая оказалась лишь небольшим островом. Делонг надеялся, что летом льды растают и позволят продолжить путь к северу, но судно так и осталось в ледовой тюрьме.

Наконец после второй зимовки, 10 июня 1881 года, льды разошлись и образовался канал шириной 30 метров. Делонг скомандовал: «К машинам!» Не успели Мелвилл и его люди спуститься в машинное отделение и запустить двигатель, как льды закрыли проход и громадные льдины стали напирать на «Жаннетту», которая накренилась на правый борт. Затем судно приподнялось и затрещало. Один из механиков сообщил, что правый борт, по-видимому, разломан. Делонг приказал немедленно спустить на лед нарты, шлюпки, собак и половину съестных припасов.

Когда крен «Жаннетты» стал опасным, он велел выгрузить остальные припасы и документы. В час ночи (было светло, поскольку уже наступил полярный день) судно легло набок. 12 июня в четыре часа утра оно исчезло под водой, и льды сомкнулись над ним.

Делонг определил место гибели судна. Экспедиция находилась примерно в 800 километрах к северо-востоку от устья Лены.

– Именно там имеются поселения. Подготовимся к походу и отправимся в направлении Лены.

На льду лежала гора провизии и снаряжения. Все это следовало распределить по саням и рюкзакам. В распоряжении экспедиции было пять саней, четыре шлюпки, двадцать две собаки. 18 июня потерпевшие кораблекрушение отправились в путь.

Им часто встречались промоины, трещины и торосы. Скорость движения временами едва достигала 10 километров в сутки. Собаки изнемогали, и нарты приходилось тащить людям. Их утешала мысль, что они «идут к югу». Но через неделю Делонг установил, что они находятся на 52 километра севернее точки старта: они-то шли к югу, а льды с еще большей скоростью относили их к северу. Капитан имел мужество умолчать о своем печальном открытии. К счастью, в последующие дни дрейф льдов замедлился и стали часто встречаться полыньи.

10 июля люди увидели сушу. Делонг назвал остров именем Беннетта. 28 июля высадились на берег, и Делонг после астрономических наблюдений установил, что проделана примерно седьмая часть пути до устья Лены, а более половины припасов как не бывало. К югу от острова Беннетта между льдами стали встречаться большие разводья.

12 сентября начался последний этап пути.

– Дальше мы поплывем, – решил Делонг. – Я отправлюсь с тринадцатью людьми на одной шлюпке, Мелвилл и еще девять матросов возьмут вельбот, а лейтенант Чипп с восемью матросами – маленькую шлюпку.

Они отошли от острова Семеновский[44] – впереди лежала свободная ото льдов вода. Но ветер усилился, начало штормить – буря разметала шлюпки в разные стороны.

Мелвилл и его люди, благополучно высадившись в устье Лены, встретили якутов, которые сообщили им, что километрах в двухстах к югу имеется большое поселение, и помогли добраться туда. Там Мелвилл и его матросы оправились после тягот своего путешествия. 29 октября Мелвиллу сообщили, что до поселения добрались два крайне изможденных человека. Оба сильно истощены и почти потеряли зрение от блеска снега. Это оказались Ниндеманн и Норос – два матроса из группы Делонга. Они поведали о своих приключениях.

После бури шлюпка села на мель далеко от берега, и пришлось носить провизию и снаряжение до суши. Делонг сверился с весьма неточной картой:

– Думаю, что устье Лены недалеко. Надо идти к югу.

Тонкий слой льда скрывал месиво вязкой грязи. Часто встречались рытвины, болота, водные потоки. Трое матросов сильно обморозились и через несколько дней отказались двигаться дальше.

– Мы умоляли их не поддаваться усталости, – рассказывал Ниндеманн. – Я смастерил для Эриксена костыли, а затем волокушу. Двадцать первого сентября у нас осталось провизии на два дня, но нам удалось подстрелить оленя. Затем пришлось съесть собак. Последнюю убили третьего октября. Через несколько суток все были так измождены, что Делонг отправил меня с Норосом вперед, чтобы мы нашли людей и прислали помощь.

Северная Сибирь – район вечной мерзлоты. Наступил октябрь, пошел снег, и задули ледяные ветры. Путники спасались от холода, зарываясь в снег. Провизия кончилась, и они несколько дней питались горячим отваром из измельченной кожи, отрезанной от сапог. 22 октября они заметили три юрты. Жилье было покинуто, но им посчастливилось найти несколько рыбешек – настоящее пиршество.

– Наутро появился якут. Он был приветлив, но не понимал ни слова. Он доставил нас к кочевью своего племени, где мы увидели сотни оленей. У них было много провизии, чтобы спасти наших несчастных друзей. Но нас никто не понимал. Через некоторое время появился какой-то русский. Он не знал ни английского, ни немецкого, но понял слова «капитан» и «Жаннетта». Он-то нас и доставил сюда. Вчера мы весь день отсыпались, не в силах сделать что-либо другое.

Третья шлюпка, которой командовал лейтенант Чипп, исчезла вместе со всеми людьми, и о ней больше никто никогда не слышал.

– Надо сейчас же отправить группу на помощь Делонгу, – сказал Мелвилл.

Выражение «сейчас же» в те времена в Северной Сибири звучало бессмыслицей. Мелвиллу удалось отправиться в путь только 10 ноября вместе с местными жителями, предоставившими собачьи упряжки. Они направились на север и 14 ноября достигли места, где высадился Делонг. Здесь были найдены судовые журналы, инструменты, но самого Делонга и его товарищей отыскать не удалось.

– Наши компаньоны были так истощены, – говорили Ниндеманн и Норос, – что, наверное, никакой надежды на их спасение не осталось.

Мелвилл не считал, что полностью выполнил свой долг. С оставшимися в живых людьми он добрался до Якутска. С помощью русского правительства участники экспедиции были отправлены в США. Мелвилл оставил при себе лишь двоих – Ниндеманна и Барлетта. 26 февраля 1882 года они снова отправились на север. 23 марта на берегу Лены обнаружили следы костра, треножник и ружье. Потом увидели торчащую из-под снега руку. То были останки капитана Делонга. Под треножником они раскопали два ящика с судовыми документами «Жаннетты», затем дневник Делонга. Тела остальных членов группы лежали рядом со стоянкой.

Летом 1881 года на поиски «Жаннетты» ушло несколько судов. На борту одного из них находился репортер «Дейли телеграф» Гилберт. Дневник Делонга попал к нему в руки и был опубликован сначала в Англии, затем в США. Это один из самых драматичных документов в истории полярных исследований. Дедонг умер последним и имел мужество вести журнал до самого конца.

«17 октября. 127-й день (после гибели „Жаннетты“). Алексей умирает.

…К закату Алексей скончался от истощения. Прикрыли его флагом.

18 октября. 128-й день. Покойный, мягкий день, падает снег. После полудня похоронили Алексея. Мы отнесли его на речной лед и прикрыли ледяными плитами.

19 октября. 129-й день. Разрезали палатку, чтобы сделать обувь. Доктор отправился вперед – отыскать место для нового привала, но в темноте сбился с пути.

20 октября. 130-й день. Ясно, солнечно, но очень холодно. Ли и Каак погибают.

21 октября. 131-й день. Около полуночи обнаружили, что Каак, лежавший между мною и доктором, скончался. Около полудня скончался Ли.

22 октября. 132-й день. Мы слишком слабы и не можем снести тела Ли и Каака на лед. Мы с доктором и Коллинсом отнесли трупы за угол, так что их не видно.

23 октября. 133-й день. Все очень слабы. Спали или лежали целый день. До наступления сумерек собрали немного дров. У нас нет обуви, ноги болят.

24 октября. 134-й день. Тяжелая ночь.

25 октября. 135-й день.

26 октября. 136-й день.

27 октября. 137-й день. Иверсен свалился с ног.

28 октября. 138-й день. Иверсен скончался рано утром.

29 октября. 139-й день. Ночью скончался Дреслер.

30 октября. 140-й день. Ночью скончались Бойд и Гёрц. Умирает Коллинс».

На этом записи обрываются.

В 1884 году молодой сотрудник Бергенского музея океанографии внимательно читал газету «Моргенбладет», в которой была опубликована статья о находке на льдах у юго-западного побережья Гренландии (около 45° западной долготы) некоторых вещей участников экспедиции «Жаннетты». Молодой ученый был высок, атлетически сложен, голубоглаз. Время от времени он оставлял чтение и подходил к громадной карте полярных районов, висящей на стене кабинета. Автор статьи, норвежский метеоролог Хенрик Мон, писал, что никто не мог установить, каким путем обломки «Жаннетты», погибшей в районе Новосибирских островов, попали на гренландское побережье.

Молодого красавца-викинга с льняными волосами звали Фритьоф Нансен; ему недавно исполнилось двадцать три года. Он работал в музее натуралистом. За два года до этого он ходил на китобойце в водах Шпицбергена и Гренландии, приобретая отнюдь не книжные знания в зоологии. После долгих размышлений над маршрутом обломков «Жаннетты» он сделал следующий вывод: если соединить точку гибели и точку находки прямой, то она пройдет вблизи Северного полюса.

«Я тогда подумал, – говорил он позже Норденшёльду, с которым его связывала крепкая дружба, – что вместо борьбы с непроходимыми льдами в попытке достичь полюса надо вести себя умнее и совершить дрейф по пути обломков „Жаннетты“».

Так возникла новая идея. На ее доработку ушло несколько лет. Нансен понимал, что с ним будут считаться и окажут ему помощь только тогда, когда он завоюет репутацию серьезного полярного исследователя.

– Чтобы заставить говорить о себе, я решил пересечь Гренландию по ледовому покрову острова. Пересечь на лыжах в составе хорошо тренированной группы.

Кроме Норденшёльда, которому подобный переход не удался, все знатоки полярных районов отнеслись к затее отрицательно, поскольку двумя годами ранее молодой американец Роберт Пири не смог этого сделать, а еще раньше драматично закончилась немецкая экспедиция. Нансен непоколебимо продолжал подготовку к походу.

Он заказал пять нарт длиной 2,9 метра и шириной 0,5 метра. Нарты были очень прочными, и каждая весила не более 14 килограммов. Они оказались настолько совершенными, что сорок восемь лет спустя (в 1936 году) Поль-Эмиль Виктор использовал для первого перехода по Гренландии с запада на восток ту же модель с незначительными изменениями. Многие исследователи долгое время пользовались «кухней Нансена» как для приготовления пищи, так и для получения питьевой воды из снега или льда. Нансен также разработал конструкции палаток, спальных мешков, одежды и лыж. Сам он превосходно ходил на лыжах. Отличными лыжниками были и сопровождавшие его три норвежца и два лапландца.

В мае 1888 года экспедиция погрузилась на норвежское промысловое судно «Язон». Поход начался от Умивика, на восточном побережье Гренландии. Другое судно должно было забрать их в Годхавне, на западном побережье, после пересечения покровного ледника. Бури задержали «Язон». Кроме того, подходы к восточному побережью очень трудны, и лыжникам удалось попасть в Умивик лишь 10 августа. Наконец 15 августа начался многодневный лыжный переход. Вначале им с 600 килограммами багажа пришлось совершить крутой тысячеметровый подъем на ледник. Трещины, неровности льда и яростный ветер затрудняли движение на лыжах. Гренландское плато постепенно повышалось – 4–5 сентября экспедиция достигла высоты 2720 метров над уровнем моря. Столбик ртути в термометре опустился до 18 градусов мороза.

– Если мы будем двигаться так и дальше, то опоздаем в Годхавн и судно уйдет.

Лапландцы считали, что до западного побережья им добраться не удастся.

– Дойдем, – заявил Нансен. – Надо взять в союзники ветер. Совершим путешествие по льду под парусами.

Нарты были связаны попарно, а полотнища палаток сыграли роль парусов. «Суда», подгоняемые сильным восточным ветром, бодро понеслись по льду. Хотя курс выдерживать было нелегко, такой вид «навигации» понравился исследователям.

«Нас словно подгоняло метлой, – писал Нансен, – и нарты часто перепрыгивали с одного гребня на другой. Близилась ночь, но полная луна давала достаточно света, и мы успевали отвернуть от самых опасных трещин. Мои глаза наблюдали странное зрелище: два черных „судна“ неслись по белому снегу позади меня под квадратными парусами, напоминая драккары викингов. И диск луны над ними… На земле оставались параллельные следы, в лунном свете они казались темно-синими».

Нансен со своими спутниками прошел по покровному льду 600 километров и вышел на западное побережье, но судно в Норвегию уже ушло: они опоздали на несколько дней.

– Ну что ж, – спокойно сказал Нансен, – проведем зиму среди эскимосов. Заодно займемся изучением их языка.

Позже Нансен приобрел заслуженную всемирную славу. Уже в молодые годы он не ленился расширять свои знания и очень любил Арктику. «Я ощущал льды как нечто вечное и беспредельное. Меня покоряли безмолвие, звездные ночи, глубочайшие тайны природы, жизни, вечного бега Вселенной и ее неизбежной смерти». Наверное, поэтому Нансена всегда восхищали произведения Ибсена.

В 1889 году Нансен вернулся в Норвегию уже широко известным полярным исследователем. Ему едва исполнилось двадцать восемь лет, а он уже завоевал авторитет ученого: он первым пересек Гренландию, опубликовал заметки о метеорологии и структуре Гренландского плато, а еще до этого стал доктором зоологии. Молодой исследователь решил, что настало время выдвинуть идею покорения полюса, используя дрейф полярных льдов.

Но его идея встретила холодный прием. Прошли долгие четыре года, пока началась реализация предложения. Нансен встречался с норвежскими учеными, провел пресс-конференцию в Королевском географическом обществе в Лондоне. Мнения разделились, но в конце концов Норвегия поддержала молодого исследователя. Правительство выделило две трети суммы для финансирования экспедиции, а остальные деньги собрали по подписке. Первым подписчиком стал король Оскар. Русский исследователь Северной Сибири барон Эдуард Толль организовал на Новосибирских островах склады с продовольствием. Судно, на котором Нансен собирался пуститься в путешествие, должно было коренным образом отличаться от «Жаннетты».

«Зачем сопротивляться давлению льдов? Они должны выталкивать судно вверх», – решил Нансен.

Чертежи «Фрама» («Вперед!») выполнил норвежский инженер-судостроитель Колин Арчер по указаниям Нансена. Судно имело форму разрезанного в продольном направлении яйца. У бортов была двойная толщина (70–80 см), изнутри они были обиты фетром и пробкой. «Фрам» был коротким и широким – 39 на 11 метров; винт быстро извлекался из воды с помощью лебедки. Сенсационное нововведение – на судне установили динамо-машину, которая могла работать совместно либо с паровой машиной, либо с ветряком с целью получения электроэнергии для освещения. На «Фрам» погрузили запасы продовольствия на пять лет и нарты. В плавание отправились тринадцать норвежцев. Капитану Отто Свердрупу, одному из спутников Нансена по гренландскому переходу, было тридцать девять лет. В состав экспедиции входили также врач, электрик, часовщик и гарпунер.

«Фрам» отплыл из Вардё (к северу от Варангер-фьорда) 24 июня 1893 года и двинулся вдоль северных берегов Европы и Азии. Собак взяли в становище Хабарово в проливе Югорский Шар. 25 сентября «Фрам» был зажат льдами к северу от Новосибирских островов – на 78°50´ северной широты и 134° восточной долготы. Дрейф начался.

– Нам следует быть готовыми к двум или трем годам полной изоляции от мира, – сказал Нансен своим спутникам.

Подняли винт. Разобрали и законсервировали машину. Как и многие его предшественники, Нансен разработал программу борьбы с полярной скукой – от ведения научных исследований до выпуска еженедельника «Фрамсия». Полярник рассчитал верно: «Фрам», благодаря форме своего корпуса, легко выдерживал давление льдов. Направление дрейфа менялось в зависимости от ветра, но в общем льды и корабль неуклонно дрейфовали в северо-западном направлении.

Нансена восхищало такое неподвижное плавание: «Не знаю ничего лучше, чем арктическая ночь. Но почему здесь нет ни единого живого существа, способного оценить эту красоту? Передо мной приоткрывается завеса над тайной – тут раскинулась земля обетованная, где красота неразрывно переплетена со смертью… Полярная ночь не угнетает и не подавляет меня; напротив, похоже, что зимовка омолаживает меня». Тягостно шли месяцы, и Нансен стал считать дрейф «невероятно медленным». Тон записей в дневнике меняется – это не угнетенность, а нетерпение: «Мечтаю вернуться к жизни. Временами бездействие гнетет. Существование выглядит столь же мрачным, как и полярная ночь снаружи; ни один луч солнца не пронизывает ее, все было в прошлом и будет в далеком, очень далеком завтра. Чувствую, что должен вырваться из этого застоя, преодолеть инерцию, найти выход для энергии. Почему ничего не происходит? Хоть бы ураган разметал льды и поднял волну, как в чистом море!» Конечно, своих мыслей Нансен товарищам не сообщал.

В конце 1894 – начале 1895 года дрейф замедлился, то и дело меняя направление. К концу февраля стало ясно, что «Фрам», который достиг 84° северной широты, все больше относит к западу. И тут Нансена более, чем когда-либо, охватило желание «найти выход своей энергии». Вначале о своем намерении покинуть «Фрам» и отправиться по льдам к Северному полюсу в одиночку или с одним товарищем он сообщил только Свердрупу. После недолгого размышления Свердруп одобрил проект, и команда была поставлена в известность.

– Мы находимся примерно в шестистах шестидесяти километрах от полюса, – сказал Нансен. – Я отправляюсь к полюсу с лейтенантом Йохансеном. Мы захватим с собой нарты, собак, два каяка и запас продовольствия на двести суток. Командование «Фрамом» возлагаю на капитана Свердрупа.

Один из членов экспедиции спросил, что Нансен собирается делать после достижения полюса.

– Собственными силами доберусь до Шпицбергена или до Земли Франца-Иосифа. По моим расчетам, мы с Йохансеном должны дойти до полюса за сорок – пятьдесят суток, а затем отправимся в направлении суши. За это время дрейфующие льды будут увлекать «Фрам» на запад или северо-запад, то есть к чистому морю, по пути обломков «Жаннетты». Не будь у меня полной уверенности в успехе предприятия, я никогда не принял бы подобного решения.

Нансен и Йохансен без колебаний отправились в путь 14 марта, взяв с собой двадцать восемь собак, трое нарт, два каяка и провизии на сто дней (для собак только на тридцать дней). Вначале продвижение было легким, затем гладкий лед сменился торосами; острые кромки громадных льдин часто опрокидывали нарты, раздирая толстую кожу каяков. «До самого горизонта простирался подлинный ледяной хаос». Мороз был так силен, что одежда смерзлась и стала походить на доспехи; оледенелые края рукавов ранили запястья путешественников. На двадцать пятые сутки Нансен и Йохансен достигли 86°14´ северной широты. До них в более высоких широтах не бывал никто. Позади осталась треть пути.

Мужество Нансена не имело границ, но он трезво оценил ситуацию. Он понял, что запасов продовольствия на обратный поход не хватит. А может, они кончатся еще и до достижения полюса. Нужна более подготовленная экспедиция. Придется возвращаться и идти на Землю Франца-Иосифа.

Возвращение всегда труднее, особенно если цель ускользнула. Нансен и Йохансен шли до Земли Франца-Иосифа целых четыре месяца – с 8 апреля по 6 августа. Они съели собак, убили тюленя и несколько раз едва не стали добычей белых медведей. 11 июля Нансен сделал в личном дневнике следующую запись: «Никаких признаков суши ни в одном направлении. Сердце холодеет от вида льдов, представляющих собой непроходимое скопление торосов, тупиков, завалов и льдин, громоздящихся друг на друга; кажется, что замерз сам прибой. Иногда думаешь: где взять крылья, чтобы перелететь через этот ледовый лабиринт?»

Через несколько суток льды кончаются. Перед ними лежит чистое море, а на горизонте виднеется суша. «Наконец чудо произошло! Появилась земля, в существование которой мы уже перестали верить». На каяках путешественники доплыли до островов.

Архипелаг Франца-Иосифа раем не назовешь. Нансен и Йохансен выбрались на один из северо-восточных островов – пустынный клочок земли почти без растительности. Ни одного живого существа. Дни становились все короче и холоднее: близилась зима.

Перво-наперво полярники сложили из камней хижину. Зимовка в ней оказалась очень тяжелой. После того как были съедены две последние собаки, пришлось охотиться на медведей, моржей. Йохансен был метким стрелком. «Кухня Нансена» давала немного тепла, а жировая лампа – чуть-чуть света. Лица обитателей хижины постепенно покрывались слоем жира и копоти. С наступлением весны они пешком и на лыжах снова отправились в путь.

17 июня 1896 года они услышали лай собак. Нансен пошел на разведку и неожиданно наткнулся на следы собак, а затем и обуви. Вскоре он увидел и того, кто оставил эти следы, – чудесная встреча! Это был английский полярный исследователь Джексон, с которым Нансен беседовал незадолго до своего отплытия. Джексон руководил экспедицией, которая занималась исследованием Земли Франца-Иосифа и уже почти год жила в довольно комфортабельном доме. Менее чем в 150 километрах от места, где Нансен с Йохансеном провели нечеловеческую зимовку!

26 июня «Уиндворд», судно, доставлявшее припасы Джексону, забрало двух отдохнувших на станции норвежцев. 13 августа «Уиндворд» сделал остановку в Вардё, откуда путешественники отправили телеграммы своим семьям. В Хаммерфесте Нансена ждала жена. Город был украшен флагами.

– Что известно о «Фраме»? – спросил Нансен.

Известий о судне пока не было, и это омрачало радость встречи.

20 августа на борту яхты сэра Роберта Баден-Пауэлла Нансену вручили депешу, подписанную Отто Свердрупом: целехонький «Фрам» освободился ото льдов к северо-западу от Шпицбергена, не потеряв ни одного человека, и направился в Тромсё. 21 августа Нансен под крики «ура» взошел на палубу своего судна…

В Осло полярников ждал восторженный прием. Вся мировая пресса писала о его подвиге. «Мы выполнили свой долг», – отвечал Нансен. Он доказал справедливость своей теории приполярных течений и внес громадный научный вклад в дело исследования полярных областей – таково мнение нынешних специалистов.

Фритьофу Нансену исполнилось тридцать пять лет. «Человек может познать себя лишь в безмолвии одиночества», – писал он. Его последующая общественная жизнь доказала, что опыт полярника во многом способствовал духовному становлению его личности и, более того, наделил непобедимым моральным превосходством во многих делах.

Его деятельность на благо человека была отмечена Нобелевской премией мира за 1922 год. Великий Нансен умер в 1930 году в возрасте шестидесяти девяти лет, отдыхая в кресле в саду возле своего небольшого домика в окрестностях Осло.

Вспоминаю о том волнении, которое охватило меня, когда газеты запестрели заголовками: «Остатки экспедиции Андре найдены через тридцать три года после гибели ее участников… Дневник воздухоплавателя воссоздает драматичные события – проявлены фотографии, сделанные исследователями во время экспедиции». Лето 1930 года. С фотографий улыбался Андре, застывший в непринужденной позе вместе со своим товарищем, словно позируя фотографу на балу или свадьбе.

В связи с сенсационной находкой газеты в общих чертах напоминали об экспедиции Андре – о его идее добраться до Северного полюса на воздушном шаре, об энтузиастах и скептиках, о трудной подготовке, о старте под гром оваций, о молчании вскоре после старта к полюсу.

Швед Саломон Август Андре не относился к тем людям, которых легко охарактеризовать из нашего далека. Идея достижения Северного полюса на воздушном шаре (которую одни считали разумной, а другие – абсолютно лишенной здравого смысла) либо возникла у самого Андре, либо была подсказана его другом Норденшёльдом. Это не суть важно.

В 1894 году Саломон Андре выглядел высоким худощавым человеком, обладающим недюжинной физической силой. У него было энергичное, открытое лицо. Он работал конструктором-чертежником на механическом заводе в Стокгольме, а затем стал начальником отдела техники патентного бюро. Его обуревали две страсти – воздухоплавание и полярные районы. «Андре вызывал немедленную симпатию, – писал географ Шарль Рабо, – и, несомненно, относился к выдающимся личностям. Я встретился с ним в 1882 году на Шпицбергене, когда он работал в составе шведской группы во время первого Международного полярного года. Всю вторую половину дня он донимал меня расспросами о полетах воздушных шаров во время осады Парижа, которые поддерживали почтовую связь столицы с другими областями страны. Хотя я ему повторял, что в 1870 году был учеником Нантского лицея, он не унимался, пытаясь вытянуть из меня все, что я об этом знал».

По-видимому, Андре просто заворожила эта идея. Он обратился по разным адресам с предложениями о постройке воздушного шара для полета на полюс и в конце концов договорился с французским инженером Анри Лашамбром. После составления сметы стало ясно: надо добыть 130 тысяч крон. Химик Альфред Нобель, изобретатель динамита и основатель премии, носящей его имя, предоставил 65 тысяч крон, король Оскар – 30 тысяч, а остаток внес барон Оскар Диксон, который в свое время помог деньгами Норденшёльду. Андре решил взять с собой в полет доктора Экхольма и Нильса Стриндберга, в чьи обязанности входили картографические и фотографические работы.

Наполненный газом шар выглядел величественно: диаметр его – 20,5 метра. Парижане приходили поглазеть на него на Марсовом поле, где его выставили под условным названием «Северный полюс». В газетах приводились подробности: «Сетка, с помощью которой крепится гондола, имеет 19 тысяч ячей; внутри гондолы размещена „спальня“; „кухня“ подвешена в десяти метрах ниже, чтобы избежать риска воспламенения; приготовление пищи контролируется с помощью нескольких зеркал».

Готовясь к путешествию на воздушном шаре, Андре разработал парусную систему для управления полетом. На шаре установили гайдропы – утяжеленные тросы, свисающие с гондолы. Когда они волочились по земле, шар становился более легким; когда шар взмывал вверх, их масса не давала ему подниматься слишком высоко – таким образом поддерживалась постоянная высота полета. Кроме того, гайдропы, если они волочились по земле, замедляли движение шара и позволяли использовать паруса – отклонять направление движения шара от направления ветра.

Предполагалось, что полет будет проходить на высоте 150 метров, которую обеспечат гайдропы. Незаходящее полярное солнце над горизонтом позволит сохранить постоянную температуру и давление газа в оболочке шара, то есть его подъемную силу.

Шар, который назвали «Орел», был отправлен на один из островов архипелага Шпицберген, где останавливались и собирались многие китобойные и другие промысловые суда. Там «Орел» подготовили к полету и наполнили газом. Шел июнь 1896 года. Оставалось дождаться попутного ветра, но его все не было и не было. 14 августа освободившийся от ледового плена «Фрам» прибыл на остров без Нансена, который, как нам известно, отправился на полюс пешком. Андре долго выяснял у капитана Свердрупа режим полярных ветров и после беседы решил, что время для начала полета упущено. Экспедиция откладывается на год…

30 мая 1897 года «Свенсксунд» вновь доставил «Орел» на тот же остров. Шар снова наполнили газом и стали ждать нужного ветра. Один из спутников Андре, Экхольм, отказался от участия в экспедиции. Его заменил инженер Кнут Френкель.

Южный ветер задул 11 июля. Погода стояла сумрачная, по небу неслись низкие облака. Капитаны китобойцев спрашивали Андре, когда он собирается стартовать. Он, казалось, колебался. Воздухоплаватель уже давно заносил в дневник размышления и сомнения по поводу своей затеи. В дневнике есть странная запись: «Опасно? Может быть. Но чего я сто́ю?»

Наконец он отдал приказ. Моряки помогли прикрепить гондолу к шару и загрузить мешки с балластом. Ритуальная формула «Отпускай разом!» не изменилась до сих пор – гонки на воздушных шарах популярны и в наши дни. Ножи полоснули по удерживающим шар тросам. «Орел» поднялся вверх под приветственные крики моряков «Свенсксунда» и всех промысловых судов, стоявших на якоре в бухте Виргохамна.

Гайдропы прочертили на воде бухты пенные следы. Но вдруг шар, достигнув стометровой отметки, начал терять высоту. Моряки бросились к шлюпкам. Гондола «Орла» чиркнула по воде. Но тут же шар перестал опускаться, взмыл кверху и полетел к северу. Ложная тревога!

Следует напомнить: в ту эпоху, и даже позже, было трудно обеспечить вертикальную устойчивость воздушного шара, особенно в момент старта. Информация об этом происшествии неточна. Даже неизвестно, сбросил или нет Андре балласт. Возможно, сбросил. Выло также отмечено, что гайдропы застряли среди валунов побережья и оборвались. Быть может, в этом кроется разгадка дальнейших несчастий. Радио не было. Новости Андре собирался сообщать с помощью почтовых голубей (их было тридцать шесть), а также буев, сбрасываемых с шара.

15 июля, через четверо суток после взлета «Орла», Хансен, капитан норвежского китобойца «Алкен», который шел к северу от Шпицбергена, увидел на рее грот-мачты неподвижную птицу, которая, казалось, спала, сунув голову под крыло. Думая, что это снежная куропатка, он послал матроса за ружьем и подстрелил ее. Но птица упала в море.

– Спускать шлюпку, капитан? – спросил один из матросов.

– Нет, не стоит.

Через несколько часов он встретил другой китобоец. Капитаны судов перебросились несколькими словами. Капитан «Алкена» упомянул об убитой птице.

– А вдруг это один из почтовых голубей Андре?

О подготовке воздухоплавателя к полету и голубях слышали все. Но капитан «Алкена» не знал, что Андре уже вылетел к полюсу. Он снял фуражку и почесал в затылке:

– Боже мой, а вдруг ты прав! Надо вернуться.

Существовал лишь один шанс из миллиона, что судно пройдет в том же месте и отыщет в море птицу, убитую несколькими часами ранее. В таких же условиях тысячи спасателей зачастую безуспешно разыскивали тысячи терпящих бедствие. Но чудо свершилось! Хансен велел спустить две шлюпки, и птицу нашли. Под одним крылом была укреплена небольшая металлическая гильза с надписью по-норвежски: «Полярная экспедиция Андре. В конверте запечатано два письма. Передать телеграфом текст первого в стокгольмскую газету „Афтонбладет“. Выслать стенографический отчет почтой в ту же газету». Правда, в гильзе оказалось всего лишь одно письмо. По-видимому, второе не поместилось, хотя и было написано на тончайшей бумаге. Текст гласил: «Полярная экспедиция Андре газете „Афтонбладет“ в Стокгольме. 13 июля. 12.30. 82°02´ северной широты, 15°5´ восточной долготы. Хороший ход на восток, 10° к югу. На борту все в порядке. Это третья голубиная почта. Андре».

Новость появилась в газетах, все обрадовались. Но дни шли, а новых известий не поступало.

Исчезновение Андре и его товарищей могло бы стать сюжетом новой главы книги Гюстава Лебона «Психология толпы». Как только перестали поступать достоверные известия, начался странный психоз, который, хотели они того или нет, раздували газеты, публикуя поступающие к ним сведения.

Прежде всего – шар одновременно наблюдало множество людей в самых разных местах: над морем в районе мыса Нордкап, над восточным берегом Гренландии. Потом его видели плывущим по морю и даже «фосфоресцирующим».

2 августа 1897 года. В шведскую газету поступает телеграмма от некоего Бракке, жителя небольшого городка Германия (штат Айова, США): «Андре движется на юго-запад к Эдаму». На следующий день новая телеграмма: «Андре охотится на китов. Все нормально». Еще через несколько дней: «Андре нужна помощь. Ищите его на побережье Эдама». По приказу короля Швеции посылают телеграмму Бракке с просьбой сообщить, откуда у него такая информация. Тот отвечает, что ночью во время сна его посещают «видения».

Через полгода, 10 февраля 1898 года, некий «владелец золотой шахты» в Енисейском крае (Западная Сибирь) сообщил, что его рабочие видели в тайге шар и рядом три распростертых тела. При расследовании выясняется, что «золотопромышленник» на самом деле является простым охотником. Его допрашивают в Томске, но он отказывается дать объяснения.

Апрель 1898 года. Экспедиция под руководством брата Френкеля отправляется из Швеции к устью Лены, поскольку, по расчетам некоторых ученых, скорее всего, именно там отыщутся следы Андре и его товарищей. Но экспедиция возвращается ни с чем.

На поиски отправляются две новые экспедиции: американская – на Землю Франца-Иосифа и шведская – на северо-восточное побережье Гренландии. Никаких результатов. 14 мая 1899 года в исландских водах был выловлен буй. В нем находилось следующее сообщение: «Буй № 7 сброшен с шара Андре в 10.55 вечера 11 июля 1897 года приблизительно на 82° северной широты и 25° восточной долготы. Парим на высоте около 600 метров. Все идет хорошо. Андре, Стриндберг, Френкель». 11 июля 1897 года – день старта. Послание отправлено за два дня до того, которое было найдено на убитом Хансеном голубе! Увы, ничего нового. Ничего нового не дало и сообщение, спрятанное в буе № 4, который был найден 27 августа 1900 года на норвежском побережье, а сброшен в 10 часов вечера все в тот же день старта, 11 июля 1897 года: «На борту все нормально…» Пройдет более тридцати лет, прежде чем тайна несомненной гибели Андре окажется раскрытой.

Остров Белый расположен на 80° северной широты и совсем не похож на сказочную страну: зимой его полностью покрывают льды, а летом стаявший лед обнажает скалы, на три четверти припорошенные снегом. 9 июля 1930 года в одной из бухт острова стало на якорь судно «Ханзеат», и капитан Гредаль высадил на берег несколько человек. Гредаль занимался поиском остатков дирижабля «Италия», исчезнувшего два года назад с людьми на борту. Команда «Ханзеата» целые сутки обследовала остров, но было найдено всего несколько ржавых консервных банок.

Месяц спустя другое норвежское судно – «Братвааг», перевозивший группу ученых на Землю Франца-Иосифа, – сделало остановку на острове Белом. Два матроса наткнулись на выступающую из-под снега металлическую крышку, а чуть дальше заметили какой-то темный предмет. Это оказалась лодка из парусины. В ней лежало множество вещей с надписями: «Полярная экспедиция Андре, 1896». Неподалеку отыскались два скелета, один из них в сидячем положении у кучи камней. Во внутреннем кармане куртки лежал дневник Андре. Рядом валялось ружье. Третий скелет был погребен под каменным холмиком…

Уже в самом начале полета выяснилось, что воздушный шар далеко не идеальное средство для покорения полюса. Громадное количество газа чутко реагировало на малейшее изменение температуры, а кроме того, на оболочке конденсировалась влага.

Первые сутки прошли нормально. Воздухоплаватели по очереди спали. Были выпущены первые почтовые голуби. Ветер нес шар не прямо на север, а в северо-западном, иногда и в западном направлении. На борту царило спокойствие.

12 июля положение ухудшилось. Шар спустился, гондола коснулась льда, подпрыгнула, шар взметнулся ввысь, снова спустился и ударился о лед. Через 150 метров все повторилось. Он двигался вперед прыжками. Сказывалось отсутствие гайдропов. «Нам пришлось сегодня сбросить много балласта и не удалось заснуть или вообще отдохнуть из-за досадных толчков, и нас едва ли хватит надолго…

Довольно-таки странное чувство парить вот так над Полярным морем. Первым пролетать здесь на воздушном шаре. Скоро ли появятся у нас последователи? Сочтут ли нас сумасшедшими или последуют нашему примеру? Не стану отрицать, что мы все трое испытываем горделивое чувство. Мы считаем, что спокойно можем принять смерть, сделав то, что мы сделали. Уж не происходит ли все это от чрезмерно сильного чувства индивидуальности, которое не смогло примириться с тем, что будешь жить зря и умрешь заурядным человеком, позабытым грядущими поколениями? Что это – честолюбие?»

Мы сказали бы, что речь идет скорее о нереальных мечтах, поскольку успех экспедиции был с самого начала весьма сомнительным. Тринадцать часов «Орел» летит совсем не так, как орел: его шатает, крутит, бросает вверх и вниз.

Через двое суток после начала полета, 13 июля, в 9 часов утра, Андре решает сбросить последние 50 килограммов балласта, но шар по-прежнему движется прыжками, которые становятся все более и более непредсказуемыми. Не придется ли пожертвовать провизией? «Орел» набирает высоту. Именно тогда Андре и выпускает голубя с посланием: «На борту все идет нормально», которого через два дня подстрелил капитан Хансен. Все идет хорошо, но на борту шара не осталось ни грамма балласта, и воздухоплавателям ясно, что это значит.

14 июля ситуация становится катастрофической. Шар то и дело бьется о лед. Он лежит. Воздухоплаватели потеряли надежду. Андре, понимая, что полет закончен, открывает клапаны – газ выходит, и шар распластывается на снегу. Полет продолжался 65 часов 33 минуты; преодолено около 500 километров. Нет и речи о достижении полюса: до него еще 780 километров. Что делать? Потерпевшие «шарокрушение» имеют съестные припасы и хорошее снаряжение. Они знают, что для них созданы склады с продовольствием на Шпицбергене и Земле Франца-Иосифа.

«Пойдем к Земле Франца-Иосифа», – принимает решение Андре.

Две недели три человека идут по льдам в восточном направлении. Они тянут тяжело груженные нарты и переплывают на парусиновой лодке полыньи. Их движение затрудняют сугробы, дожди и туманы, столь густые, что путешественники почти ничего не видят.

Льды не остаются на месте. В начале августа Андре констатирует, что группа практически не продвигается к востоку. 4 августа он принимает новое решение: «Надо идти к Шпицбергену».

Идти по-прежнему трудно. Кончается продовольствие. Андре делает опись провианта: «Надо экономить, в особенности хлеб». Впрочем, мяса у них более чем достаточно: медведи встречаются то и дело. Чтобы сэкономить керосин, путешественники едят мясо сырым и находят его вкусным.

Им кажется вкусным и суп из водорослей, который приготовил натуралист Стриндберг. Андре записывает в дневник 21 августа: «Суп из водорослей (зеленых) предложен Стриндбергом и может считаться весьма важным открытием для странствующих в этих местах». Через двое суток все трое страдают от диареи (поноса) и сильнейших колик. Полярный исследователь Поль-Эмиль Виктор, накопивший богатейший опыт жизни в высоких широтах, говорил, что эскимосы поедают водоросли сырыми (в них содержится витамин С), но каждый раз страдают от тех же последствий, что и члены экспедиции Андре. Но люди продолжают есть необходимые им водоросли. «Они вкусные», – говорят они, но потом мучаются от расстройства.

Три экс-воздухоплавателя пятьдесят два дня шли по льду, впрягшись каждый в нарты весом более ста килограммов. Проблем с питанием не возникало: они убили сначала одного, затем другого медведя – много медведей, а 15 сентября – тюленя, мясо которого показалось им превосходным.

Холодает. Близится зима. 17 сентября Андре производит астрономические наблюдения: «Мы находимся к северу от острова Белого. Зимовка неизбежна. Останемся здесь. Построим хижину из блоков льда. Нечто вроде иглу».

Охота во льдах была успешной. Они строят иглу и убивают нескольких тюленей и двух медведей. «До апреля хватит», – говорил Андре. Голод действительно им не грозил. Опасность заключалась в ином. «Постройка иглу на морском льду оказалась серьезнейшим просчетом», – писал Поль-Эмиль Виктор. Развитие событий подтвердило это. 29 сентября, после укладки продовольствия и снаряжения в иглу, чтобы до него не добрались медведи, бродящие по ночам вокруг стоянки, Андре с беспокойством отмечает в дневнике: «Льдина наша уменьшается в направлении к нашей хижине, и так заметно, что это внушает тревогу. Напор льда несет нас все ближе и ближе к берегу».

2 октября льдина раскалывается и вода проникает даже в хижину. К счастью, трещина не увеличивается; люди с трудом укрепляют свое жилище. Но становится ясно, что необходимо перебраться на твердую землю. К 5 октября они закончили переброску вещей на берег. Остров Белый покрыт ледником, но нет угрозы, что он расколется…

Дневник Андре на этом заканчивается. Так и осталось неизвестным, как умерли трое путешественников. Известно одно: Стриндберг умер первым, поскольку его успели похоронить. Выдвигались разные гипотезы: Стриндберг утонул во время охоты или умер от воспаления аппендикса. Другие могли задохнуться от угарного газа примуса. Надо сказать, что в примусе сохранился керосин и он был приготовлен для использования. На острове Белом не было найдено «зимней квартиры»-хижины, но удушье грозило им и в палатке. Кое-кто считает, что исследователи замерзли. Поль-Эмиль Виктор не верит в такой исход: «От холода погибнуть нельзя, если в неограниченном количестве есть мясо и жир». Он склоняется к гипотезе смерти от отравления угарным газом.

С 1535 по 1897 год в Арктику отправлялось множество экспедиций, которыми руководили люди разных характеров и закалки. Первой задачей (по коммерческим соображениям) было обойти полярные льды с востока или запада. Позже появилась идея бескорыстного подвига – покорения полюса. Когда Андре со своими товарищами отправился в путешествие на воздушном шаре – предприятие рискованное, романтическое, но плохо подготовленное, – в области исследования полярных вод и земель были достигнуты громадные успехи.

Глава третья. Воля Амундсена

Летом 1895 года на дорогах Южной Франции можно было увидеть молодого велосипедиста. Велосипеды той эпохи очень отличались от современных – пятнадцать – двадцать килограммов массы, жесткое крепление колеса, отсутствие переключения скоростей. У нашего велосипедиста за спиной находился рюкзак, а багажник велосипеда был загружен до предела. Молодой человек атлетически сложен, его удлиненное лицо лучится энергией. И если на подъеме он утирает пот со лба, то только потому, что он норвежец и не привычен к жаре. Ему двадцать три года. Его имя Руаль Амундсен.

Руаль Амундсен родился 16 июля 1872 года на одном из островов архипелага, расположенного у входа в Осло-фьорд. Тогда столица Норвегии носила название Христиания. Его отец был судовладельцем и судостроителем, но его предприятие не относилось к разряду крупных верфей. Катаясь на велосипеде по Франции, Руаль иногда вспоминал, как его отец Йенс рассказывал о начале своей деятельности друзьям, окружавшим его за семейным столом или на верфи:

«Я был юнгой, затем матросом, потом лейтенантом и наконец стал капитаном. Первый парусник, которым я командовал, возил кули из Китая в Америку. Но удобств там было едва ли больше, чем на судах времен работорговли…»

Его слова были истинной правдой, поскольку во время одного из плаваний на борту вспыхнул мятеж, и Йенса Амундсена с женой, которая в тот раз отправилась в плавание вместе с мужем, едва не прикончили. Супруге незадачливого капитана сразу опостылели и море, и корабли. Она заявила: «Руаль будет врачом». А Руаль был счастлив только в порту и на отцовской верфи. Он надоедал капитанам и матросам своими бесконечными расспросами. Каждый говорил ему, что нет ничего хуже профессии моряка, но мальчишка не верил ни слову. Впрочем, говорившие и сами себе не слишком верили.

К 1881 году его отец обосновался в Христиании. Вначале Руаль очень скучал. Через пять лет Йенс Амундсен умер, и его вдова тут же продала верфи и суда. Руаль посещал лицей. Он был хорошим учеником, серьезным и трудолюбивым.

– Ты будешь врачом, – внушала ему мать.

Он не возражал матери, но друзьям повторял:

– Я буду моряком.

А приняв участие в триумфальном чествовании Нансена после его перехода через Гренландию, утверждал:

– Буду плавать в Арктике, – и добавлял: – Мой выбор требует выносливости. Для ее развития футбола мало. Надо больше ходить на лыжах.

Двадцать километров в день, пока лежит снег. Но, будучи послушным сыном, Руаль после окончания лицея поступает на медицинский факультет. Трудно сказать, завершил бы он учебу, останься его мать в живых. Но она скончалась в 1893 году. Руалю к этому моменту исполнился двадцать один год, пришел срок военной службы. Хороший предлог, чтобы расстаться с медицинским факультетом и не возвращаться на него после отбытия военной повинности.

Что можно прочесть в биографических данных Руаля Амундсена по поводу его профессии? Матрос. Матрос на борту промыслового судна «Магдалина». Он не стал выбирать, а нанялся на первое попавшееся судно. Парусник «Магдалина» отправился в воды Шпицбергена, но, куда бы он ни ходил, трудно найти более отвратительное занятие, чем матрос на промысловике. Охота не требует особых навыков: беззащитных животных окружают, забивают палками, экономя на патронах, снимают с них шкуры, засаливают и складывают в трюм; после бойни надо отмыть судно, залитое кровью. Руаль преодолевает отвращение, ибо исполнилась его мечта – он плавает.

Вернувшись в Христианию, Руаль встречается с друзьями родителей, которые спрашивают его:

– Почему бы тебе не возобновить занятия медициной?

Руаль не отвечает. Среди моряков идут разговоры об экспедициях, исследованиях. Руаль находит возможность встретиться с учеными, которые готовят экспедиции.

– Мне хотелось бы отправиться в плавание на вашем судне.

Неизменный ответ: «Слишком молод». Неудачная отговорка, но никому не хочется брать на себя заботу о сироте, мать которого мечтала об иной карьере для своего отпрыска. Руаль бродит по портовым причалам, осаждает капитанов отвратительных промысловых судов. Команды набраны. Лишь на борту «Валборга» не хватает кока-пекаря.

– Знаешь ли ты дело?

Кто угодно, если у него есть хотя бы немного сноровки, может научиться готовить и печь хлеб для команды промыслового судна. Едоки не очень требовательные. Кок-пекарь Руаль освобожден от участия в отвратительных бойнях. После этого плавания он решает проехать на велосипеде по дорогам Франции и Испании. Мечты о Заполярье не забыты. Просто Руалю необходимо отвлечься, посетить другие страны, поразмыслить о своем будущем. Если вспомнить, так поступали все люди действия.

На своем громоздком велосипеде Руаль пересек Францию с севера на юг, ночуя на постоялых дворах, сеновалах, а то и под открытым небом. Он добрался до франко-испанской границы, пересек ее, спустился к югу до Коста-Бравы, куда туристы, кроме редких англичан, и не забредали. Барселона, Валенсия, Аликанте, наконец Картахена. Картахена – военный порт, но там бывают и торговые суда. На корме одного из кораблей, стоящих в гавани, развевается родной флаг.

Предполагал ли Руаль Амундсен, что это норвежское судно, где капитаном был старый друг его отца, окажется в это время в Картахене? Не знаю, но невероятного в этом ничего нет. Через час он ступил на палубу со своим велосипедом, который тут же убрали в трюм. Руаль нанялся матросом, чтобы вернуться в Христианию.

Морские новости разносятся по причалам портов со скоростью света. Когда Руаль прибывает в Христианию, там говорят только о покупке неким бельгийцем, по имени Жерлаш, норвежского трехмачтовика «Патрия» с паровой машиной.

– Кто такой Жерлаш?

Барон Жерлаш был экс-офицером военно-морского флота. Он задумал длительное путешествие по южным полярным морям вдоль побережья Антарктиды.

Антарктидой называется громадный континент (более обширный, чем Европа), который окружает Южный полюс.

Когда Руаль Амундсен услышал об этой экспедиции, его сердце учащенно забилось.

– Я должен отправиться вместе с ним.

Мы знаем, почему в свое время мореплаватели двинулись в сторону Северного полюса, – они искали кратчайший путь к островам Пряностей Тихого океана. Иной путь, а не тот, который контролировали испанцы и португальцы. Исследования южных морей в какой-то мере начались для проверки мифа, почти легенды.

Когда выяснилось, что Земля является шаром, летящим в пространстве Вселенной, многие ученые – а тогда это были в основном монахи – принялись рассуждать следующим образом: «Бог стремился к совершенству. Поскольку в Северном полушарии расположены большие континенты, в Южном полушарии не может не быть суши, равной по размерам Европе и Азии, чтобы привести в равновесие все творение».

Уверившись в безошибочности Божьего промысла, философы-географы заранее приписали этому континенту все достоинства Европы и Азии – многообразие климата, флоры, фауны, наличие населенного умеренного пояса и большие богатства, которые ждут европейцев. В книге о Тихом океане я рассказывал о первооткрывателях и авантюристах, которые бороздили южную часть Тихого океана в поисках великого южного континента. В 1772 году, во время подготовки Джеймсом Куком своего второго путешествия, географы и ученые все еще верили в существование этого пока не найденного континента. Адмиралтейство поручило прославленному мореплавателю раз и навсегда выяснить этот вопрос. Вот что писал он после пересечения Южного полярного круга: «Густые туманы, метели, сильные морозы и прочие неблагоприятные условия делают плавание в этих водах опасным; трудности оказались еще большими, чем мы предполагали. Эту страну природа обрекла на вечные снега и льды, лишив даже краткой ласки солнечного луча».

Как и в Северном Ледовитом океане, к полюсу шли вначале безвестные первопроходцы – охотники на китов и тюленей, суровые люди, которых ничего не страшило. Их не влекли ни исследования, ни открытия. Они даже скрывали от других свои охотничьи угодья. После Кука отношение к открытиям меняется. В 1823 году Джеймс Уэдделл, охотник на тюленей, рассказал, что обнаружил на 70° южной широты чистое море и прекрасную погоду. «Благодаря попутному ветру я оказался 20 февраля на 74°15´ южной широты и 34°16´ западной долготы. Льды меня не остановили, но ветер усиливался, и пришлось повернуть обратно на север». Он открыл названное его именем море, которое вдается в глубь материка. В 1831 году Джон Биско, капитан китобойца, открывает Землю Эндерби, острова Аделаида и Биско, где и высаживается. Льды помешали ему высадиться на Земле Грейама.

Эти случайные открытия привлекли внимание английских, американских и французских властей. Дюмон-Дюрвиль в 1840 году открыл Землю Адели. В 1839–1840 годах американская экспедиция Чарльза Уилкса добыла немало ценных географических сведений. Правда, многие из них были признаны впоследствии неточными, но имя Уилкса осталось в списке первооткрывателей.

Джеймс Росс, бывший арктический мореплаватель, возглавил экспедицию на судах «Эребус» и «Террор», которая 1 января 1841 года пересекла Южный полярный круг в районе 170° восточной долготы. Сенсацией было открытие действующего вулкана высотой 4 тысячи метров. Пламя извержения играло на фоне голубого неба. Джеймс Росс назвал его Эребусом, а соседнему вулкану дал имя Террор. Последний был ниже и казался потухшим. Затем Росс двинулся дальше к югу по свободному ото льдов морю, пока не достиг сверкающего ледяного обрыва, вертикальная стена которого высилась над морем на 60 метров и простиралась к востоку и западу насколько хватало глаз. Ранее никому не удавалось продвинуться по воде до 78°04´ южной широты. Это море названо именем Росса. Как и море Уэдделла, оно заходит далеко к полюсу, но упирается в ледяной барьер, который сейчас носит название шельфовый ледник Росса.

– Возможно, – заявил Жерлаш Руалю Амундсену, – что проникнуть к югу еще далее, чем это сделали Росс и Уэдделл, не удастся, но попытка не пытка. Представленные вами рекомендации убедили меня принять вас. Что же касается участия в экспедиции, то здесь дело обстоит иначе. Вы служили только матросом, а мне нужны ученые и штурманы. Если бы у вас было удостоверение лейтенанта дальнего плавания или лоцмана…

– Я получу его.

Начинается гонка со временем. Пока Жерлаш переименовывает трехмачтовик «Патрия» в «Бельжику», что не требует много времени, и ищет деньги для экспедиции, на что уходит много времени и сил, Руаль Амундсен слушает лекции в училище мореплавания, ночами просиживает над книгами по сферической тригонометрии, космографии, морскому счислению; кроме того, он рассчитывает на свой богатый опыт матросской службы. В конце учебного года он сдает экзамен на лейтенанта дальнего плавания. Но готова ли к отплытию «Бельжика»? Пока нет.

– Я еще не собрал нужной суммы, – говорит барон Жерлаш, – но дело движется, и я приступил к набору команды. Если хотите, я возьму вас помощником штурмана. Надеюсь отплыть весной следующего года.

– Я тем временем, – заявляет Амундсен, – поплаваю, чтобы подкрепить практикой полученные морские познания.

Он совершает два плавания: одно – на французском паруснике «Рон», второе – на норвежском промысловом судне «Язон». Опять промысловик! Преимущество этих судов «грязной» профессии в том, что они бороздят холодные воды, а именно этот опыт нужен Амундсену, перед тем как ступить на борт «Бельжики».

16 августа 1897 года «Бельжика» отплывает. Капитан – Жерлаш, старпомом назначен Леконт, бывший офицер артиллерии, ставший моряком. Амундсен – третье по старшинству лицо на судне. Почти все матросы – норвежцы.

– Заберем врача в Рио-де-Жанейро. Его зовут Фредерик Кук.

Фредерик Кук – нью-йоркский врач. Целых двенадцать лет этот Кук будет притчей во языцех в Америке, когда начнет утверждать, что достиг полюса раньше, чем Пири. Но об этом позже.

Через полгода судно входит в антарктические воды. Это происходит примерно на долготе мыса Горн. Редко случается, чтобы этот район был спокоен. Ветры, вызванные вращением Земли и не встречающие препятствий на протяжении тысяч километров, устремляются сюда с запада на восток, словно в воронку. 22 января на трехмачтовик обрушивается буря.

– Человек за бортом!

В море летит спасательный круг, матрос хватается за него, несколько секунд среди пены видна крохотная точка – голова, затем она исчезает.

– Курс не менять, – хладнокровно приказывает Жерлаш.

Ничего изменить нельзя, поскольку маневр в такой шторм невозможен. Море успокаивается спустя несколько часов. «Бельжика» огибает Южные Шетландские острова и оказывается в морских водах, совсем не похожих на воды в окрестностях мыса Горн, – их окружают гигантские ледовые обрывы, играющие разными цветами радуги под лучами полярного солнца, голубоватые айсберги. Позже все эти красоты поэтически опишет капитан-исследователь Шарко. Иногда целыми сутками стоит густой туман. Амундсен проводит в бочке на грот-мачте не только всю вахту, но и бо́льшую часть светлого времени; в январе южное лето в разгаре и почти не темнеет. Амундсен – лучший штурман на судне и испытывает большое беспокойство за его судьбу.

Амундсен занят также составлением карт побережья. «Бельжика» проходит через пролив, названный именем Жерлаша, и вскоре оказывается в виду Земли Александра I. Жерлаш берет курс на запад, пытаясь достичь 130° западной долготы. «Бельжика» идет уже между 70° и 71° южной широты. К концу февраля плавание больше напоминает блуждание в лабиринте ледовых гор, медленно обступающих корабль со всех сторон. Матросам кажется, что их загнали на дно глубочайшего колодца, который вот-вот сомкнется над их головами и станет им могилой.

В начале марта «Бельжика» застревает во льдах. Хочешь не хочешь, надо зимовать. Это первая зимовка в южных заполярных водах.

Мы были свидетелями многих зимовок в Арктике, но эта зимовка отличается и тем, что она первая антарктическая, и тем, что все понимают: помощи ждать неоткуда и даже нет надежды добраться до обитаемой земли, если льды раздавят судно. И есть ли здесь обитаемые земли? В арктическом Заполярье живут эскимосы, а здесь – только тюлени и пингвины.

С самого начала зимовки Амундсен вместе с врачом Фредериком Куком начинает охотиться на тюленей, устраивает склады мяса во льдах, варит и ест его. Барон Жерлаш пробует мясо, находит его несъедобным и запрещает давать команде. Такое решение может вызвать лишь недоумение, поскольку вот уже два века все великие мореплаватели считали свежее мясо главным средством против цинги.

Как во время любой зимовки, офицеры занимаются метеорологическими наблюдениями, делают замеры глубины, определяют местонахождение судна и скорость дрейфа льдов. У команды особых занятий нет. Запасов пищи хватит на два года, но с началом полярной ночи выясняется, что освещения на борту не хватает: мало ламп и керосина, который приходится экономить. Закутанные в меха матросы бродят по холодным и темным коридорам. «Будущее, – пишет Жерлаш, – полно угроз и тайн». Однажды во льдах появляется блуждающий свет. Кто может бродить здесь? Все собираются на палубе, жмутся друг к другу, ведь мороз достигает 43 градусов. Люди молча всматриваются в таинственный подвижный свет, и никто не осмеливается сказать: «Пойдем посмотрим». Не решается отдать приказ даже Жерлаш: скудная пища, скупое освещение судна, физическое бездействие привели к нервной депрессии. На борту царит уныние. И тут Жерлаш видит человека, который с зажженным фонарем спускается на лед. По крепкой фигуре он узнает Амундсена.

– Куда вы?

– Посмотреть.

Амундсен не страдает от депрессии – частично из-за того, что вместо консервов ест свежее тюленье мясо. Фонарь удаляется и вскоре исчезает из виду. Затем исчезает и таинственный свет. Амундсен возвращается быстро:

– В льдину вмерзли фосфоресцирующие водоросли, а льдина перемещается из-за давления льдов.

2 июня (разгар южной зимы) один из офицеров умирает от сердечного приступа. Какое-то время спустя матрос, сообщив, что отправляется пешком домой, в Бельгию: «Это не так далеко», спускается на лед и удаляется. У людей появляются первые симптомы цинги. Жерлаш и старпом заболели; капитан не встает с постели и диктует последние распоряжения.

Два обстоятельства спасли эти тридцать человек, которых ждал трагический конец во тьме полярной ночи. Во-первых, Жерлаш наконец решился включить в рацион тюленье мясо и давать его команде. Во-вторых, в конце июля часов в одиннадцать утра на горизонте появляется свет; он становится ярче, затем скользит к западу и исчезает; на следующий день солнце поднимается чуть выше и остается на небосклоне на несколько мгновений дольше. Люди плачут от радости, видя его. Напомним, что ни один из них – кроме доктора Кука – до этого не переживал долгой полярной ночи.

Нет ничего хуже, чем обманутые надежды. Когда солнце перестало заходить за горизонт, все на борту, в том числе и Жерлаш, уверовали в близкое освобождение. Им видится, что «Бельжика» вырывается из ледового плена и идет на север, где их ждет триумфальная встреча в Европе. Но нет. Тянутся недели, месяцы – льды неподвижны, судно по-прежнему остается в плену. «Мы с отчаянием думаем о вероятности второй зимовки, скрывая друг от друга эти мрачные мысли». Съестных припасов осталось еще на тринадцать месяцев, но над людьми витает тень безумия. Только один человек на борту чувствует себя нормально и не боится второй зимовки. Это Руаль Амундсен.

«Судно в хорошем состоянии, – повторяет он. – При наличии тюленьего мяса и снега мы можем перезимовать и в третий раз».

Октябрь, ноябрь, декабрь, январь. Несмотря на усилия Жерлаша, на борту воцарилось мрачное настроение. Сходит с ума еще один матрос – у него приступ буйства.

4 февраля 1899 года кок, отошедший на несколько сотен метров от судна, возвращается бегом, крича, что «льды пришли в движение». Через несколько дней образуется большая полынья.

«Надо плыть в этом направлении», – решает Жерлаш.

На парусах идти невозможно. Но еще в сентябре Жерлаш приказал привести в порядок машину. Корпус судна содрогается, людей на борту тоже трясет от волнения, когда они видят, как «Бельжика» храбро борется со льдами. 20 февраля вахтенный матрос замечает с верхушки грот-мачты открытое море. Но до него удалось добраться лишь через двадцать три дня. Люди, словно завороженные надеждой на освобождение, почти не покидали носа судна.

– Если не выдержит машина или льды сломают руль, все кончено. Так и умрем, не выйдя в море.

Жерлаш заносит в журнал: «С чувством радости и облегчения, которое нельзя выразить словами, мы вышли в чистое море после тринадцатимесячного плена».

«Бельжика» отдала якорь в Пунта-Аренасе в конце марта 1899 года. Пришлось вновь пересечь полосу туманов и суровые окрестности мыса Горн. Пунта-Аренас – заштатный портовый городишко на берегу Магелланова пролива, но команде «Бельжики» порт кажется раем.

В ту эпоху радио еще не получило практического использования. Человек, вернувшийся из долгого плавания, мог потратить два-три дня на ознакомление со всеми событиями, происшедшими в его отсутствие. Пока «Бельжика» томилась в ледовом плену, состоялись две войны – США с Испанией и англичан с бурами. Руаля Амундсена больше интересовали морские новости. Он узнал, что норвежец Карстен Борхгревинк, живший в Англии, возглавил экспедицию на китобойном судне «Южный Крест» и отплыл в Антарктиду. Позже стало известно, что Борхгревинк благополучно перезимовал, а в 1900 году, когда вернулось судно, сумел впервые подняться на шельфовый ледник Росса и на собачьей упряжке достиг рекордной широты – 78°50´.

Несмотря на трудности и тяжелую зимовку, «Бельжика» собрала метеорологические и географические сведения, которые заинтересовали ученый мир. В газетах говорилось о приближающемся Международном географическом конгрессе в Берлине, на котором предполагалось организовать несколько экспедиций в Антарктику. Друзья спрашивали Амундсена, поедет ли он на этот конгресс.

Он отвечал уклончиво.

Лето 1899 года. Садик в пригороде Христиании. Два человека, сидя в креслах, ведут неторопливую беседу. Оба они норвежцы, люди атлетического сложения. Голубоглазый – Фритьоф Нансен, сероглазый – Руаль Амундсен. Нансену всего тридцать восемь лет, но его имя известно всему миру; его только что назначили профессором университета Христиании. Руалю Амундсену исполнилось двадцать семь лет, его имя стало известно широкой публике лишь по возвращении «Бельжики». Он сообщает Нансену, что «пока» Антарктика не интересует его:

– Мне хочется заняться изучением смещения Северного магнитного полюса, а одновременно связать Атлантику с Тихим океаном с помощью Северо-Западного прохода.

Амундсен говорил о проекте как о чем-то вполне достижимом; Нансен ответил, что будет рад, если его предприятие завершится успешно.

– У вас есть деньги?

– Вложу все, что осталось от наследства родителей. Может, с помощью нескольких рекомендаций удастся получить кредит от государства, – отвечал Амундсен.

– Что вам известно о смещении магнитного полюса?

– Почти ничего. Надо учиться.

Нансен написал рекомендательное письмо профессору Георгу фон Ноймайеру, директору Гамбургской обсерватории.

– Отправляйтесь к нему, когда будет время.

В Гамбурге Амундсен снял самую дешевую комнату в бедном квартале. Полгода Ноймайер знакомил его со всеми работами, посвященными Северному магнитному полюсу. Амундсен стажировался в обсерваториях Вильгельмсгартена и Потсдама.

– Мне кажется, – сказал он по возвращении, – я кое-что узнал.

Бывший студент-медик, бывший матрос промыслового судна, получивший диплом капитана дальнего плавания, и он же полярный исследователь, усваивал знания с невероятной легкостью. Оставался открытым вопрос, где достать денег. Амундсен снял со своего счета все деньги, занял у братьев и у знакомых.

– После плавания по Северо-Западному проходу выступлю с лекциями в Норвегии и за границей и расплачусь с долгами, – обещал он.

Лекции до сегодняшнего дня остаются спасательным кругом для исследователей. Благодаря Нансену Амундсен получает помощь от государства. Остальные деньги пришлось занять.

Лето 1900 года. Порт Тромсё в Северной Норвегии лежит чуть южнее 70-й параллели. Амундсен бродит по причалам порта, где стоит на якорях множество рыбачьих и промысловых судов. Последние интересуют Амундсена прежде всего.

– Кому принадлежит этот парусник?

Его наметанный глаз тут же выделил среди других это суденышко. Двадцать два метра в длину, парусное вооружение тендера, невысокая мачта, бушприт, три шлюпки. Корабль не выглядит новым.

– Ему двадцать восемь лет, – сообщает владелец.

– Как и мне.

– Но он крепок.

У судна округлый корпус. Именно корпус нравится Амундсену. Надо скользить меж льдов, а если они сожмут судно, оно должно подняться на льды.

– Семьдесят тысяч крон, – требует владелец.

Окончательно сошлись на шестидесяти тысячах, но ремонт и переоборудование тоже требуют денег. Надо позаботиться о комфорте, поскольку экспедиция отправляется не за тюленями. Вместо тюленьих шкур трюмы будут забиты провизией.

– Припасов должно хватить на пять лет.

– Пять лет? – изумляются слушатели.

Команда, набранная Амундсеном, не просто матросы. Готфрид Хансен – специалист по навигационным инструментам, астроном, геолог, фотограф; Антон Лунд – старпом; Хельмер Хансен – второй штурман; Петер Ристведт – механик и метеоролог; Густав Юл Вик – специалист по магнитным явлениям; Адольф Хенрик Линдстрём – кок. Всего шесть человек.

– Нам придется самим выполнять все необходимые работы. На борту «Йоа» не будет ни жесткого регламента, ни субординации. Мы разделимся на две вахтенные команды. При спокойном море каждая вахта будет продолжаться три часа. В остальном на борту «Йоа» будет царить полная свобода. Согласны?

Все согласились с предложением. Авторитет и убежденность этого человека, который не желает субординации на борту, таковы, что перспектива четырех– или пятилетнего путешествия перестает страшить. Весной 1903 года «Йоа» приходит в Христианию. Амундсен устанавливает на паруснике двигатель мощностью 13 лошадиных сил, один из первых двигателей внутреннего сгорания, постукивание которого нарушит безмолвие полярного океана. «Йоа» и уверенность ее команды в успехе вызвали волну пожертвований, и Амундсен получает возможность купить запасные паруса и снасти, навигационные инструменты, оружие, топливо. Отто Свердруп, бывший капитан «Фрама», дарит ему шесть гренландских собак. Но когда Амундсен подводит итоги, выясняется, что, несмотря на подписку и пожертвования, у него осталось немало долгов.

17 июня 1903 года, два часа утра. Светло. На широте Христиании ночи в это время почти нет. На «Йоа» запускают двигатель. Стоя у штурвала, Амундсен взмахивает рукой. Рыбаки на причале отдают швартовы, тендер медленно скользит среди темных судов. Когда судно огибает мол, двигатель остановлен, на мачте поднимается грот и малый грот. «Йоа» покидает норвежские воды, идет к северу вдоль английско-шотландского побережья, огибает Оркнейские острова, берет курс на северо-запад. На двадцать пятые сутки после отплытия из Норвегии «Йоа» подходит к Гренландии. Затем после короткой стоянки без особых затруднений пересекает залив Мелвилл, несмотря на туманы и множество льдин. 20 августа экспедиция входит в пролив Ланкастер. Амундсен движется вдоль западных берегов острова Сомерсет и полуострова Бутия. 12 сентября Амундсен отдает якорь в хорошо защищенной бухте на острове Кинг-Вильям.

Посмотрите на карту. Я сознательно перечислил все эти заполярные названия, поскольку читатель тут же забывает о них из-за того, что невозможно их описать. Названия звучат по-разному, а пейзаж не меняется – море и льды. А наша задача – наблюдать за людьми, которые исследуют это великое белое безмолвие.

До того как судно бросило якорь на острове Кинг-Вильям, произошло несколько инцидентов. В моторном отделении возник пожар. Огонь был потушен быстро и не успел добраться до цистерны с 10 тоннами горючего. Вскоре после этого происшествия «Йоа» попала в бурю и выдержала натиск стихии. Амундсен поставил судно на два якоря, спустил паруса и, запустив двигатель, удержал судно носом к ветру. Люди на палубе вынуждены были привязаться, чтобы их не унесло.

Итак, 12 сентября 1903 года «Йоа» бросила якорь в защищенной бухте на востоке острова Кинг-Вильям. Амундсен объявил:

– Назовем это место гавань Йоа (Йоа-Хейвен). Будем здесь зимовать.

Амундсен извлек урок из зимовки на борту «Бельжики». Зимовать люди будут на суше в уютных домиках, собранных из привезенных с собой материалов.

– Сначала собачий загон.

Все согласны, поскольку собаки (еще десять взяли в Гренландии) буквально озверели от содержания в тесных клетках, безостановочно лают и воют. Домик для людей получает название «вилла Магнит», поскольку основная цель экспедиции – изучение магнитного полюса. Кроме того, строится склад для огнеопасных веществ и ледовая кладовая для свежего мяса. Окончание строительства становится праздником. Все поднимают бокалы: «За процветание Норвегии!»

Амундсен произносит речь:

– Мы не покинем этих мест, не закончив исследования магнитного полюса. Это цель номер один. Северо-Западный проход следует рассматривать в качестве второстепенной задачи.

После двух зимовок в гавани Йоа Амундсен установил, что Северный магнитный полюс описывает эллипсы и что с 1831 года он сместился на 50 километров к северо-востоку. Результат был ценным для геофизиков, но мореплавателей он интересовал меньше. Вывод был сделан на основании тщательных и ежедневных замеров, в которых не было ничего романтичного. Может показаться удивительным, как человек действия вроде Амундсена пошел на своего рода аскетический подвиг. Но научная лихорадка либо заражает, либо не заражает вас. Зимовка имела и свои «прелести».

Люди живут в условиях суровейшего климата. 60 градусов ниже нуля в разгар зимы. Летом – 25 градусов тепла, тучи комаров, свирепость которых возрастала, по-видимому, из-за редкого лакомства – европейской крови. Но есть и радости – трава и цветы там, где земля освободилась от снежного покрова.

Еще в начале первой зимы появились эскимосы. К XX веку предубеждение многих исследователей против обычаев так называемых диких племен исчезло. Амундсен решил заняться этнографическими наблюдениями и дал своим товарищам соответствующие рекомендации. Первым пришедшим эскимосам вручили подарки – керосиновую лампу, топор, цветной бисер. На следующий день явилось более сотни мужчин, женщин и детей. Они предлагали луки из китового уса, стрелы из моржовой кости, обувь и одежды из тюленьих шкур.

– Будьте осторожны, – предупредил Амундсен, – и, занимаясь обменом с ними, не забывайте об их смекалке.

Эскимосы называли местность Оглокту, а себя – оглули. Они перечислили названия соседних племен – киллермиун, уткиукниаллик, иткиуакторвик. Исследователи просили повторять эти длинные названия с множеством гортанных звуков, чтобы сделать записи под хохот эскимосов, которые быстро запомнили имена членов экспедиции, но переделали их на эскимосский лад. Амундсен стал Анукенной, Хансен – Ханнкелмой и т. п. Столь приятельские взаимоотношения привели к тому, что эскимосы, куда менее щепетильные, чем европейцы, в отношении «твоего и моего», совершили несколько мелких краж.

– Не будем сердиться, – сказал Амундсен, – но покажем нашу мощь.

После взрыва ледяной горы с помощью динамита белые люди превратились в богов, но богов довольно опасных – доверие исчезло, о добрососедстве нечего было и говорить. Хорошие отношения восстановились только через несколько недель.

Первая зимовка была суровой, вторая оказалась еще труднее из-за частых снежных бурь, затруднявших наблюдения. Солнце вновь поднялось над горизонтом 7 февраля 1905 года. Один из эскимосов сообщил, что собирается на санях в Форт-Юкон на Аляске, за 500 километров по прямой. Он, конечно, не умел измерять расстояния и не имел никакого представления о длительности путешествия. Он пожимал плечами и смеялся. Амундсен через него переслал письма в Европу.

Члены экспедиции совершали дальние рейсы на собачьих упряжках. В наше время все видели фотографии и фильмы, где сняты собачьи упряжки (сегодня их заменили снегоходы и другие машины), которые ничем не напоминают русские или швейцарские сани, в которые запрягают лошадей. Полярные жители бегут рядом или позади нарт, изредка вскакивая на них. Собаки, работающие в упряжке, прекрасно описаны в книге Поль-Эмиля Виктора «Ездовые собаки – друзья по риску». Амундсен стал истинным знатоком этих исключительно дружелюбных животных, научился использовать их выносливость, верность и даже ревнивый и своеобразный характер каждой собаки. Разведка позволила уточнить географию мест, где должна была проследовать «Йоа», чтобы завершить переход по Северо-Западному проходу. Но, быть может, у Амундсена родился новый замысел? 1 июня он приказал свернуть наземный лагерь и привести в порядок судно:

– Отплываем, как только освободимся ото льдов. Через месяц или шесть недель.

Амундсен, казалось, и не думал, что освобождение ото льдов может происходить с теми же трудностями, которые встретились «Бельжике» в Антарктике. Ведь говорил он по прибытии в Йоа-Хейвен: «Наши предшественники добрались сюда ценой невероятных усилий в борьбе со льдами и бурями; мы же не встретили никаких трудностей». «Никаких трудностей», конечно, кажется преувеличением, но экспедиции действительно очень повезло. Лето 1903 года было исключительно благоприятным.

Исследователи оставались вблизи магнитного полюса двадцать три месяца. 13 августа 1905 года «Йоа» освободилась из ледового плена и двинулась дальше.

– Наши исследования и замеры не будут бесполезными, – сказал Амундсен. – Они помогут нам избежать многих ошибок в этих ледовых лабиринтах.

Не считайте, что Амундсен дал торжественный старт регате. Судно с величественной медлительностью двигалось среди белых просторов. Тишину нарушало лишь постукивание двигателя и время от времени лай собак. Несколько дней горизонт остается пустым. Еще ни одно судно не бороздило этих неподвижных холодных вод, зажатых ледяными тисками. В бочке на мачте мужественно сидит дозорный, указывая трещины и проходы в паковом льду; еще один человек почти лежит на бушприте и промеряет глубины. Амундсен стоит у штурвала. «Йоа» то застревает, то снова идет вперед. И так четверо суток. Затем берега слева и справа раздвигаются, уходят вдаль, тонут в легкой дымке, исчезают. Северо-Западный проход пройден. «Йоа» достигла юго-восточной оконечности острова Виктория – места, где застрял Коллинсон, шедший с запада. Амундсен должен пройти на одном судне из Атлантики в Тихий океан.

Дыхание и движение Тихого океана ощущаются даже на острове Виктория: поднимается сильный ветер, море волнуется. 26 августа путешественники видят на горизонте парус. «Йоа» подходит ближе. На грязном борту видны слова: «Чарльз Хансон. Сан-Франциско». Люди перекликаются, машут руками:

– Добро пожаловать! Приходите в гости!

Прием становится особенно горячим, когда Амундсен сообщает, что они пришли с востока. Прибытие следует отметить – стаканы то и дело наполняются крепким спиртным.

Когда ветер немного унимается, Амундсен объявляет: «Отплываем». Нетерпение обуревает всех. Сан-Франциско пробудил забытые мысли: будучи символом цивилизованного мира, город тянет куда сильнее магнитного полюса. «Йоа» скользит вдоль побережья до устья реки Маккензи.

2 сентября опять поднимается сильнейший ветер, и снова приходится искать укрытия. В бухте Кингс-Пойнт их глазам открывается неожиданное зрелище – льды. Еще лето, но зима – исключительно ранняя в этот год – уже начала свое наступление, бросая вперед льды задолго до начала осени. Амундсен тщательно изучает карту.

– Мы не успеем добраться до Берингова пролива. Чтобы не застрять во льдах, будем зимовать здесь.

Третья зимовка! Несколько дней на борту царит мрачное настроение. «Но энергия и обаяние нашего руководителя сделали свое дело. К тому же мы столкнулись с необоримыми обстоятельствами. Разве можно было оставаться в бездействии и унынии?!»

9 сентября 1905 года место зимовки окончательно выбрано. «Йоа» бросает якорь рядом с американским китобойцем «Бонанца», который поврежден бурей и сидит на мели. Неподалеку зимуют еще несколько китобойцев. Амундсен верен своим принципам – зимовать на суше, а не на борту. На берегу из леса, который сносят к морю многочисленные речушки, возведены домик и обсерватория. Ящики со стройматериалом не приходится доставать из трюма. К 15 сентября в домике уже задымила труба. Кок Линдстрём с помощью своих коллег с других китобойцев готовит мясо морских млекопитающих, и все находят его вкусным; можно наконец забыть о консервах. Моряки с других судов часто оказываются за столом на «Йоа», нередко приглашаются эскимосы. Время за столом проходит весело. Однажды капитан «Бонанцы» Могг роняет две фразы:

– Американцы установили телеграф в Форт-Юконе. Оттуда можно слать телеграммы во все концы света.

– Мы всего в пятистах километрах от Форт-Юкона, – говорит Амундсен.

– Верно. Но если вы взглянете на карту, то поймете, что прогулка будет нелегкой. А на Аляске к тому же есть горы.

Подробностей о фантастическом переходе Амундсена от устья Маккензи до Форт-Юкона, а затем до Форт-Эгберта (еще 400 километров) и обратно сохранилось мало, даже сам Амундсен редко говорил о нем. Ему хотелось установить связь с родиной и сообщить новости об экспедиции.

Он отправился в путь в конце октября вместе с капитаном Моггом и двумя эскимосами. Две собачьи упряжки – на одной передвигался Могг, на другой путешествовали эскимос и его жена. Амундсен шел на лыжах, он вел упряжку Могга.

Устье Маккензи и Форт-Юкон разделяли 500 километров необитаемых земель. Горная цепь Эндикотт, продолжение Скалистых гор, в этом районе переходила в горы Маккензи, высота которых достигала 2750 метров. Крохотная группа преодолела перевалы в сплошном тумане при низких температурах. Несмотря на глубокий снег, они ежедневно проходили по 30–40 километров. Могг, отправившийся в путь по собственной воле и с большим энтузиазмом, надоел Амундсену своими жалобами и пессимизмом…

Форт-Юкон был в те времена скромным поселком с бревенчатыми избами. Когда путешественники прибыли туда, выяснилось, что телеграф установлен в Форт-Эгберте, в 400 километрах к югу.

– Я отправлюсь дальше, – заявил Амундсен.

Могг ехал, Амундсен бежал рядом с нартами. Они прибыли в Форт-Эгберт 5 декабря 1905 года. Амундсен отправил депеши и отдыхал там до 3 февраля 1906 года – пока чинили линию. Морозы достигали 50 градусов. О команде «Йоа» беспокоиться не приходилось: его друзьям не угрожали одиночество и опасности.

3 февраля Амундсен покинул Форт-Эгберт и в конце марта вернулся в Кинг-Пойнтс, где зимовала «Йоа». Из пяти месяцев отсутствия три он провел на лыжах.

Команда «Йоа» встретила Амундсена тепло, но торжества по случаю встречи не устраивали, поскольку Густав Вик лежал с плевритом. Антибиотиков тогда не было, а медикаменты из судовой аптечки не помогали. Несмотря на неустанный уход, Вик умер 4 апреля.

Как и в Йоа-Хейвене, Амундсен распорядился заранее привести судно в порядок. Как только вскрылся лед, «Йоа» немедленно вышла в море. Через месяц, 10 августа, на траверзе мыса Маннинг после 24 часов неуклонного падения барометра небо почернело, на горизонте появились многочисленные смерчи. Не прошло и четверти часа, как гафель грота с частью паруса бился на ветру; мачта угрожающе скрипела. «Йоа» с ее округлым корпусом скользила по гребням волн, словно половинка ореховой скорлупы. Когда ураган пронесся, выяснилось, что сорвало руль, а мачта треснула. Мачту укрепили, и «Йоа» с грехом пополам прошла Берингов пролив 30 августа. Так людям удалось связать Атлантику с Тихим океаном через Северный Ледовитый океан по Северо-Западному проходу.

31 августа «Йоа» вошла в порт Ном на южном побережье полуострова Сьюард (Аляска). Тогда Ном еще сиял отблеском золотой лихорадки. Как писал позже Амундсен, «словно все шампанское мира хлынуло рекой»! Амундсен заказал мачту, чтобы заменить поврежденную ураганом.

– Сколько я вам должен?

Плотник добродушно усмехнулся:

– Вам это не будет стоить ни гроша. Прошу отдать мне вашу треснувшую мачту. В качестве сувенира.

Через несколько дней Амундсен узнал, что к плотнику стоят очереди жаждущих купить кусок старой мачты. Плотник распилил ее на множество тонких кругляшей и продавал каждый за доллар.

Вход в великолепную бухту Сан-Франциско через Золотые ворота всегда торжествен. А «Йоа» встречали рев сирен и пароходные гудки; сотни украшенных флагами парусников скользили по синей воде. После прибытия состоялось около дюжины приемов. «Йоа» была выставлена в парке Золотых ворот. Сан-Франциско сохранил эту реликвию у себя. Все члены экспедиции мечтали поскорее вернуться в Христианию, но бухгалтерские книги Амундсена по-прежнему указывали на громадный дефицит. Чтобы покрыть его, победитель Северо-Западного прохода, рекордсмен по беспримерному лыжному переходу обрек себя на обширное турне с лекциями по главным городам США. Каждую лекцию он готовил и читал с той же обстоятельностью и вдохновением, которые отличали его во всех предприятиях. Но вот он наконец на родине. Сказочный прием в Христиании заставил забыть об этих долгих днях. Можно сказать, что Амундсен сам сотворил свою уникальную судьбу. На ее примере можно написать почти полную историю великой эпохи морских и наземных полярных экспедиций. После возвращения из Америки Амундсен более трех лет остается в Европе, готовя новое путешествие. Все это время продолжается завоевание холодных морей. Мы встретимся с Амундсеном позже.

Глава четвертая. Шарко, или Воплощение доброты

Экспедиции отплывали в Антарктику одна за другой. Каждый руководитель избирал себе собственный сектор деятельности. Капитан второго ранга Роберт Скотт работал в секторе моря Росса с января 1902-го по март 1904 года. Немец фон Дригальский открыл Землю Вильгельма II, около которой и зимовал на своем «Гауссе». Шотландская экспедиция Брюса на судне «Скотия» в 1903–1904 годах работала и зимовала в районе моря Уэдделла.

Особо надо сказать об экспедиции, которая вызвала взрыв эмоций во всем мире.

В 1901 году в возрасте шестидесяти девяти лет скончался Эрик Норденшёльд. Его племянник Отто, который давно мечтал о полярной славе, решил на судне «Антарктика» исследовать западную часть моря Уэдделла, но не смог войти в него. 21 февраля 1902 года он с частью команды высадился на острове Симор (64°21´ южной широты).

– Зачем рисковать судном во льдах? – сказал он капитану Ларсену. – Отправляйтесь на Огненную Землю и возвращайтесь за нами следующим летом.

Но произошло непредвиденное. Ларсен надеялся забрать зимовщиков вовремя, но «Антарктика» не смогла к ним пробиться и вмерзла во льды. Отто Норденшёльду с товарищами пришлось зимовать во второй раз, а «Антарктика» затонула, раздавленная льдами. К счастью, Ларсен, высадив Норденшёльда, отослал отчет в Швецию, и в Европе знали, где искать антарктических робинзонов. Шведское правительство распорядилось об отправке спасательного судна. Другие правительства дали деньги для посылки помощи Норденшёльду: Англия – 3,5 миллиона золотых франков, Германия – 1,5 миллиона, Шотландия – 1 миллион. Но экспедиции Норденшёльда эта помощь не понадобилась. Все ее члены были сняты с острова в ноябре 1904 года аргентинской канонеркой «Уругвай».

Период с 1901 по 1903 год, когда состоялось это гигантское ралли по южным холодным морям, был заранее назван «антарктическим годом». До конца 1903 года только Франция, входившая в число великих держав, стояла в стороне от полярных исследований. Эта несправедливость была исправлена с появлением на полярной арене исключительно оригинального человека.

Летом 1902 года на рейде острова Ян-Майен стала на якорь шхуна «Роз-Марин» (стальной корпус, 215 регистровых тонн), на которой развевался французский флаг. Остров Ян-Майен расположен в 600 километрах к востоку от Гренландии, примерно на широте мыса Нордкап. Он принадлежит Норвегии, и сейчас там находится крупная радиостанция. А в 1902 году то был крохотный рыбацкий порт. Несмотря на мощное парусное вооружение, «Роз-Марин» не имела никакого отношения к рыбной ловле. Это было прогулочное судно, хотя оно и не отличалось особой элегантностью. Капитана шхуны звали Жан-Батист Шарко.

Именно у острова Ян-Майен праздный мореплаватель Шарко (он сам говорил об этом) с первого взгляда влюбился в суровые полярные районы. Застыв в экстазе, он стоял на мостике и разглядывал вулкан Беренберг, который в своей белоснежной непорочности высился среди вод такого синего цвета, какого не увидишь и на Средиземном море. В глубине бухты скользят странные удлиненные призраки. Это стволы деревьев, принесенные течением из устья рек Северной Сибири.

– Столь невероятный, экзотический пейзаж заставил меня тут же принять решение. «Роз-Марин» была моим четвертым судном. Я подумал, что обязательно обзаведусь пятым, настоящим полярным. И если нужно, истрачу на него все до последнего су.

Давайте вернемся к началу морской карьеры этого яхтсмена. Она началась, как и у многих других, у пруда в Люксембургском саду, где малыш Жан-Батист играл с игрушечным корабликом. Строгий глаз няни-англичанки следил за тем, чтобы дитя не свалилось в воду, не вымазалось в грязи и играло только с хорошо воспитанными детьми.

Добропорядочная семья. Откройте словарь, и вы найдете там Шарко-первого: Жан-Мартен Шарко (1825–1893). Французский врач, профессор-психиатр, член Академии медицины и Академии наук. Сейчас трудно себе представить, какой славой он пользовался в конце XIX века. Иногда по вечерам перед обедом юному Жан-Батисту приходилось проводить несколько минут в гостиной, здороваясь с гостями, людьми либо известными, либо знаменитыми. Беззаботное детство и легкая юность. В эпоху, когда путешествия были роскошью, Жан-Батист посетил Италию и побывал в России с отцом, приглашенным на консультацию к царю. Однажды он робко произнес:

– Хочу быть моряком.

Профессор Шарко пожал плечами – разве можно думать о какой-то иной, а не медицинской карьере, когда имя твоего отца открывает самые заветные двери в этой области? В ту эпоху дети и молодые люди редко спорили с отцами. Жан-Батист «занялся медициной». После смерти отца он возглавил одно из отделений клиники Сальпетриер. А до этого отбыл воинскую повинность – служил врачом в полку альпийских стрелков.

Но страсть к морю оказалась сильнее всего. Каждый год часть кругленького состояния, оставленного профессором Шарко, утекала на верфи, но там строилась отнюдь не роскошная яхта. Судно, которое родилось после вспышки полярной любви у острова Ян-Майен, построено из дуба. Трехмачтовая шхуна имела 32 метра в длину (250 регистровых тонн), была исключительно прочной, снабжена обшитым бронзой форштевнем. Она должна была не резать лед, словно округлый нож, а взбираться на него и крушить его своей массой – единственная возможность ходить во льдах, поскольку вспомогательный двигатель «Франсе» – так называлось судно – развивал мощность всего 125 лошадиных сил.

– К тому же, – говорил Шарко, – я купил двигатель по случаю. На лучший денег не хватало. Мне предстояло множество трат, чтобы воплотить свой проект в жизнь.

Он собирался дойти до Новой Земли и, если возможно, обойти ее за лето 1903 года.

Но, как мы помним, в то время в Европе возникло беспокойство за судьбу экспедиции Норденшёльда.

– К Новой Земле не пойдем, – заявил Шарко. – Надо принять участие в этой большой спасательной кампании. У меня есть «Франсе», а власти и научные организации, думаю, не откажут мне в финансовой поддержке.

Шарко предпринимает несколько демаршей – «занимается попрошайничеством», как он скажет позже. Три месяца «попрошайничества», а результат, которого добился человек, носящий известное имя и ни в каких махинациях не уличенный, просто смехотворен – двадцать тысяч франков.

Жан-Батист Шарко является в Министерство военно-морского флота:

– В случае если мой морской опыт сочтут недостаточным для экспедиции в Антарктику, знайте, что штаб «Франсе» состоит из двух офицеров флота, инженера, а также лейтенанта Адриена де Жерлаша, бельгийца, зимовавшего в Антарктике в суровейших условиях с 1897 по 1899 год. Неужели с учетом всего этого и с учетом того, что делается в других странах, национальный флот откажет мне в помощи?

– Бюджет министерства уже утвержден, – в замешательстве отвечает ему глава отдела. – Министру надо переговорить с министром финансов.

Через несколько дней Шарко ставят в известность о результатах переговоров: ему выделили… 100 тонн угля. Военный министр, к которому Шарко обратился тоже, разрешает ему купить некоторое количество мелинита, чтобы взрывать лед.

– Я был ошарашен. Я продал картину Фрагонара из коллекции отца, но денег все равно не хватало. Я отправился к Стефану Лозани, директору газеты «Матэн», и сказал ему, что если в его газете будет напечатана статья с разъяснением о необходимости французского участия в поисках пропавшей экспедиции, то наверняка общественное мнение выступит в мою поддержку. Может, тогда я получу хоть какую-то помощь.

Лозани спросил меня: «Сколько вам нужно?» – «Сто пятьдесят тысяч франков». – «Вы их получите через три минуты. Пройдемте в кассу».

Первым портом назначения был Буэнос-Айрес, где руководителям спасательных экспедиций предстояло согласовать действия. «Франсе» пересек Атлантику под парусами, но Шарко не переставало мучить одно обстоятельство: Жерлаш заявил о своем отказе участвовать в экспедиции.

– Я только что обвенчался, и мне не хочется снова зимовать в полярных водах.

Это было его право. А Шарко думал, как руководители других экспедиций примут помощь человека, которого многие считали яхтсменом-любителем. Его страхи рассеялись, когда по прибытии в Буэнос-Айрес он узнал, что канонерка «Уругвай» уже нашла и доставила Норденшёльда и его товарищей на континент.

Что делать? Вернуться в Европу и осуществить проект экспедиции на Новую Землю? Нет. Антарктика была ближе и столь же интересна. Но Шарко волновало одно: «У Жерлаша имелся антарктический опыт, а у меня его нет. Могу ли я считать себя вправе продолжать плавание?» Он поставил этот вопрос перед командой и предложил всем, кто хочет, подтвердить свое согласие продолжать экспедицию. После короткого совещания команда дала ответ:

– Мы пошли за вами, капитан. С вами мы и останемся.

1 февраля 1904 года «Франсе» вошел в антарктические воды в районе Южных Шетландских островов. В этот день Шарко и его матросы увидели на айсберге группку небольших существ в парадных одеждах – пингвины!

Шарко был не на увеселительной прогулке.

– Как можно быстрее следует приступить к гидрографическим работам в районе островов Палмера и Биско.

Острова эти расположены вблизи Антарктического полуострова. «Франсе» успешно лавировал среди плавающих льдов. Трудности возникли, когда поднялся встречный ветер и пришлось запускать паровую машину… Шарко получил первый полярный урок – высокие широты требуют оборудования самого высшего качества.

15 февраля 1904 года «Франсе» остановился из-за аварии конденсатора. Шарко распорядился причалить ко льдам с помощью ледовых якорей. Часть экипажа занялась ликвидацией аварии, а остальные матросы, вооружившись баграми, встали на защиту судна от льдин. Шарко тоже взял багор и включился в общую работу – занятие довольно необычное для человека, руководившего когда-то отделением клиники Сальпетриер. «Меня охватило щемящее чувство, – писал он, – казалось, что вернулось детство».

Едва успели отремонтировать конденсатор, как потекли трубки котла. Снова приходится идти под парусами. Плавание среди айсбергов становится все более трудным. Шарко не устает восхищаться красотой окружающей природы. То, что он написал, сегодня может быть использовано для рекламы заполярных круизов: «Солнце садится совершенно неощутимо, несчетные и нежные оттенки синего цвета айсбергов становятся глубже; вскоре остается только иссиня-черный цвет трещин и расщелин, затем постепенно с изумительной плавностью все розовеет, и кажется, что наяву видишь прекрасный сон. Тебя словно окружают руины гигантского красавца-города, возведенного из лучшего мрамора, а над городом высятся амфитеатры и храмы, творения архитекторов божьей милостью. Небо превращается во внутренность раковины-жемчужницы, в перламутре которой сияют и сливаются, не затемняя друг друга, все цвета природы».

После ремонта двигателя удается пройти еще немного к югу, но грядет зима, айсбергов становится все больше, и наконец – мы уже видели подобный финал – они преграждают дорогу. Мы знаем и последствия – неотвратимая зимовка. «Франсе» разворачивается в поисках убежища и попадает в первый южный полярный шторм. Убежище найдено в бухте на острове Уондэла (Бут). Когда снежная буря закончилась, команда «Франсе» строит на суше, в 200 метрах от судна, жилой домик и склады для продовольствия.

Теперь начались научные наблюдения. Экспедиция запаслась множеством приборов и инструментов. В те времена метеорологическое оборудование было довольно простым, не то что подобное оборудование более поздних научных станций на Земле Адели и в других местах. Еще одно отличие состоит в следующем: неудобств значительно больше, чем сейчас. Поль-Эмиль Виктор писал, что в наши дни пребывание в полярных районах нельзя считать подвигом, поскольку у исследователей великое множество средств для защиты от ветра и холода.

Читая описание зимовки Шарко и его спутников, испытываешь чувство, что развитие полярной техники было куда более значительным с 1903 по 1970 год, чем с XVIII века до 1903 года. Одежда не соответствует климату, а Шарко не предусмотрел – хотя он врач! – что полярный климат требует особых предосторожностей. В начале зимовки даже он выскакивал на улицу в пижаме, чтобы записать температуру воздуха! Но будем справедливы: рекомендации, которые он довел до сведения матросов, показывают, что он усвоил урок.

Отплывая с Огненной Земли, Шарко обратился к команде с такими словами:

– Ребята, если вы будете вести себя дурно, то этим покажете свою трусость, ибо в моем распоряжении нет никаких средств наказать вас. Я не собираюсь заковывать вас в железо, тем более что у меня нет ни подходящего помещения, ни кандалов. Я не могу лишить вас отгулов и вашей четверти вина, которое необходимо для поддержания здоровья. Вычитать штрафы из вашего жалованья бессмысленно, поскольку вы равнодушны к деньгам. Поэтому я обращаюсь к вашей совести и надеюсь: вы исполните свой долг, отчасти из-за вашего расположения ко мне, а в основном ради престижа вашей родины.

В команде «Франсе» было немало сорвиголов. Вообще, робких у него никогда не бывало. Шарко взял за правило: мягкотелых людей не нанимать, им не место в ледовой преисподней. Однако за время этой кампании не было ни одного случая нарушения дисциплины, как и в следующей экспедиции, которая состоялась несколькими годами позже. На судах Шарко дисциплина всегда была образцовой. Успех такого рода не часто сыщешь в морских анналах той эпохи. Шарко – это триумф воплощенной доброты.

Зимовка. Мы знаем, как много значит правильная организация отдыха в замкнутом мирке во время полярной ночи. Шарко захватил с собой волшебный фонарь и устраивал сеансы «кино» и концерты. Организовал он и вечерние курсы – хотя они не всегда происходили по вечерам – для неграмотных и полуграмотных. Шарко с удовольствием преподавал сам.

– Матросы слушали меня с бо́льшим вниманием, чем стажеры в клинике. Но следует добавить: у моих новых учеников не было никаких надежд на развлечения на стороне.

Шарко с радостью видел, как то один, то другой матрос заходил в библиотеку, брал и с прилежанием читал произведения Данте, Сервантеса, Свифта, Сен-Симона, Гюго, Мишле. Шарко, по его собственным словам, не преуспел лишь в одном. На уроках он часто повторял своим слушателям, что одна из вреднейших привычек человека – употребление алкоголя. И как-то вечером неожиданно спросил, что они сделали бы прежде всего, попади вдруг в цивилизованный мир.

– Капитан! – ответил один из матросов. – Мы уже давно думаем об этом! Самое большое удовольствие – напиться!

Не раз хулители приравнивали доброту Шарко к демагогии. Но я уже говорил, что его система всегда имела успех, а демагогия никогда не дает результатов. Шарко был добр ко всем – к людям, к животным, к любому существу. В начале века о пингвинах почти ничего не знали. Шарко с такой любовью описал этих забавных и умных птиц, которые имеют своего рода «детские сады», помогают друг другу, любят развлечения, что и сегодня к его словам почти нечего добавить.

Первые собаки, выпущенные с судна, кинулись на этих беззащитных птиц и учинили настоящую бойню. Пингвины бросились искать защиты у людей, прижимаясь к их ногам. Шарко велел пресечь дальнейшую гибель птиц. Однако искалеченных пингвинов пришлось прикончить. Так был сделан запас великолепного мяса.

Весной матросы набросились на яйца пингвинов. Угрызения совести Шарко по поводу сбора яиц могли кое-кому показаться смешными; птицы, несмотря ни на что, продолжали относиться к людям с исключительной доверчивостью. Самое удивительное в том, что Шарко удалось внушить свой гуманизм другим, и матросы, включая самых черствых, собрали камни и за несколько минут сложили для пингвинов гнезда, которые птицам удалось бы построить за несколько дней. «А пингвины, – писал Шарко, – с удивлением смотрели на нас и негромкими криками как бы выражали свое удовлетворение».

Во время второй экспедиции матросам Шарко пришлось убивать других беззащитных животных – тюленей. То были редкие экземпляры, уцелевшие после великой бойни 1780–1830 годов, приведшей к почти полному исчезновению в Антарктике животных, покрытых ценным мехом. Но свежее мясо было жизненно необходимо для команды «Франсе», поскольку люди начали страдать от цинги. Заболел и Шарко. Однажды охотники наткнулись на молодую тюлениху с новорожденным детенышем. Зрелище этого «похожего на человечка» белоснежного малыша потрясло Шарко, который оставил во Франции маленького ребенка. «Я подошел и с невероятными предосторожностями взял тюлененка на руки. Тот не испытывал ни малейшего страха, потягивался, словно грудное дитя, а когда я положил на лед его мягкое нежное тельце, он подполз ко мне и стал тереться о мои ноги, требуя новых ласк». Тюлененок, не ведая того, затронул самые чувствительные струны человеческой души. Сцена была очень трогательной. На этот раз мать и дитя избежали смерти.

Возвращение хорошей погоды позволило приступить к «научным экспедициям». Иногда они больше напоминали выход на работы измученных каторжников. Шарко с несколькими матросами отправлялся на вельботе, чтобы сделать фотографии, наброски, замеры. Если прохода между льдинами не оказывалось, вельбот (а весил он 800 килограммов) приходилось втаскивать на лед, перетаскивать до полыньи и снова спускать на воду; часто все это проделывали по колено в ледяной воде. Такие походы длились по двадцать четыре часа и более.

Весело отпраздновав Рождество в разгар южного лета, Шарко покинул остров Уондэла 25 декабря 1904 года и взял курс на юг. 15 января 1905 года, когда «Франсе» проходил метрах в двухстах от громадного айсберга, неожиданный удар сотряс судно. Скрытая льдом скала пропорола обшивку.

Позади судна лежали паковые льды, которые оно только что миновало с большим трудом. Льды расползались, и по ним нельзя было двигаться пешком. Вельбот тоже оказался непригодным, поскольку ни одна шлюпка не смогла бы противостоять бесчисленным ударам льдин.

– Выход один, – сказал Шарко, – развернуться на сто восемьдесят градусов, постараться выйти в чистые воды и добраться до Американского континента.

– Капитан, – объявил главный механик, – в трюме более метра воды, и она продолжает прибывать. Мотопомпа не справляется с притоком воды.

– Будем откачивать вручную.

С 15 по 29 января, когда «Франсе» наконец добрался до Порт-Лакруа, где был произведен аварийный ремонт корпуса, команда героически поддерживала судно на плаву, откачивая воду круглые сутки по сорок пять минут в течение каждого часа. А Шарко не снимал одежду двадцать пять суток. 17 февраля «Франсе» снова вышел в море и 4 марта 1905 года прибыл в Пуэрто-Мадрин (Аргентина).

– Вас уже вычеркнули из списка живых, – сказал начальник порта. – На ваши поиски послали несколько судов. Вы знаете, что Россия и Япония находятся в состоянии войны?

Шарко вернулся со всей командой. Девятнадцать человек, которые поверили ему, выглядели бледными и усталыми, но были живы. Из-за повреждений «Франсе» не мог пересечь Атлантику. Его приобрела Аргентина и после ремонта использовала для снабжения антарктических портов. Шарко и его команда сели на грузо-пассажирское судно «Альжери». В иностранных газетах заговорили о первой французской экспедиции в Антарктику после Дюмон-Дюрвиля, который в 1840 году открыл Землю Адели.

– Надо сделать что-то приличествующее случаю, – сказал морской министр на заседании кабинета.

В Танжер был отправлен крейсер «Линуа», чтобы доставить Шарко, его штаб и команду в Тулон. Когда они прибыли в Париж, на перроне их встречали несколько членов правительства и делегация ученых.

Имя «Франсе» известно немногим, тогда как «Пуркуа па?» («Почему бы и нет?») неотделимо от имени Шарко даже в глазах тех, кто не может ничего вспомнить о самом мореплавателе. Так назывались два его первых судна. Он вернулся к этому имени для корабля, построенного после «Франсе». Кое-кто считал, что название звучит странно.

– Ничего странного в этом нет. Оно выражает одновременно сомнение и волю. Я всегда сомневаюсь в себе, но стараюсь сделать свое дело как можно лучше.

Третий «Пуркуа па?» был построен, как и «Франсе», умелым кораблестроителем из Сен-Мало, вошедшим в историю под именем «папаша Готье». На этот раз Шарко заказал трехмачтовый барк. Сорок метров в длину, 800 регистровых тонн.

– Корабль должен быть очень прочным. Набор корпуса, мачты, цепи и якоря должны втрое превосходить по прочности оснастку обычного судна.

Мачты сделали укороченными, а реи усилили. Паровая машина развивала мощность 800 лошадиных сил. На борту разместили три лаборатории, две библиотеки, а в каютах и прочих помещениях – полки на две тысячи томов.

Вначале Шарко собирался совершить второе антарктическое плавание к шельфовому леднику Росса. Но незадолго до отплытия пришла телеграмма из Лондона: «В Антарктику отправляется судно под командованием Шеклтона. Он направляется к леднику Росса».

– Ну что ж, пусть исследованием этой зоны занимаются англичане. У них есть приоритет, поскольку Росс, первооткрыватель ледника, был их соотечественником.

Во время второй экспедиции, в конце 1908 года, Шарко произвел разведку острова Аделаида, обнаруженного Биско в 1851 году, дал открытым землям имена Лубе и Фальера, поскольку многие антарктические острова носили имена иностранных государей. Великодушный жест со стороны человека, которому правительство в помощи почти всегда отказывало. После зимовки у острова Петерсен (65°10´ южной широты, 64°14´ западной долготы) он решил пойти дальше на юг. «Пуркуа па?» отправился в путь 23 декабря 1909 года, прошел вдоль льдов и 11 января пересек широту, которую предыдущие экспедиции в этом районе еще не проходили. Плавание по незнакомому морю всегда волнует человека чувствительного и наделенного богатым воображением. «Пуркуа па?» лавировал среди громадных айсбергов. Офицеры и матросы молча наблюдали за капитаном, который словно окунулся в родную стихию. Беззаботность? Нет. Шарко так любил полярные районы, так ощущал их постоянно меняющуюся красоту, что временами казалось: этот мореплаватель-самоучка наделен особым даром плавания в таких условиях. «Заботы, – писал он, – начинают пьянить».

И это опьянение достигло пика в тот день, когда Шарко заметил среди девственных просторов моря нечто похожее на остров. Он не осмеливался поверить в удачу и повторял про себя: «Это айсберг».

«Следовало прожить несколько месяцев в нетерпеливом ожидании, в страхе перед провалом, в желании сделать все наилучшим образом и доставить на родину что-то важное, чтобы понять весь смысл двух слов, которые я непрестанно повторял про себя, – „новый остров“».

Новый остров, к которому впервые приблизился человек! Шарко нанес его на карту – Земля Шарко (70° южной широты, 77° западной долготы).

– Ясно, что речь идет не обо мне, а о моем отце, профессоре Шарко, который столько сделал для французской науки.

Сыновнее уважение, но сегодня мореплаватели, которые проходят мимо острова Шарко и видят его на экране радара или в прорезь алидады, вспоминают, разумеется, о Жан-Батисте и «Пуркуа па?». На 124° западной долготы путь преградили сплошные льды. Дальше пути не было. К тому же опустели трюмы, команда устала, а судно выглядело изрядно потрепанным. Предстояло возвращение.

7 декабря того же года экспедицию Шарко торжественно принимали в актовом зале Сорбонны. Его публично приветствовали такие ученые, как Анри Пуанкаре, Эмиль Пикар, Эдмон Перрье. Шарко вручили золотую медаль Парижского географического общества; чуть позже его наградили медалями Королевское географическое общество в Лондоне и другие организации. Шарко стал мировой знаменитостью.

– Он сражался на труднейших участках, – заявил Шеклтон. – Достичь сто двадцать четвертого градуса западного меридиана, постоянно идя между шестидесятым и семидесятым градусом южной широты, – подвиг исключительный.

И это действительно так. Не только почести говорят о достижениях Шарко. «Работы Шарко в этом районе, – писал Поль-Эмиль Виктор, – карты, составленные его экспедициями, были, по сути говоря, единственными до 1925 года, пока за систематическое исследование Земли Грейама не взялись англичане. И если Франция позже заинтересовалась Землей Адели, то только потому, что в 1925–1926 годах Шарко добился принятия декретов, которые подтверждали право Франции на этот крохотный район Антарктики».

Редкий исследователь может похвастаться послужным списком, сравнимым с деятельностью Поль-Эмиля Виктора. Среди его достижений и достоинств чисто спортивные подвиги, вроде перехода на собачьих упряжках через льды Гренландии в 1936 году, и собранный огромный научный материал, и талант непревзойденного организатора. Во время Второй мировой войны Поль-Эмиль Виктор тренировал американские войска в Арктике и организовал спасательную группу на Аляску. Он возглавлял научное учреждение «Французские полярные экспедиции» с 1947 года – либо организуя научные полярные станции, либо непосредственно руководя ими. Добавлю: в противовес некоторым ученым, мореплавателям или исследователям, которых интересует лишь конкретное дело и которые замкнулись в своем кругу, Поль-Эмиль Виктор относился к людям широкой души, чье сердце было занято важнейшими проблемами человечества. Неоценим его вклад в охрану природы нашей планеты.

Я упомянул о Поль-Эмиле Викторе в связи с его оценкой гидрографических работ Шарко, а также потому, что именно Шарко на своем «Пуркуа па?» отправился за членами экспедиции Виктора, которая пересекла Гренландию с запада на восток в июле 1936 года. Кому, как не ему, следовало поручить эту миссию, ведь Шарко исследовал прибрежные воды крупнейшего острова с 1926 по 1936 год.

Восточный берег Гренландии славится сложными подходами даже в благоприятную погоду из-за громадного пояса прибрежных льдов. В XIX веке английский китобой Уильям Скорсби первым проник в гигантский фьорд, который до сих пор носит название залива Скорсби.

Стоит привести краткий список трагических происшествий с экспедициями, которые оказывались в этих широтах: 1833 год – гибель судна «Лиллуаз» под командованием Жюля де Блоссвиля; 1869 год – из двух судов немецкой экспедиции одно раздавлено льдами, а второе на год попало в ледовый плен; 1906 год – три датчанина (экспедиция Эриксена) зимуют на мысе Бисмарка и умирают с голоду; 1909 год – на поиски Эриксена отправляется еще один датчанин, его судно раздавлено льдами, а умирающего от голода спасателя подбирают три месяца спустя на острове Шаннон. Не меньше жертв и среди тех, кто пытался пересечь островные льды Гренландии.

Такова репутация вод, где с 1926 по 1936 год плавал Шарко, занимаясь гидрографическими работами по поручению французского правительства. Уже давно стало ясно, что во французском флоте нет ни одного офицера, имеющего столь богатый полярный опыт, как этот self made sailor (моряк-самоучка). Во время Первой мировой войны его мобилизуют в качестве врача, но он добивается перевода в боевые части, и в конце концов его, лейтенанта (с седой бородой), назначают командиром трех построенных по его планам охотников за подводными лодками. После войны военно-морской флот признает его своим, и его быстро повышают в чине, минуя несколько воинских званий. В 1923 году (ему исполнилось пятьдесят шесть лет) Шарко присвоен чин капитана второго ранга.

Рассказ о кампании капитана «Пуркуа па?» в Гренландии может носить такое название: «Шестидесятилетний моряк в дозорной бочке». Надо хоть раз побывать на этом крохотном наблюдательном посту на верхушке мачты, чтобы оценить все трудности вахты. В бурную погоду взобраться наверх совсем не просто, а потом надо сидеть на ледяном ветру, превратившись в микроскопическую планетку, описывающую эллипсы над пенящимся морем. Однако Шарко выбрал именно такое времяпровождение.

В 1926 году, встретив сплошные льды в ста милях от берега, он двое суток не покидает бочки, высматривая разводья. Двадцать восемь часов из этих двух суток ему даже не удается поесть, а ведь Шарко уже исполнилось пятьдесят девять лет. В 1931 году он пишет: «Мой шестьдесят четвертый год я провел в бочке на ветру, но себя не насиловал». В 1934 году, пытаясь войти в порт Ангмагссалик, расположенный южнее залива Скорсби, «Пуркуа па?» борется с разгневанным морем более двадцати одного часа. Шарко писал: «Уже не счесть, сколько раз я карабкался на верх мачты. Я хожу по реям с той же легкостью, что и прежде, и сижу в бочке, не чувствуя ни головокружения, ни усталости». Сколько же ему лет? Шестьдесят семь.

Первые признаки усталости можно заметить, читая письмо, датированное июнем 1936 года и адресованное молодому исследователю Фреду Маттеру: «Через три недели снова отправляюсь в путь на своем стареньком судне… По-видимому, это будет мое последнее путешествие. „Пуркуа па?“ стареет, старею и я. К тому же всем на все наплевать, а я истратил последние деньги».

На деле усталость носит временный характер, а письмо написано под влиянием разочарования, которым всегда сопровождаются попытки Шарко найти нужную сумму для выполнения порученных ему миссий. Каждый раз одни и те же мытарства. Но когда 16 июля 1936 года «Пуркуа па?» отплывает, от горького разочарования не остается и малейшего следа.

Напротив, у мореплавателя бодрое настроение, хотя 1936 год прославился своими бурями. Старый морской волк словно молодеет, попадая в район яростных ветров и туманов. Радость омрачена лишь одним: Шарко достиг возрастного предела для морских офицеров в его звании. И потому, хотя он по-прежнему первое после Бога лицо на судне, официальное командование поручено капитану Ле Конньа, офицеру, вышедшему из матросов. Ле Конньа, вначале относившийся к полярным плаваниям с недоверием, набирал опыт под руководством Шарко и стал умелым капитаном-полярником. В июле 1936 года радио сообщило, что для членов Института Франции (Французская академия наук) назначен предельный возраст отставки – семьдесят лет. «Долго ли еще мне будут разрешать участие в экспедициях, даже при номинальном руководстве?» – спрашивает себя Шарко. У него объявился единственный враг, которого он всегда страшился, – отставка.

Итак, 16 июля 1936 года «Пуркуа па?» отплыл на Гренландию за членами экспедиции Поль-Эмиля Виктора. Шарко сопровождает группа ученых, специалистов по Арктике.

Шарко (ему уже шестьдесят девять) командует судном и работает над книгой, в которой собраны лекции о полярных льдах, прочитанные в прошлом году в Океанографическом институте: «Голова моя занята научной работой на мостике и на палубе, а когда тезисы готовы, я спускаюсь вниз и наспех записываю их карандашом». Спать капитан ложится в полночь, а к пяти-шести часам утра он уже на ногах. Плавание проходит нормально. Шарко все так же любуется полярными пейзажами, открывает неизвестные фьорды и методично одно за другим стирает «белые пятна» с карты.

В Ангмагссалике он встречает экспедицию Поль-Эмиля Виктора и пять супружеских пар эскимосов со всем их имуществом – каяками, собаками, багажом. Виктор просит Шарко перевезти его вместе с эскимосами в местечко, расположенное в 150 километрах к северу. Вслушайтесь, как красиво звучит его название на эскимосском языке – Кангердлугсуатсиак. Виктор отправляется туда, поскольку намерен прожить год вместе с эскимосами.

– А мы решили, – сообщают Шарко два других члена экспедиции (доктор Жессен и Перес), – отправиться в залив Скорсби на датском судне. Просим вас зайти за нами после доставки на место Поль-Эмиля Виктора.

Миссия усложняется: надо пересечь гренландские прибрежные льды дважды, а кроме того, заправиться углем в Исландии, чтобы не остаться без топлива.

– Хорошо, – соглашается Шарко.

Поль-Эмиль Виктор доставлен на место назначения. «Пуркуа па?» берет курс на Ис-фьорд (северо-запад Исландии). Грузится уголь. Шарко без удовольствия смотрит на этот бурый уголь, который сыплется в трюмы. Это плохое топливо окажется одной из причин драмы.

21 августа «Пуркуа па?» покинул Ис-фьорд, где задержался на несколько дней из-за бурь, поскольку выход в море из порта был запрещен. «Милях в двадцати от Исландии нам встретился громадный айсберг – явление совершенно необычное в этих районах в это время года. Мы сообщили о нем по радио, чтобы поставить в известность капитанов других судов».

22 августа «Пуркуа па?» добирается до входа в залив Скорсби, и тут Шарко получает телеграмму от двух этнологов, за которыми зашел. Их уже здесь нет. Они остались в Ангмагссалике и ждут датское судно, которое доставит их в Копенгаген.

– Прекрасно, – говорит Шарко.

Ученые, находящиеся на борту, делают фотографии и составляют карты. 26 августа судно отплывает к югу, чтобы продолжать эхолотирование. «Полный штиль, абсолютная видимость, теплое, не причиняющее беспокойства солнце; богатейшие цвета нежно сияют, радуя глаз совершенным сочетанием». Гренландия будто решила показать Шарко свое доброе лицо в последний раз.

И животные, которых он так любит, словно прощаются с ним. 26 августа на мачту села чайка и отказывается улетать. Шарко кормит ее консервированной семгой. Птица позволяет гладить себя. Ей дают имя Рита.

30 августа. Судно удаляется от гренландского побережья и берет курс на Исландию. Все уверены, что опасная часть путешествия завершена.

Двадцать два тридцать. Взрыв метана в угле, который погрузили в Ис-фьорде. Котел вышел из строя.

Драма? Пока нет. Может, этот несчастный случай так и останется небольшим происшествием в ряду тех, что всегда подстерегали Шарко в опасных для плавания районах. Французский консул в Рейкьявике, предупрежденный по радио, сообщает, что датский сторожевой корабль на всех парах спешит к «Пуркуа па?». Встреча благополучно состоялась. «Пуркуа па?» взят на буксир. Все хорошо.

31 августа. Утром погода начинает портиться. Из-за сильного волнения и встречного ветра «Эвадбьорнан» с трудом ведет «Пуркуа па?» на буксире. Вскоре разыгрывается настоящий шторм. В тринадцать часов в 50 милях от Рейкьявика лопнул буксирный трос. После нескольких часов борьбы с морем его снова удается завести на сторожевик.

3 сентября. В два часа дня оба судна входят в порт Рейкьявик. Все облегченно вздыхают.

Все, кроме Шарко. Он считает необходимым вернуться во Францию, несмотря на дурную погоду, плохой уголь и отсутствие машины, нужной для плавания в случае встречных ветров. В каком состоянии находится котел? Можно ли отремонтировать его в Рейкьявике?

– Конечно, – отвечают инженеры и механики. – Повреждения незначительны. На ремонт уйдет не более пяти дней.

Работы продолжались две недели. 14 сентября проведены испытания котла – можно отплывать. Вернее, можно будет отплыть, если позволит погода. А метеорологи сообщают о сильном падении давления.

15 сентября к утру погода улучшается. В полдень Шарко читает метеосводку, относящуюся к району между Исландией и Фаррерскими островами: «Хорошая погода, спокойное море». Колебаться нечего, надо воспользоваться затишьем. Шарко и капитан Ле Конньа поднимаются на мостик. Звучит команда:

– Все по местам!

Детали драмы стали известны из рассказа единственного уцелевшего очевидца кораблекрушения – старшего рулевого Гонидека.

В шестнадцать часов начался дождь. С мостика Шарко видит слева по курсу препятствие, которое надо обойти, чтобы затем повернуть на юг. Это мыс Рейкьянес, темная, зловещая скала, окруженная рифами.

Дует юго-западный ветер. Через три часа после отплытия его сила достигает 11 баллов по Бофорту, то есть более 100 километров в час. Шарко советуется с Ле Конньа и главным штурманом (обычная процедура в случае серьезной опасности) и решает укрыться за мысом Скагафлес, который судно только что обогнуло. Мудрое решение. Но никакая мудрость не может помочь, если рок решил отдать судно на волю разъяренного моря в самых неблагоприятных обстоятельствах.

В полночь «Пуркуа па?» ложится в дрейф, пытаясь хоть как-то уберечься от самых крупных волн. Но все усилия экипажа тщетны. «Пуркуа па?» теряет в дрейфе фок-мачту и радиоантенну. Сила ветра такова, что мачту со всей оснасткой тут же уносит в море.

16 сентября 1936 года, пять часов утра. Светает.

– Виден берег!

Да, но в бурю берег редко служит убежищем. Скорее наоборот. Из-под воды появляются рифы Альфтанес – смертельная опасность для любого судна, оказавшегося к северу от Рейкьявика.

В пять пятнадцать «Пуркуа па?» два раза с силой ударяется о рифы. Судно ложится на правый борт, гигантская волна высотой с многоэтажный дом проносится по палубе, разбивая шлюпки, словно спичечные коробки. В море унесен катер и один матрос. Та же волна поднимает судно над барьером скал и разворачивает его на 180 градусов. В этот момент раздается взрыв – выбило клапан котла (Гонидеку об этом успел сообщить механик еще до кораблекрушения). Давление падает.

– Поставить кливер и марсель!

Шарко пытается с помощью парусов выполнить маневр – уйти из зоны рифов и выброситься на берег. Но судно стало неуправляемым, оно превратилось в безвольную игрушку волн. Обнаруживается еще один риф, и судно разбивается о него. Вся команда на палубе работает в спасательных жилетах. Одни сами прыгают в море, других смывают волны. Гонидек видит Шарко, который стоит на мостике. Его лицо выражает страдание.

Старший рулевой становится свидетелем невероятной сцены. Судно медленно разваливается и погружается в воду, а Шарко идет за клеткой с Ритой. Он открывает клетку, гладит чайку и подбрасывает ее в небо.

Гонидека уносит на гребне волны, но он успевает заметить, что на мостике, уходящем под воду, стоят два человека в зюйдвестках, но без спасательных жилетов. Это Шарко и Ле Конньа. Через несколько минут «Пуркуа па?» исчезает под водой. Шесть часов утра.

В девять часов жители ближайшей фермы заметили в волнах тело человека. Им удалось вытащить его на берег. Оказалось, что человек еще жив. Его выходили. Исключительная физическая выносливость старшего рулевого Гонидека позволила ему выжить после трех часов пребывания в ледяных исландских водах. Он видел, как гибли его друзья, пытавшиеся добраться до берега вплавь.

Во время этой бури утонули двадцать исландских рыбаков с разных судов. Из сорока погибших на «Пуркуа па?» море вернуло двадцать три тела, в том числе и капитана Шарко. Большинство из них были сильно изранены. Только Шарко, казалось, всего лишь заснул: на нем не нашли ни единой царапины.

Полярная эпопея того периода напоминает бесконечный спектакль, актеры которого выступают то на одном, то на другом полюсе. Иногда несколько экспедиций спешат к одной и той же цели одновременно на обеих полярных шапках. Попробуем дать представление об этом великом действе, придерживаясь хронологии событий. Обратимся к южной сцене в момент второй экспедиции Жан-Батиста Шарко в Антарктику в 1908 году.

В январе того же года лейтенант Шеклтон, который был помощником Скотта во время его похода к Южному полюсу в 1902–1903 годах, прибывает в море Росса на борту «Нимрода», парусника с паровой машиной (200 регистровых тонн), служившего раньше для охоты на тюленей. Эрнст Шеклтон, тридцати четырех лет, умный и настойчивый ирландец.

«Нимрод» отдает якорь у острова Росса (в западной части моря Росса), тут же начинается выгрузка научного оборудования и грузов для зимовки – разборного домика со стенами, утепленными пробковыми и фетровыми панелями, нескольких упряжек и первого в полярных районах вездехода. В сани будут впряжены выносливые маньчжурские пони (доставлено пятнадцать животных) и собаки. Цели экспедиции: восхождение на вулкан Эребус и его исследование; изучение шельфового ледника Росса (где расположен этот ледник площадью 20 тысяч квадратных киломеров – на море или на суше?); установление местоположения Южного магнитного полюса.

– А кроме того, – заявляет Шеклтон, – я хочу добраться до географического полюса.

«Нимрод» снимается с якоря и уходит на север. Он вернется за исследователями в феврале 1909 года.

С острова Росса прекрасно виден вулкан Эребус, отстоящий от лагеря на 4 километра. «Нас интересовало, – писал Шеклтон, – по какому пути движется изливающийся из кратера поток лавы и какое воздействие он оказывает на ледники и снежные поля, расположенные на его склонах». 5 марта 1908 года две связки по три человека в каждой начинают восхождение на вулкан. Шеклтон не участвует в восхождении. Склоны вулкана покрыты льдом, их обдувает пронизывающий ветер. Через трое суток, на отметке 2670 метров над уровнем моря, люди, чтобы уберечься от сильнейшего ветра, зарываются в снег. Наконец вершина покорена. 4078 метров. Глазам исследователей открывается дымящаяся бездна, откуда доносятся оглушительные раскаты. Глубина кратера, по оценке альпинистов, достигает 270 метров, а наибольшая ширина – 800 метров.

В течение южной зимы Шеклтон отмечает, что ледник поднимается и опускается под действием приливов и отливов, и делает вывод, что он по большей части лежит на море. Весной, то есть в сентябре, начинается подготовка к выполнению других задач.

– Дэвид, Моусон и Маккей отправятся на поиски магнитного полюса, следуя вдоль побережья Земли Виктории. Независимо от результата они должны быть на берегу до первого февраля. «Нимрод» будет крейсировать в этом районе, заберет их и доставит сюда, – решает руководитель экспедиции.

Группа покинула базовый лагерь 5 октября и выполнила свою задачу, несмотря на огромные трудности. Заблаговременно было устроено два вспомогательных склада продовольствия, но все-таки вес саней, которые тащили сами люди, достигал полутонны. Они перебирались через горы, и им пришлось пересечь ледник Дригальского (около 30 километров в длину). На этот последний переход они потратили две недели. Группа достигла магнитного полюса 16 января 1909 года и уточнила его координаты – 12°25´ южной широты и 155°16´ восточной долготы. Последние недели исследователи жили на урезанных до предела пайках. Истощенные, замученные, они почти не надеялись, что прибудут на берег к назначенному сроку, чтобы встретиться с «Нимродом». Однако им удалось совершить почти невозможное. «Мы считали, что сотворили чудо».

Сам Шеклтон двинулся в путь 29 октября 1908 года в сопровождении трех товарищей. Они отправились с четырьмя санями, в каждые из которых был запряжен один пони. (Вездеход оказался малопригодным.) После 700 километров пути путешественники остались без пони: их пришлось прикончить, поскольку они переломали себе ноги, падая в трещины.

Шеклтон считал, что расстояние от острова Росса до полюса (около 1300 километров) и обратно может быть покрыто за девяносто одни сутки. «Возможно, льды моря Росса тянутся до самого полюса». Но нет. Как и группе Дэвида, Моусона и Маккея, отправившейся на поиски магнитного полюса, группе Шеклтона пришлось преодолевать горы, неся на себе провизию и оборудование. Затем, на высоте 3 тысячи метров над уровнем моря, началось плато, покрытое твердым ровным снегом, удобным для передвижения. 9 января исследователи достигли точки с координатами 88°23´ южной широты.

– Мы в ста восьмидесяти километрах от полюса.

Это было действительно так. Но ни один умирающий от голода человек не в состоянии покорить полюс. Люди из группы Шеклтона страшно исхудали. «В такой ситуации пришлось повернуть обратно. Как больно отказываться от почти достигнутой цели! Мы сделали все, что смогли».

Повернуть обратно еще не значит вернуться. Шеклтон и его товарищи добрались до острова Росса, где их ждал «Нимрод», только 4 марта. За 49 суток они прошли 1200 километров, делая чуть более 24 километров в сутки на пустой желудок. Ослабленные диареей, они все-таки преодолели те же горы, что встретились им на пути к полюсу. Много ли ходоков может совершить подобное даже в условиях умеренного климата и удобной местности, не говоря уже о достаточном питании?

В тот момент, когда мир узнал о героической неудаче Шеклтона, другой исследователь, американец Роберт Эдвин Пири, покорял Северный полюс. Если говорить откровенно, покорение полюсов не относится к теме «Великие тайны океанов», поскольку оно происходило не на судах и не на море. Но первооткрывателями обоих полюсов были моряки. И поэтому мы последуем за ними и по шапке полярных льдов Севера, и до самого центра южного Ледяного континента.

Глава пятая. Победа на двух полюсах

Передо мной лежит любопытная фотография. На фоне снегов стоят пять человек, и каждый из них держит флаг. Освещение плохое, лиц не различить, видны лишь силуэты. Фотография была сделана 6 апреля 1909 года. На Северном полюсе. Начальника экспедиции, покорителя полюса Роберта Э. Пири, на фотографии нет, поскольку снимал именно он. Четверо из пяти – эскимосы, а пятый – негр Мэтью Хенсон, верный помощник Пири. В руках Хенсона американский флаг. Пири хотел быть единственным белым человеком, дошедшим до цели в этом путешествии. Необычный человек. Он высок, костист, атлетически сложен. Густая шевелюра, пышные темно-рыжие усы. Голос резкий и отрывистый.

Его сфотографировали по возвращении из победного путешествия. На нем эскимосские одежды, лицо обрамлено мехом. Какое лицо! Воля, воля, непреклонная воля, как и у Амундсена! А быть может, Пири был еще более волевым человеком. Но всегда ли он был таким?

Пири родился в Крессон-Спрингсе, Пенсильвания, США, 6 мая 1856 года; отец умер, когда мальчугану исполнилось три года. Воспитанием малыша занялась мать, но она ничем не напоминала наседку: «Хочешь ходить в поход с друзьями, заниматься спортом, лазить по горам, ездить на лошади? Браво! Хочешь научиться стрелять, быть охотником? Очень хорошо». Роберт Пири стал превосходным стрелком, и его меткость раз или два спасала полярного исследователя и его спутников от голодной смерти.

С юности он страстно любит природу. Получив диплом инженера, он в возрасте двадцати трех лет поступает в геодезическую службу в Вашингтоне. Несмотря на существование французского проекта Панамского канала, в американской столице еще поговаривали о проекте Никарагуанского канала (Атлантика, река Сан-Хуан, озеро Никарагуа и канал через узкую часть перешейка). Пири не привлекала кабинетная работа. Он принимает участие в конкурсе, назначен в Инженерный корпус военно-морских сил и попадает в экспедицию, которая отправляется в Центральную Америку. Панама, Никарагуа – оба проекта сравниваются на месте. Именно здесь, в тропических широтах, Пири решает стать полярным исследователем. «Я был страстным поклонником Христофора Колумба, – писал он несколько раз. – Какой подвиг в двадцатом веке мог сравниться с его открытием? Достичь полюса, вершины мировой оси. Никому это еще пока не удавалось». Там же, в Центральной Америке, он взял на службу – и получил преданного друга – молодого, девятнадцатилетнего негра Мэтью Хенсона, который стал его постоянным спутником.

По возвращении из Центральной Америки Пири начинает упорные тренировки, цель которых – подготовить себя к покорению полюса. Подготовка продлится двадцать три года.

Мы знаем, что первые исследователи Арктики часто с презрением относились к обычаям и технике эскимосов: «Они живут в берлогах». Но многое переменилось, и Пири считает, что для исследования полярных районов прежде всего необходимо в мельчайших деталях изучить быт эскимосов, научиться строить иглу. Эскимосы, путешествуя, не затрудняют себя перевозкой чумов: они строят снежный дом – иглу, надежное и удобное убежище. Эскимосские одежды тоже очень удобны, зачем же носить другие? Кто шьет и чинит эти одежды, как не эскимоски? Значит, надо заручиться их помощью, но не затем, чтобы идти к полюсу, а чтобы подготовиться к решающему броску из базового лагеря. И так далее… Короче говоря, надо научиться жить по-эскимосски. И Пири проходит полный курс обучения. Как и Хенсон, его черный слуга. Более того, эскимосы будут считать его равным. Хенсон тоже привык к любому морозу, снежным бурям и прочим полярным прелестям. Именно потому, что Пири удалось убедить всех членов своих экспедиций усвоить технику выживания эскимосов.

Прежде всего возникла проблема изучения эскимосского языка. И Пири проводит несколько зим среди эскимосов Гренландии и Земли Гранта. Сначала холостяком, затем с женой и ребенком. 11 августа 1882 года он женился в Вашингтоне на мисс Джозефине Дибич, дочери профессора Смитсоновского института, а 12 сентября 1893 года у них родилась дочка Мэри Анихито. Это произошло на 77°40´ северной широты, что было рекордом для белой женщины.

Первой большой тренировкой стало пересечение Гренландии в самой северной ее части. Четыре человека, каждый на нартах, запряженных четверкой собак; позади двигался Пири со своим слугой. Туда и обратно (2250 километров) за двадцать четыре дня. Возвращение было трудным: по нескольку дней приходилось отсиживаться в иглу из-за снежных бурь; затем на две недели опустился густой, пронизывающий и непроглядный туман. С какой радостью они вернулись в лагерь у пролива Смита (между Гренландией и Землей Гранта) с его Рэд-Клифф-хаузом – уютным разборным домом! Здесь не нужны иглу, здесь возвращаются к какой-то цивилизованной жизни.

В 1892 году состоялся второй гренландский поход, а в 1895-м – третий. В тяжелейших условиях, а также в сильнейшую пургу Пири чувствует себя прекрасно, даже когда эскимосы страдают от обморожения и расстройства зрения. Собаки дохнут от измождения и голода. Небольшая передышка наступает, когда Пири удается подстрелить двух мускусных быков, но на обратном пути этот третий поход завершился драматично: люди ведут постоянную борьбу с голодом, временем, смертью. Когда они прибыли в базовый лагерь, у них осталось всего четыре галеты.

«Все это часть тренировки. По возвращении в Америку я представил Американскому географическому обществу окончательный план покорения полюса».

План этот еще не был окончательным, но с его основными положениями следует ознакомиться.

Северный полюс лежит в районе глубоководного моря, покрытого вечными льдами. Добраться до него можно лишь на собачьих упряжках; исходной базой должен быть лагерь, куда надо заранее доставить людей, собак, оборудование, провизию. Льды для разбивки лагеря не подходят, поскольку они перемещаются, трескаются, налезают друг на друга. Следовательно, место для него надо выбрать на суше, у полярной шапки льдов и как можно ближе к полюсу. Как доставить необходимый груз из Соединенных Штатов? Конечно, судном. Но плавание во льдах вряд ли окажется легким. Кроме того, путь судну могут преградить сплошные полярные льды.

– Буду искать для лагеря самую северную точку. Необходимо тщательно исследовать северное побережье Земли Элсмира, в Гренландии. Экспедиция будет состоять из нескольких белых и эскимосов с семьями.

Пири приступил к поискам места для лагеря в 1899 году. Судно, которое доставило его в северную часть пролива Смита, было подарком лондонских исследователей. Яхта «Уиндворд», на которой в 1896 году вернулся на родину Нансен, имела паровую машину и могла развивать скорость до трех с половиной узлов. Такой скорости едва хватало на плавание среди льдов в районе сильных течений. Пири разбил лагерь в Иита, на северо-западном берегу Гренландии. Отсюда он перешел в Форт-Конгер, на северо-востоке острова Элсмир, и двинулся дальше на север. Во время путешествия температура падала до –50 °С, и он отморозил себе пальцы ног; пришлось их ампутировать, сохранив лишь мизинцы. В этот раз он достиг широты 83°50´. Зиму 1900/01 года он прожил в иглу, как эскимос. Пережитое несчастье не остановило его.

1902 год. Второе наступление на полюс по льдам. Место старта – мыс Хекла.

Поход проходил поэтапно: вначале ушел Хенсон с шестью упряжками, затем отправилась вторая группа из четырнадцати упряжек и наконец сам Пири. То было первое испытание тактики, которая привела Пири на полюс. Первая группа открывает путь, прокладывает дорогу, организует склады провизии и оборудования; склады предназначены для идущих следом и возвращающихся групп, которые могут брать с собой меньше груза; затем первая группа поворачивает обратно, а вторая с грузом продвигается дальше, имея те же задачи; потом вторая группа поворачивает обратно, а третья группа Пири с минимумом груза делает попытку достигнуть цели.

В этот раз Пири дошел до 84°17´ северной широты, но от заключительного этапа путешествия пришлось отказаться из-за отсутствия съестных припасов. Он извлек урок из неудачи.

– Мы совершаем слишком длинный переход на нартах. Базовый лагерь следует перенести еще дальше на север. Но «Уиндворд» не может подняться до столь высоких широт. Мне нужно более прочное и большое судно.

Пири не был богат, а характер имел довольно тяжелый. Но железная воля помогла ему превозмочь себя, и он создал хорошую сеть рекламы и общественных связей. Начатая им национальная кампания за покорение полюса американцем была поддержана группой богатых ньюйоркцев, которые основали Арктический клуб Пири под председательством Герберта Л. Бриджмена. У магнатов неплохие отношения с прессой, и последней удалось всколыхнуть общественное мнение – открылась подписка, в которой участвовали люди даже со скромным достатком. Результат кампании – 400 тысяч долларов для постройки более мощного и прочного судна, чем «Уиндворд». Его назвали «Теодор Рузвельт» в честь президента США (56 метров в длину, 614 регистровых тонн, машина мощностью 1000 лошадиных сил, деревянный корпус, усиленный стальной обшивкой).

Летом 1905 года «Теодор Рузвельт» перевез шестерых белых, негра Хенсона, несколько эскимосских семей и 200 собак на мыс Шеридан, а осенью был разбит базовый лагерь на мысе Хекла, на 150 километров дальше к северу. 4 марта 1906 года вторая экспедиция, используя уже отработанную тактику, отправилась по льдам к полюсу.

Состояние поверхности льдов и их дрейф, а также низкая температура словно решили помешать Пири. Столбик ртути в термометре опустился до отметки –60 °С. Несмотря на неожиданный мороз, ледяные поля трескались, расходились, и нарты часто оказывались перед разводьями, а потому приходилось ждать, пока вода замерзнет. Скорость продвижения была вдвое ниже предусмотренной; Пири урезал порции и людям, и собакам. Последние превратились в живые скелеты; частью собак пожертвовали, чтобы накормить остальных, но это не помогло. Эскимосы выглядели усталыми. 20 апреля новые трещины остановили первую группу; 28 апреля на 87°06´ северной широты Пири принял решение вернуться.

Экспедиция повернула назад в 322 километрах от полюса. Льды дрейфовали, и, чтобы вернуться на сушу, Пири взял курс на северную оконечность Гренландии: «Иногда там, на оголенных землях, встречаются мускусные быки». Животные им встретились – к счастью, поскольку люди были на грани голодной смерти. Пири подстрелил восемь быков. Первые куски мяса съели сырыми. «В эти мгновения, – писал Пири, – я понял, как голод превращает человека в дикого зверя. Однако, скажу вам откровенно, в жизни я не ел ничего вкуснее, чем это теплое мясо без всяких приправ. Я с трудом заставил себя остановиться, хотя хотелось есть, есть и есть». На следующий день насытившиеся люди развели костер из сушняка и сварили мясо. Возвращение на судно произошло без особых происшествий.

Самое подготовленное предприятие даже при безошибочном руководстве может закончиться провалом, если вам не сопутствует удача. Именно так и случилось. Но эта неудачная попытка 1906 года не разочаровала Пири. Зиму 1906/07 года он провел в США, подготавливая новый поход к полюсу и наблюдая за текущим ремонтом «Теодора Рузвельта». Он даже не называл будущий поход попыткой, считая, что неудача не может его преследовать несколько раз подряд.

В мае 1908 года Пири дал журналистам подробное интервью: «Отправляюсь на том же корабле. Покину Нью-Йорк в начале июля… Беру нескольких белых и эскимосов. Постараюсь пробиться как можно дальше к северу. Санный поход начнется в начале февраля, но сначала я двинусь на запад, к мысу Колумбия. Затем удалюсь от побережья и пойду западнее, чтобы компенсировать дрейф льдов к востоку».

«Теодор Рузвельт» отправился из Нью-Йорка 6 июля 1908 года. Он сделал остановку в Иита, к северу от нынешней американской базы Туле, где на борт взяли 50 эскимосов и 250 собак. В начале сентября, после трудного плавания во льдах, судно стало на якорь у мыса Шеридан. Осень ушла на переброску людей, провизии и оборудования на мыс Колумбия. Лагерь получил название Крейн-Сити. Он был построен из иглу. Белую расу представляли Пири, Марвин, Мак-Миллан, Гудселл, Бартлет, Боруп. Марвин был секретарем и научным консультантом. К несчастью, жизнь его оборвалась – он утонул на обратном пути; Роберт Бартлет стал капитаном «Теодора Рузвельта»; Гудселл исполнял обязанности врача. В штаб входил и негр Хенсон. Остальная часть экспедиции состояла из эскимосов. Запас провизии на дорогу был рассчитан на пятьдесят суток: пеммикан (разного качества для людей и собак), галеты, чай, сгущенное молоко; кроме того, взяли топливо для обогрева (спирт и керосин).

28 февраля 1909 года 24 человека с 19 нартами и 133 собаками тронулись к полюсу. Как и раньше, первые группы готовили дорогу для Пири, который замыкал экспедицию. Дул довольно сильный восточный ветер. Он сдувал снег со льда и оголял торосы, что приводило к повреждениям нарт, а на их починку уходило драгоценное время. На вторые сутки экспедиция очутилась перед большим разводьем. «Прошли три, четыре, пять дней утомительного безделья… Все эти пять дней я вышагивал по льду, проклиная неожиданную неудачу, ведь началось все хорошо». Наконец вода замерзла.

1 апреля экспедиция добралась до 87°47´ северной широты и установила рекорд. До полюса оставалось 240 километров. Четыре группы, каждую из которой возглавлял белый, отправились на базовый лагерь. Бартлет ушел последним. «Учитывая вклад Великобритании в исследование Арктики, мне представлялось справедливым, – писал Пири, – чтобы англичанин мог заявить, что он был ближе всех к полюсу после американца». После американца! Кроме того, Пири хотел быть единственным белым на полюсе.

В последнюю группу входили Пири, негр Хенсон и четыре эскимоса – Ута, Эгингва, Сиглу, Укеа. Эти шесть человек шли на большой риск, приступив 2 апреля 1909 года к завершающему этапу путешествия. В любой момент могла разыграться пурга, а главное – подо льдами лежало глубокое море. Близилось полнолуние, а с ним мощные приливы, которые, как писал Пири, «могут привести в движение ледовые поля и вызвать появление полыней». Но этого не случилось. «Погода стояла светлая и солнечная, температура не опускалась ниже 25 градусов, ветер едва дул. Мы двигались вперед в самых благоприятных условиях с момента нашего выхода к полюсу. Ледовые поля прошлых лет были крепкими и ровными, иногда попадались куски сапфирно-синих вкраплений (прошлогодний лед). Хотя торосистых стен, образовавшихся при сжатиях льдов, было предостаточно (некоторые достигали 15 метров в высоту), мы преодолевали их без труда – либо проходя через бреши, либо карабкаясь по наносам снега. Солнце, быстрое продвижение вперед, несмотря на торосы, сознание удачного начала этапа и радость быть первым пьянили лучше вина. Годы будто свалились с моих плеч, и я чувствовал себя на пятнадцать лет моложе, словно вел свой первый караван по гренландским льдам».

Однако, когда заветная цель близка, к радостному возбуждению примешивается некоторый страх. Пири спешил взобраться на каждый следующий гребень, чтобы убедиться в отсутствии какой-либо полыньи, преграждающей путь к полюсу. Через несколько суток тучи заволокли солнце, и крохотная группа продолжала путь в сумеречном, нереальном свете. Но цель была близка.

Полюс был достигнут 6 апреля 1909 года в 10 часов утра. Небо расчистилось, что позволило провести точные наблюдения. Шесть человек (и только один белый) достигли вершины мира, через которую проходит земная ось. В любую сторону дорога лежала на юг, другого пути не было. «Наконец-то полюс! Трехвековая цель. Моя мечта, к которой я стремился в течение двадцати лет. Полюс был мой. Я никак не мог вполне осознать это. Все мне казалось обыденным и банальным».

Пири совершил поездки в самых разных направлениях, чтобы, учитывая возможность ошибки, никто не мог оспаривать факта покорения им полюса. Он велел сделать прорубь во льду и спустил в нее тросик длиной 2750 метров, но не достал до дна.

Пири, волевой и решительный человек, так разволновался, что утратил самообладание и не мог спокойно оставаться на месте. Именно тогда он сделал ту фотографию, о которой я говорил в начале главы. Американский флаг держал Хенсон. Остальные держали флаги Навигационной лиги, Красного Креста, «Свободы и мира на Земле», а также ассоциации «Дельта-каппа-эпсилон». Звездный стяг воткнули в пирамиду из камней. Пири оставил в бутылке короткое описание путешествия, затем написал почтовую открытку своей жене. В ящик она попадет позднее, но написал он ее на Северном полюсе.

После двух суток пребывания на полюсе Пири наконец решил, что пора возвращаться.

В отличие от прошлых лет обратный переход прошел без всяких происшествий. Стояла великолепная погода, а средняя скорость движения достигала почти 50 километров в сутки – своеобразный рекорд для этих широт. 29 апреля группа Пири прибыла в Крейн-Сити, а через двое суток вся экспедиция погрузилась на «Теодор Рузвельт». Но только 6 сентября ее члены прибыли в Индиан-Харбор на Лабрадоре, где находилась ближайшая телеграфная станция. Пири послал первую из своих депеш с объявлением о неслыханном подвиге: «Дело моей жизни завершено. Я совершил то, к чему стремился всегда, то, что считал возможным сделать и мог сделать только я. Мне удалось добраться до полюса, использовав тактику, которую я разработал и испытал за двадцать три года усилий, разочарований, страданий и многих опасностей. Я покорил эту географическую точку в честь Соединенных Штатов. Мое достижение венчают четырехвековые устремления множества людей и наций. Сколько путешественников погибло, сколько потеряло все свои богатства?! К успеху привел чисто американский подход к делу. Я доволен».

Свой подвиг Пири совершил, когда ему было почти 53 года.

В депеше от 6 сентября 1909 года Пири указал, что достиг Северного полюса 6 апреля. А пятью днями раньше, 1 сентября, в Нью-Йорк поступила телеграмма следующего содержания: «Датское судно „Ханс Эгеде“ вернулось в порт Леруик на Шетландских островах. На его борту находится американский исследователь доктор Фредерик Кук, который заявляет, что покорил Северный полюс 21 апреля 1908 года».

Так было положено начало историческому спору. Фредерик Кук принимал участие в переходе Пири по северной части Гренландии в 1892 году; мы встречались с ним и в Антарктике, на борту «Бельжики» Жерлаша. Он член американского «Эксплорерс-клаба», который с недовольством встретил основание «Пири Арктик-клаба».

Не скупясь на подробности, Кук не без таланта расписывал свою экспедицию, которая позволила ему с двумя эскимосами покорить полюс. Считаю бессмысленным приводить здесь его рассказ, поскольку крупнейшие ученые мужи того времени пришли к выводу, что только Пири побывал на полюсе.

Повторяю, его рассказ был талантливым и даже волнующим, но его опровергает прежде всего свидетельство обоих эскимосов: «Мы ни разу не теряли из виду суши». Кук показывал фотографию, сделанную «в первом лагере на полюсе 21 апреля 1908 года». Эти же эскимосы заявили, что на этой фотографии они сняты в штанах из шкур мускусного быка.

– У нас не было этих шкур, когда мы ушли из лагеря в Анноаток, и мы не убили ни одного мускусного быка до нашей зимовки в проливе Джонс, возвращаясь из похода к полюсу. Фотография была сделана в проливе Джонс.

Поль-Эмиль Виктор занимался этим вопросом и провел тщательный и строгий разбор рассказа Кука: «Географические аргументы не допускают двойного толкования. Кук заявляет, что предчувствовал близость Земли Крокера, но такого острова не существует; Мак-Миллан доказал это в 1914 году. Кук видел, описал, рассчитал местоположение и сфотографировал Землю Брэдли, но и этой земли нет. Начиная с 1946 года Северный Ледовитый океан стал ареной беспрерывных аэронавигационных исследований, но никаких островов в нем не было обнаружено. В-третьих, имеется остров Мэн, единственная суша, открытая в этих широтах после Кука и Пири. Его координаты, по сведениям открывателя Стефанссона (1916 год), – между 98° и 100° западной долготы и 79°40´ и 80°15´ северной широты. Кук должен был заметить его на обратном пути слева, если бы погода разъяснилась даже на короткое время. В любом случае он должен был его увидеть, поскольку своими координатами указывал 79°32´ северной широты и 101°22´ западной долготы. Мы можем выдвинуть две гипотезы: Кук либо лжет и свой рассказ от начала до конца придумал, либо провел астрономические наблюдения со множеством ошибок».

Позднее Поль-Эмиль Виктор, похоже, пришел к следующему заключению: Кук не доказал, что достиг полюса, но нет и прямых свидетельств, что он лжет.

Вопрос остался открытым. Не возьму на себя смелость давать окончательное суждение по вопросу, который не решил даже столь крупный специалист, как Виктор.

Американцы, которые в то время принимали сторону либо Кука, либо Пири, не имели никакой серьезной информации, их позиция определялась только эмоциями. Кука с триумфом встретили в Дании. Украшенные флагами суда, сирены, приглашение короля, банкет на четыреста персон, золотая медаль Географического общества, которую вручил ему наследный принц, и т. д. Когда первая волна энтузиазма спала, Географическое общество и Копенгагенский университет вежливо попросили Кука – наконец-то! – предъявить доказательства совершенного подвига. Он прочел лекцию, которая, по общему мнению, ничего не доказывала.

– В нужное время я покажу документы, которые сейчас находятся у одного из моих друзей, а он охотится на мускусных быков в Гренландии.

Кук требовал, чтобы ему поверили на слово. Общий энтузиазм пошел на убыль, но это не помешало фанатичным сторонникам Кука слепо верить его словам. Скептикам часто доставалось, а одного из них даже вызвали на дуэль.

Нью-Йорк пока еще не ведал сомнений. В США Кука встречали словно героя. Сотня человек арендует пароход и отправляется навстречу датскому судну, которое приближается к Нью-Йорку. Организуется банкет на тысячу персон, тогда как появление в печати поздравительных телеграмм в адрес Пири вызывает взрыв негодования: «Пири – обманщик. Почему он не разрешил ни одному белому сопровождать его до полюса?» Одна ежедневная газета открывает референдум: «Кто из них двоих говорит правду?» Результат – 90 процентов голосов отданы Куку. Враждебное отношение к Пири не меняется и с его появлением. Его лекции имеют куда меньший успех, чем выступления Кука; агентства печати покупают его рассказ, но платят вшестеро меньше, чем Куку. Он получает возмущенные письма. Когда в октябре вместе со своими спутниками на борту «Теодора Рузвельта» он участвует в морском параде, пассажиры одного прогулочного судна освистывают полярника. А он, как и во время полярной бури, остается спокойным среди этого накала страстей.

– Вся эта шумиха вредит им больше, чем нам.

Понадобились месяцы, чтобы истина медленно, но верно победила. Члены «Эксплорерс-клаба» выясняют, что Кук, который сообщил всем о покорении вершины Мак-Кинли (6193 метра над уровнем моря, Аляскинский хребет), добрался лишь до отметки 3350 метров. Кук временно исключен из состава клуба, который требует представления доказательств покорения полюса. Кук является с адвокатом:

– Доставлю доказательства через десять дней.

И исчезает. 24 декабря 1909 года «Эксплорерс-клаб» исключает его окончательно. Через два дня то же самое делает «Арктик-клаб», а 4 января его изгоняют из Бруклинской академии наук и искусств.

Сократим наш рассказ. Кук разоблачен, а Роберту Пири наконец воздаются заслуженные почести. Национальное географическое общество в Вашингтоне объявляет, что он, и только он достиг полюса. Королевское географическое общество (Англия) посылает ему поздравительную телеграмму, а затем вручает редчайший знак отличия – специальную золотую медаль, сделанную по рисунку леди Роберт Скотт. Несколько университетов присваивают Пири звание почетного доктора; президент Французской Республики Раймон Пуанкаре вручает ему орден Почетного легиона.

Трудно сказать, могут ли великие почести, оказанные как бы «в извинение», залечить глубокую душевную рану, причиненную несправедливостью. Роберт Пири умер от злокачественной анемии 20 февраля 1920 года. Его прах покоится на Арлингтонском кладбище близ Вашингтона.

Мы встречались с Робертом Скоттом пока только на борту «Дискавери» во время плавания в холодных южных водах; позже он доходил до 82°17´ южной широты, путешествуя по Антарктическому континенту. Пора познакомиться с ним поближе.

Образцовый офицер английского Королевского флота. Родился в Девонпорте (1868 год), гардемарином плавал на «Британии», мичманом – на «Ровере»; затем лейтенант, специалист по торпедному вооружению; офицер Генерального штаба, капитан второго ранга. После плавания на борту «Дискавери» получил крест Виктории, командовал броненосцем, был заместителем адмирала Бриджмена, второго лорда Адмиралтейства.

В сентябре 1909 года стало ясно, что американец Пири покорил Северный полюс, а попытка ирландца Шеклтона достичь Южного полюса закончилась неудачей. Самолюбию Великобритании нанесен ощутимый удар. Британцев тревожит мысль: надо что-то сделать. Скотт встречает понимание, когда выдвигает идею общественной подписки для снаряжения новой экспедиции. 1 июня 1910 года его назначают руководителем этой экспедиции с сохранением полного должностного оклада. 15 июня его судно «Терра нова» покидает родину.

Роберт Скотт – человек среднего роста, с умным выразительным лицом, не имеющим ничего общего с энергично-волевыми лицами Пири и Амундсена. Скотт был чувствительным и балованным ребенком. Его преобразил суровый воспитатель – флот. Особой физической силой он не обладал – ее вполне заменял мощный заряд нервной энергии. По снегам Антарктического континента Скотт будет тащить свои самые тяжелые нарты быстрее и дальше своих товарищей. Единственные черты, которые сохранились с детства, – богатое воображение и мечтательность. Но, поставленные на службу действию, эти качества обеспечили ему блестящую карьеру во флоте.

«Терра нова» – трехмачтовик с корпусом, набранным из сердцевины дуба, бывший китобоец, очень прочное судно со вспомогательной паровой машиной. В состав экспедиции (всего тридцать три человека) входят физик, три геолога и ряд других ученых. Скотт взял с собой тридцать три сибирские лайки, девятнадцать пони, два вездехода.

– Буду продолжать исследование моря Росса, – заявил Скотт, – а затем из лагеря, разбитого на суше, отправлюсь к Южному полюсу.

«Терра нова» взяла курс на мыс Доброй Надежды, сделала остановку в Мельбурне и на Новой Зеландии и направилась на юг. Парусник сильно потрепали бури, и он едва не погиб. В конце концов в начале января 1911 года судно стало на якорь у мыса Эванс, вблизи западной оконечности шельфового ледника Росса, приблизительно там, где ранее зимовали и он сам в 1902-м, и Шеклтон в 1908-м.

«Наша резиденция, – писал Скотт, – представляет собою довольно просторный дом, лучше которого никогда ничего не было построено для полярных областей! Он имеет 50 футов в длину, 25 в ширину и 9 в высоту. Если вы можете представить себе наш дом приютившимся у подошвы холма на длинной полосе темного песка с аккуратно расставленными перед ним грудами ящиков со всякими припасами и с морем, набегающим внизу на обледенелый берег, вы будете иметь понятие о непосредственно окружающей нас обстановке. Что же касается нашего более отдаленного окружения, то нелегко подобрать слова, которые достойным образом передавали бы его красоту. Мыс Эванс – один из многих и самых ближних отрогов вулкана Эребус, поэтому над нами всегда возвышается величественная, покрытая снегом, дымящаяся вершина вулкана. К северу и к югу от нас огромные глетчеры, высокой голубой стеной врезающиеся в море. Синева моря усеяна сверкающими айсбергами и огромными плавучими льдинами».

Группа, которая собиралась отправиться к полюсу, должна была зимовать здесь. А «Терра нова» отплыла к востоку вдоль шельфового ледника Росса, чтобы высадить на Земле Эдуарда VII шесть человек во главе с лейтенантом Кэмпбелом. В задачи этой группы входило составление карт района и проведение геологических изысканий.

Утром 4 февраля Кэмпбел определил местонахождение судна:

– К середине дня придем в бухту Баллени. Там станем на якорь и высадимся на берег.

Расчеты оказались верными. Но их ждала неожиданность: в бухте они обнаружили соперников. На берегу шумел большой лагерь, а в водах стоял на якоре «Фрам» – знаменитый корабль, на котором Нансен совершил дрейф во льдах Северного Ледовитого океана. Кэмпбел отправился на него с визитом и с удивлением узнал, что на борту находится Амундсен, тоже собирающийся штурмовать полюс. Тот самый Амундсен, который несколько лет широковещательно готовился к экспедиции в Арктический бассейн. Газеты Америки и Европы много писали о его проекте совершить новый дрейф по Северному Ледовитому океану от пролива Беринга.

Действительно ли Амундсен готовился реализовать тот проект? В этом нет никаких сомнений. Ему удалось заинтересовать общественное мнение и уговорить Нансена уступить ему для этой экспедиции «Фрам». Но накануне отплытия, осенью 1909 года, датские газеты почти одновременно опубликовали три новости: о покорении Северного полюса Робертом Пири, о провале экспедиции Шеклтона и об общественной подписке в Великобритании, организованной капитаном первого ранга Скоттом. Он собрал 20 тысяч фунтов стерлингов, остальные 20 тысяч дало британское правительство.

«Надо изменить планы, – подумал Амундсен. – Отправлюсь на Южный полюс. Но сообщать об этом не буду. Скотта надо опередить. Пусть все продолжают думать, что моя цель – Арктика».

Амундсен доверился лишь Нильсену, капитану «Фрама» и своему брату. Даже Нансену он не сообщил ничего, справедливо опасаясь упреков и сомнений.

Подготовка Амундсена к походу на Южный полюс была проведена с такой тщательностью, что при детальном изучении его плана полярник выглядит провидцем. Календарь похода заканчивался следующей записью: «Возвращение после покорения Южного полюса 23 января 1912 года». Он вернулся 26-го.

Прежде всего надо было совершить плавание до бухты Баллени. «Фрам» пришлось максимально загрузить разборными домами и съестными припасами для зимовки, провизией для похода на полюс и обратно, нартами и собаками.

Первыми выдрессировали и использовали ездовых собак эскимосы. Порода этих собак была выведена давно, и здесь, по-видимому, не обошлось без смешения с волчьей кровью в эпоху, когда граница ледников проходила на широте Лиона. Затем, по мере отступления ледников, происходило скрещивание различных пород собак, пока они не приобрели исключительную силу и выносливость; полярный климат безжалостно устранял слабейших. Тут действовали суровые условия естественного отбора.

Сотня собак Амундсена была доставлена морем из Гренландии в Данию. Их перевозка из Дании до шельфового ледника Росса представляла трудную задачу: «Их будет мучить морская болезнь. А как они перенесут тропическую жару?» Амундсен велел соорудить на «Фраме» навес, чтобы обеспечить собакам защиту от солнца.

Собаки не особенно страдали от морской болезни, но требовали непрерывных забот. Каждую группу из десяти собак опекал один человек, к которому они должны были привыкнуть. Ему надлежало изучать характер каждой собаки, поскольку, несмотря на схожий нрав, реакции и темперамент псов резко отличались. Сам Амундсен был «хозяином» четырнадцати собак. Вначале все собаки сидели на привязи; затем, когда они привыкли к хозяину и движению судна, им разрешили свободно разгуливать по палубе. Поддерживать чистоту на корабле, перегруженном пассажирами, очень трудно. Прибавьте сотню собак, и вы поймете, во что выливалась уборка судна.

9 августа 1910 года «Фрам» вышел из Кристиансунна, а 6 сентября отдал якорь на рейде Фуншал острова Мадейра. На следующий день вся местная пресса сообщила о прибытии экспедиции господина Руаля Амундсена, «плывшего к Южному полюсу». Утечка информации или ошибка – так и осталось неизвестным. Но Амундсен счел, что теперь не имеет права скрывать от команды истинную цель путешествия:

– Мы действительно направляемся в Антарктику, и я надеюсь покорить Южный полюс. Я не сказал об этом никому, поскольку мы вступаем в соревнование с англичанами, и сделаю все возможное, чтобы не уронить чести Норвегии. Но если среди вас есть люди, которые не желают следовать за мной, пусть они прямо скажут об этом. Я их отправлю в Норвегию за мой счет.

Таких не оказалось.

Кэмпбел вернулся на «Терра нова» к мысу Эванс и сообщил своим товарищам, что Амундсен уже зимует прямо на ледяном барьере – в бухте Баллени. Новость была ошеломительной: еще на старте норвежцы выигрывали у англичан 60 миль – больше 100 километров.

Скотт объявил, что программа его экспедиции будет осуществляться по намеченному плану. Как бы то ни было, соперники провели зиму на разных оконечностях шельфового ледника Росса, в 600 километрах один от другого.

Вам знакома тактика Пири во время покорения Северного полюса – несколько групп, отправляющихся одна за другой. Первые группы готовят дорогу остальным и возвращаются; последняя группа использует склады провизии на пути туда и обратно. Амундсен и Скотт решили использовать тот же метод, но Амундсен внес серьезные улучшения.

– Первое дело, – заявил он, – тренировка собак.

В упряжку запрягли восемь псов. Амундсен щелкнул бичом. Собаки уселись на снег. После шести месяцев беззаботной жизни они забыли о том, что такое работа. Но Амундсен щелкал бичом не только над их головами и быстро освежил память этих славных животных, прошедших выучку в Гренландии.

Еще до начала зимы (южной), в феврале, Амундсен совершил первый поход к югу и устроил первый склад провизии и оборудования на 80° южной широты. Караван состоял из четырех человек и трех упряжек. Каждая упряжка несла 250 килограммов груза, и ее тянула шестерка собак. Поход прошел без происшествий, а собаки показали, что находятся в превосходной форме, легко делая по 28 километров в сутки. Группа захватила бамбуковые древки с черными флажками для обозначения трассы, чтобы не блуждать на обратном пути, но их не хватило; поэтому каждые 500 метров в снег вместо флажка втыкалась сушеная рыбина. 4 марта был установлен второй склад – на 81°; 8 марта – третий – на 82° южной широты. В начале апреля на первый склад было доставлено 1200 килограммов тюленьего мяса (на тюленей охотились оставшиеся в лагере).

Затем началась зимовка. Разборный дом был небольшим: 7,80 × 3,40 м. Но имелось пятнадцать палаток для собак, оборудования и провизии, а зимой норвежцы выкопали целый подснежный городок У них была небольшая библиотека, не забыли и о музыке: Амундсен захватил фонограф с валиками и музыкальные инструменты. Моральный дух полярников был на высоте всю зимовку.

Норвежцы не знали, что делает Скотт, но Амундсен в нетерпении сделал попытку выйти 8 сентября (было слишком холодно – минус 56 °С, и пришлось вернуться), окончательно пустился в путь 20 октября.

Если вы посмотрите на карту, дорога Амундсена на полюс и обратно выглядит легкой. Выход из бухты Баллени 20 октября 1911 года. В путь ушли пять человек (Амундсен, Хансен, Бьоланд, Хассель и Вистинг) на четырех упряжках с пятьюдесятью двумя собаками – по тринадцать на нарту. Направление – прямо на полюс. В аптечке лишь два врачебных инструмента – щипцы для удаления зубов и машинка для стрижки бороды. Когда волосы чересчур отрастают, на них образуются сосульки, вызывая неприятные ощущения. 12 ноября экспедиция достигла горной цепи с ледниками, и пришлось искать проход между вершинами высотой от 4000 до 4600 метров; затем небольшой спуск и новая горная цепь, а за ней плато на высоте 3200 метров над уровнем моря. 7 декабря (почти середина южного лета) – широта 88°. На следующий день побит рекорд Шеклтона – 88°25´ южной широты.

И вот 15 декабря полюс покорен на высоте 3070 метров. Предоставим слово Амундсену.

«Как только сани остановились, мы собрались все вместе и поздравили друг друга… Затем мы перешли к следующему акту, самому важному и торжественному за всю нашу экспедицию: водружению флага. <…> Пять мозолистых, обветренных рук взялись за шест, подняли развевающийся флаг и первыми водрузили его на географическом Южном полюсе. Водружаем тебя, наш дорогой флаг, на Южном полюсе и даем равнине, на которой он находится, имя: равнина Короля Хокона VII».

А где же Скотт, пустившийся в путь 1 ноября? Он в горах, на леднике Бирдмора, к западу от трассы Амундсена, в 600 километрах от полюса.

Норвежцы установили на полюсе палатку темного цвета, которую видно издалека. В ней Амундсен оставил искусственный горизонт, секстант, часть одежды, письмо королю Норвегии и письмо Скотту, в котором просил соперника переслать письмо королю в случае гибели норвежской экспедиции.

18 декабря он отдает приказ об уходе. Путь на север прошел без каких-либо происшествий. Немного потеплело. 26 января норвежцы вернулись на побережье, где их ждал «Фрам». Поход на полюс и обратно занял девяносто восемь суток. «Мы совершили, – писал Амундсен, – чудесную прогулку». Конечно, не все прошло столь гладко. Но отступлений от плана не было.

Если бы о путешествии рассказали ездовые собаки, повествование выглядело бы гораздо драматичнее.

Во время подготовительных походов для организации складов и разметки дороги погибло восемь собак – часть упала в трещины, часть издохла от измождения. «Однажды утром Тор не смог встать на ноги. Чтобы прекратить мучения собаки, ее пришлось пристрелить». У одной собаки не выдержало сердце. Животные работали на пределе сил, хотя их и не мучили – впряженные в нарты, они, то молча, то воя, рвались вперед, подчиняясь тысячелетнему инстинкту; во время одного из предварительных рейдов на каждую собаку приходилось по 90 килограммов груза. Собак, погибших от усталости или пристреленных из сострадания, не хоронили. Над ними не произносили посмертных слов – их скармливали собратьям, а бывало, что собак употребляли в пищу и люди, поскольку мясо было вполне съедобным. Люди и собаки питались в основном пеммиканом (разного сорта для людей и животных), а также мясом убитых животных.

К полюсу ушло пятьдесят две собаки. На леднике Гейберга (горы Королевы Мод) их было только сорок две. По прибытии на полярное плато Амундсен рассчитал, что нарты стали легче (количество съестных припасов постоянно уменьшалось), а на обратном пути и вовсе были легкими, и потому следовало пожертвовать некоторым количеством собак. Собака служила и транспортом, и пищей. «Пришлось принести в жертву двадцать четыре верных и славных спутника. Тяжелая обязанность. Но сделать это было необходимо. Мне предстояло подать пример. Я не очень чувствительный человек, но, признаюсь, у меня сжималось сердце». Двадцать четыре выстрела в ухо. Каждый стрелял в своих собак – тех, которых тренировал, которые слушались только его, которые лизали ему руки. Убитых собак следовало поскорее разделать, чтобы они не превратились в куски льда; неприятно, но полярные районы не настраивают на сентиментальный лад. Мясо не стали есть сразу, а спрятали под лед – склад продовольствия на обратном пути. Сук убивали потому, что они готовились принести потомство, а возиться со щенками было некому.

Одни нарты были оставлены на полюсе. В обратный путь ушло две нарты, в каждую из которых запрягли по восемь собак. В дороге пришлось прикончить еще несколько истощенных животных. На базу вернулось пять человек и одиннадцать собак. Поход стоил жизни сорока одной собаке. Без этой жертвы полюса достичь не удалось бы.

Скотт не верил в собак. Он верил в пони.

– Пони тащит тот же груз, что и десять собак, а пищи употребляет втрое меньше.

Справедливо, но пони нужен объемный корм, а не пеммикан, как собакам; если пони погибнет, его мясо нельзя скормить другим пони. Пони хуже, чем собака, переносит снежные бури. Скотт словно не желал прислушиваться к этим аргументам, выдвигаемым разными людьми, в том числе и Нансеном, с которым английский исследователь встретился незадолго до отплытия экспедиции.

Скотт покинул базовый лагерь на мысе Эванс и ушел в направлении полюса 1 ноября 1911 года – на одиннадцать дней позже Амундсена. Шестнадцать человек, десять пони, две собачьи упряжки. Скотт не собирался брать собак к полюсу. Они предназначались для перевозки провизии до промежуточных складов, а затем должны были вернуться. В караване шли также два вездехода с грузом тяжелой провизии; они также должны были вернуться на базу.

Скотт не раз говорил о «чудесном ощущении, которое испытывают люди, ведущие борьбу с трудностями, страданиями и опасностями, полагаясь лишь на собственные силы». Скотт верил, что достичь полюса может только человек-буксир. Люди сами впрягутся в упряжки и потянут их вперед, словно волжские бурлаки. Сильное впечатление производит одна из фотографий, сделанных Скоттом. На ней его друзья тянут перегруженные нарты. «Эти люди проделали путь благодаря своей силе воли». Именно так они добрались до полюса. Но это произошло после Амундсена; а на обратном пути они погибли.

Если Амундсен разработал точнейший график похода, то Скотт, скорее всего, не представлял себе, как доберется до полюса и каким образом использует имеющиеся в его распоряжении транспортные средства.

С вездеходами ему не повезло, в частности из-за враждебности стихий. Вскоре после старта вездеходы пришлось бросить: вышли из строя шатуны. Дул исключительно холодный ветер, шел снег, пони передвигались с трудом, глубоко проваливаясь в снег.

Ледяной ветер все усиливался и превратился в ураган 5 декабря, когда экспедиция вышла на ледник Бирдмора. Несмотря на беспокойство («Где же Амундсен?»), Скотт приказал остановиться на несколько дней для отдыха. Ледник оказался непроходимым для пони. 9 декабря пристрелили последних животных, мясо спрятали под лед, а склад назвали «Лагерь бойни».

11 декабря Скотт отослал на побережье часть людей со всеми собаками; осталось 12 человек, которые впряглись в три нарты. Груз каждой нарты весил 270 килограммов.

21 декабря в лагерь ушли четыре человека, а 4 января – еще трое. Скотт продолжил путь с одними нартами и четырьмя спутниками – доктором Уилсоном (39 лет, участвовал в неудачной попытке Шеклтона в 1901 году), Эдгаром Эвансом (37 лет, морской унтер-офицер; не путать с лейтенантом Эвансом, ушедшим 4 января назад вместе с последней группой), Бауэрсом (28 лет), Лоуренсом Отсом (32 года, капитан кавалерии, который отвечал за пони). Полюс был всего (или еще) в 270 километрах. Съестных припасов хватало, чтобы достигнуть цели и вернуться к первому складу провизии. Но где же Амундсен? Неизвестность терзала полярников.

Скотт получил ответ на мучивший его вопрос, когда 16 января они увидели гурий, а 18 января на полюсе – темную палатку норвежцев. Скотт нашел в ней два письма. Письмо, адресованное ему, начиналось так: «Дорогой капитан Скотт, вы будете первым, кто окажется здесь после нас. Передайте королю Норвегии, что мы преуспели в нашем предприятии. Мы достигли полюса 14 декабря 1911 года».

Англичане отправились в обратный путь на следующий день. «Борьба будет отчаянной, – писал Скотт в своем дневнике, – и не знаю, выдержим ли мы ее». Отчаянной! Перечитывая дневник Скотта и изучая его поведение, я испытываю чувство – быть может, ложное, – что Скотт, узнав о намерении Амундсена отправиться к полюсу, утратил абсолютную веру в успех собственного предприятия или по крайней мере уже не имел той непреклонной веры, которая обеспечила успех Амундсену. К тому же Амундсен тщательно подготовился к походу, полностью использовав возможности ездовых собак.

Путешествие Скотта и его спутников на Север можно сравнить с Голгофой. Как и во время труднейшей части пути к полюсу, погода словно выступает против них. Ветер, пронизывающий холод, обильные снегопады; по общему решению дневной рацион уменьшается – ведь надо дойти до склада с провизией; но от голода люди теряют силы, и скорость движения падает. Отчаявшийся Эванс еле бредет; через каждые несколько шагов он падает, встает, получает травму; 17 февраля на спуске с ледника Бирдмора он умирает. Затем обмораживает руки и ноги Отс. Средняя скорость движения впряженных в нарты людей снижается до 10 километров в сутки. На первом складе с провизией должны быть канистры с керосином, но они полупусты. Может быть, горючее вытекло? 16 марта (или 17-го, Скотт потерял счет дням) Отс просит бросить его. «Никогда!» – отвечает Скотт. Поставлена палатка, люди укладываются в спальные мешки. Утром Отс с трудом поднимается на ноги, но не может разогнуться. Друзья едва слышат его тихий голос:

– Пойду пройдусь…

Он отодвигает полу палатки, неловко ковыляет в серо-белую метель. Больше его никто не видел.

19 марта Скотт высчитал, что его группе осталось пройти 27 километров до склада, названного «Склад одной тонны». Трое суток пути. Но в первые сутки удается пройти только 8 километров. 20 марта группа находится в 19 километрах от склада и в 120 километрах от базового лагеря. 21, 22, 23 марта и в последующие дни люди остаются на том же месте. Они стали узниками в собственной палатке. «Каждый день, – записал Скотт, – мы были готовы идти – до склада всего 11 миль, – но нет возможности выйти из палатки, так несет и крутит снег. Не думаю, чтобы мы теперь могли еще на что-либо надеяться. Выдержим до конца. Мы, понятно, все слабеем, и конец не может быть далек. Жаль, но не думаю, чтобы я был в состоянии еще писать». Подпись: Р. Скотт – и постскриптум: «Ради бога, не оставьте наших близких». Дата: 29 марта 1912 года.

Группа, которую Скотт отослал обратно 21 декабря под командованием Аткинсона, вернулась в лагерь 28 января без особых затруднений. Второй группе, ушедшей 4 января 1912 года, досталось больше. Ее глава, лейтенант Эванс, заболел цингой. Не будучи в состоянии идти, он умолял друзей бросить его. Но они продолжали тащить его еще восемь дней. В конце концов им на помощь пришел Аткинсон, и все вернулись в лагерь 16 марта. На следующий день состоялся совет, на котором было решено считать группу Скотта погибшей.

– Поиски, – заявил Аткинсон, – предпримем весной.

Он вышел из лагеря 30 сентября с восемью спутниками и семью мулами, которых за это время научили тянуть нарты. 11 ноября 1912 года группа добралась до «Склада одной тонны». «Двигаясь прямо на юг, мы заметили через 20 километров пути палатку. Она была частично занесена снегом и походила на груду камней… В палатке были тела капитана Скотта, доктора Уилсона и лейтенанта Бауэрса». Дневник Скотта рассказал о трагедии. Он был опубликован в прессе. Я читал его ребенком и помню, как он потряс меня. Мужество неудачника волнует больше, чем успех соперника.

Глава шестая. Крушение «Италии»

После покорения Южного полюса Руаль Амундсен разбогател. Только краткий рассказ об экспедиции, переданный по телеграфу из Хобарта (Тасмания) в «Дейли кроникл» (Лондон), принес ему 50 тысяч золотых франков. Затем стали поступать доходы от продажи авторских прав и прав на воспроизведение фотографий, гонорары за лекции. Наконец-то Амундсен смог оплатить расходы и подготовить новые экспедиции. Он – национальный герой. Чего еще можно желать?

Побывать на Северном полюсе!

Северный полюс покорен, но еще ни один человек не бывал на обоих полюсах.

Отправиться на Северный полюс на собачьей упряжке? Амундсен в совершенстве владеет этой техникой, но ее уже использовал Пири. Норвежец мечтает об оригинальном подвиге – дойти до Северного полюса на судне.

Амундсен прекрасно знает, что в районе полюса нет чистого моря: оно покрыто шапкой полярных льдов.

– Но на судне можно если не точно попасть на полюс, то пройти совсем рядом с ним, дрейфуя вместе со льдами, а остаток пути придется проделать на собаках.

Помните, именно такой план пытался реализовать Нансен, путешествуя на «Фраме» с 1893 по 1896 год. Но после двух зимовок «Фрам», дрейфуя со льдами, не смог подойти к полюсу ближе чем на 500 километров. Амундсен считал, что сможет добиться лучшего результата.

– Я начну во льдах дрейф, параллельный дрейфу «Фрама», но дальше к востоку, из точки, расположенной к северо-северо-востоку от Новосибирских островов.

Когда «Фрам» построили, он годился для такого плавания. Но прошло время, и судно состарилось. Некогда его корпус успешно выдерживал чудовищный напор полярных льдов благодаря округлым обводам, восьмидесятисантиметровой толщине своих бортов, двойным шпангоутам, диагональным контрфорсам, стальным форштевню, закраине и обшивке. Его победил незаметный враг – древоточец теплых морей. Возвращаясь в Норвегию, «Фрам» прошел через Панамский канал и по прибытии в Норвегию пропускал воду не хуже решета.

– Я построю, – заявил Амундсен, – судно еще лучше, чем «Фрам».

Он остановился на верфи Йенсена в Аскере, около Христиании. «Мод» – парусно-моторное судно длиной 37 и шириной 12 метров, с полуяйцевидным корпусом, как у «Фрама», водоизмещением около 800 тонн, оборудованное машиной мощностью 240 лошадиных сил. На нем было шесть кают и одна кают-компания. Первоначальная цена – 150 тысяч крон. Но шел 1917 год. Цены на сталь, бронзу, медь, чугун, парусину, тросы, навигационные инструменты и научное оборудование подскочили вдвое. Чтобы выкупить судно, Амундсену пришлось заплатить еще 150 тысяч крон. У него не осталось ничего, кроме этого судна. И во время спуска о его борт разбили не бутылку шампанского, а сосульку.

Амундсену исполнилось сорок шесть лет. Мы видели, что он разработал программу покорения Южного полюса с тщательностью, которая словно победила рок. А сейчас мы встречаемся с Амундсеном, который то и дело меняет свои решения, и не потому, что утратил уверенность в себе. Просто он не в силах повлиять на события.

16 июля 1918 года «Мод» отплывает из Тромсё; судно проходит вдоль северного побережья Норвегии, потом России; 13 сентября судно вмерзает в лед в районе мыса Челюскин, самой северной точки Азии.

Амундсен заявляет:

– Будем зимовать здесь.

На борту «Мод» одиннадцать человек, среди которых и часть его спутников по путешествию на «Фраме» – Хансен, Рённе, Сундбек и Вистинг. Амундсен называет место зимовки «Гавань „Мод“». На суше строятся деревянные загоны для собак. Затем вырастает обсерватория со множеством регистрирующей аппаратуры, начинаются измерения и наблюдения – обычные занятия полярных исследователей. Зимовка проходит нормально: люди питаются консервами и свежей олениной и медвежатиной («Мод» схвачена льдами вблизи суши, а потому есть возможность охотиться), каюты хорошо обогреваются, имеется электрическое освещение (электроэнергию дает бортовая динамо-машина), на досуге можно читать.

Каждый день три часа Амундсен посвящает ходьбе. В двадцать два тридцать все, кто присутствует на борту, должны уже быть в койках. Амундсен отключает электричество, выключая рубильник, установленный у двери его каюты. Царит строгая дисциплина, совсем не похожая на отсутствие субординации во время открытия Северо-Западного прохода.

Однажды около судна на Амундсена напал белый медведь. Исследователь рухнул на лед и притворился мертвым. Якоб, собака Амундсена, с лаем мужественно бросилась на хищника, отвлекла его, и хозяину удалось взбежать на борт и поднять тревогу. Медведь убит несколькими выстрелами, а у Амундсена разодрана спина. Рана заживает быстро.

12 сентября 1919 года. Скоро наступит осень. Амундсен не желает оставаться здесь на вторую зимовку. Судно освобождают с помощью динамита. Увы, льды оттесняют «Мод» к югу, и судно снова вмерзает в лед к северо-западу от полуострова Чукотка, много южнее, чем место предыдущей зимовки. Маневр не удался. Амундсен решительно заявляет:

– Зимуем здесь.

Во время зимовки исследователей навещали чукчи. Они предлагали свежую оленину, песцовые и беличьи шкуры, бивни мамонта, а взамен получали табак, сахар, чай. Однажды пришли русские. Амундсен расспросил их:

– Что вы здесь делаете?

– Охотимся.

– Давно?

– Целую вечность.

Весной 1920 года Хансен и Вистинг проходят на нартах 600 километров до Анадыря, где имеется телеграф. Оттуда они посылают депешу в Норвегию через Ном (Аляска): «Встреченные препятствия вынудили нас потерять два года». В Норвегии сообщение вызвало уныние.

– Как? Разве Амундсен не дрейфует вместе со льдами к полюсу?

Его попытка закончилась двумя провалами. В начале 1920 года Амундсен заявляет, что будет повторять попытки, пока не осуществит свой замысел.

– Но вначале надо пополнить запасы.

В первых числах июля 1920 года «Мод», опять высвобожденная изо льдов с помощью динамита, берет курс на Берингов пролив, проходит его и отдает якорь в Номе. Ном чествует исследователей, но Амундсен реагирует на поздравления с мрачным выражением лица.

Судно направляется в порт Сиэтл (США), где его ставят в сухой док.

– Проследите за работами, – приказывает Амундсен Вистингу. – Я постараюсь заручиться помощью.

Другими словами, достать деньги, поскольку касса экспедиции пуста. Ремонт «Мод» обойдется дорого, а кроме того, команде следует выплатить хотя бы часть задержанного жалованья. Амундсен инкогнито возвращается в Норвегию, видится с Нансеном и рассказывает ему о преследующих его неудачах. Подробное содержание беседы осталось неизвестным. Что касается здоровья, то Амундсен не скрыл своего визита в феврале 1922 года к известному врачу в Лондоне, который дал следующее заключение:

– Ваше сердце изношено. Вам пора прекратить исследования. Избегайте больших нагрузок, усталости. В противном случае вы не протянете более девяти месяцев.

Амундсену в это время шел пятидесятый год.

8 августа 1922 года «Мод», зажатая во льдах около острова Врангеля, начинает свой дрейф. Наконец-то! Дрейф продлится три года. Но Амундсена на борту нет.

Он находится в эскимосской деревушке Уэйнрайт на северном побережье Аляски, в сотне миль от мыса Барроу, вместе с авиатором по имени Омдаль. С помощью эскимосов они выгружают со шхуны громадный ящик, в котором доставлен самолет со снятыми крыльями; на борту этого самолета Амундсен собирается совершить облет полюса!

«Мод» продолжает великий дрейф под началом Вистинга, но Амундсен уже разуверился в успехе и не участвует в плавании. Самолет – вот идеальное средство для достижения полюса. Конечно, самолет не может сесть на лед. И Амундсен, который ходил по Южному полюсу, не ступит на Северный полюс, как Пири, а только пролетит над ним. Будет ли подвиг иметь ту же ценность? Конечно нет, и в глубине души Амундсен знает это. Но мечта о Северном полюсе превратилась в навязчивую идею, а кроме того, он слишком много говорил всем о своих амбициозных планах.

В принципе речь идет о совместном использовании «Мод» и самолета для «комбинированного исследования моря и воздуха», во время которого будет изучаться «земной магнетизм и атмосферное электричество». Амундсен даже добился того, чтобы его полет считался заданием Института Карнеги (Вашингтон). Но на самом деле он желает избавиться от наваждения. Норвежские друзья дали денег, а верфи Сиэтла предоставили кредит до возвращения «Мод».

Самолет, который выгружают со шхуны, будет собран на берегу, в ангаре. Это не первый в жизни Амундсена самолет. Норвежец собирается отправиться в полет, несмотря на категорический запрет английского врача заниматься работой, требующей физических усилий. Пять месяцев назад Амундсен купил «юнкерс», который только что побил мировой рекорд по длительности полета, продержавшись в воздухе двадцать семь часов, и приступил к тренировкам, готовясь к перелету в Заполярье вместе с авиатором Омдалем.

– Для начала совершим перелет Нью-Йорк – Сиэтл над Великими озерами и Скалистыми горами.

Но демон неудачи подстерегает Амундсена и здесь. Над Пенсильванией вышел из строя двигатель, и самолет терпит аварию в момент вынужденной посадки. Оба пассажира вылезают из-под обломков целыми и невредимыми. Какая по счету неудача на пути к Северному полюсу?

– Я не отступлю, – заявляет Амундсен.

Фирма «Юнкерс» обещает в кратчайший срок поставить такой же самолет. Именно с ним и возится в настоящее время Амундсен. Но вылет на Север назначен только на весну 1923 года. Ожидание – в который раз?

Ожидание мучительно, поскольку этот человек отправил «Мод» во льды вместе с командой, а сам остался на суше и теперь волнуется: его терзают угрызения совести.

– Хотелось бы знать, где «Мод».

«Мод» оборудована радиопередатчиком и может сообщить о себе. В Номе, где Амундсен проводит часть зимы 1922/23 года, он внимательно следит за газетами. «Новости с борта „Мод“ поступают утешительные, – пишет он в дневнике, – дрейф происходит медленно, но в северном направлении». На самом деле зажатый льдами корабль кружит на месте. Амундсен возвращается в Уэйнрайт, где «юнкерс» (названный «Элизабет»), на котором укрепили лыжи для посадки на лед, готовится к первому пробному полету в полярных условиях. Пилоты – Амундсен и Омдаль. По неизвестным причинам (двигатель ли, нарушение ли равновесия из-за лыж?) полет длится всего четверть часа. Во время посадки повреждается шасси, а корпус разламывается надвое. Оба авиатора целы, но самолет приходит в полную негодность.

После столь ошеломляющего провала Амундсен возвращается в Норвегию. Через несколько дней он становится настолько непопулярной фигурой («Испугался и симулировал несчастный случай, чтобы не лететь на Север»), что вынужден выходить из дома в темных очках и с фальшивой бородой. Он должен всем и вся.

– Я не отступлюсь.

Но не все его почитатели отвернулись от него. Доказательство: когда он возвращается с лекциями в США, его не освистывают, а внимательно слушают. Понемногу начинают поступать деньги, но Амундсен задолжал команде «Мод» жалованье за два года. Кроме того, он собирается купить два самолета «дорнье». Тучи на финансовом горизонте так и не разошлись бы, если бы исследователь не встретился с американским миллионером Линкольном Элсуортом.

– Для полета на Север, – говорит ему Амундсен, – мне нужны две машины. Если один самолет разобьется, полечу на другом. Хочу приобрести гидросамолеты «дорнье валь».

– Сколько вам надо, чтобы не испытывать нужды в деньгах?

– Не менее восьмидесяти тысяч долларов.

– Даю вам восемьдесят пять тысяч долларов и ставлю одно условие: я сопровождаю вас в полете. Каждый из нас полетит на своем самолете.

Амундсен размышляет над предложением двое суток и дает согласие. Затем отправляется в Норвегию готовиться к полету.

Вскоре выясняется, что 85 тысяч долларов не хватает на покрытие всех расходов. Но Норвегия вновь обрела веру в своего знаменитого сына. По предложению Норвежской воздухоплавательной ассоциации правительство разрешило почтовому ведомству выпустить серию из шести коллекционных марок. На них изображен белый медведь, поднявший морду к самолету. Гашение марок будет произведено на Северном полюсе. Коллекционеры, разумеется, раскупили все марки. Акция принесла 225 тысяч крон. С денежными затруднениями было покончено.

9 апреля 1925 года. Военный транспорт «Фрам» и переоборудованный китобоец «Хобби» покидают Тромсё. На борту два гидросамолета. Местом старта выбран Конгс-фьорд (Западный Шпицберген). Здесь производятся выгрузка и сборка самолетов, получивших кодовые названия N. 24 и N. 25.

Амундсен назначает экипажи:

– Я отправлюсь на «Эн двадцать пять» наблюдателем. Пилот – Рисер-Ларсен, а механиком полетит Фойхт. На борту «Эн двадцать четыре» летят Элсуорт, пилот Дитриксон и механик Омдаль.

Сегодня пассажиры рейса Париж – Токио пролетают через полюс в комфортабельных условиях. В 1925 году самолеты летали ниже и не имели герметичной кабины. Авиаторы укутывались в пальто из верблюжьей шерсти, надевали меховые шапки, анораки из тюленьих шкур, перчатки из натурального меха, носки из тюленьей шкуры и меховые унты. Амундсен предусмотрел и возможность аварии – в самолеты погрузили лыжи, нарты, палатки, спальные мешки, складные лодки (каждая весом 11 килограммов), дымовые шашки, а также анилин, который сбрасывался на лед для указания направления полета сбившегося с курса самолета. На машины установили все необходимые навигационные инструменты. По совету специалистов Амундсен велел обернуть трубопроводы самолетов парусиной и фетром; в воду для радиаторов добавили 40 процентов глицерина; на все устройства управления нанесли специальную смазку с точкой замерзания –40 °С. Наметили трассу – беспосадочный перелет туда и обратно: 2500 километров за 20 часов.

21 мая 1925 года. Потеплело. Самолеты загружены. В семнадцать десять первым начинает разбег по морю N. 25. Пилот выводит его на середину ближайшего фьорда (Конгс-фьорд), откуда намечен взлет. Гидросамолет перегружен, но все-таки поднимается в воздух. N. 24 взлетает вслед за ним. Наутро все газеты Европы и Америки пестрят заголовками: «Два самолета вылетели в северном направлении».

22 мая, час дня. После старта прошло восемь часов. Тысяча километров позади, до полюса остается 250 километров. А половины горючего уже как не бывало. Вдруг двигатели обоих самолетов одновременно начинают глохнуть. Единственные зрители – тюлени наблюдают за посадкой двух гидросамолетов на ледовое поле, усеянное небольшими полыньями. N. 24 (машина Элсуорта) скользит по льду слишком долго, ударяется о крупный торос, клюет носом и заваливается набок. Трое авиаторов спрыгивают на лед, несколько раз обходят машину и начинают махать руками: N. 24 имеет серьезные повреждения и взлететь не сможет.

– Что делать? Ни «Эн двадцать четыре», ни «Эн двадцать пять» не оборудованы радиопередатчиком.

– У нас лишь один выход, – говорит Амундсен. – Садимся в «Эн двадцать пять» и пробуем подняться в воздух.

N. 25 удается взлететь только через двадцать четыре дня.

Сегодня разработано несколько типов самолетов с вертикальным взлетом. В 1925 году самолету требовалась относительно гладкая взлетно-посадочная полоса или водная поверхность. С шестью полярниками на борту N. 25 делает около двадцати попыток, разгоняясь по ледовому полю, по которому разбросаны торосы и небольшие полыньи. Ничего не получается.

– Мы напрасно тратим горючее, – говорит Амундсен, – а кроме того, можем разбить гидросамолет. Надо расчистить полосу длиной пятьсот метров.

Весь шанцевый инструмент состоял из топора, двух лопат, штыка (откуда он?) и трех ножей. Предприятие казалось невыполнимым.

– Приступим. Чем раньше начнем, тем лучше.

Работали не покладая рук двадцать четыре дня. Позже они с трудом могли объяснить, как со столь скромным набором инструментов им удалось переместить десятки, если не сотни тонн льда и снега. И при ежедневном рационе не более 250 граммов. В конце пребывания во льдах им удалось подстрелить тюленя, двух полярных гусей и нескольких кайр.

Весь мир пребывал в полной неизвестности. Несколько пароходов прочесывали море. На их борту находилось множество журналистов, передававших по телеграфу длинные статьи, которые перепечатывались всеми пресс-агентствами: «Ледовый ад распространяется и на авиацию. Надежды на спасение полярников убывают с каждым днем». Эти радиограммы поддерживали состояние тревоги во всем мире. Норвежское правительство отправило на поиски пропавшей экспедиции торпедоносец и два гидросамолета.

А исхудавшие авиаторы-неудачники продолжали расчищать полосу при свете бесконечного полярного дня. 15 июня 1925 года ее длина достигла 500 метров. Амундсен решил сделать новую попытку взлететь. Шесть человек заняли места в самолете, с которого для максимального его облегчения пришлось снять все лишнее оборудование. В восемь часов утра взревели двигатели. Коротенькая полоса казалась бесконечной. Наконец гидросамолет поднялся в воздух.

В восемь часов вечера они сели на Шпицбергене, в Птичьей бухте. Пуская клубы густого дыма, к ним направился небольшой китобоец. На его борту пассажиры самолета прочли название: «Шёлив». На корме развевался родной норвежский флаг.

Авиаторы пересели на «Шёлив», который взял на буксир гидросамолет, но на море началось волнение, и последний пришлось бросить. Прощай, N. 25!

17 июня «Шёлив» подошел к причалу Конгс-фьорда. Рыбаки встретили полярников криками «ура»; за избавление от смерти было немало выпито. 4 июля судно прибыло в арсенал Хортен, расположенный в Осло-фьорде. Здесь их тоже ждал радостный прием. Чтобы оправдать эмиссию почтовых марок, правительство обратилось к газетам с просьбой сообщить, что «результаты полета имеют большое значение в области метеорологии северных районов». Через несколько дней Амундсен в частной беседе заявил, что он разуверился в самолете как средстве достижения полюса.

– У меня возникла другая идея.

Полковник Умберто Нобиле, директор фирмы по производству аэронавигационного оборудования, был худощавым черноволосым человеком с энергичным лицом – прямой нос, глубоко посаженные глаза. Когда Амундсен ровно через две недели после возвращения из Арктики сообщил ему о желании обсудить проект перелета через Северный полюс на дирижабле, идея заинтересовала дирижаблестроителя. Встреча состоялась в Осло 25 июля 1925 года.

Элсуорт согласился предоставить 100 тысяч долларов при условии, что будет, как и ранее, членом экспедиции. Финансовую помощь оказал и Норвежский аэроклуб.

– Какой дирижабль вы можете предоставить?

– Для такого перелета – никакой. Его надо оборудовать специально для этой цели.

– Перелет должен состояться будущей осенью. И не позднее.

Амундсен опасался, что в случае отсрочки деньги уйдут на другие цели, а кроме того, его терзала недавняя неудача с гидросамолетами. Нобиле сообщил, что, быть может, ему удастся переоборудовать в обусловленный срок какой-нибудь средний управляемый аэростат итальянских ВВС. Такой дирижабль был найден. Это был дирижабль полужесткого типа (оболочка из ткани, металлический каркас, несколько отсеков) длиной 106 метров и объемом 18 500 кубических метров (примерно в пять раз меньше, чем у самых крупных цеппелинов). На нем установили три двигателя «Мейбах» мощностью 245 лодашиных сил, каждый из которых поместили в дюралюминиевую гондолу. Центральная гондола предназначалась для экипажа.

Добившись согласия своего правительства, Нобиле стал торопить всех с работами. Было условлено, что главой экспедиции будет Амундсен, а первым пилотом – Нобиле. Дирижабль назвали «Норвегия». Торжественная церемония «спуска» состоялась 29 марта 1926 года в Риме. Амундсен и Элсуорт уехали в Ню-Олесунн на Шпицбергене.

Эксперты по воздухоплаванию предсказывали Амундсену провал экспедиции:

– Воздушные шары не приспособлены для полярных районов, вспомните об экспедиции Андре на воздушном шаре. Обледенение больших поверхностей опасно утяжеляет аэростат, на который к тому же воздействуют малейшие колебания температуры и атмосферного давления. Если для определения дрейфа льдов лететь ниже слоя тумана или облаков, опасность увеличивается. Вы же собираетесь после полюса пролететь и над Аляской. Кроме того, возможно обледенение винтов, а куски льда, срываясь с них, могут повредить оболочку.

– Мы полетим, даже если у нас половина шансов на успех, – отвечал Амундсен.

Нобиле дал свое согласие. «Норвегия» вылетела из Рима 10 апреля 1926 года и прибыла в Конгс-фьорд 7 мая, покрыв за сто часов полета 7200 километров, причем с остановками в Лондоне, Ленинграде, Вадсё. Особенно теплым был прием в Ленинграде. В Ню-Олесунне дирижабль поместили в специально построенный ангар.

11 мая 1926 года в девять пятьдесят пять «Норвегия» величаво поднялась в воздух и взяла курс на север. Счастливого пути ей пожелал, покачав крыльями, круживший в небе самолет. Запомните имя пилота – Ричард Бэрд, капитан третьего ранга ВМС США. 9 мая 1926 года он на борту своего уже самолета облетел полюс и вернулся обратно. «Норвегия» должна была впервые пересечь Ледовитый океан. Амундсен во что бы то ни стало стремился реализовать мечту всей своей жизни. Ему вот-вот должно было исполниться 54 года.

«Норвегия» достигла долгожданного полюса через пятнадцать часов, летя на разных высотах со средней скоростью около 80 километров в час. Отрывок из бортового журнала «Норвегии»: «Около часа мы шли на высоте 200 метров. С такого расстояния хорошо различались все детали на покрытом льдом море. Мы заметили песца, а потом медвежьи следы – две как бы заштрихованные параллельные цепочки. Появился первый разлом во льдах, затем полыньи разнообразной формы, в которых скользили белесые силуэты белух. Потом полыньи исчезли и лед стал плотным». В навигационную гондолу набилось десять человек. «На этом фоне, – записал Нобиле, – красочной фигурой выделялся Амундсен со своими гигантскими ногами в набитых сеном сапогах, обтянутых гетрами из ткани водолазного костюма, и руками в красно-белых перчатках».

12 мая в час тридцать «Норвегия» прошла над полюсом. Торжественный момент! Дирижабль снизился до 200 метров. Были открыты люки и сброшены три флага – норвежский, американский (в честь Элсуорта) и итальянский. Мгновение – и… из-за разницы в часовых поясах снова наступает 11 мая (тринадцать тридцать). «Норвегия» продолжает полет в направлении Аляски. Пункт приземления – Ном.

Дальнейшее путешествие оказалось более трудным, чем полет до полюса. Винты «обстреливали» льдом оболочку и корпуса двигателей, что было очень опасно, на металлических частях образовались наледи. Затем попали в густейший туман, из-за которого воздухоплавателям то и дело приходилось менять высоту.

На побережье Аляски они заметили эскимосов, ошеломленно смотревших в небо. Нобиле набрал высоту, чтобы перевалить через горы. За 72 часа ему не удалось передохнуть и двух часов. Все начали нервничать. Радиосвязи не было, дул довольно сильный ветер, все чаще встречались полосы густого тумана. Нобиле считал, что они близки к цели, но воздухоплаватели заблудились среди холмов. 14 мая в три тридцать дирижабль пролетел над мысом Принца Уэльского. Вскоре Амундсен заметил внизу знакомый городок.

– Должно быть, Теллер.

Это действительно оказался Теллер, отстоящий от Нома на 100 километров.

Нобиле отдал приказ совершить посадку:

– Причальной группе выпустить тросы! Подготовить амортизатор!

Двигатели сбавили обороты.

– Выпустить газ!

Другими словами, надо было дернуть за тросы, открыть клапаны и выпустить газ. Дирижабль опустился. Удар о землю смягчили амортизатор и шина, укрепленная под кабиной. Подбежали эскимосы и уцепились за тросы, «Норвегия» подпрыгнула на несколько метров и села. Люди по одному сошли на землю.

После перелета начались традиционные лекции. Нобиле и его соотечественники, пролетевшие над полюсом, совершили нечто вроде пропагандистского турне по Соединенным Штатам. Амундсена пригласили прочесть лекции в Японии, потом в США. В этот период взаимоотношения между Нобиле и Амундсеном испортились.

По словам Амундсена, Нобиле был «фанфароном-мечтателем». Нобиле, в свою очередь, говорил, что Амундсен – беспечный пассажир, который ничего не делал во время перелета, и что вся заслуга экспедиции принадлежит ему, Нобиле, первому пилоту дирижабля. Итальянские журналы, разумеется, напечатали его резкие высказывания. Завязалась публичная полемика, и Нобиле (ставший после полярного рейда генералом) решил при поддержке итальянского правительства отправиться на полюс на другом дирижабле, но без Амундсена.

«Италия» – летательный аппарат длиной чуть более ста метров – была видоизмененным вариантом «Норвегии», в который, как полагали, были внесены улучшения, исходя из опыта первого полета.

На нем установили три двигателя мощностью 250 лошадиных сил, которые позволяли в безветренную погоду развивать максимальную скорость 250 километров в час. Команда состояла из шестнадцати офицеров и членов экипажа. Каждый – специалист в своей области. Средний возраст членов команды – тридцать три года. Нобиле исполнилось сорок три. Предусматривалось, что «Италия» облетит полюс и постарается высадить вблизи него ученых, которые смогут заняться долговременными наблюдениями и исследованиями, а затем дирижабль вернется за ними. Нобиле обратился за советом к Нансену, который никому никогда не отказывал в помощи; были изготовлены нарты, резиновые ялики, специальная одежда. Взяли запас провизии и надувной спасательный плот.

15 апреля 1928 года. «Италия» поднялась в воздух в Милане. Первый пункт посадки – Конгс-фьорд на острове Западный Шпицберген. Но, попав в грозу над Польшей, дирижабль был вынужден сделать там остановку, продлившуюся до 3 мая. После трехсуточного перелета с посадкой в Вардсё (побережье Баренцева моря) дирижабль добрался до Конгс-фьорда, где уже стоял итальянский пароход «Читта ди Милано».

После испытательного полета к Новой Земле и обратно (4 тысячи километров) «Италия» стартовала к полюсу 23 мая 1928 года в четыре двадцать восемь утра. На борту дирижабля находилось шестнадцать человек – все итальянцы, кроме чеха Бегоунека и шведа Финна Мальмгрена, невысокого крепкого блондина тридцати трех лет, метеоролога, компетентного «прогнозиста» арктической погоды.

В полночь 24 мая, после двадцати часов полета, дирижабль достиг полюса. Нобиле остановил двигатели, взял освященный папой крест, завернул в итальянский флаг и сбросил его на лед.

– Курс на юг, в направлении базы.

Опустился туман, поднялся сильный ветер, скорость на обратном пути уменьшилась втрое. Дирижабль сносило, а вдоль обшивки, в кабине центрального поста, в гондолах двигателей и в переходах наблюдалась «странная, незнакомая вибрация». Дирижабль кренился то на один, то на другой бок.

Катастрофа произошла 25 мая в десять тридцать утра в 100 километрах от Северо-Восточной Земли. Неожиданно и резко дирижабль нырнул вниз. (До сих пор неизвестно, что было причиной этого.) Нобиле остановил двигатели, опасаясь пожара и взрыва («Италия», как и «Норвегия», была заполнена водородом). Участники экспедиции с ужасом смотрели, как стремительно приближается ледяная поверхность.

В момент сильнейшего удара десять человек, находившихся в передней гондоле, были выброшены на лед. Нобиле сломал ногу и вывихнул руку. Чечоне сломал ногу. Облегченный дирижабль резко взмыл в воздух, унося шестерых человек, которые находились в моторной гондоле. Он поднимался все выше и исчез на востоке в тумане. Больше никто дирижабль не видел.

Драма «Италии» была описана на многих языках в книгах и статьях; но в них есть расхождения, поскольку участники драмы далеко не всегда трактуют события в полном согласии друг с другом. Мы приведем лишь более или менее проверенные факты, поскольку со временем страсти утихли.

Потерпевшие дирижаблекрушение очутились на льду. Собирая предметы, выброшенные на лед, люди нашли палатку, спальный мешок, провизию и, главное, радиостанцию. Полярники установили палатку, уложили в спальный мешок пострадавшего Нобиле; чуть позже в мешок втискивают и второго раненого. В четырехместную палатку набиваются девять человек. Во время поисков выброшенного груза люди наткнулись на труп Помеллы, разбившегося при падении. Его хоронят и сооружают над могилой нечто вроде памятника из обломков стальных труб и кусков ткани.

В первую же ночь люди ощущают, как под ними дрожит пол палатки. Льдина дрейфует.

На вторые сутки Бьяджи сооружает из обрывков проволоки антенну и выходит в эфир: «SOS „Италия“! SOS „Италия“!» Он посылает сигнал бедствия каждые два часа. Трудно объяснить, почему на «Читта ди Милано» не услышали этих первых призывов. Поговаривали, что радисты судна-базы были заняты переговорами со своими семьями в Италии. Утверждали также, что капитан «Читта ди Милано», считая, что «команда дирижабля погибла», не отдал приказа о систематическом прослушивании эфира. Есть и еще одно «объяснение»: магнитная буря в районе Шпицбергена поглотила сигналы SOS.

Люди передали в эфир свои последние координаты. Они также заметили, что их сносит к востоку, они удаляются от «Читта ди Милано».

Три человека – Мальмгрен, Цаппи и Мариано – вызвались отправиться пешком в Конгс-фьорд и привести спасателей. Нобиле запретил им уходить. Наконец 30 мая он дал согласие, и добровольцы ушли. Эта часть драмы известна лишь из рассказа Цаппи.

Каждый взял рюкзак с сорока фунтами провизии и снаряжения. Вскоре раненный в плечо при падении из дирижабля Мальмгрен почувствовал недомогание. Ледяной ветер на двое суток приковал людей к одному месту. Они пытались укрыться от холода в ледяных расщелинах. Когда они двинулись дальше, им пришлось идти по двенадцать часов в сутки, но скорость движения падала. Они шли, ориентируясь по солнцу и часам. Мальмгрена стали подводить ноги – на двенадцатый или четырнадцатый день он упал и не смог подняться. Он снял унты, показал спутникам обмороженные ноги и попросил бросить его. Товарищи уложили его на одеяло, оставили ему пеммикан и шоколад.

Они отошли на несколько сотен метров и ждали сутки, надеясь, что Мальмгрен оправится и обретет силы. Все эти подробности сообщил журналистам Цаппи. Он сказал также, что Мальмгрен, когда они все-таки вернулись к нему, сидел, опершись на ледяной выступ. Швед спросил вернувшихся:

– Что вы здесь делаете?

– Отдыхаем.

– Убирайтесь!

Итальянцы ушли 14 или 15 июня. Через двое суток, несмотря на защитные очки, Мариано поразила снежная слепота, и он зашелся в крике от невыносимой рези в глазах. Цаппи наложил ему на глаза повязку и три дня вел товарища за руку. Они проходили за сутки не более трех километров, скользя и падая в лужи и трещины. Вода проникала в унты, и Мариано обморозил ногу.

21 или 22 июня они услышали рев самолета, а затем Цаппи увидел его. Они пытались разжечь огонь, но самолет улетел к востоку. Мариано снял повязку, но идти дальше не мог. 27 июня оба итальянца подыскали место, где решили ждать смерти. Из кусков ткани и разных предметов Цаппи выложил на снегу слова: «Помогите пищей. Цаппи, Мариано».

В красной палатке и вокруг нее жизнь мало-помалу входила в организованное русло. Все слушали радио. 6 июня Бьяджи поймал сообщение мощной римской радиостанции Сан-Паоло: «Советское посольство информировало итальянское правительство, что сигнал бедствия „Италии“ был пойман советским радиолюбителем из Архангельска в ночь на 3 июня». Наконец появился проблеск надежды. Бьяджи стал чаще посылать в эфир «SOS», указывая координаты и сообщая об ушедшей пешком группе Мальмгрена. 8 июня (наконец!) заговорили о самолетах. 19 июня поступили первые добрые вести. В воздух поднялись шведские летчики; Россия выслала на поиски ледокол; три человека на нартах вышли на поиск группы Мальмгрена – Цаппи – Мариано.

17 июня, вторая половина дня. Сторожевой у палатки издает крик: «Самолеты! Я вижу самолеты!» Вспыхивает костер. Нобиле запускает ракету. Бесполезно – самолеты удаляются на восток. Радость сменяется отчаянием и даже яростью – уже не раз случалось, что терпящие бедствие в бессильном отчаянии грозили кулаками долгожданным спасителям. Позже выяснилось, что у самолетов барахлили двигатели.

18 июня. Майоры Маддалена и Пенцо, вылетевшие из Чивитавеккья на двух гидросамолетах «Савойя-S-55», добрались до Конгс-фьорда и готовы отправиться на поиски. Два трехмоторных самолета, пилотируемые финном и шведом, ежедневно отправляются в полет. Франция высылает крейсер и торпедоносец.

В тот же день, 18 июня, в Тромсё прибывает Амундсен. Он собирается принять участие в спасательной кампании на борту гидросамолета.

Северный полюс превратился для Амундсена в личного врага, который защищается всеми способами. Он уничтожил все самолеты, на которых норвежец хотел его покорить. Амундсен все же одержал победу на борту «Норвегии», но эта разделенная с Нобиле победа не устраивала его. И даже заставила ввязаться в недостойную полемику с Нобиле. А тот в запале страсти решил доказать, что для полета к полюсу Амундсен ему не нужен: он добрался туда на «Италии», но полюс послал ему вдогонку парфянскую стрелу, и терпящий бедствие Нобиле, раненый и уязвленный в своем самолюбии, оказался в тяжелейшем положении.

Когда пришло сообщение о драме, Амундсен присутствовал на заседании Норвежского аэроклуба в Осло. Он не колебался ни минуты:

– Отправляюсь на поиски.

Да, именно так поступил бывший друг, а ныне хулитель Нобиле. Он хотел вылететь в тот же день, но не нашел ни самолета, ни денег; пришлось искать и то и другое. 10 июня французское и норвежское правительства договорились передать Амундсену гидросамолет «Латам-47», который проходил испытания в Кодбек-ан-Ко близ Кале, готовясь к перелету через Атлантику. 18 июня самолет вылетел из Тромсё.

Два часа сорок пять минут радиостанция Тромсё поддерживает связь с самолетом, летящим в Конгс-фьорд. «Нахожусь над Медвежьим островом. Буду сообщать о дальнейшем полете». И… наступает полная тишина.

Наутро окончательно выясняется, что гидросамолет исчез. Европу и Америку охватывает беспокойство. Несколько флотов высылают на поиски корабли и самолеты. Поиски результатов не дают.

1 сентября 1928 года. Консул Франции в Тромсё объявляет, что шхуна «Бродд» нашла в море севернее Тромсё поплавок «латама». В Бергене его осматривают специалисты арсенала.

Да, обломок опознан. На корпусе имеются следы ремонта, выполненного в арсенале Бергена перед вылетом в Тромсё.

13 октября. Другая норвежская шхуна находит бензобак «латама». В него вбита деревянная затычка. Доклад экспертов: «Самолет с силой ударился о водную поверхность, нижняя часть бензобака вмята. Самолет некоторое время оставался на плаву, поскольку пассажиры успели слить бензин и вбить деревянную затычку, чтобы использовать бензобак в качестве поплавка». В Северном Ледовитом океане долго не выжить, держась за буй. «Возможно, что поисковые самолеты пролетали над обломками, но туман скрыл их от глаз спасателей».

Так трагически закончился поединок Амундсена с Северным полюсом. Исследователю было пятьдесят шесть лет.

В поисках оставшихся в живых после гибели дирижабля «Италия» приняли участие шестнадцать судов и двадцать один самолет. Координации их действий почти не было, а потому поиски оказались столь продолжительными.

20 июня майор Маддалена заметил красную палатку с борта «Савойи-S-55» и сбросил провизию. 23 июня шведский самолет снял со льдины Нобиле, а остальных спас 12 июля ледокол «Красин». В тот же день «Красин» подобрал Мариано и Цаппи, а на следующий день – группу искавших их альпийских стрелков.

15 июля ледокол вошел в Конгс-фьорд. Ледовая драма завершилась. Общий итог крушения «Италии» – гибель четырнадцати человек, в том числе и легендарного Амундсена.

Но драма на этом не закончилась. Капитан должен покидать свой борт последним. Если проследить за событиями по газетам 1928 года, то бросаются в глаза споры, возникшие после того, когда стало известно, что Нобиле согласился улететь первым.

– Я прибыл за ранеными, – заявил шведский летчик Лундборг, которому удалось сесть рядом с красной палаткой на своем крохотном «фоккере».

Их было двое – Чечоне и Нобиле.

– Чечоне слишком тяжел. Нас в самолете уже двое. Я имею приказ забрать прежде всего генерала, который может сообщить нужные сведения для поиска «Италии».

Так и не выяснилось, кто же дал Лундборгу приказ забрать прежде всего Нобиле. Нобиле поддался на уговоры товарищей и улетел первым; ни один из них никогда не упрекал его в бегстве.

Возникли пересуды и разногласия по поводу спасения группы Мальмгрена. Когда два его спутника, Цаппи и Мариано, были подобраны, Цаппи чувствовал себя неплохо и мог передвигаться, а Мариано пришлось уложить на носилки. На Цаппи были надеты меховая шапка, две куртки, трое штанов, две пары обуви (унты поверх мокасинов). На Мариано была лишь куртка, одни штаны и носки без обуви. На запястье у Цаппи было двое часов. После медицинского осмотра у врача сложилось впечатление, что Цаппи не ел пять суток, а Мариано – значительно дольше. Что произошло? Основные споры разгорелись по поводу условий, в которых был брошен Мальмгрен; кое-кто даже произнес слово «каннибализм», намекая на жуткий финал. Но несомненно, что в тот момент у них еще было достаточно провизии.

«Лучшее средство раскрыть тайну и спасти честь заинтересованных лиц, – писал автор передовицы в „Дейли телеграф“, – начать следствие». Копенгагенская «Политикен» потребовала создания международного трибунала. Но фашистское правительство Италии отказалось от созыва международной комиссии. Было проведено следствие, но в состав комиссии вошли лишь итальянцы. Газета «Имперо», считая, что задета честь Италии, спровоцировала полемику между десятью иностранными журналистами и десятью журналистами-фашистами. Драма обращалась в фарс.

Итальянская следственная комиссия опубликовала свое заключение в 1930 году. С Цаппи и Мариано были сняты все обвинения. Нобиле сочли виновным в гибели «Италии» «из-за неправильного маневра и неверного использования команды». Его упрекали, что он улетел первым, но признали, что слабость была вызвана «плохим физическим и моральным состоянием». Многие полярные исследователи восстали против такого морального осуждения генерала: «Муссолини дезавуировал Нобиле, чтобы снять ответственность со своего правительства… Речь идет о сведении политических счетов».

Нобиле ушел из армии в 1930 году. В 1932 году он уехал в Россию. Советское правительство тепло приняло его в качестве жертвы фашизма и использовало как «эксперта по воздухоплаванию». В 1947 году Нобиле выставил свою кандидатуру в Национальное собрание Италии и был избран депутатом от Коммунистической партии. Умер Нобиле в 1978 году. К этому времени эпоха покорения Северного полюса была уже закончена.

Глава седьмая. Война и мир в Арктике

«Достижение полюса, – писал Нансен, – само по себе не столь уж важно. Главное – изучение обширных областей, которые окружают его». И Ричард Бэрд, облетевший оба полюса, писал, что на них нет ничего интересного, а значение имеет «научная информация, собранная по пути». Конечно, нельзя отрицать необходимости научных наблюдений, но куда деть стремление оказаться первым на том или другом полюсе? Оно стало мощным стимулом для многих исследователей. В 1931 году американский инженер-авиатор Губерт Уилкинс, перелетевший тремя годами раньше с Аляски на Шпицберген, говорил:

– Люди достигли Северного полюса по льдам или по воздуху. Наверное, к Северному полюсу можно пройти и подо льдами. Тюлени и моржи путешествуют по глубинам полярных морей и иногда находят полыньи и трещины, позволяющие им выбираться из воды вблизи полюса. Постараюсь поступить так же. Если нужно, использую подводную лодку как таран и пробью лед.

Весной 1930 года ВМС США предоставили авиатору подводную лодку D-12 водоизмещением 500 тонн, построенную в 1917 году. Лодка была практически списанным имуществом. Уилкинс переименовал ее в «Наутилус» и снабдил ледобурами собственной конструкции. К сожалению, автору не удалось узнать подробностей об этих устройствах. Уилкинс сначала повел «Наутилус» к Шпицбергену, а затем, взяв курс на восток, двинулся вдоль шапки полярных льдов примерно на широте 82°. Вряд ли подлодка конструкции 1917 года имела достаточный запас энергоресурсов для подледного плавания, чтобы добраться до полюса. Уилкинс понял это и, по-видимому, даже не испытал своих ледобуров. Он вернулся к самолетам, которые вскоре стали классическим средством исследований и топографических съемок полярных районов. Мы рассказали об этой попытке вкратце, но нас еще ждет встреча в Арктике с другой подводной лодкой «Наутилус».

В ту эпоху у советских ученых родилась дерзкая идея – высадиться и пробыть некоторое время на Северном полюсе. Если можно собирать интересную информацию в приполярных районах, то ее сбор на полюсе в течение длительного времени представляет еще больший интерес.

– Мы создадим лагерь на Северном полюсе.

Подготовка к экспедиции началась летом 1936 года. На острове Рудольфа, в 900 километрах от полюса, была устроена база. 21 мая 1937 года с этой базы стартовал первый самолет, совершивший посадку на полюсе.

За ним отправились еще три самолета, которые доставили оборудование для продолжительного пребывания на вершине мира. Жителями первой дрейфующей станции «Северный полюс» стали начальник СП-1 Папанин, метеоролог и специалист по магнетизму Федоров, гидробиолог Ширшов и радист Кренкель.

Начало было хорошим. Ученые жили в удобной палатке с двойными стенами. Кренкель несколько раз в сутки выходил на радиосвязь, передавая результаты наблюдений и статьи для прессы.

Исследователи рассчитывали пробыть на полюсе один год. В то время все считали, что льды дрейфуют вокруг полюса, находясь на самом деле в относительной неподвижности. Вскоре ученые заметили, что их льдина удаляется от полюса. 12 июля станция находилась уже в 200 километрах от него. Льдина со все большей скоростью двигалась в направлении Датского пролива. В октябре станция спустилась до широты 85°. С наступлением осени вести наблюдения стало трудно.

В декабре станция СП-1, продолжая дрейфовать в юго-западном направлении, пересекла 82° северной широты. Льдина начала трескаться. В конце января полярники встревожились: барометр падал все быстрее. Папанин приказал Кренкелю передать в Москву сведения об угрожающем состоянии льдины и надвигающемся шторме.

Шторм, во время которого скорость пронизывающего ветра доходила до 150 километров в час, разразился 1 февраля, когда станция СП-1 находилась в точке с координатами 74° северной широты и 16° западной долготы, вблизи Гренландии. Льдина покрылась множеством трещин. 2 февраля она развалилась. Люди оказались на обломке размером 30 на 50 метров. Бо́льшая часть провизии осталась на другом куске льдины, но, к счастью, радиопередатчик уцелел.

К станции уже направлялось несколько советских судов с самолетами на борту.

16 февраля один из самолетов сел неподалеку от лагеря, а 19-го числа к льдине подошли два ледокольных парохода. Они сняли четверых ученых со льда в 400 километрах к северу от Исландии. Во время дрейфа СП-1 было установлено, что теплые атлантические воды доходят на двухсотметровой глубине до самого полюса. В газете «Правда» было отмечено, что «работы четырех ученых внесли ценный вклад в знания по метеорологии, магнетизму и гидрологии полярных районов». Всем четверым было присвоено звание Героя Советского Союза.

Но мир уже волновали другие заботы. Гитлер вызвал в Берхтесгаден австрийского канцлера Шушнига и пригрозил ему военной интервенцией. Над Европой сгущались грозовые тучи.

В 1914–1918 годах холодные полярные моря оказались вне зоны военных действий. Во время Второй мировой войны Северное полушарие было охвачено военным конфликтом. У автора даже сложилось впечатление, что в течение войны люди в Северном Заполярье выстрадали больше и физически, и морально, чем в свое время исследователи и покорители полюсов. Я говорю о моряках арктических конвоев.

Мне выпала честь первым во Франции, еще в 1950 году, рассказать об этих конвоях в книге «Гибель конвоев». После этого я встречался в США и Франции с несколькими моряками, которые пережили эту северную трагедию, и после бесед с ними по-новому представил себе те ужасы военного безумия, с которыми не сравнится никакой ад. Напомню лишь один эпизод этих событий.

С августа 1941-го до конца 1944 года из шотландских портов и Рейкьявика (Исландия) в Архангельск и Мурманск уходили караваны торговых судов, сопровождаемые военным эскортом. Они были загружены военной техникой, горючим, продовольствием и медикаментами. До конца 1942 года плавания совершались только летом, поскольку союзники вначале считали, что зимой льды и тьма полярной ночи препятствуют плаванию. Летом все двадцать четыре часа суток светло, льда мало и торговые суда не теряют из виду боевых кораблей охранения. Но двадцать четыре часа светлого времени в сутки были удобны и для атак немецких самолетов, которые базировались на севере Норвегии. Облегчались и действия подводных и надводных кораблей немецких ВМС, охотившихся за конвоями.

Конвои получали условные наименования PQ (PQ-0, PQ-l, PQ-2 и т. д.), когда отправлялись из Шотландии в СССР, и QP на обратном пути. Все конвои PQ представляли лакомую добычу почти на всем протяжении пути, то есть восемь-десять суток подряд. Их атаковали бомбардировщики, группы подводных лодок, а изредка и надводные корабли.

Нагруженные боеприпасами суда, в которые попадала торпеда или бомба, взлетали на воздух в мгновение ока – желтое пламя вздымалось на добрую тысячу метров; после взрыва поверхность моря оставалась чистой – ни обломков, ни единой живой души. Моряки этих судов не успевали даже почувствовать боли. Командам других задетых взрывом судов тоже доставалось сполна. Когда такое судно начинало тонуть, люди попадали в воду, температура которой едва превышала 0 градусов, прямо в растекавшийся по поверхности моря мазут. Всем им грозила неминуемая смерть. В каждый конвой включали, кроме двадцати – тридцати пяти грузовых судов и танкеров, два или три спасательных корабля, но их бомбардировали и торпедировали наравне с остальными. К тому же у экипажей часто не хватало времени на маневр среди несущихся с разных сторон торпед и сыплющихся с неба бомб, чтобы прийти на помощь тонущему судну.

Потери в этих конвоях были чудовищными. К примеру, конвой PQ-17 потерял из тридцати пяти судов двадцать три транспорта и танкера, а также одно спасательное судно. Людские потери на конвоях во время военных действий в Арктике не были подсчитаны, ибо в момент ухода никогда не было известно точное количество моряков на судах конвоя, ведь экипажи формировались в спешке, в последний момент часто происходили изменения, а команды состояли из людей разных национальностей – англичан, американцев, норвежцев, голландцев, датчан, поляков, греков, югославов, турок, панамцев, костариканцев, гавайцев и других. По закону о ленд-лизе, принятом в США 11 марта 1941 года, американские торговые суда ходили в конвоях союзников еще до официального вступления США в войну.

В 1954 году мой литературный агент организовал мне в Ньюберипорте (Массачусетс) встречу с двумя ветеранами американского торгового флота, которые участвовали в этих плаваниях. Патрик Лестер был одним из тех, кто уцелел в конвое PQ-17. Сухогруз «Вашингтон», на котором он служил, был потоплен бомбой у западных берегов Новой Земли. Любитель выпить, Лестер часто путал географические названия и даты, но я помогал ему, освежая в памяти события тех лет и уточняя некоторые детали.

«Вашингтон» в одиночку дошел из Гринока (Шотландия) в Рейкьявик (эту дорогу защищали минные поля), где формировался конвой. В различных документах, в частности в книге Сэмюэла Элиота Морисона «История американских морских операций в мировой войне», можно отыскать сведения о составе всех конвоев, в том числе и конвоя PQ-17 – 33 торговых и 3 спасательных судна, а также один военный танкер. Эскорт состоял из шести эсминцев, двух кораблей ПВО (крупные суда, на которых установили мощную зенитную артиллерию), двух подводных лодок, одиннадцати корветов и нескольких вооруженных тендеров.

Караван судов отплыл 27 июня 1942 года. В тот же день Британское Адмиралтейство узнало, что верховное немецкое командование получило информацию о конвое (шпионов в портовых забегаловках Исландии хватало) и решило послать для его уничтожения один или два линкора. Чтобы отразить угрозу, Адмиралтейство отправило из Скап-Флоу (Шотландия) так называемые силы прикрытия – два линкора, один авианосец, четыре крейсера, дюжину эсминцев и корветов. Этим силам была поставлена задача крейсировать в Северном Ледовитом океане и Северной Атлантике все время, пока конвой PQ-17 будет находиться в море, и, если нужно, перехватить немецкие линкоры.

Кроме того, из Исландии вышли так называемые силы поддержки – четыре крейсера и девять эсминцев и корветов. Они должны были нагнать конвой и усилить эскорт.

– Конечно, мы ничего этого не знали, – сказал мне Патрик Лестер. – К счастью, иначе натерпелись бы еще большего страху. Третьего июля мы заметили на горизонте крупные боевые суда, шедшие по левому борту, и решили, что появились немцы. Но командующий конвоем сообщил, что прибыло подкрепление эскорта.

У нас отлегло от сердца, но бесило то, что поддержка эскорта шла на почтительном расстоянии от нас и к тому же держалась к северу от конвоя, а ведь нападения следовало ожидать с юга. Накануне нас атаковали подлодки, а в день появления подкрепления – самолеты-торпедоносцы и пикирующие бомбардировщики. Они прилетели с юга, а эскорт по-прежнему дымил на севере, где был бесполезен. Мы злились и крыли их отборной руганью. От брани становилось легче на душе.

– Вам часто приходилось испытывать страх?

– Он нас почти не покидал, а кое-кого страх терзал с момента отплытия до прибытия на место. Многие никогда не снимали спасательных костюмов. Так и ходили зашнурованными по самую шею, а раздевались только в гальюне.

Хуже всего приходилось машинной команде во время вахты. Они слышали разрывы бомб вокруг судна, ощущали дрожь корпуса, когда охранение сбрасывало глубинные бомбы. Этим ребятам нельзя было вылезать наверх без приказа, они сидели буквально в ловушке. Они страдали от тяжелой депрессии и нередко попадали потом в психушки.

– Вы говорили, что все моряки северных конвоев были добровольцами.

– Во всяком случае, на американских судах. У нас ходили только добровольцы.

– Мог ли матрос отказаться от плавания?

– Насчет англичан не знаю, а американцы могли. До объявления войны мы могли даже выбирать судно. Потом нет. Но никого нельзя было отправить на судно северного конвоя силой, обманом.

– Однако вас мобилизовали?

– Нет, мы оставались гражданскими лицами даже после объявления войны. Мы относились к торговому флоту, и мобилизация нас не касалась.

– И, несмотря на такой статус, добровольцы находились, даже когда стало известно, что северные конвои – ад?

– Да, до самого конца. Из-за больших денег. Мы зарабатывали в восемь раз больше, чем ребята, мобилизованные в военный флот.

– Вами руководили какие-то моральные соображения?

– Мы понимали, что необходимы. Без торговых судов Европа могла проиграть войну. А высокие оклады выбили у государства наши профсоюзы. Хотя не все ли равно, за какие деньги рисковать жизнью – за полсотни или за три сотни долларов?

Итак, конвой PQ-17 подвергался нападениям подводных лодок и самолетов 2, 3 и 4 июля. 4 июля, во второй половине дня, ко дну пошли три судна. В этот момент конвой находился в 240 милях к северу от мыса Нордкап, а до Архангельска, порта назначения, оставалось еще 1000 миль, то есть пять суток пути.

– Именно в этот момент коммодор известил по TBS капитанов торговых судов, что эскорт уходит, а конвой должен рассредоточиться и каждому судну надлежит самостоятельно пробираться в Архангельск.

TBS означает «радио для переговоров между судами». Речь идет о радиосвязи на сверхкоротких волнах, дальность которой не превышала 30 миль; подводные лодки, когда идут под водой, не могут перехватить эти радиопереговоры, но вражеские самолеты могли их услышать. Поэтому было категорически запрещено использовать радио внутри конвоев; переговоры осуществлялись с помощью голоса, флажков, цветных светосигналов, сирен.

– В тот день, – сказал Лестер, – большинство капитанов не решились довести содержание послания до команды судов, но все видели, как эскорт развернулся и удалился. Мы потребовали объяснений. Капитан прочел нам полученную радиограмму.

Капитаны не могли дать вразумительного объяснения, поскольку сами ничего не знали. Приказ оставить конвой без эскорта и защиты исходил от Лондонского Адмиралтейства, и, по-видимому, в истории морской войны это решение подвергалось самой резкой критике. Адмиралтейство получило данные о точном составе немецких надводных сил, вышедших из Тронхейма: линкор «Тирпиц» водоизмещением 35 000 тонн, «карманный линкор» «Адмирал Шеер» (10 000 тонн), тяжелый крейсер «Адмирал Хиппер», семь эсминцев. Силы прикрытия и поддержки вполне могли противостоять немецкой эскадре, но возникло непредвиденное обстоятельство: немецкие силы двинулись не к северу, в направлении конвоя, а к западу. Выпустить их на атлантические просторы означало обречь себя на многомесячные поиски вражеской эскадры. Кроме того, вставала проблема отправки мощных эскортов для охраны судов на жизненно важном пути США – Великобритания. Силы поддержки и прикрытия получили приказ преградить «Тирпицу» и его эскадре путь в Атлантику, но это означало, что они оставляют конвой PQ-17 без защиты. Такое объяснение выдвигалось в неофициальных английских комментариях. Но никто не удосужился объяснить, почему ушел и непосредственный эскорт конвоя PQ-17. Отчет о спорах стратегов Адмиралтейства, если он был составлен, нигде не публиковался, а потому разгадка этой тайны, а также некоторых других событий военного и мирного времени до сих пор хранится за семью печатями.

Английским морякам было нелегко покидать конвой. Адмирал, командующий силами поддержки, передал на подчиненные ему американские крейсеры следующее сообщение: «Знаю, вы не меньше, чем я, огорчены необходимостью бросить наших славных моряков на труднейшей части пути в порт назначения». Это чувство разделяли все. Командир эсминца, возглавлявшего эскорт, передал на суда: «Расстроены тем, что покидаем вас. Желаем успеха. А нас, кажется, заставили провернуть грязное дельце».

Комментарий Лестера:

– Если бы боссы Адмиралтейства и чины ВМС услышали проклятия, которые сыпались на их головы на всех судах, они, наверное, поняли бы, что такое настоящее бешенство и отвращение. Многие кричали: «Сволочи, потопите нас из собственных пушек, так будет честнее!»

Гнев не прошел, но сколько можно кричать в морские просторы, когда остаешься в одиночестве? Нужно идти дальше. Многие склонялись к тому, что лучше направиться в более близкий Мурманск. Тогда капитан выложил неприятную новость. Первоначально конвой и направлялся в Мурманск, но затем пришел приказ идти в Архангельск, поскольку Мурманск подвергся жесточайшей бомбежке. Позже мы узнали, что порт очень пострадал. Такая информация не способствовала укреплению морального духа. Утонуть в море или погибнуть по прибытии в порт – разница невелика!

Конвой рассредоточился не сразу, потому что каждый капитан решил отклониться к северу, уйти подальше от норвежских берегов, откуда вылетали немецкие самолеты. Почти все суда шли курсом северо-северо-восток, то есть приближались к сплошным льдам и все чаще натыкались на плавучие льдины. Постепенно суда, огибая множество препятствий, рассредоточились. Приказов больше не поступало, все произошло само собой. Мы потеряли друг друга из виду.

Поскольку шел июль, ночи на этой широте не было. Темнота затруднила бы плавание среди льдов, но зато укрыла бы нас от самолетов; мы говорили: «В темноте можно остановить машины и поспать несколько часов». Несколько часов отдыха, не опасаясь самолетов, без лишающего сил напряжения. У нас уже давно болели глаза из-за постоянного наблюдения за солнцем, ведь немецкие самолеты заходили с солнечной стороны, чтобы «ослепить» артиллеристов.

По мере приближения к полярной шапке паковый лед все уплотнялся, и плыть по разводьям становилось все труднее. Офицер, сидевший в дозорной бочке, наблюдал за льдами и указывал направление, чтобы «Вашингтон» не зашел в тупик. К счастью, самолеты не показывались.

Двигаясь по разводьям, мы достигли сплошных льдов, тянувшихся к северо-западу и юго-востоку. Они были непроходимы. Пришлось идти вдоль кромки на юго-восток. Наступило 5 июля. В тот же день мы встретили два других судна из PQ-17 и пошли дальше вместе.

Я забыл сказать, что все это время в трюмах «Вашингтона» прибывала вода. Прямых попаданий бомб не было, но близкие от судна взрывы расшатали обшивку. Насосы работали, и вода прибывала медленно. В тот день капитан отдал приказ, который был выполнен неохотно. Ему пришлось использовать всю свою власть и даже обратиться за помощью к вооруженной охране. Вооруженная охрана состояла из артиллеристов ВМС, они находились на борту каждого судна. Эти люди вряд ли осмелились бы стрелять в нас, к тому же то были в основном молокососы, и мы презирали их. Но они окружили капитана, который отдал приказ, возмутивший нас, и мы понимали, что его неизбежно придется выполнять. Из-за чего разгорелся сыр-бор?

Мы везли триста или четыреста ящиков с тринитротолуолом. Запаянная алюминиевая упаковка была герметичной. Ящики стояли по правому борту, то есть со стороны юга, откуда чаще всего шли торпеды. Только идиот мог разместить их с этой стороны, но погрузка часто производилась в спешке, а эти ящики с тринитротолуолом погрузили в последний момент, когда свободное место оставалось лишь на правом борту. Моряки протестовали, но рабочие арсенала заявили, что остальные были забиты ящиками со взрывчаткой и по левому, и по правому борту и нам еще повезло, что на судно грузят только эти ящики. Короче говоря, они стояли по правому борту.

Капитан приказал перенести ящики с тринитротолуолом из трюма С на левый борт, а грузы оттуда установить на правом борту. Я уже говорил, что все мы были в ярости: куда проще выкинуть тринитротолуол за борт! И в Мурманске, и в Архангельске русские не стали бы проверять накладные; они быстро разгружали суда, смешивая все грузы, и тут же набивали ими вагоны. Никто бы и внимания не обратил на отсутствие этих проклятых ящиков, а если бы и заметил, можно было бы сказать, что морская вода повредила упаковку, они начали дымиться и мы сбросили их в воду. Именно это пыталась втолковать капитану делегация от матросов, но, как я говорил, тот был глух к нашим просьбам, и пришлось подчиниться.

Мы еще не успели закончить разгрузку трюма С, как появились самолеты. Вначале один, потом десяток «Юнкерсов-88». Каждый пикировал, сбрасывал бомбу, набирал высоту и снова пикировал на одно из трех судов. Заходы длились беспрерывно. Мы слышали взрывы, видели столбы воды вокруг нас, и вдруг я почувствовал, что палуба «Вашингтона» накренилась. Ребята бросились к спасательным шлюпкам. Их спустили на воду нормально. Речь идет о шлюпках по правому борту, ибо судно кренилось в ту сторону. Шлюпки левого борта оказались бесполезны, как часто бывает при кораблекрушении. Нам невероятно повезло: ни один из членов экипажа «Вашингтона» не был ни ранен, ни убит. На других судах жертвы имелись. Все произошло быстро, за каких-то десять минут. Нас, моряков с «Вашингтона», набилось сорок шесть человек в две шлюпки, и мы начали грести вдоль льдов. Все три судна затонули. На поверхности моря осталось шесть шлюпок.

Самолеты исчезли на юге, голубое солнечное небо было пустым и спокойным; слева сверкали ослепительные льды, справа расстилалась гладкая синь моря. Единственным звуком, нарушавшим полярное безмолвие, был скрип весел в уключинах. Помню, я подумал, что мы оказались в одиночестве, оторванными от всех, вроде мореплавателей прошлых времен, и сказал про себя: «Надо быть чокнутым, чтобы оказаться здесь по своей воле».

Мы спросили капитана, как долго нам придется грести вдоль кромки льдов. Он ответил, что мы, наверное, находимся южнее Новой Земли. К середине дня кромка льдов пошла к югу, и вскоре перед нами оказалось бесконечное ледяное поле, перерезанное редкими полыньями. Остальные четыре шлюпки подошли ближе, и капитаны стали совещаться между собой. Было решено грести на восток.

Офицеры потопленных судов рассчитали, что шлюпки находятся в 250–280 милях к западу от Новой Земли. Положение не вызывало особых опасений, поскольку в шлюпках имелось и большое количество провизии – пеммикан, порошковое молоко, сахар, галеты, сушеные фрукты, и достаточный запас воды в герметичных емкостях, а также одеяла. Все были в водонепроницаемых костюмах, каждый снимал его, пока греб, а затем надевал вновь. «Триста миль можно пройти за пять суток», – говорили все.

А ведь еще не кончился этот поистине бесконечный день, 5 июля! Поздно вечером, хвала Господу, нам встретился спасатель.

Сначала мы заметили на востоке дымок, а затем на горизонте появился корабль. Наш капитан посмотрел в бинокль и крикнул: «Судно!» Чуть позже выяснилось, что это «Олопана», одно из судов рассеявшегося конвоя PQ-17. Он принял SOS с наших трех судов и поспешил на помощь. Четыре шлюпки с других судов направились к нему, а мы поступили иначе.

Я не помню, кто заговорил первым, – уверен, что не я, – но все в шлюпке согласились с ним. Увидев, что мы остановились и оживленно спорим, вторая шлюпка с «Вашингтона» подошла ближе. Тот тип, что высказался первым, заявил, что будет безумием опять оказаться на судне из конвоя PQ-17. Он считал, что это вернейший способ снова попасть под бомбы. Немцы тоже перехватили наш SOS и, будучи уверены, что друзья придут нам на помощь, пошлют новые самолеты. Можно лишь удивляться, что «Олопана» добралась до нас, избежав атак с воздуха. Зачем подвергать себя новым опасностям на борту судна, лучше продолжать идти к Новой Земле на веслах, поскольку вряд ли немецкие самолеты будут рыскать над морем в поисках двух шлюпок. Ну а там можно осмотреться. Следовало дождаться, пока немцы забудут о конвое PQ-17. На Новой Земле может встретиться русское судно, которое и доставит нас в Архангельск.

На обеих шлюпках все пришли к согласию, но не обошлось без криков, ругани, угроз, резких слов.

Капитан и оба его помощника наседали на нас и продолжали убеждать, что нашим долгом было взойти на борт «Олопаны». Не обошлись и без угроз, что бросят нас посреди океана, если мы откажемся покинуть шлюпки. Помню, некоторые ребята договорились до того, что останутся на Новой Земле до конца войны, будут жить в каких-то «лесах» и никакой силой их не заставят ступить на палубу судна. Но они не знали, что такое Новая Земля.

«Олопана» подобрала экипажи других шлюпок и подошла к нам. Ее капитан, не спускаясь с мостика, поговорил с нашим. Он крайне удивился, узнав о нашем решении остаться в шлюпках, а некоторые матросы, перегнувшись через борт, крыли нас последними словами. Наверное, кое-кто усомнился, что мы в здравом уме.

После моих слов вы, по-видимому, сочли нас трусами, которые думали только о спасении своей шкуры. Но не забывайте: все мы были добровольцами, а многие уже не раз проделали путь из Исландии в Мурманск и их не раз уже спасали с тонущих судов. А пока конвой PQ-17 не распался, все делали свое дело, даже во время воздушных и подводных атак. Но когда эскорт ушел, бросив беззащитные суда на произвол судьбы, нашему возмущению не было предела, и, конечно, это сказалось на нашем настроении. Да, мы думали о собственной шкуре, поскольку ВМС, бросив нас на растерзание, нарушили контракт.

Короче говоря, «Олопана» удалилась к югу, а мы снова стали грести на восток, сменяя друг друга на веслах. Так прошло трое суток. Время тянулось медленно, поскольку солнце не заходило за горизонт. В середине дня солнце сверкало на темно-синем небе, белый лед слепил глаза, к вечеру немного темнело, а лед розовел. Затем солнце поднималось, и все начиналось сначала. Мы больше молчали, только время от времени спрашивали капитана, сколько еще до Новой Земли. «Двое или трое суток», – отвечал он. Ни голод, ни жажда, ни холод нас не мучили – у нас была водонепроницаемая одежда и одеяла. Мы терпели и вовсе не жалели, что не сели на «Олопану». Иначе говоря, плыли в каком-то отупении.

Нас вывел из этого состояния шторм. Я еще ни разу не видел такого. Менее чем за час небо устрашающе побелело, поднялся ветер, понеслись хлопья снега, а через четверть часа мы оказались в сердце пурги. Шлюпку трясло, словно осину. Шум стоял оглушительный – льдины сталкивались с грохотом, похожим на пушечные выстрелы. Мы даже начали опасаться за прочность стальной шлюпки. Но, слава богу, ничего страшного не произошло. Когда разразилась буря, мы бросили весла и уселись на дно, но капитан сказал, что, если мы перестанем грести, шлюпка встанет вдоль волны и может перевернуться или набрать воды. Мы могли бы сообразить это и сами, но были уже не в себе.

Шторм продолжался шесть часов, а потом внезапно стих, и мы, к величайшему удивлению, увидели в полумиле от нас другую шлюпку. Мы подошли ближе и буквально остолбенели: вместо лиц блестели белые маски изо льда, а гребцы походили на призраков.

На следующий день или через день разразилась еще одна буря. Она тоже продолжалась шесть часов. Мы гребли, сменяя друг друга, настроение было хуже некуда, и кое-кто, в том числе и я, стал жалеть, что не пересел на «Олопану». Но вслух об этом пока ничего подобного не высказывалось. Тогда мы еще не знали, что «Олопана» уже двое или трое суток покоится на дне Ледовитого океана. Ее потопила торпеда с немецкой подлодки. Это мы узнали позже. Мы совсем упали духом, поскольку кончились съестные припасы. Осталась только питьевая вода.

Утром мы наконец заметили сушу. Она проглянула сквозь легкий туман на востоке, далеко на горизонте. Она не блестела, как льды. Ошибки быть не могло – то была земля. Мы кричали и плакали от радости. И с удвоенной силой принялись грести, надеясь добраться до берега часа за три. Но нам понадобилось двенадцать часов.

Шлюпки зарылись носом в гальку. Мы смотрели на редкие зеленые холмы, и сердце наполнялось какой-то удивительной нежностью. Любой потерпевший кораблекрушение поймет меня. Мы дошли до холмов и увидели скудную и низкорослую зелень. Поднялись на вершину взгорка и тут же пришли в отчаяние. Насколько хватало глаз, тянулись однообразные холмы, а дальше вздымались горы с заснеженными вершинами, сверкавшими на солнце. Ни деревца, ни жилья, ни единой живой души. Нас окружала пустыня.

Вернувшись на берег, мы заметили диких гусей. Диких, но совсем не пугливых. Они, видно, никогда не встречались с людьми. Мы поймали десяток птиц и сварили из них суп, – хорошо, нашлись спиртовые горелки.

Новая Земля похожа на мол, тянущийся на тысячу километров с юга на север. Мы не знали, на какой широте находимся. Надо было идти на юг, что мы и сделали. Грести становилось все труднее из-за мучившего нас голода. Берег опустел, дикие гуси больше не попадались. Кое-кто начал жаловаться, что отморозил ноги.

Наше унылое плавание длилось трое суток, а затем мы встретили четыре шлюпки, в которых сидели моряки с голландского судна, тоже входившего в конвой PQ-17. Они, как и мы, страдали от голода, но встреча подбодрила нас. Казалось, что в компании легче будет добраться до цели. В тот день мы опять наткнулись на диких гусей и поймали их больше сотни. Досыта наевшись, все повеселели. Мы продолжали грести к югу, и на следующий день произошла новая радостная встреча. Обогнув небольшой мыс, мы заметили стоявшее у берега судно из конвоя PQ-17. «Уинстон Салем» сел на песчаную мель и не мог сдвинуться с места. Он был в хорошем состоянии, его котлы работали, камбуз и холодильник были до отказа набиты провизией.

Трое суток мы жили на «Уинстоне Салеме» как у Христа за пазухой – тепло, сытно, ни забот, ни тревог. Обмороженные ноги подлечили в медсанчасти. Немецких самолетов мы не видели уже несколько дней, – наверное, операция против PQ-17 закончилась. Наступила счастливая пора, но счастье не длится вечно.

На третьи сутки с юга пришел пароходик. На нем развевался красный флаг с серпом и молотом.

К запаху мазута примешивался другой, более характерный запах. Когда судно подошло ближе, мы разглядели ржавый и грязный корпус китобойца. Он отдал якорь вблизи «Уинстона Салема», и с него спустили шлюпку. В нее сели два человека, закутанные в меха. На ногах у них были унты. На их коричневых лицах поблескивали раскосые глаза. Они ни слова не знали по-английски. Жестами они объяснили, что неподалеку, к югу, стоит несколько английских или американских судов, и предлагали доставить туда всех, кто хотел.

Капитан «Уинстона Салема» промолчал. Мы же не могли злоупотреблять его гостеприимством и с большим сожалением покинули корабль, пообещав капитану сделать все возможное, чтобы русские прислали буксир, который стащит его с мели.

Мы снова пустились в путь вдоль побережья Новой Земли, на этот раз на борту китобойца. На завтрак давали какое-то рыбное (или китовое) варево и чай. Русские говорили, что суда союзников недалеко, а мы все шли и шли вдоль берега. Как-то мы заметили маяк и несколько деревянных домов. Человек двенадцать мужчин, двое женщин, дети, собаки.

После шестнадцати часов плавания мы наконец заметили в глубине бухты стоявший на якоре «Импайр тайд», английское судно из конвоя PQ-17. Мы поднялись на его борт.

Нас встретил капитан. Он был приветлив, но мы поняли, что мы лишние. «Импайр тайд» уже принял большое количество моряков с других судов конвоя PQ-17. Он был переполнен: на его палубе толкалось множество людей. «Вместе с вами у меня на борту окажется двести пятьдесят пассажиров». Капитан опасался взять на себя ответственность за доставку всех этих моряков в Архангельск, он хотел получить несколько судов для охраны. «Я уже послал радиограмму в Архангельск и запросил помощь». Мы подумали: «Радиограмма! Он с ума сошел! Рядом базируются немецкие самолеты, они вскоре будут здесь!»

И действительно, через несколько минут в небе появился немецкий самолет-разведчик. «Вот тебе и ответ на радиограмму, – подумали мы. – Теперь жди бомбардировщиков. После воздушной атаки переполненный „Импайр тайд“ будет походить на бойню».

С согласия нашего капитана мы покинули это судно, на котором не могли ни прокормиться, ни добраться в Россию, к тому же само судно было прекрасной мишенью. Капитан «Импайр тайд» дал нам две шлюпки и парусину. Мы снова сели на весла и пошли к берегу. Он был столь же негостеприимен, как и в более высоких широтах. Мы пробыли на суше двое суток, подстрелив из револьвера несколько морских птиц. Мы ждали неизбежной атаки самолетов на «Импайр тайд», но небо оставалось пустым.

Двое суток мы проскучали на берегу, а потом капитан «Импайр тайд» прислал нашему капитану записку: «Получил радиограмму корвета вооруженных сил „Свободная Франция“. К нам идет мощный эскорт. Отхожу ему навстречу. Возвращайтесь на борт». Мы вернулись. «Импайр тайд» встретился с эскортом – тремя французскими корветами и двумя русскими эсминцами. Под эскортом шло еще пять судов из злосчастного конвоя PQ-17. Мы пришли в Архангельск 25 июля, то есть через три недели после рассредоточения конвоя. А нам казалось, что прошел уже не один месяц.

По невероятному стечению обстоятельств экипаж «Вашингтона» прибыл в Архангельск в полном составе. К сожалению, закончить таким «хеппи-эндом» нельзя.

В начале августа 1942 года все уцелевшие моряки конвоя PQ-17 – тысяча триста человек – были доставлены в Мурманск, где им пришлось ждать репатриации. Половина города лежала в развалинах. Моряки жили в деревянных бараках, и по нескольку раз на дню их поднимал на ноги вой сирен воздушной тревоги. Через мгновение из-за холмов вылетали немецкие самолеты. Ближайший немецкий аэродром находился в 68 километрах – восемь минут полета. Русские истребители не всегда успевали подняться в воздух до начала бомбардировки. Улицы Мурманска были завалены битым кирпичом и железом.

В ту эпоху еще не существовало воздушного моста для эвакуации моряков. Через три недели после их прибытия в Мурманск американский крейсер «Тускалуза» забрал двести сорок человек. Остальные вернулись домой позже, но кое-кто погиб или пропал без вести во время бомбежек Мурманска.

– Мне повезло, – закончил свой рассказ Патрик Лестер.

1950 год. Война закончилась несколько лет назад. Между бывшими союзниками возникли серьезные разногласия. В Арктике выросли военные базы. Одна из них разместилась в Туле, легендарном Туле, считавшемся краем мира, до которого добрался в IV веке до нашей эры Пифей, мореплаватель, уже встречавшийся нам в предыдущих книгах «Великого часа океанов».

Но следует вспомнить о пионере, который дал имя Туле, месту, где имелась лишь стоянка эскимосов.

Кнуд Расмуссен был сыном датчанина и эскимоски с западного берега Гренландии. Его воспитала мать, его первым языком был эскимосский, и еще ребенком он освоил обычаи этого народа. Позже он получит образование в Дании и станет известным этнографом, не забывшим о своих корнях. Он назвал стоянку Туле в честь легендарного острова и в 1910 году основал факторию.

Еще до появления фактории эскимосы съезжались сюда с мехами, моржовой костью, резными предметами из этого драгоценного бивня.

Китобои и коммерсанты забирали пушнину и поделки в обмен на боеприпасы, эмалированную посуду и всякие безделушки, бессовестно обманывая доверчивых аборигенов Крайнего Севера. Такая эксплуатация возмущала Расмуссена.

– Гренландия принадлежит Дании, а я – датчанин, – заявил он торговцам. – Отныне весь обмен будет осуществляться через меня.

Столь решительному человеку, как Расмуссен, трудно было возражать. Его вмешательство позволило эскимосам торговать с большей выгодой. Вести на Севере разносятся быстро, и эскимосы потянулись в Туле, которое стало расти.

С 1906 года Кнуд Расмуссен возглавлял этнографическую миссию на севере Гренландии. В 1911 году, когда стоянка в Туле стала процветать, он на вырученные деньги приступил к организации научных экспедиций. С 1911 по 1917 год он четыре раза пересекает остров на собачьих упряжках в сопровождении датчанина или немца и двух эскимосов. В 1911 году за девятнадцать суток он проходит 1230 километров, то есть 65 километров в день – официальный рекорд; он обнаруживает, что Земля Пири и Гренландия не разделены проливом, как считалось раньше. Он исследует, делает открытия, иногда путешествия даются ему ценой невероятных усилий, поскольку пересечение Гренландии на собачьих упряжках – это настоящий спортивный подвиг; в 1917 году в походе гибнет один из его компаньонов.

Физически крепкий, полукровка Расмуссен легко переносил любые лишения, но не мог смириться с мыслью об упадке и даже гибели эскимосской культуры. За исключением некоторых жестоких обычаев (вроде избавления от стариков), а может, благодаря именно им, эта совершенная по укладу цивилизация оказалась под угрозой из-за вторжения европейцев. Новые предметы, предложенные эскимосам – предметы нужные, но лишенные красоты – заставляли их забывать о древней технике производства необходимых и прекрасных вещей; исчезали профессии и обычаи; добавьте к этому страшный урон от алкоголя, попавшего к ним в те же времена.

В 1921 году Кнуд Расмуссен предпринял вместе с метисом Кавигарссуаком и его женой эскимоской Ахарулунгуак (оба уроженцы Туле) пятую экспедицию. Это было нечто вроде паломничества по всем стоянкам эскимосов, живущих среди льдов и снегов от Берингова пролива до Гудзонова залива. Расмуссен даже пересек Берингов пролив и посетил чукчей на востоке России. Этот поход продолжался три года. Его участники жили по обычаям племен, которые разнились между собой в зависимости от географического района их обитания: когда протяженность страны из конца в конец превосходит три тысячи километров, неизбежны различия и в климате, и в природных богатствах. Понятно, что во время этого паломничества Расмуссен пытался, поелику возможно, раздуть угасающее пламя эскимосской культуры. Перед тем как пересечь Берингов пролив, он облек обуревавшие его мысли в следующие слова: «Скала, на которой я стою, чистый воздух, который окружает меня, позволяют мне заглянуть в даль и увидеть следы моей упряжки на белом снегу, уходящие за горизонт. Здесь, на севере, я вижу тысячи яранг, которые наполнили смыслом мое путешествие. И я от всего сердца благодарю судьбу, давшую мне шанс родиться в эпоху, когда собачьи упряжки еще не стали достоянием прошлого».

Наблюдения, сделанные Расмуссеном во время этого путешествия, позволили датскому правительству принять меры и, насколько возможно, реально сохранить моральную целостность эскимосской культуры перед необратимым наступлением западной цивилизации, несущей просвещение и воинственной одновременно. Но тщетность этих усилий сегодня видна любому.

Через восемнадцать лет после смерти Расмуссена основанное им Туле стало одной из первых стратегических полярных баз. А вблизи Туле появились авиабазы для самолетов и метеорологической службы.

14 августа 1946 года один из таких самолетов летел в густом тумане над самой северной точкой Аляски – мысом Барроу. Вдруг на экране радара, там, где не значилось никакой суши, появился остров размером 32 на 24 километра.

Штурман доложил об острове, вернувшись на базу, и в последующие дни на разведку послали другие самолеты. Остров действительно существовал, но находился в нескольких милях от указанных координат.

– Местоположение рассчитано неверно, – сказал начальник базы. – Флетчер, займитесь этим делом сами.

Подполковник Флетчер слетал к острову и провел новые наблюдения. Остров медленно двигался. Оказалось, что это громадное светло-голубое ледовое поле – осколок пресноводных ледников. Островок, получивший наименование Т-1 (от английского слова target – «мишень»), продолжал смещаться, двигаясь по часовой стрелке в части Северного Ледовитого океана между Северной Америкой и полюсом, и прошел 2600 километров. Его потеряли в 1949 году и вновь отыскали в 1951-м. Американцы нашли еще несколько таких островов (Т-2, Т-3, Т-4 и т. д.). Выяснилось, что эти гигантские айсберги отрывались от ледников острова Элсмир и начинали бесконечный путь по маршруту Элсмир – окрестности полюса – Элсмир. Процесс отделения некоторых из них от материнских ледников длился десятилетия, а иногда и целые столетия.

С 1952 года на этих «островах» располагаются наблюдательные станции. Во льду были обнаружены окаменелости – ветви, рыбьи кости, карибу. Самолетами на острова Т доставлялось и доставляется все необходимое для жизни исследователей. Взлетно-посадочные полосы во время полярной ночи освещаются.

На островах или на дрейфующих льдах располагаются и русские научные станции СП-2, СП-3 и т. д.

Французский специалист-полярник Жак Сорбе приводит выдержки из отчета директора Института океанологии В. Г. Корта после посещения станции СП-3:

«Станция расположена на ледовом поле площадью несколько квадратных километров и толщиной 2–3 метра. Два типа жилых строений – разборные дома на полозьях и палатки. Несколько дней я жил в такой палатке и нашел ее столь же комфортной, как и московская квартира. В каждой палатке 2–3 койки, складной стол и стулья. Их обитатели имеют все, чем пользуется сейчас любой городской житель, – отопление, электрическое освещение, радио, а кое-кто и телефон. В палатке тепло, даже если снаружи –40 °С. Стенки палатки состоят из нескольких слоев ткани, один из которых теплоизолирующий. Разборные дома тоже очень удобны. Два из них служат кают-компанией: днем – столовая, вечером – клуб. Там имеются пианино, радиоприемник, магнитофон, игры, библиотека из 300 томов и киноустановка. Два раза в неделю русские полярники смотрят фильмы, доставленные с континента. Они получают „говорящие письма“ от семей и записывают на пленку свои ответы, которые переправляются их родным».

Еще одно свидетельство, на этот раз ветерана СП-3:

«Когда нет срочной работы, собираемся в кают-компании. Начальник станции А. Трёшников, пилот А. Бабенко, доктор В. Волович и гидролог А. Дмитриев „рубятся“ в домино. Аэролог В. Канаки и кинооператор Е. Яцун раздумывают над шахматной доской – они участвуют в радиоматче против шахматистов станции СП-4 и корабля „Ленинград“, который совершает плавание где-то в Южном полушарии. Геофизик А. Змагинский и аэролог И. Цигельницкий готовят очередной номер стенгазеты. Отсутствуют только радисты К. Курко и Л. Розбаш. Они пытаются установить связь с радиолюбителями. Позывные СП-3 известны многим радиолюбителям, работающим на коротких волнах. Стоит полярная ночь. На горизонте вырисовываются причудливые силуэты торосов. Радио доносит дорогой и знакомый бой кремлевских курантов… Через несколько секунд над ледяными просторами разносятся величавые звуки Гимна Советского Союза». Иными словами, райский уголок, но закрытый для туристов.

А ведь туристы облюбовали Арктику давно. В 1871 году на судне компании «Хаммерфест» на Шпицберген прибыли пассажиры, которыми двигало только любопытство. Туристы – норвежцы, немцы и англичане – посещали Шпицберген в 1890, 1894 и 1896 годах. Путешествия совершались в летний сезон. Выражение «полярный круиз» впервые появилось в проспекте журнала «Ревю женераль де сьянс», в котором пассажирам специально зафрахтованного судна – пакетбота «Иль-де-Франс» водоизмещением 3487 тонн – предлагается «охота на китов, диких оленей, голубого песца, тюленей, гагар и других арктических птиц. Вместимость 214 пассажиров, на борту имеется 7 ванных комнат».

Но на следующий год Северный Ледовитый океан, по-видимому разгневанный сим праздным любопытством, высылает свои льды далеко к югу, и туристские суда в районе Медвежьего острова вынуждены повернуть обратно. Такая же неудача постигла в 1910 году лайнер «Блюхер» фирмы «Гамбург – Америка».

Прошли годы. Корабли стали крупнее и быстроходнее, налажено распространение информации о погоде, лайнеры отплывают в край полуночного солнца без особых опасений. В 1936 году на борту «Лафайетта» путешествуют пятьсот туристов. Маршрут удлинен: Фарерские острова, Исландия, остров Ян-Майен, Лофотенские острова. Путешествие к мысу Нордкап и на Шпицберген стало в то время модным, и каждый сноб считал своим долгом совершить его. Но чартерные рейсы самолетов к «антиподам» в Новый Свет нанесли смертельный удар полярному туризму. Может, пора поставить точку и завершить рассказ о великих тайнах полярных морей Северного полушария? Нет, нам кажется, что последний эпизод относится к 1958 году.

Глава восьмая. Последнее приключение

В воскресенье, 8 июня 1958 года, у 91-го причала Сиэтлского арсенала стояла необычная подводная лодка (водоизмещение – 3120 тонн, длина – 95 метров, диаметр – 8 метров). Причал был пуст. Служба безопасности работает незримо, но эффективно. Она охраняет первую подводную лодку с атомным двигателем. Ее назвали «Наутилус», отдавая дань памяти великого фантаста Жюля Верна. Напомним, что Уилкинс уже выбирал это название для своей лодки, хотя его попытка так и не удалась. Этот «Наутилус» готовился к плаванию со сверхсекретной миссией.

Командиру подлодки капитану Андерсону исполнилось тридцать семь лет. Средний возраст матросов «Наутилуса» около двадцати шести лет. Все они были трижды добровольцами – добровольцами-подводниками, добровольцами атомной подлодки, добровольцами для выполнения миссии «Саншайн». Каждый член команды прошел специальную подготовку от полугода до двух лет, в зависимости от звания.

Морякам нравилось служить на «Наутилусе»: здесь им предоставлялись удобства и развлечения, немыслимые на борту обычных подлодок, где половина внутреннего пространства занята аккумуляторными батареями и цистернами с топливом, а экипаж неимоверно стеснен. На «Наутилусе» свободного пространства было значительно больше: матросская столовая и кают-компания были вчетверо больше обычных; столовая за пять минут превращалась в кинозал на шестьдесят мест; на борту имелась машина для изготовления мороженого, автомат прохладительных напитков, радиоприемник высшего класса, музыкальный автомат. Нашлось место и для стирально-сушильной машины, фотолаборатории, библиотеки на шестьсот томов.

На обычных подлодках каждая койка рассчитана на двух человек, занимающих ее поочередно в зависимости от вахт. На «Наутилусе» каждому матросу полагалась личная койка с матрасом из пенопласта, а в туалетных комнатах – шкафчик для туалетных принадлежностей. Трудно себе представить, как нужны эти мелочи матросам, уходящим в долгие плавания; а сегодня самые продолжительные походы совершают атомные подлодки. Специальная аппаратура «Наутилуса» очищала воздух от вредных примесей и поддерживала постоянный уровень содержания кислорода. Температура воздуха равнялась 20 градусов, а влажность не превышала 5 процентов.

Когда команде подлодки объявили истинную цель миссии «Саншайн», 90 процентов состава выразило беспокойство. Лекция старпома успокоила людей, и все добровольно согласились идти в поход. «Наутилусу» предстояло совершить переход из Сиэтла в Портленд на южном побережье Англии под шапкой северных полярных льдов.

Спущенный на воду в 1954 году, «Наутилус» совершил первое погружение в январе 1955 года, а первое продолжительное плавание – в июле – августе 1957 года (операция НАТО «Страйкбек»). Чтобы понять смысл этой операции, о ней следует сказать несколько слов.

На любой подводной лодке устанавливаются два компаса – магнитный и гироскопический. Один указывает направление на магнитный, а другой – на географический полюс, но с приближением к полюсам показания этих компасов уже не так точны. Даже гироскоп теряет стабильность. Во всяком случае, таким было положение дел до 1956 года, когда фирма «Джироскоп компани» выпустила «Марк-19» – компас для самых высоких широт. Сейчас гирокомпасы этого типа используются повсеместно. Один из них установили на борту «Наутилуса» при подготовке операции «Страйкбек». На случай если «Наутилус» не сможет определить свое местоположение подо льдами, была предусмотрена специальная установка на шесть торпед, чтобы подлодка могла разбить ледовый свод и выйти на поверхность.

«Наутилус» прошел 4000 миль под водой и поднялся на поверхность у острова Ян-Майен, затем на границе паковых льдов совершил новое погружение. Во время плавания случилось несколько неприятных инцидентов.

Полярная шапка образована ледовыми полями разной толщины – от одного до четырех метров. Если смотреть на льды снизу, они выглядят шероховатыми. В какой-то момент сонар показал, что над судном чистая вода, и подлодка начала всплытие. Но всплытие никогда не происходит абсолютно вертикально. Полынья оказалась небольшой, и «Наутилус» с силой ударился об лед – погас свет. После ввода в строй аварийного освещения подлодка развернулась и всплыла. В момент удара был поврежден перископ. На его ремонт трем специалистам понадобилось пятнадцать часов в разгар полярной бури.

– Курс на север! – приказал капитан Андерсон. – Снова уходим под лед.

Затем вышел из строя гироскоп «Марк-19» – полетели предохранители питания. «Наутилус» едва не разбился о льды в районе Северной Гренландии. После ремонта подлодка продолжила операцию «Страйкбек». В конце октября лодка пришла на базу Нью-Лондон, штат Коннектикут.

Капитана Андерсона вызвали в Белый дом, где он доложил о возможностях судна. В конце доклада он предложил совершить плавание подо льдами из Тихого океана в Атлантический через полюс. После консультации со штабом президент разрешил проведение операции.

«Наутилус» был оборудован современной навигационной системой. Последнее слово техники. Группу ее гироскопов стабилизировала платформа, не меняющая своего положения по отношению к звездам; ЭВМ регистрировали все силы, которые воздействовали на платформу (движение судна, вращение Земли), и с учетом этих данных постоянно определяли местоположение подводной лодки.

Всем членам команды задали вопрос: кто хочет уйти в отпуск и не участвовать в операции «Саншайн»? Никто этим предложением не воспользовался.

22 апреля 1958 года с наступлением ночи «Наутилус» покинул Нью-Лондон, погрузился и взял курс на Панаму, чтобы пройти в Тихий океан и вернуться в Сиэтл. В любой подводной лодке всегда надо быть готовым к аварийной ситуации. Недалеко от Панамы произошло отравление воздуха в машинном отделении, поскольку в конденсаторы постоянно проникала соленая вода, а течь никак не удавалось обнаружить. Положение обострилось после ухода из Панамы, несмотря на тщательный осмотр трубопроводов. Затем в машинном отделении вспыхнул пожар. Помещение расчистили для борьбы с огнем и обнаружили, что морская вода проникала возле гребного вала. После ремонта в Сан-Франциско подводная лодка пришла в Сиэтл, откуда должна была уйти в полярный рейс.

Во второй половине дня 8 июня, в воскресенье, пришел приказ об отплытии. «Наутилус» вышел в море и в девять часов вечера погрузился. Глубина – 100 метров, скорость – двадцать узлов.

На следующий день второй помощник капитана собрал людей и рассказал команде об условиях плавания подо льдами. Чтобы матросы не скучали, каждый день устраивалось два киносеанса – так фильм могли посмотреть все. Изредка «Наутилус» выходил к самой поверхности и поднимал перископы, астронавигационную антенну и шноркель – для проверки инерционной навигационной системы по звездам, обмена радиосообщениями и забора свежего воздуха. На третьи сутки «Наутилус» погрузился на максимальную глубину, чтобы еще раз проверить герметичность корпуса, затем вернулся на средние глубины.

В полночь 12 июня подводная лодка вошла в Берингов пролив. Проход очень узок, неглубок, загроможден льдами, но дно его выглядит плоским и покрыто большим количеством ила. Ил образуется при таянии дрейфующих льдов, несущих много земли.

Свободные от вахты матросы отдыхают. Те, кто только сменился с вахты, пьют в столовой кофе. «Наутилус» – крохотный замкнутый мирок, планетка, совершающая плавание под водой. Ночью 14 июня эхоприемники регистрируют появление первой льдины. Расстояние между надстройками лодки и нижней частью льдины не превышает 9 метров. Пространство для маневра очень мало, а пролив надо пройти под водой. Во второй половине дня 17 июня в перископ видны одновременно берега Сибири и Аляски. После Берингова пролива подводная лодка оказывается в неглубоком Чукотском море. До впадины Северного Ледовитого океана еще 400 миль.

«Наутилус» движется зигзагами то на перископной, то на крейсерской глубине – в зависимости от ледового состояния моря. Заполярный пейзаж постоянно меняется. На широте 68°20´ горизонт перекрывает гигантская стена льда без единой трещины – полярная шапка льдов. «Наутилус» уходит под лед и берет курс прямо на север.

Подводная часть айсбергов уходит очень глубоко. Их основание находится всего в 12 метрах от надстроек судна; под лодкой всего 13 метров воды до дна. Скорость снижают до десяти узлов.

Удастся ли достичь полюса? Во вторник, 17 июня, в двадцать три часа, через восемь суток после выхода в море, «Наутилус» скользит под толстым слоем льда. Рубку от нижней поверхности льда отделяет всего два метра, под килем – семь метров. Через час надо буквально ползти по дну, чтобы пройти в полутора метрах от нижней кромки новой ледяной горы. Положение становится критическим. С сожалением Андерсон принимает неизбежное решение:

– Операция «Саншайн» откладывается. Курс на юг.

«Наутилус» разворачивается и берет курс на юг, к Берингову проливу, разумеется под водой.

В среду, 18 июня, через девять суток после выхода из Сиэтла, Андерсон всплывает на перископную глубину и посылает в Пентагон шифрованную радиограмму о своей неудаче. Операция «Саншайн» так засекречена, что «Наутилус», желая избежать любопытства иностранных журналистов, под водой проделывает путь до Пёрл-Харбора, где и всплывает. Все на Гаваях, в том числе и официальные лица, считают, что первая атомная подлодка совершила крейсерское плавание в экваториальной зоне. Украшенный десятиметровой гирляндой цветов «Наутилус» входит в порт. Члены экипажа знают, что должны молчать о своих рискованных приключениях в территориальных водах России.

Андерсон летит в Вашингтон. В громадном здании Пентагона имеются помещения для сверхсекретных совещаний. Авторы шпионских романов описали их, но любые описания не имеют ничего общего с истиной. В Вашингтоне один из дешифровщиков Пентагона сказал мне, что система безопасности и секретности постоянно меняется. В одном из таких помещений Андерсон и выступил перед морскими экспертами с рассказом о плавании. В своей книге об операции «Саншайн» он не упомянул об этих секретных совещаниях. Было принято решение попытку повторить.

Разведывательные самолеты начали полеты к северу от Аляски, наблюдая за состоянием льдов. Шифровки неслись по кабелям связи в Пёрл-Харбор, где «Наутилус» оборудовали новейшей техникой, в частности поставили замкнутый телевизионный контур; на палубе разместили телекамеры с направленными к поверхности объективами для постоянного наблюдения за состоянием льдов.

Была произведена ревизия двигателей; погрузили торпеды, баллоны с кислородом, медикаменты, различные продукты, транзисторные приемники, фильмы, пишущие машинки и т. п. 21 июля «Наутилус» отправился в новое плавание.

В воскресенье утром, 26 июля, подводная лодка снова подошла к Берингову проливу. Может, на этот раз подводное плавание будет более удачным? Похоже, да. Чукотское море почти очистилось ото льдов – можно идти на перископной глубине, а затем и вовсе всплыть. Вокруг только плоские льдины. «Наутилус» направляется на юго-восток, к границе льдов в районе мыса Барроу.

Глубины стали достаточно большими. «Наутилус» погружается и берет курс на северо-восток. Он идет по одной из громадных расщелин морского дна. Вахтенные офицеры ведут наблюдения с помощью сонара. 14 августа в восемь пятьдесят две Андерсон отдает приказ: «Курс прямо на север». Судно нырнуло под шапку льдов. Северный полюс находится в 1094 морских милях.

Еще через 800 миль, где-то на линии Шпицберген – Гренландия, проходит граница льдов. Там по графику операции «Саншайн» «Наутилус» должен всплыть.

Будь корпус «Наутилуса» снабжен иллюминаторами и прожекторами, глазам моряков открылись бы фантастические пейзажи на глубине 125 метров. Гигантский ледовый потолок, как бы висящий у поверхности моря, неровен: из-за давления льдов он испещрен гребнями. Столь же необычен вид дна. Из глубин океана (4 тысячи метров воды под лодкой) вздымаются горные цепи с острейшими пиками. Но этот пейзаж различают лишь сонары. Как огромная рыба, «Наутилус» уже 72 часа идет на север, лавируя между подводными горами и «потолком» – основанием шапки льдов. В ярко освещенном матросском клубе моряки листают иллюстрированные журналы. В торпедном отсеке вахтенный матрос периодически включает аппарат регенерации воздуха. По соображениям безопасности систему не автоматизировали полностью.

89° северной широты, 85°87´ восточной долготы. Наконец до полюса два-три часа хода. Глубина – 130 метров, скорость – 20 узлов. Сонары отмечают, что толщина льдов над головой постоянно меняется.

3 августа 1958 года. Двадцать три часа четырнадцать минут. Динамики разносят по всем помещениям голос капитана Андерсона:

– Через минуту мы пройдем точку Северного полюса. Температура воды ноль градусов. Глубина Северного Ледовитого океана четыре тысячи метров. Свободным от вахты собраться в матросском клубе, чтобы отпраздновать событие. Затем они сменят на вахте своих товарищей.

Огни, напитки, музыка, песни. Где вы, Фиппс, Скорсби, Нансен, Пири, Амундсен? Видите ли вы эту гигантскую металлическую рыбу, скользящую на глубине 130 метров от точки, где ничего нет и к которой вы так стремились?

Находясь на Северном полюсе, вы всегда глядите на юг, в какую бы сторону ни были обращены ваши взоры. Не меняя курса, «Наутилус» устремляется на юг. Только развернули на 180° гирокомпас.

4 августа в семнадцать часов полюс остался в 340 милях позади. Андерсон берет курс на точку всплытия между Гренландией и Шпицбергеном. 5 августа в четыре часа утра выход на перископную глубину, затем полное всплытие. Вокруг чистое море. «Наутилус» огибает огромное ледовое поле, оторвавшееся от полярной шапки. После 96 часов электрического света ярчайшая белизна, сверкающая под безоблачным синим небом, радует глаз. В лучах солнца на льдине греется тюлень, он лениво поворачивает голову в сторону громадной стальной рыбы. Вскоре «Наутилус» снова уйдет под воду, чтобы дойти до Портленда. Радист посылает в эфир сообщение, которое тут же принято в Пентагоне: «Операция „Саншайн“ закончена. Задание выполнено».

Люди добрались до полюса пешком, облетели его на самолетах и дирижаблях, прошли его под водой. Что еще можно пожелать? Руководители американских ВМС желают большего. «Океанская зона имеет военное значение только тогда, когда возможен хотя бы периодический выход на поверхность» – так заканчивался полученный после выхода «Наутилуса» приказ командиру другой атомной подводной лодки, «Скейт», Джеймсу Калверту. Миссия заключалась в следующем: «Отработать технику всплытия в районах, покрытых льдами».

«Скейт» вышел из Нью-Лондона и проделал путь под шапкой льдов. О его плавании рассказывать нет смысла, поскольку оно во всем повторяло предыдущее. Напомним, что буквально через девять дней после экспедиции «Наутилуса» мир узнал, что вторая атомная подводная лодка не только достигла полюса, но и всплыла там.

Новость была не совсем точна. «Скейт» всплыл в полынье в 45 километрах от полюса. Во время своего плавания в 1958 году «Скейт» совершил девять таких всплытий.

По возвращении подлодки в Соединенные Штаты военно-морское руководство сочло результат хорошим, но недостаточным. Надо было научиться всплывать, раскалывая льды, не надеясь на полыньи. И не в удобном месте, а там, где требуется. И прежде всего на полюсе. Следовало прийти на полюс и всплыть, если возможно.

«Скейт» переоборудовали и была усилена задняя часть ограждения рубки (где находится головка перископа в убранном состоянии): она должна была служить тараном. «Скейт» отправился в новое плавание в марте 1959 года. Маршрут похода хранился в строжайшем секрете. Командиру разрешили лишь сообщить прессе, что 17 марта 1959 года, после того как лодка прибыла на полюс, стало ясно, что лед не очень толст (но и не слишком тонок). Были продуты цистерны, и подводная лодка начала всплывать. Раздался удар. Сначала рубка, а затем и палуба оказались на поверхности. Командир велел открыть люк и вышел наверх. «Дул сильный ветер. Он выл и крутил снежные вихри вокруг рубки. По небу бежали низкие тучи». Эпопея Северного полюса окончилась.

Во всяком случае, эпопея покорителей полюса. А для исследователей работы оставался непочатый край, ведь таинственная роль полюсов в жизни планеты окончательно не разгадана. Ось земного шара не остается неподвижной, она медленно смещается, как ось волчка под влиянием прецессии. В отдаленные геологические эпохи случалось, что ось Земли смещалась более или менее резко, вызывая катаклизмы, в том числе и оледенения; от подобных смещений мы не застрахованы и сейчас. И нам, наверное, следует остановиться на пороге великой тайны планеты. Однако мы забыли о нескольких полярниках, оставшихся в прошлом. Они ждут нас в районе Южного полюса.

Один из них – Моусон, с которым мы встречались в 1909 году, когда он с Шеклтоном участвовал в поисках Южного магнитного полюса. Тот поход не имеет никакого отношения к морским приключениям, поскольку приходилось лазить по горам – и в каких условиях! – хотя в район поисков их доставило судно. А в январе 1912 года другое судно, китобоец «Аврора» водоизмещением 600 тонн, высадило в бухте Земли Адели доктора Дугласа Моусона, семнадцать исследователей и оставило комплект научного оборудования. Цель экспедиции? Географические исследования, метеорологические наблюдения. Позже в газетах напишут, что экспедиция Моусона «внесла важный вклад в изучение антарктической метеорологии», и это действительно так, но не стоит забывать: для большинства полярных исследователей научные цели часто были предлогом, чтобы прославиться и помериться силами с суровейшей природой, определить предел своих физических и моральных возможностей. Именно эти желания влекут их к опасностям.

«Аврора» уходит дальше с группой океанографов, а Моусон готовится к зимовке в месте высадки. «Родина ледяных ветров» – так назовет свой отчет исследователь. Среднегодовая скорость ветра – 80 километров в час. Иногда она доходит до ураганной – 150–200 километров в час. Прочный деревянный дом в любой момент может быть сорван с места. Чтобы избежать этой опасности, зимовщики заваливают его снегом, а провизию переносят в ледяную пещеру.

– Надо провести разведку восточной части Земли Георга Пятого. Со мной на собачьих упряжках пойдут Мерц и Ниннис.

Такое решение Моусон принял весной. Мерц – швейцарец, чемпион по лыжам, Ниннис – английский лейтенант. Три человека, две собачьи упряжки среди необозримых льдов – картина знакомая. Наступил декабрь, иными словами, южное лето. Солнце не заходит за горизонт. Трое исследователей уверенно идут вперед и занимаются наблюдениями.

570 километров Моусон, Мерц и Ниннис прошли без всяких происшествий. Несчастье случилось через месяц после выхода из лагеря. Впереди бежал Мерц, за ним вел свою упряжку Моусон. Грузовая нарта Нинниса шла последней. Между ними интервал в 30 метров. Оглянувшись, Моусон с ужасом видит, что его товарищ исчез – ни Нинниса, ни его упряжки, ни шестнадцати собак на заснеженной поверхности нет. Моусон и Мерц немедленно возвращаются. Перед исследователями глубокая трещина. Они склоняются над ее краем. Из бездонной глубины доносится слабый собачий вой. Через несколько секунд он смолкает. Может, Ниннис шел не по следу Моусона? Или трещина открылась после прохода Моусона? Возможно. Ясно одно: трещина стала могилой Нинниса; вместе с его упряжкой исчезла бо́льшая часть провизии.

– Придется возвращаться, – решает Моусон. – Но вначале надо прочесть заупокойную молитву.

Заупокойные молитвы по-разному звучат в церкви и среди бескрайней снежной равнины или на море. Надо уметь смотреть в лицо действительности. Пищи осталось на десять суток. Скорее обратно, навстречу ледяному ветру.

Экономя провизию, люди по одной убивают и съедают собак. Собачье мясо сохранило жизнь многим полярным исследователям, но у геолога Мерца слабый желудок, и в условиях сильнейшей усталости он заболевает диареей. Через две недели после гибели Нинниса, 7 января 1913 года, последний удар судьбы настигает Мерца. Моусону снова приходится читать заупокойную молитву – у тела Мерца.

Моусон продолжает путь в одиночестве. Когда он убил и съел последних собак, он впрягся в сани, сложив на них жалкие остатки провизии. Когда ветер дует в спину, он ставит на нарты парус. У него обморожены ноги, он попадает в расщелину, выбирается из нее, снова пускается в путь. Месяц пути до базы напоминает чудовищный кошмар. Кончаются съестные припасы. Моусона от лагеря отделяют всего 20 километров, но он этого не знает. «Мне не добраться».

И вдруг впереди на снегу Моусон замечает каменную пирамиду. Мираж? Нет. Оставшиеся в лагере люди, не имея вестей от исследователей, устроили для них склад провизии.

Моусон подкрепляет силы, и вовремя: начинается сильнейший ураган. Целую неделю полярник не покидает своей норы, прикрытой нартами, – он более или менее защищен от ветра и сыт. Ему повезло – он возвращается в теплый деревянный дом через восемьдесят суток после ухода.

«Аврора» уже ушла, чтобы избежать ледового плена. На базе осталось шесть добровольцев, и Моусон проводит вместе с ними на Земле Адели вторую зимовку. Длинная зима, но разве она идет в сравнение с тем ужасным походом? «Аврора» вернулась в феврале 1914 года и перевезла зимовщиков в Австралию. Не щадивший себя Моусон, которому не раз удавалось избежать смерти, скончался в возрасте семидесяти шести лет в собственной постели в Аделаиде, Австралия.

28 ноября 1929 года. С базы в бухте Баллени, откуда в свое время к Южному полюсу на нартах ушел Амундсен, взлетел самолет. Это довольно тяжелая машина марки «Форд», поставленная на лыжи. Ее полетная масса равна семи с половиной тоннам. «Форд» забрал пять человек, одни нарты, оборудование для лагеря, запасные одеяла и съестные припасы на три месяца. Начальник экспедиции предусмотрел возможность вынужденной посадки и возвращения на базу пешком.

Следуя за Амундсеном, читатели узнали, что на пути к Южному полюсу надо преодолеть шельфовый ледник Росса и горную цепь Королевы Мод высотой 4700 метров.

– Мы не полетим над вершинами, а пойдем долинами. Средняя высота перевалов – три тысячи метров над уровнем моря. У нас есть запас высоты.

Начальник экспедиции адмирал Ричард Бэрд – моряк и летчик. Представительный человек сорока одного года с энергичным лицом – волевая челюсть, крупный рот, широко расставленные глаза. Высокий лоб свидетельствует о незаурядном уме. Да, этот человек наделен многими достоинствами. Выпускник Морской академии в Анаполисе (военно-морское училище Соединенных Штатов) в двадцать три года, пилот в двадцать девять лет. Ричард Бэрд совершил облет (без всяких осложнений) Северного полюса 9 мая 1926 года, за два дня до полета Амундсена – Элсуорта – Нобиле. 1 июля 1927 года он едва не погиб, через сорок дней после Линдберга повторив трансатлантический перелет. Отказали компасы, он заблудился в тумане, а машина скапотировала в момент приземления в Вер-сюр-Мер на побережье Ла-Манша. Когда Бэрду присвоили звание контр-адмирала, он решил совершить облет Южного полюса. А вернее, покорить Южный полюс. Бэрда не раз называли завоевателем полярных областей, и именно он был зачинателем исследования Антарктиды с помощью постоянных станций. Но личность Бэрда – он умер в 1957 году в Бостоне – куда сложнее. Завоевание – да, но с применением самых современных средств. Для себя же он намечает уникальный психологический эксперимент, нечто вроде аскетического отшельничества, но об этом позже.

Сбор необходимых средств в США начался с рекламной кампании, во многом напоминавшей кампанию Пири при подготовке похода к Северному полюсу. Необходимые средства собраны. 28 декабря 1928 года Бэрд прибывает в Китовую бухту с двумя судами – «Сити оф Нью-Йорк» и «Элеанор Боллинг». Они набиты оборудованием – громадными домами с тройными стенами (на сорок два человека), ангаром на три самолета, нартами, загонами для собак, сотнями ящиков с провизией на два года, одеждой, медикаментами, библиотекой, сигаретами и т. п. На берегу вырос не лагерь, а настоящий городок – Литтл-Америка. Электростанция давала ток для освещения и радиостанции. Передачи и прием велись ежедневно, и весь мир знал, как идут дела в Литтл-Америке, а там были в курсе мировых событий.

До наступления зимы 1928/29 года Бэрд несколько раз облетел Землю Эдуарда VII и провел аэрофотосъемку. Наступило время широких топографических работ.

А теперь Бэрд летит в громадном «форде». Его сопровождают капитан Мак-Кинли, норвежский пилот Балхен (руководство экспедиции многонационально) и радист Джюн. Полет проходит нормально. Бэрд определяет местонахождение, замеряя секстантом с искусственным горизонтом высоту стояния солнца; пилот ведет машину по солнечному компасу (магнитный компас в высоких широтах бесполезен). Балхен и Джюн пилотируют самолет по очереди, поддерживают радиосвязь с базой, производят аэрофотосъемки и снимают фильм. Шельфовый ледник Росса остается позади, скоро появятся горы Королевы Мод.

Бэрд решил лететь по горным долинам. В них имеются ледники, но посадка не планируется. По данным Амундсена, самая высокая точка ледника Гейберга, над которым летел «форд», находится на высоте 3500 метров над уровнем моря. Самолет идет на высоте 2500 метров и медленно поднимается между отвесными заснеженными стенами гор. Но набор высоты происходит недостаточно быстро. Теоретический потолок самолета равен 3500 метрам, но «форд» перегружен. Балхен с опасением следит за стрелкой альтиметра:

– Три тысячи двести. Подъем прекратился!

А склон ледника неуклонно лезет вверх и перекрывает путь между двумя отвесными стенами. Что делать? Разворот в узком коридоре равнозначен самоубийству. Единственный выход – облегчить машину. Но как? Если слить часть горючего, под угрозу ставится возможность возвращения. Если сбросить часть провизии, возникнет опасность голодной смерти в случае вынужденной посадки. Бэрд решает, что в последнем случае он идет на меньший риск. Итак, провизия. За борт летит коричневый мешок. Видно, как он подпрыгивает на льду. Стрелка альтиметра медленно смещается вправо, но этого мало.

– Еще один мешок!

Сброшено 125 килограммов. Самолет поднимается на 150 метров. Перевал пройден на высоте 200 метров над хаотичным нагромождением льдов. «Форд» пролетает над Южным полюсом 29 ноября 1929 года в один час четырнадцать минут по гринвичскому времени. Бэрд велит описать круг радиусом 10 километров, снова измеряет высоту стояния солнца, затем сбрасывает на полюс четыре флага – норвежский в память Амундсена, английский в память Скотта, французский и, конечно, американский.

– Курс на Литтл-Америку!

Возвращение прошло без происшествий, поскольку самолет стал легче. Он приземлился на базе в десять часов утра, пролетев за 19 часов 2500 километров. Скорость самолетов той эпохи была невелика. «Сити оф Нью-Йорк» и «Элеанор Боллинг» вернулись в США в феврале 1930 года, где полярников ждал триумф. Исследователи покинули Литтл-Америку, но все имущество оставили на месте. Бэрд сказал: «Я вернусь!»

Прошло три года. Оставьте лагерь в жарких тропиках и возвращайтесь через три года – вы не найдете ничего или сплошные развалины: дожди, животные, насекомые уничтожат все. Плесневые грибки и растительность довершат дело. А в холоде все сохраняется очень долго. Вспомните о норвежских моряках «Солида», нашедших на Новой Земле в 1871 году деревянную хижину Виллема Баренца, построенную в 1596 году. Хотя она простояла двести семьдесят пять лет, у моряков возникло ощущение, что обитатели покинули ее накануне. Члены второй экспедиции Бэрда (1933–1935 годы) нашли лагерь в том виде, в каком оставили. На столе кают-компании стоял недоеденный завтрак – твердое как сталь, но вполне съедобное мясо; керосиновая лампа дала свет, стоило поднести спичку, а самое главное, работала электростанция.

Персонал, собак и оборудование в Литтл-Америку доставили два больших судна – «Беар оф Окленд» и «Джейкоб Руперт», специально переоснащенные для заполярных плаваний. При разгрузке оборудования возникли трудности, поскольку край шельфового ледника Росса крошился. Под энергичным руководством Бэрда началось расширение базы. «Среди сверкающей белизны пустыни возникал один из самых замечательных городов вселенной – город, который мог похвастаться в числе прочих своих хозяйственных достижений собственной электростанцией, мощной радиостанцией, хорошо оборудованной авиабазой с квалифицированным персоналом и шестью современными летательными аппаратами, различными механическими мастерскими, четырьмя вездеходами, 150 собаками, первоклассной метеорологической станцией, научными лабораториями, молочной фермой, лазаретом, трехлетним запасом продовольствия, библиотекой, обсерваторией для изучения метеоритов и даже звуковым кинотеатром».

Вторая экспедиция Бэрда целый год занималась научными исследованиями, высылая в разных направлениях группы полярников. Опять газеты Америки и Европы взахлеб писали о буднях экспедиции, о «богатой научной жатве», поскольку радиосвязь между станцией и Америкой поддерживалась ежедневно. И действительно, была собрана ценная научная информация.

Бэрд писал, что еще во время первого пребывания в Литтл-Америке у него возникла мысль провести некоторое время в одиночестве на отдаленной базе с целью метеорологических наблюдений. Это было своеобразным решением. Кто осмелится переубеждать начальника? В рассказе Бэрда о своем опыте ощущается, что необоримое стремление к одиночеству стало главным побуждением. Он писал: «Мне хотелось с головой окунуться в жизненную философию, и я думал, что возможность этого откроется, когда я окажусь в одиночестве. На этом шельфовом леднике в районе Южного полюса, с более холодным климатом, чем климат плейстоцена, мне удастся отыграть потерянное время, подумать, послушать фонограф; семь месяцев я мог бы жить как хочу, наслаждаясь простейшими радостями бытия и перестав быть рабом любых обязанностей, кроме тех, которые мне навяжут ветер, ночь, мороз. Я буду подчиняться лишь одному человеческому закону – своему собственному». Но адмирал ошибся.

16 марта 1934 года, то есть в период антарктического лета, несколько человек заняли места в вездеходах и направились в точку, расположенную на 80° южной широты, в 180 километрах от Литтл-Америки. Они везли разборный домик и все необходимое для семи месяцев жизни одного человека, нуждающегося в относительном уюте среди ледяной пустыни. Домик был легким, но его установили в специально подготовленной выемке во льду; кроме того, во льду были проделаны туннели для складов оборудования и провизии – нечто вроде природных холодильников. Запасы провизии составляли: 144 килограмма мяса, 70 килограммов консервированных фруктов, 36 килограммов сушеных фруктов, 316 килограммов овощей, 29 килограммов суповых концентратов, 22,5 килограмма кондитерских изделий и полтонны прочих продуктов, в том числе круп. Для отопления имелась керосиновая печка и запас необходимых предметов для освещения – лампы и электрические батареи, 350 свечей, 425 коробков со спичками; два спальных мешка – один меховой, второй из гагачьего пуха; книги, патефон с пластинками и т. п.

Семидесятиметровую антенну укрепили на четырех бамбуковых шестах высотой 15 метров. Бэрду оставили две радиостанции: одну – с питанием от газогенератора, вторую – от ручной динамо-машины. Предполагалось, что база будет вести передачи голосом, а Бэрд отвечать морзянкой.

Когда строители сообщили об окончании работ, Бэрд вылетел из Литтл-Америки в свою новую резиденцию. В крохотном помещении состоялось короткое прощание – «четырнадцать человек молча, скрестив ноги, уселись на полу». 28 марта вездеходы исчезли в ночи. Бэрд вышел проводить их. Температура воздуха была ниже 50 градусов. «Я стоял до тех пор, пока не затих последний звук, пока машины, ставшие едва видимыми точками, не растаяли на горизонте. Отныне живой мир перестал существовать. С юга наступала полярная ночь – бледно-черная тень, столь же угрожающая, как и грозовое небо. Нос и щеки стали мерзнуть, и я спустился по лестнице в свое жилище».

Вернувшись в дом, Бэрд почувствовал, что, помогая загружать вездеход, повредил плечо. Жизнь в одиночку начиналась неудачно.

Правда, через несколько дней боль утихла, но плечо окончательно не зажило. Оставшись в одиночестве, Бэрд стал передвигаться медленно и неуверенно. Любое физическое усилие требовало большего напряжения воли, чем он предполагал. Но подобное испытание нравилось ему, и постепенно жизнь вошла в привычное русло. Он стряпал, убирал комнату, слушал пластинки, читал, играл сам с собой в карты. Совершал ежедневные прогулки вокруг своего жилья, не прекратив их с приходом полярной ночи. Бэрд наслаждался несравненным блеском звезд в холодном небе, феерией южных сияний. «Неведомые события и силы продолжали править Вселенной и находили здесь свое безмолвное и гармоничное отражение. Именно гармоничное – и безмолвие, и тихий ритм, и абсолютный чистый звук музыкальной струны, музыка сфер быть может. Я схватывал этот поток, становился частью его. И чувствовал, насколько человек слит со Вселенной». Заветное счастье одиночества.

Однажды Бэрд отошел от домика на триста-четыреста метров, потерял ориентировку и заблудился среди однообразного пейзажа. Звезды указывали любое направление, но в каком направлении шел он, опьяненный красотой? Полчаса – целая вечность – он кружил на одном месте; его охватила тревога, что он не сможет отыскать нужный снежный холмик, под которым было его жилье. Наконец он различил его в свете электрической лампы: «Думаю, ни один моряк, терпящий бедствие, не испытывал большей радости даже при виде спасительных парусов на горизонте».

5 мая, возвращаясь с прогулки, адмирал неожиданно потерял сознание буквально на пороге дома. Когда он пришел в себя, то увидел, что лежит в снегу на краю расщелины, в которую едва не свалился. Он поставил два указательных шеста и отправился домой, мучаясь вопросом, почему это с ним произошло.

Еще в начале апреля он обнаружил утечку в трубке, по которой керосин подавался в печку. Не найдя запасной трубки, он заткнул отверстие пластырем, взятым из аптечки. На время ремонта пришлось погасить горелку, и в домике стало зверски холодно. Когда температура поднялась до нормальной, Бэрд забыл о происшествии. Две или три недели спустя у него несколько раз были приступы головной боли, но он не придал этому значения. Затем он вновь потерял сознание.

Беспокойство располагает к размышлениям. 21 мая после продолжительного беспамятства уже в доме Бэрд понял, что был не столь уж одинок: у него появился опасный враг по имени угарный газ. В печке образовалась трещина. Его тщетные попытки ремонта с помощью пластыря не дали ничего. Бэрд понял, что погибнет от отравления газом, если не погасит печь. Но когда он погасил ее, стены жилья стали быстро обрастать льдом. Предстоял выбор – смерть от удушья или смерть от холода.

Разжечь, погасить, разжечь, погасить. Столь немыслимый режим обогрева продолжался долгие дни, недели. Три раза в неделю в назначенное время адмирал выходил на связь с Литтл-Америкой. Он передавал метеорологическую информацию, получал сведения о жизни базы, но не сообщал об обмороках и неполадках с оборудованием.

Его сообщения всегда были короткими – вначале из-за неумения обращаться с телеграфным ключом, затем по причине того, что слова «все нормально» значили для него больше, чем инстинкт самосохранения. А дела обстояли все хуже. Бэрд слабел день ото дня, потерял сон; от болей ломило все тело. Он сильно исхудал и не осмеливался даже взглянуть в зеркало. «Оно отражало лицо старого, слабого человека, со впалыми щеками, растрескавшимися от мороза губами, с покрасневшими, словно после долгого запоя, глазами. Что-то во мне надломилось. К чему продолжать бессмысленную борьбу?»

Бэрд заранее запретил оказывать ему какую-либо помощь во время полярной ночи. «Даже если я прекращу передачи. Может выйти из строя аппаратура, а я не хочу ставить под угрозу человеческие жизни». Ведь поиски крохотного снежного холмика в ночной тьме и при температуре минус 60–65 °С на вездеходах были сопряжены с большой опасностью. Бэрд повторил несколько раз: «Приказ не нарушать ни под каким предлогом».

Шел конец июня. Бэрд ежедневно передавал морзянкой метеорологическую информацию и неизменное «все нормально», когда его запрашивали о состоянии здоровья. Но его корреспонденты чувствовали, что почерк передач постоянно менялся.

– Наверное, он заболел.

– Он сообщил бы об этом.

– Он никогда не сделает этого!

Разгорелись бурные споры. В конце концов было решено предложить адмиралу следующее: одна из исследовательских групп занималась изучением атмосферных и электрических явлений, и ее наблюдения дали бы ценнейшую информацию, если бы их провели одновременно в двух удаленных друг от друга точках. Поэтому два вездехода собирались отправиться в район Передовой базы, если будет получено согласие адмирала. Все ждали решения руководителя экспедиции. Запрос был передан 27 июня. Оператор произнес текст медленно, четко и спокойно. А затем стал ждать ответа. Он пришел через несколько минут: «Подождите».

Бэрд чувствовал себя отвратительно. Предложение о посылке вездеходов воспринималось как живительный глоток кислорода. Надежда придала ему сил, но привычка держать слово взяла верх: «Нет. Ты сам сказал, что человеческими жизнями рисковать нельзя».

Ни одному драматургу не придумать более критической ситуации. Человек стоит перед выбором – смерть от удушья или холода. Человек находится в полном отчаянии (он об этом говорил), но, когда ему протягивают руку помощи, он и хочет схватить ее, и отталкивает. 6 июля радио замолчало, и людей в Литтл-Америке мучило сомнение: «Может, его уже нет в живых?»

Но Бэрд жив. Ему очень хочется запросить Литтл-Америку о деталях намеченного похода: в каких условиях будут идти вездеходы, смогут ли они взять достаточное количество горючего для пути туда и обратно и т. п. Сомнения раздирали адмирала: можно ли просить помощь, ставя под угрозу чужие жизни?

Стены его жилья уже давно покрылись льдом. Замерзший, больной Бэрд каждый день в назначенный час брался за телеграфный ключ. И не получал ответа. Теперь молчала Литтл-Америка. Почему? «Подчиняться лишь одному человеческому закону – своему собственному». Это девиз Бэрда. Тщетная затея!

Адмирал выяснил, что перестал функционировать газогенератор приемопередатчика. Литтл-Америка не слышала его, а он не слышал ее.

Последняя надежда – ручная динамо-машина. Бэрд решил использовать ее. Ручка вращалась с невероятным трудом, а ведь приходилось крутить левой рукой, поскольку правая манипулировала телеграфным ключом.

Наконец 15 июля Бэрду удалось восстановить связь. Его корреспонденты в Литтл-Америке услышали конец его сообщения: «…главное, чтобы водители не сбились с пути, отмеченного флажками, и имели достаточно горючего… Ни в коем случае не рискуйте жизнью людей…» Терзаясь мыслью о собственной вине, Бэрд все же согласился, чтобы ему пришли на помощь.

Добраться до него оказалось труднее, чем представлялось вначале. Как может вездеход идти вперед в полярной ночи, когда от мороза (–58 °С) замерзает в канистрах керосин?

Вездеход с экипажем из четырех человек вышел из Литтл-Америки 20 июля. 23-го пришлось вернуться. Продрогший от холода Бэрд (он разжигал печку на десять часов в сутки) воспринял весть о выходе спасателей как возвращение к жизни (он даже приготовил огни, чтобы указать путь вездеходу); сообщение о неудачном старте было как удар кинжалом. Он с трудом прокрутил ручку своего радио. 4 августа вездеход отправился снова, а 7-го опять повернул назад. Бэрду сообщили об этом, но в тот день он был так измотан, что в конце передачи сообщил: «Не просите меня больше вращать…» Однако, собрав все силы, он все-таки прибавил: «Я здоров…» Надежда всегда придает энтузиазма. Бэрд снова подготовил огни, сделал воздушного змея, которого решил запустить с горящим хвостом, чтобы указать направление вездеходу. Он запустил его и видел, как он догорает в небе. Ничего… Тогда он включил прожекторы с риском обесточить батареи.

10 августа ночью он различил на севере слабое мерцание. Вездеход? Бэрд не осмеливался поверить в это. Но это оказался действительно вездеход спасателей, с трудом ползший по обледеневшему снегу. Время тянулось с ужасающей медлительностью. Десятки раз Бэрд выходил из домика и возвращался обратно. Вечером 11 августа он различил фары и неясный силуэт машины. Адмирал знал, что экипаж вездехода состоит из трех человек. «Я спустился вниз, чтобы приготовить еду для гостей. Вывалил в кастрюлю две банки консервов и поставил ее на огонь».

Наконец спасатели предстали перед ним. «Помню, что пожал им руки, а Уайт утверждает, что я сказал: „Здравствуйте, друзья. Заходите. Каждого из вас ждет тарелка горячего супа“. Если это верно, то клянусь, что и в мыслях не имел изображать веселье. По правде говоря, я просто потерял дар речи и не мог выразить свои чувства. Говорили также, что я потерял сознание у подножия лестницы. У меня остались очень смутные воспоминания об этой встрече, но хорошо помню, что стремился скрыть свою слабость».

Спасатели обращались к Бэрду, а он не понимал их слов. Один из них воспользовался запасным передатчиком и сообщил в Литтл-Америку:

«Секретно. Нашли его ослабевшим от отравления газами… В конце мая угарный газ от печки свалил Бэрда… Прошу не разглашать, чтобы не взволновать семью… Он очень слаб, но думаю, что оправится».

Бэрд выкарабкался. Но продолжалась полярная ночь, а вездеходу не хватало горючего на обратный путь. Трое спасателей прожили с ним вместе еще два месяца, пока всех их не забрал самолет из Литтл-Америки. «Эти два месяца были столь же приятны, сколь ужасны были предыдущие дни, хотя в крохотном помещении нельзя было повернуться, не задев кого-нибудь…» Спасатели отремонтировали печку (или заменили ее?), привели все в порядок. «Я долго восстанавливал силы… Однако по мере возможности скрывал от друзей свою невероятную слабость. Я не заговаривал о прошлом. Они же ни разу не спросили о событиях, предшествовавших их приходу. Они поняли абсолютно все, выгребая грязь из жилища, но промолчали. Необходимость оставаться в любом случае руководителем экспедиции и чувство стыда заставили меня скрыть недавнее прошлое». Бэрд прожил в одиночестве почти пять месяцев.

В конце года экспедиция вернулась в США.

В третий раз Бэрд посетил Литтл-Америку через 12 лет, южным летом 1946–1947 годов. Он прибыл во главе четырех тысяч человек. Его флотилия состояла из тринадцати военных кораблей, в том числе авианосца, подводной лодки, двух эсминцев, двух ледоколов. Бэрд снова совершил полет к полюсу и снова сбросил флаги. Во время американской операции «Хай Джамп» было сделано две тысячи аэрофотографий и исследовано 800 тысяч квадратных километров неизведанных земель.

Накануне этой операции, весной 1947 года, французское правительство утвердило проект частного института «Французские полярные исследования», разработанный Поль-Эмилем Виктором. 20 января 1950 года, через сто десять лет после открытия Дюмон-Дюрвилем Земли Адели, французы вновь высадились на ней. Там была оборудована станция (Порт-Мартен), а в 1952 году появилась вторая станция – Пуэнт-Жеоложи. С этих баз исследовательские группы уходили на вездеходах, на собачьих упряжках, на самолетах.

Французские антарктические станции были расширены и модернизированы под руководством Поль-Эмиля Виктора, который написал несколько книг и снял не один фильм о работе в Антарктиде, об условиях жизни исследователей и «оседлого» персонала. Франция была не единственной страной, которая разместила научные станции на этом громадном континенте ветров. Австралия, Аргентина, Великобритания, Новая Зеландия, Норвегия, СССР, США, Чили, ЮАР и другие государства имеют здесь постоянные научные базы, и этот список, наверное, не может претендовать на полноту, поскольку Антарктида интересует многих.

Операция «Хай Джамп» выглядела жалкой по сравнению со средствами, выделенными в 1957 году на проведение Международного геофизического года.

Во время первого Международного полярного года (МПГ), в 1882–1883 годах, несколько стран объединили усилия и опубликовали совместный отчет о результатах исследований. Второй МПГ проводился в 1932–1933 годах. Было решено повторять операции по систематическому изучению планеты каждые пятьдесят лет. Согласно первоначальному плану, очередной полярный год был намечен на 1982–1983 годы, но ученые решили, что в связи с невиданным развитием науки и техники следует уменьшить интервалы до двадцати пяти лет, и Третий МПГ состоялся в 1957–1958 годах.

В 1957 году в работах по программе Международного геофизического года приняли участие шестьдесят семь стран. Антарктиду изучали целые флотилии судов и самолетов с тысячами ученых, исследователей и специалистов в различных областях. Были выгружены и сброшены на парашютах тысячи тонн оборудования. Среди множества сведений, собранных во время МПГ, есть информация, над которой следует серьезно подумать. Эта информация касается распределения пресной воды на планете. Оказалось, что 90 % воды в виде льда находится в Антарктиде, 8 % – в Гренландии, 1 % – во всех ледниках мира, и только 1 % составляет жидкость. С каждым годом расход пресной воды в мире увеличивается, а возможности наземных и подземных источников иссякают.

Поль-Эмиль Виктор писал об операции «Хай Джамп»: «Американские ВМС поставили перед экспедицией адмирала Бэрда основную цель – провести испытания различного оборудования в условиях низких температур; то была широкая проверка морской и воздушной техники, сходная с наземными испытаниями, проведенными на Крайнем Севере, в Канаде». Но не всегда громадные средства, выделенные различными странами на исследование окраин Антарктиды, служили лишь чисто научным интересам, особенно в условиях холодной войны.

Но мы уже перешли границы темы «Великие тайны океанов». Эпопея открытия океанов меняет свою сущность и одновременно остается неизменной. С одной стороны, исследования становятся коллективными и приобретают широкий размах, а с другой – они по-прежнему влекут смельчаков, которые в одиночку или маленькими группами бросают вызов стихиям и сталкиваются почти с теми же трудностями, что и древние мореплаватели. Возможно, последней формой истинных морских приключений остается яхтсменство. Мы встречались с его отважными представителями и видели, что многие из них не боялись холодных морей. Конкуренты – одиночки трансатлантических гонок, которые выбирают «северный маршрут», часто оказываются среди айсбергов. Мы помним, как Вито Дюма совершил кругосветное путешествие по «ревущим сороковым». А недавно яхта «Дамьен» Жерома Понсе и Жерара Жанишона стала на якорь на широте Южного полярного круга.

Но эпопея не закончилась. Я сказал «почти с теми же трудностями», поскольку риск для жизни значительно меньше. В наше время яхтсмены ищут острых ощущений, бросаются в центр опасности, но суда этих спортсменов относятся к шедеврам морского судостроения и снабжены превосходным оборудованием для безопасного плавания, к тому же в их распоряжении находится точнейшая информация мировой радиосети о метеоусловиях. Это не умаляет их достижений, поскольку многие ищут не славы и не подвига ради подвига – они стремятся преодолеть себя. Заканчивая свое повествование, я хотел бы вернуться в прошлое, в холодные воды Антарктики, где нас ждет встреча с одним из последних исследователей, принадлежащих к славной когорте.

1914 год. Офицеру Королевского флота Генри Эрнесту Шеклтону исполнилось сорок лет. Мы видели, как этот ирландец в 1909 году с тремя товарищами тащил нарты через горы, стремясь к полюсу. Они вышли на плато и были в 180 километрах от полюса, но из-за недостатка провизии им пришлось повернуть обратно. Как забыть такую неудачу, как смириться с ней? Когда я смотрю на лежащую передо мной фотографию, то понимаю, что моряк Шеклтон – сколько же было моряков среди полярных исследователей! – не смирился с поражением. На нем плотная куртка, стиснутые в кулак руки прижаты к бедрам, у него сосредоточенный и решительный вид; он чем-то напоминает мне Табарли.

Посмотрите на карту южных полярных областей. В Антарктическом континенте есть как бы две выемки – море Росса и море Уэдделла. Они не соединяются, их разделяют полторы тысячи километров суши. На современной карте белых пятен нет, а в начале века географы даже думали, что эти моря сообщаются.

– Может, южного континента и не существует, а есть два обширных ледовых пространства – одно у южной оконечности Америки, другое – к югу от Австралии.

Так говорил Отто Норденшёльд, племянник Эрика Норденшёльда, после путешествия 1902–1903 годов. Это заявление оказалось решающим для немецкого исследователя доктора Фильхнера, который решил проверить предположение Норденшёльда в конце 1912 года на судне «Дойчланд».

– Я высажусь в самой удаленной от океана точке моря Уэдделла, а «Дойчланд» заберет меня в море Росса. Вряд ли расстояние между ними велико.

«Дойчланд» был остановлен льдами в море Уэдделла, вмерз во льды, совершил дрейф к северу и освободился из ледяной западни только в декабре 1912 года. Неудача.

Шеклтон следил за попыткой со стороны. Как и Фильхнер, он не верил, что моря сообщаются, но считал: моря лежат близко друг от друга:

– Попробую пройти от одного до другого, но с заходом на полюс.

Он взялся за переоборудование и снаряжение прочного парусно-парового судна «Эндьюренс». По его планам, другой парусник – «Аврора» (который привез в Австралию экспедицию Моусона) – должен был ждать его в море Росса после успешного пересечения Антарктиды.

В конце июля 1914 года Шеклтон находился в Лондоне и наблюдал за последними приготовлениями «Эндьюренса». Как и все, читал газеты. 4 августа Великобритания объявила Германию своим врагом. Шеклтон понял, что об экспедиции не может быть и речи, ведь мир стоит на пороге войны. Он явился в Адмиралтейство за назначением на военный корабль. Через сутки секретарь первого лорда Адмиралтейства сообщил ему:

– Вместо участия в боях, вы окажете Великобритании большую услугу, сделав открытие, о котором мечтаете. Вам поручается особое задание.

Конец января 1915 года. Разгар летнего полярного дня над морем Уэдделла. Все паруса подобраны, трехмачтовик застыл во льдах. Он немного накренился среди замерзших ледяных волн, покрытых снегом. В двухстах шагах от судна на более или менее плоской площадке две команды в унтах с радостными воплями гоняют футбольный мяч.

«Эндьюренс» вмерз во льды 18 января 1915 года. Это слишком рано для южного полярного лета, но в холодных морях нет абсолютных климатических законов. Теперь судно медленно дрейфует в нужном юго-западном направлении. Скоро оно достигнет 77° южной широты. На борту царит воодушевление.

В то же время к шельфовому леднику Росса подходит «Аврора». Она высаживает десять человек, в задачу которых входит устройство складов продовольствия для Шеклтона, идущего со стороны полюса. Скажем сразу, участь членов этой группы печальна: один человек умер от цинги, двое утонули, а остальные попали на Новую Зеландию лишь в 1916 году. Но вернемся на «Эндьюренс».

Зимовка в разгар лета проходит нормально, поскольку у полярных исследователей накопился большой опыт и они располагают отличным оборудованием. Все эти обстоятельства вселяют оптимизм в сердца полярников. Шеклтон – образцовый руководитель на корабле, и его любит и уважает вся команда. Март, апрель, май, июнь. Наступает полярная ночь. Кончились футбольные матчи, походы, началась настоящая зимовка. Она проходит успешно. Все надеются, что весной, в октябре, судно вырвется из ледовых оков.

В конце сентября Шеклтон с тревогой замечает, что «Эндьюренс» вместе со льдами начинает дрейфовать к северу. А льды содрогаются и ревут, словно пробуждающийся великан. Глубины океана в полярном районе достигают 3–5 тысяч метров. Моряки «Эндьюренса» слышат глухие удары сталкивающихся льдин, похожие на пушечную канонаду, затем угрожающе трещит корпус судна. Все пустые разговоры прекращаются. Члены команды молоды, но кто из моряков не слышал о «Жаннетте» Делонга, раздавленной льдами и погребенной в Арктике тридцать шесть лет тому назад?

Сильное впечатление оставляет последняя фотография тонущего судна – «Эндьюренс» раздавлен льдами. Судно, потерявшее свой гордый вид, погружается в снега. Под снегом – лед, а подо льдом – океан. Течь от ударов льдин открылась 25 октября, а 28 октября судно затонуло в точке с координатами 69° южной широты и 51°30´ западной долготы. Двадцать восемь моряков едва успели выгрузить на лед съестные припасы, собак и часть оборудования, в том числе шлюпки. Жить можно и в палатках.

Моряки еще не пали духом: «Мы дрейфуем к северу, а значит, к лету, к долгим дням. На шлюпках мы доберемся до обитаемой земли, или нас подберут китобои. Их часто можно встретить в этих широтах». Продолжаются научные наблюдения.

Льды дрейфуют к северу, и все считают это хорошим знаком. Но вскоре начались подвижки льдов. Ледяные поля громоздятся друг на друга. Долее оставаться на них опасно, и Шеклтон принимает решение:

– В трехстах километрах отсюда лежит островок Поле. Какая-никакая, все же суша. Пойдем на шлюпках.

Вначале шлюпки пришлось тащить по льду, поскольку чистой воды не было. Наконец море очистилось. Вперед! Шеклтон находился на 63° южной широты.

Шеклтон решил, что они могут пройти дальше к северу от острова Поле. 15 апреля мини-флотилия добралась до острова Мордвинова (Элефант). Этот клочок суши из группы Южных Шетландских островов расположен на северо-востоке архипелага. Мрачное место без признаков растительности – сплошной лед на бесплодной скале. Единственным положительным обстоятельством было сознание, что лед под ногами не растрескается. Но на сколько времени хватит продуктов? На этой широте и в этот сезон продолжительность дня и ночи примерно равны, но светлое время становится все короче, близится зима, продовольствия мало, а надеяться не на что. Даже если британское правительство – а в военное время у него забот по горло – пошлет спасательную экспедицию, кому придет в голову искать потерпевших кораблекрушение на затерянной среди льдов скале необитаемого острова? Поиски начнутся в бухтах моря Уэдделла, а тем временем…

– Оставаться здесь нельзя, – сказал Шеклтон. – Ближайшая обитаемая земля лежит в восьмистах милях к северо-западу. Это Южная Георгия. Там почти всегда зимуют китобои. Но всем вместе нам не уйти: слишком малы шлюпки. Несколько человек отправятся со мной на вельботе, а за остальными мы вернемся на китобойце.

Южная Георгия – еще одна безжизненная скала. Климат там столь же суров, как и на острове Мордвинова. Высочайшая вершина вздымается на 2840 метров над уровнем моря. В горах множество ледников. Моряки «Эндьюренса» бросают взгляд в направлении, указанном Шеклтоном. Они смотрят на обледеневшие берега, о которые разбиваются гигантские серые волны. Острова разделяет расстояние в 800 миль, то есть почти полторы тысячи километров.

– Не так уж много!

Преодолеть такое расстояние на самолете – сущие пустяки. Современное судно даже в плохую погоду пройдет 800 миль без особых трудностей. Мне же хочется рассказать об условиях последнего истинно океанского приключения.

Из четырех шлюпок «Эндьюренса» три слишком малы для столь долгого плавания. Пригоден только беспалубный вельбот – 6,7 метра в длину, две небольшие мачты, два паруса. В полной тишине Шеклтон выбирает пять человек, которые пойдут вместе с ним. Стоит ли им завидовать? Они уходят первыми, но дойдут ли до цели? А если не дойдут, какова будет участь остальных? Об этом лучше не думать.

В вельбот грузится провизия, пресная вода (растопленный снег). Шеклтон берет карту, секстант, часы, компас, лаг. Вельбот покачивается на волнах в крохотной бухте, которая более или менее защищена от бурного моря. Ждать затишья? Сколько времени?

– По местам! До скорого.

Вельбот на веслах огибает мыс, затем на мачтах поднимаются паруса. Оставшиеся на берегу машут вслед уходящему суденышку.

Поль-Эмиль Виктор писал: «Невероятный подвиг». И когда вчитываешься в повествование об этом плавании, понимаешь, что Виктор прав. В молодости автор с несколькими друзьями терпел бедствие на вельботе (сломалась мачта) у банки Анфар в бухте Сены, прямо перед Гавром. В шторм банка считается гиблым местом. Я далек от мысли сравнивать наше положение с положением экипажа Шеклтона, который боролся с разъяренным морем Антарктиды. Просто мы были в таком же вельботе, и экстраполировать события не представляет особой трудности.

Вельбот – устойчивое морское судно с превосходными мореходными качествами. Двухпарусное суденышко Шеклтона взбирается по откосам водных громадин, от вида которых человека, далекого от моря, охватывает ужас; когда оно оказывается на гребне волны, его днище наполовину обнажается, и кажется, что вельбот вот-вот опрокинется. Но нет, корма оседает, вельбот садится на волну и скользит вниз, словно по ледяной горке. И вновь взбирается вверх. Вельбот с легкостью минует рифы – либо увлекаемый водоворотами, либо проходя над ними на гребне волны. Через некоторое время люди, сидящие в вельботе, не то чтобы успокаиваются, а просто начинают понимать, что у них есть возможность выдержать любые невзгоды.

Но на вельботе нет палубы. Водяные брызги – а то и весь гребень волны – обрушиваются внутрь, и через час все промокают насквозь. Кроме того, в течение всего путешествия, и днем и ночью, надо вычерпывать воду. Провизия подмокла – продрогшие люди едят пропитавшуюся морской водой пищу. Есть и пить на этих качелях над бездной неприятно, а отправление естественных нужд ставит моряков просто в опасное положение – друзьям приходится крепко держать вас, чтобы вы не выпали за борт. На звания никто внимания не обращает: «Давайте, капитан. Я держу вас». Тогда авторитет не страдал во время путешествий, а уж условности и вовсе забыты.

День сменяется ночью, которая больше похожа на ревущий черный хаос.

Люди по очереди вычерпывают воду и ухитряются спать. Человек обладает удивительной приспособляемостью. После трех-четырех бессонных ночей, проведенных в тревоге, разбитые от усталости люди иногда бросают вычерпывать воду, ложатся на дно и, насквозь вымокшие, прижимаясь друг к другу, чтобы сохранить хоть частицу тепла, проваливаются в сон. От ярости стихий они словно тупеют – мысли становятся вялыми; лишь брезжит сознание, что ты еще жив, а вельбот идет в нужном направлении. Думаю, что каждый моряк возносит тайные молитвы, которые уносит яростный ветер.

Шеклтон спит меньше других, вернее, почти совсем не спит. В его повествовании об этом плавании («Юг, история последней экспедиции Шеклтона») мало подробностей о том, как ему удалось выбрать верное направление. В редкие минуты, когда небо прояснялось, он сумел произвести астрономические наблюдения и рассчитать свое местонахождение. Вельбот прошел по прямой от острова Мордвинова до западной оконечности Южной Георгии. И наконец продрогшие моряки увидели на горизонте заснеженную вершину.

Их взорам открылся обледеневший пустынный берег, ничем не отличающийся от берега острова Мордвинова. Но в здешних водах резвились тюлени.

– Грютвикен лежит на противоположной стороне острова, – сказал Шеклтон. – Именно там стоят китобои. Но сначала следует отдохнуть.

До Грютвикена еще 250 километров. Вооружившись палками и ножами, они спешат к лежбищу тюленей. Им удается убить и нескольких не умеющих летать птенцов альбатросов. Не знаю, смогли ли они разжечь огонь или съели мясо сырым; в условиях ледяного ада никто не привередничает. Они отъедались пять суток. Иногда их лица ласкало бледное антарктическое солнце.

Шеклтон не забывал о своих обязанностях. Он ни разу не поддался панике.

– Вначале пойдем на вельботе к востоку. А когда минуем самую высокую часть острова, перейдем через горы прямо к Грютвикену.

Морское путешествие длилось еще несколько дней. Затем вельбот вытащили на сушу, перевернули и спрятали под ним снасти. Воспользоваться им, может, и не придется, но кто знает? Я уже говорил, что в горах Южной Георгии много ледников, а идти по ним без специального снаряжения трудно. Но разве трудности могли остановить людей Шеклтона? Когда они увидели Грютвикен с его темными хижинами, дымами, грубоватыми парусниками на серой воде, им показалось, что они попали в рай. Норвежцы встретили их радостно, и в честь удачного завершения похода было выпито немало водки.

Но на острове Мордвинова почти без надежды их ждали двадцать два человека с запасом провизии всего на несколько недель. Любой капитан был готов отправиться на выручку. Через сутки в суровое море вышел парусник.

– Море не сурово, – говорил мне Марк Лински, один из самых отважных и умелых яхтсменов дальнего плавания. – Оно просто безразлично. Оно игнорирует человека, который на его безбрежной поверхности выглядит крохотной, ничтожной букашкой. Нулем.

Шеклтон, сидя в дозорной бочке парусника, живо ощущал это космическое безразличие моря. Во время своего перехода он и его моряки использовали все морские знания, силы, терпение, мужество. Счастливое завершение спасательной экспедиции было близко, но холодное море в который раз сказало «нет».

Наступила антарктическая зима. Море начало замерзать, окружая парусник льдами. Идти дальше было невозможно.

– Надо поворачивать назад, – сказал Шеклтон.

Это вовсе не означало отказа от борьбы. Норвежский капитан тут же принял разработанный Шеклтоном план – идти за помощью в Пунта-Аренас в Магеллановом проливе.

– Я знаю, что у них есть буксир. На всех парах и с Божьей помощью мы доберемся до острова Мордвинова по полыньям.

Пунта-Аренас. В 1915 году в городке насчитывалось 20 тысяч жителей. Это самый южный, а следовательно, и самый скучный город Американского континента. Рыбная ловля и консервный завод. Дым и туман расходятся лишь тогда, когда ледяной ветер врывается в узкий коридор Магелланова пролива. Двое суток Шеклтон не отходит от телеграфа. Чилийское правительство по его просьбе выделяет для спасателей крупный буксир.

Потерпевшие кораблекрушение, намерзшиеся и наголодавшиеся на острове Мордвинова все-таки надежды не теряли. Они знали: капитан не бросил их на произвол судьбы. И были уверены, что он не погиб: его знания, энергия, силы говорили в его пользу. Он всегда знал, что делал, и уже не раз избавлял их от смерти в этой экспедиции; для них он был сверхчеловеком. Шеклтон должен прийти за ними даже во тьме антарктической ночи – они верили в него, как в бога. И когда на горизонте над серым, усеянным айсбергами морем (это было 30 августа 1916 года) показался дым, они поняли, что не обманулись в своих ожиданиях. От начала экспедиции в море Уэдделла до их спасения прошло полтора года.

Я уже говорил, что Шеклтон опубликовал свой рассказ «Юг, история последней экспедиции Шеклтона» в 1919 году. Решил ли он отказаться от новых путешествий, или у него появилось дурное предчувствие? В сентябре 1921 года он уходит из Англии на борту «Квеста» и снова берет курс на юг, в Антарктиду. Он отдает якорь в порту китобоев Грютвикен (Южная Георгия), куда добирался в прошлый раз на вельботе. И там скоропостижно умирает в возрасте сорока восьми лет.

Холодные моря убивают своих фанатов. Но последних не становится меньше…

Флибустьерское море

Первая эпоха. Сыновья Тортуги

Первое знакомство

По весне южный берег Кубы, обласканный солнцем, облачается в роскошный наряд. Вершины Сьерра-Маэстры четко вырисовываются на фоне пронзительно-голубого неба, а лесистые склоны сбегают к белопесчаным пляжам.

Но пассажиры небольшого парусника «Дельфин», скользившего утром 16 мая 1668 года вдоль этого берега курсом норд-ост, не обращали на сушу ни малейшего внимания. Им было наплевать как на красоты пейзажа, так и вообще на любые диковины природы; осмелимся утверждать, что эстетические чувства вообще были чужды большинству этих примитивных натур, чьи души успели покрыться грубой коростой. Единственное, что занимало их, – это вожделенная добыча, находившаяся сейчас в тысяче саженей мористее «Дельфина» и стремившаяся прочь на всех парусах. Вот уже несколько часов эти люди жадно смотрели на далекое судно, ощущая сладостное жжение в груди и покалывание в брюхе, словно при виде богато уставленного стола.

Галион был замечен накануне под вечер примерно в пятнадцати морских лье к юго-западу от оконечности Санто-Доминго; он медленно двигался на север. Подвижный «Дельфин» мог бы догнать его, но, учитывая, что темнота в тропиках падает очень быстро, капитан смекнул, что есть риск потерять добычу. Поэтому он заявил Мигелю Баску, командовавшему походом:

– Возьмем его завтра утром.

– Как бы не случилось, что мы обгоним его за ночь. Он ведь не зажжет огней, – согласился предводитель.

Но капитан знал свое дело. Чтобы остаться позади галиона, он велел сбросить за корму плавучий якорь из бревен: таким образом, не управляя парусами, он мог держаться поодаль, не возбуждая подозрений у преследуемого.

Поняв, что ей предстоит набраться терпения до завтрашнего утра, команда «Дельфина» зароптала, пожирая глазами галион, таявший в лучах заходящего солнца. Одежда этой публики являла живописное зрелище – грязные отрепья и рванье. Большинство было облачено лишь в рубаху и обрезанные у колен штаны. Здесь были люди всех возрастов, но, если бы вам довелось заглянуть в их метрику, вы бы с удивлением узнали, что самым изможденным на вид старикам не больше сорока.

Настала ночь, и люди улеглись вповалку прямо на верхней палубе, под звездами. Им было не привыкать к неудобствам, по сути, вся их жизнь состояла из неуюта. На заре они пробудились и принялись справлять нужду в море.

В одной из трех крохотных кают, устроенных на корме, плыл судовой хирург, молодой человек двадцати двух лет от роду. Минувшей ночью при свете фонаря, укрепленного на переборке своего убежища, он в течение часа делал записи. Покинув Францию два года назад, молодой врач начал вести дневник, делая пометы для себя, нисколько не помышляя о том, что он когда-нибудь опубликует их. И конечно же, он не мог знать, что этому документу суждено будет пережить века.

В то утро он поднялся на палубу, где суетились матросы, и тотчас заметил, что плавучий якорь уже выбран. Тем не менее «Дельфин» застыл на морской глади с бессильно обвисшими парусами.

Густой туман заволок море, судно дрейфовало, словно дохлая рыбина в пруду. Капитан о чем-то беседовал на корме с Мигелем Баском. Остальные, пробегая по палубе, бросали на них угрюмые взгляды, в которых сквозила затаенная угроза.

Густейший ватный туман был непрогляден. Хирург подошел к корме и услыхал слова капитана, обращенные к собеседнику, Мигелю Баску. «Когда встанет солнце, – говорил он, – туман рассеется. Одновременно начнет тянуть ветер». В словах старого морского волка звучала полнейшая уверенность.

Мигель Баск, коренастый мужчина средних лет, слушал его с непроницаемым выражением лица. Он стоял, расправив плечи, широко расставив ноги и заложив руки за пояс, куда были задвинуты два пистолета, слегка изогнутая сабля и два кинжала.

Молодой врач спустился в каюту, открыл продолговатую деревянную шкатулку и в который раз осмотрел свои инструменты. Они напоминали скорее столярный инвентарь, нежели хитроумное оборудование современного хирурга. Но это на наш взгляд. А Александр Оливье Эксмелин – так звали нашего героя – полагал, что имеет в своем распоряжении самое лучшее из того, что знала наука его времени. Единственное, что удручало его, – так это то обстоятельство, что за свою недолгую практику ему редко доводилось пускать в ход лекарский инструментарий – разве лишь на трупах. Врачевать живых ему пришлось мало. Место на судне досталось ему с большим трудом, пришлось даже умолять губернатора Тортуги[45] господина д’Ожерона хлопотать за него перед Мигелем Баском. И теперь его снедало беспокойство, как воспримет этот безжалостный человек неопытность новичка.

С палубы донеслись гомон и выкрики. Эксмелин чуть было не решил, что начался бунт. Нет, возгласы были незлобные, кричали дружно и радостно. Да и волны теперь бились о корпус бойчее. «Дельфин» явно набирал скорость. Поднявшись по трапу, молодой человек убедился, что капитан был прав: туман рассеивался, светило солнце и дул бриз. А вопли экипажа возвестили о том, что галион вновь оказался на виду. Позади чужого судна высоко над горизонтом высилась Сьерра-Маэстра.

«Испанец», повернув на северо-восток, теперь шел прямо к порту Сантьяго-де-Куба.

«Дельфин» был быстроходным судном с треугольным бермудским парусом на высокой мачте и кливером на бушприте, примерно тридцати метров в длину и шести-семи метров в ширину, то есть размером он более или менее напоминал современное промысловое судно для ловли тунца. Но на борту его теснилось семьдесят человек. Так диктовала тактика. Ведь речь шла не о прогулочном рейсе, а о походе, где добычу предполагалось брать на абордаж, и тут требовался максимум народа, каждая пара рук была на счету. «Дельфин» нес пять маленьких пушек, одна из которых была установлена прямо на носу. Люди были вооружены длинными ружьями, пистолетами, саблями и кинжалами.

Хирург, присев на ступеньке трапа, ведшего в его убежище, наполовину высунулся из люка и смотрел попеременно то на галион, то на капитана, стоявшего на корме рядом с Мигелем Баском. Все остальные неотрывно следили за галионом. Расстояние между ним и «Дельфином» заметно сокращалось.

Неожиданно Мигель Баск скороговоркой произнес что-то, чего Эксмелин не сумел разобрать. Капитан в свою очередь отдал приказ рулевому, и тот переложил штурвал круче на ветер. Преследуемый галион изменил курс, взяв вправо. По палубе «Дельфина», забитой людьми, прошел шелест, словно по трибунам ипподрома, следящим за перипетиями скачек. Что случилось? Хирург был еще новичком в деле, чтобы уловить суть происходящего.

Меж тем галион, заметив угрозу, развернулся бортом, чтобы встретить нападающих бортовым залпом. Капитан «Дельфина» тотчас произвел маневр, дабы вновь оказаться за кормой галиона, где ему угрожало лишь кормовое орудие. Конечно, маневр отнял некоторое время: судну пришлось сделать полукруг, чтобы встать по ветру, но флибустьерские корабли были очень подвижны, а их парусное вооружение позволяло круто идти бейдевинд.

Забившие палубу люди прекрасно понимали мельчайшие детали маневра. Теперь, когда добыча была видна отчетливо, их снедало нетерпение. Все надежды были связаны с будущей поживой, ни у кого за душой не было и мелкой монеты: все награбленное в предыдущих экспедициях было спущено в буйном загуле на берегу, пропито и проиграно.

Все знали, что должно произойти. Дистанция между кораблями уменьшится, потом сократится до минимума, будут брошены «кошки», вражеский борт подтянут абордажными крючьями, и яростный вал атакующих неудержимо накатится на галион.

Конечно, можно было биться об заклад, что прежде громыхнет кормовое орудие «испанца» и картечь найдет своих жертв в толпе на палубе «Дельфина». Флибустьеры прекрасно понимали это, но перспектива ранения заботила их не больше, чем погода: дождь иль солнце, им было все едино. Смерть стояла за спиной каждого джентльмена удачи, и они сжились с ней. Куда больше их сознание занимали вожделенные картины кутежа, ожидавшего их на Тортуге в самое ближайшее время, часа через два от силы, если только они останутся в живых, а трюмы и каюты галиона не окажутся пусты. Впрочем, вероятность последнего они отметали. Райские кущи в мечтаниях этих людей были наполнены тоннами пищи, которые предстояло поглотить, бездонными бочками спиртного и доступной живой плотью портовых женщин.

Среди этих искателей приключений были выходцы из многих стран, представители двух религий, католической и протестантской, а также несколько метисов с большей или меньшей примесью турецкой крови. Накануне отплытия многие из католиков исповедались и причастились. А перед тем как выбрать якорь, все они – католики, протестанты и прочие, – собравшись на палубе и повернувшись лицом к корме, выслушали молитву, вознесенную Мигелем Баском, и дружно, как один, откликнулись на нее громогласным «аминь!».

Мигель Баск со товарищи просил у Бога «ниспослать победу в самой справедливейшей из войн и вознаградить деньгами от щедрот своих». Один лишь Господь смог бы уловить частицу человечности под зверской личиной этих субъектов. Хотя, возможно, их грубые молитвы, подчас граничившие со святотатством, коробили Всевышнего меньше, чем те, в которых нынешние благочестивые прихожане более благозвучными речами просят его о том же самом.

Испанский галион назывался «Сан-Яго», он надеялся укрыться от разбойников в кубинском порту. На борту ежеутренне служили мессу – в тот день особенно торжественно, поскольку день был воскресный. Алтарь был установлен на юте, двое юнг прислуживали священнику. Густая толпа до отказа заполнила палубу.

На носу верхней палубы, в противоположном конце от алтаря, особняком держалась пестрая группа, состоявшая в основном из матросов и посаженных на борт солдат. На средней палубе, много ниже, ехали пассажиры попроще, тут можно было встретить и чиновников в темном платье, и низших офицерских чинов, и колонистов, и торговцев, и матерей семейств с чадами, а также девиц с нарумяненными щеками и густо напудренными волосами; среди них попадались хорошенькие и элегантно одетые, что не мешало, однако, проказникам щипать их в толчее, ибо частенько то одной, то другой приходилось оборачиваться и гневно шлепать приставалу по рукам. Одернув платье, они надменно оглядывали присутствующих, презрительно поджимая губки, но ни одна не смела и помыслить о том, чтобы подняться по двум трапам на ют и присоединиться к другой толпе. Там тоже теснились – но среди своих, отделенные толстым палубным настилом от черни – благородные сеньоры и богато разодетые офицеры. На мужчинах были подбитые шелком камзолы, мягкие сапоги со шпорами, шляпы с плюмажами и султанами, на дамах – дивные наряды, мантильи и драгоценные украшения, а манеры их свидетельствовали об истинно высокородном происхождении. Вся знать, забившая «Сан-Яго» от носа до алтаря, была разряжена точно так же, как если бы мессу служили в Мадриде или Севилье: мысль одеваться сообразно с тропическим климатом не приходила в голову никому.

Однако, присмотревшись внимательнее к уборам и нарядам великосветской публики, вы бы наверняка заметили прикрытые мишурой, а то и нет, пятна самого разнообразного свойства: от жира и вина, соуса и смолы. Что касается шелковых платьев, накидок и плащей, то они были измяты так, словно владельцы не снимали их на ночь, – что, впрочем, соответствовало истине. Тем не менее пятна и складки нисколько не смущали благородных особ, глядевших окрест себя с обычным высокомерием и чванным самодовольством. Заботило их лишь то, где кто стоит; некоторые норовили приблизиться к алтарю настолько, что почти касались Святых Даров. На борту галиона теснота превосходила все мыслимые пределы, но и тут каждый из сеньоров умудрялся следить за тем, чтобы полагающееся его титулу и званию место не было узурпировано.

И все же, несмотря на надменные взоры и горделивые позы, на палубе «Сан-Яго» нельзя было не почувствовать тревогу. На лица благородных идальго и прекрасных дам набегала тень, когда их взгляд перебегал с алтаря и молящегося священника на море, где все четче вырисовывался черный корпус с высоким серым парусом; с каждым часом он приближался неотвратимо, как грозное знамение. На всем пространстве Карибского моря вот уже около века всякий корабль, шедший не под испанским флагом, считался пиратским, а значит, был вне закона. К несчастью, подлинными владыками здешних морей были именно они. Вот и на мачте черного судна, преследовавшего галион, не было поднято никакого флага. Зловещий знак!

Капитан «Сан-Яго» надеялся поспеть в порт Сантьяго до того, как его настигнут. Уже дважды он менял курс, поворачиваясь к преследователю то одним, то другим бортом, дабы тот как следует рассмотрел торчащие из бортов жерла орудий. Однако неизвестный тотчас же повторял маневр и вновь заходил галиону в корму. Легкое судно скользило по ветру, словно толкаемое невидимой рукой. А галион, несмотря на три свои мачты и десять парусов, тяжело утюжил воду.

В 1892 году в ознаменование четырехсотлетней годовщины открытия Америки испанское правительство решило построить корабль, максимально похожий на Колумбову «Санта-Марию». Эта копия каравеллы прошла через Атлантический океан точно по маршруту, записанному в судовом журнале первооткрывателя, затратив, как и он, на дорогу ровно тридцать шесть дней от Лас-Пальмаса на острове Гран-Канария до Сан-Сальвадора на Багамах. Капитан второго ранга Виктор Конкас, командовавший судном, сказал, что корабль очень хороший, мореходный и способен совершать дальние плавания даже в плохих погодных условиях.

Галионы, пришедшие на смену каравеллам Колумбовой эпохи, были крупнее, имели водоизмещение в шестьсот – восемьсот тонн, три их мачты несли шесть, восемь или десять парусов, но они были гораздо менее ходкими в сравнении с каравеллами. С первых лет XVI века флотилии галионов стали медленно переползать через Атлантику, везя в трюмах сокровища Нового Света, без которых Испания уже не могла существовать. Галионы были одновременно грузовыми и боевыми судами – в те времена подобных различий никто не делал.

В Антильском море[46] галионам дозволялось плавать в одиночку, именно поэтому утром 13 мая 1668 года «Сан-Яго» оказался без сопровождения. Позволительно будет предположить, что форма этого судна была лучше, чем у галионов первой постройки, и что он в достаточной степени напоминал военный корабль, – кстати, именно так, согласно французскому лексикону, именовал его молодой хирург, хотя испанцы все суда Золотых флотов называли галионами.

Как и у остальных его собратьев, бороздивших теплые моря, корпус у «Сан-Яго» был обшит тонкими свинцовыми пластинами во избежание слишком сильного обрастания водорослями. При сильном попутном ветре он шел в обычных условиях довольно хорошо. Но капитан прекрасно знал, по какой причине «Сан-Яго» двигался сейчас лениво, словно морской слон. Причиной была перегрузка.

Устав Королевской торговой палаты в Севилье категорически запрещал перевозить на галионах иные грузы, нежели предназначенные для казны его величества короля Испании. С момента основания (1503) палата росла, расширяя свои полномочия и власть. Она превратилась в чудовищного монстра, гигантского паука, спрута; ее уставы и наказы охватывали мельчайшие детали корабельной жизни. В Америке они предписывали все – от ширины полей шляп, которые надлежало носить находившимся в рабстве у испанских поселенцев индейцам, до порядка исполнения гимнов на борту галионов в разное время дня. Однако вся эта масса тщательно разработанных инструкций и маниакальных указов превращалась в мыльный пузырь, в ничто, ибо чем больше пухла гора распоряжений, тем меньше их исполняли. В результате палата превратилась в самодовлеющую бюрократическую систему, потерявшую всякую связь с реальным миром.

Запрет перевозить какие бы то ни было иные грузы, кроме как предназначенные для государя, соблюдался менее всего; можно смело утверждать, что, наоборот, казенное имущество занимало в трюмах отнюдь не главное место и куда чаще суда использовались к вящей выгоде капитанов, офицеров и матросов. Даже адмиралы не чурались взимать комиссионные с пассажиров и негоциантов. Так, однажды галион, шедший под флагом главнокомандующего испанским флотом, вез на борту семьсот человек, из которых четыреста пассажиров были нелегальными.

Капитан «Сан-Яго» наверняка затруднился бы ответить, сколько подобных пассажиров находилось у него на борту, зато он твердо знал, сколько полагающихся по штату орудий он снял перед отплытием, чтобы погрузить оплаченную звонкой монетой коммерческую поклажу. Согласно уставу палаты, перед выходом в море каждое судно должны были освидетельствовать инспекторы, дабы убедиться, что на борту имеется все полагающееся вооружение. Эти инспекторы действительно поднимались на палубу и видели орудия в полном комплекте, однако, поскольку и они получали свою мзду, ретивые служащие не желали знать того, что было известно каждому портовому бродяге от Панамы до Кубы, а именно: часть пушек была одолжена и, как только подписывался акт, их тут же сгружали на берег… для установки на следующем готовившемся к отплытию галионе.

Таким образом, половина орудий на «Сан-Яго» была заменена пассажирами и товаром, причем нелегальный фрахт тянул вдесятеро больше снятой артиллерии. Галион был нагружен до такой степени, что его средняя палуба между носовой и кормовой пристройками едва поднималась над водой, так что следовало благодарить Бога за то, что море все это время оставалось спокойным. Не счесть было собратьев, которые, нагрузившись, как и он, сверх всякой меры, становились жертвами внезапно налетевшего тропического урагана. Вихрь не знал пощады и в одно мгновение уносил на дно судно со всем его живым и мертвым грузом.

Густая толпа замерла, слушая, как священник служил молебен. Но там были не все. Глубоко в трюмных отсеках при зыбком свете фонарей сидели люди, охранявшие имущество, свое либо чужое, к которому они были приставлены. Они находились там безвылазно, лежа на ящиках и мешках, а то и прямо на полу из неструганых досок, отгоняя жадных крыс, норовивших поживиться их провизией. Эти люди не видели дневного света с самого отплытия, живя, как тараканы, в духоте и зловонии.

Самый глубокий отсек в кормовой части, двумя палубами ниже капитанской каюты, был обит железными полосами, превращавшими его в подобие сейфа. Проникнуть туда можно было только через люк в потолке. Этот люк, тоже обитый железом и закрытый на огромный замок, выходил в другой отсек, где постоянно находилось десять вооруженных пистолетами и ножами охранников, половину которых меняли каждые два часа. Единственный фонарь, висевший под потолком этого убежища, светил так слабо, что, входя туда, люди поначалу ничего не могли рассмотреть во тьме и наталкивались друг на друга. Мрак был создан с умыслом – дабы легче уберечься от внезапного нападения.

В этом глубоком и надежно защищенном трюме покоилось скрытое от посторонних глаз в полной тьме тяжелое безгласное божество, которому эти люди поклонялись больше, чем Христу, – слитки золота.

Ежегодно два флота (так в Испании называли трансатлантические караваны), груженные европейскими товарами, отплывали из Севильи в Америку. На обратном пути они везли золото, серебро и экзотические заморские продукты. Один караван шел из Испании на Кубу, другой, пройдя Атлантику, заходил в Картахену (ныне в Колумбии), а затем останавливался по меньшей мере на две недели в Пуэрто-Бельо, на атлантическом побережье Панамского перешейка.

В порт Панама, расположенный на тихоокеанском берегу перешейка, свозили золото и серебро из рудников Перу и Чили; доставку осуществлял испанский флот на Тихом океане. Затем слитки перегружали на мулов и переправляли с вьючным караваном через перешеек в Пуэрто-Бельо, где слитки опускали в трюмы галионов флота номер два. Суда шли на Кубу, где соединялись с кораблями флота номер один. Часто по пути домой обе флотилии пересекали океан вместе.

«Сан-Яго» вышел из Пуэрто-Бельо 6 мая 1668 года в Гавану. Из всех островов Антильского моря Куба была единственным надежным владением испанцев. Но путь до нее был полон опасностей: он шел мимо гнезд французских и английских флибустьеров, осевших на островке Тортуга, у северного берега Эспаньолы, у самого входа в Багамский пролив, и в Порт-Ройяле на Ямайке.

Капитан галиона взял сначала курс норд-норд-вест с намерением достичь Гаваны, обогнув западную оконечность Кубы, но ветры и течения отнесли его к востоку. К концу дня 15 мая, заметив впереди по левому борту ямайский берег, он взял резко на север, поняв, что ему не остается ничего иного, как попробовать пройти между Ямайкой и Эспаньолой. Тут-то его и засек «Дельфин».

Месса на борту галиона подходила к концу. «Сан-Яго» находился приблизительно в двух морских лье от порта Сантьяго-де-Куба; преследователь шел точно в кильватере на расстоянии около восьмисот морских саженей. И это расстояние неуклонно сокращалось.

Кортеж, пробивавшийся через тропический лес под звуки музыки, имел совершенно необычный вид, – казалось, он прибыл с другой планеты. Люди, раскрашенные красной, желтой и голубой краской, одетые в звериные шкуры и увенчанные разноцветными перьями, били в гонги, дули в изогнутые трубы, рога и морские раковины, трясли звонкими ожерельями. На груди у жрецов великанского роста, облаченных в черные тоги, сверкали массивные золотые украшения в форме солнца, на других были золотые венцы, с которых ниспадали нитки изумрудов, подчас закрывая лица.

Самые богатые украшения были на тех, кто шагал впереди сделанных из золота носилок, тоже помеченных знаком солнца. А на носилках восседал казавшийся золотым человек – живой идол, Эльдорадо (Золоченый). О том, что это не статуя, можно было догадаться лишь по тому, что фигура колыхалась в такт шагам несших носилки принца. Все тело этого человека было сплошь покрыто золотой пылью, смешанной с особым каучуковым составом. Иногда случалось, что «живой бог» умирал, задохнувшись под этим панцирем, прежде чем кортеж добирался до озера.

Процессия медленно и торжественно шествовала к озеру в такт музыке, тревожные басы прерывались пронзительными всплесками рожков. Священная «змея» ползла через лес, сверкая золотой чешуей в местах, где солнечным лучам удавалось прорезать густую листву. Невидимая толпа следила за шествием: непосвященные под страхом смерти боялись показаться на глаза жрецам, ибо ослушнику мгновенно пронзили бы грудь обсидиановым кинжалом. Но тысячи индейцев, прижавшись обнаженными телами к земле, каждый раз рисковали жизнью в безумной надежде хоть краешком глаза взглянуть на золоченого касика (вождя).

Длинная лодка небесно-голубого цвета ждала на озере, уткнувшись носом в берег; двадцать голубых гребцов в золотых масках застыли на веслах. Носилки ставили наземь, и Эльдорадо переносили в лодку. Тотчас гребцы сгибались, словно пружина, а когда они распрямлялись, за лодкой до середины озера тянулся узкий, будто прорезанный ножом, след. Жрецы и участники процессии, замерев на берегу, неотрывно смотрели на воду, музыка смолкала. Наконец лодка останавливалась на середине озера. Эльдорадо на корме воздевал руки к небу – и неожиданно нырял в воду.

Тотчас вопль исторгался из груди оставшихся на берегу, а музыка сотрясала берег и лес. Эльдорадо медленно делал круг, пока золотой порошок не сходил с его кожи и тысячами звездочек не оседал на дно. Одновременно присутствующие изо всех сил дружно закидывали в озеро как можно дальше свои сказочные драгоценности. Изумруды, золотые нагрудники, венцы и тяжелые браслеты, сверкнув в последний раз, навеки исчезали в водах озера. То была дань божеству. Ликование на берегу достигало апогея, когда обнаженный касик, освободившись от золотой чешуи, очищенный и обновленный, вновь залезал в голубую лодку, которая доставляла его на землю. В последний миг гребцы тоже бросали свои маски в озеро.

Описанный обряд совершался посреди тропического леса на высокогорном плато Гуатавита, недалеко от Боготы (Колумбия). В течение долгих веков до прихода европейцев он устраивался каждый раз по случаю вступления на трон нового касика. Это был обряд приношения и очищения, жертвенная церемония. Поразительно, что никто из европейских пришельцев, прослышавших о ней, не понял ее сути. Вернее, жажда золота у конкистадоров была столь сильна, что значение и смысл обряда они отринули как помеху. То, что им удалось выведать у индейцев во время первых контактов, в результате многократных повторений превратилось затем в легенду, обросшую целым сонмом преувеличений и россказней. Идея жертвенности и очищения исчезла. Ярким пламенем в жадно взиравших очах горел лишь образ сокровищ, которыми полнился этот край и которыми в случае удачи можно было завладеть. Эльдорадо перестал быть человеком, превратившись в страну, в символ баснословного, невиданного в мире богатства, ради которого испанцы были готовы на все…

Между тем «Дельфин», шедший по пятам своей жертвы, изменил обличье. Больше не видно было людей, толпившихся на палубе и смотревших во все глаза на галион, размахивавших при этом руками и вопивших с искаженными от вожделения лицами. Люди исчезли. На самом деле они лежали ничком на палубном настиле, вытянувшись рядами, словно невольники на борту работоргового судна; рваное тряпье покрывало теперь все пространство палубы от носа до кормы. А там, на корме, остались стоять лишь Мигель Баск, капитан и рулевой. Хирург, высунувшись наполовину из своего убежища, с недоумением взирал на странное зрелище.

Приказ лечь на палубу и не шевелиться был отдан, как только «Дельфин» приблизился к галиону: испанцам нельзя было показывать число нападавших. Планшир надежно скрывал лежащих, и вплоть до последнего момента враг должен был пребывать в тревожном неведении. Тишина стояла на борту флибустьерского судна; слышались лишь дыхание бриза, шорох бейфутов грота о мачту и шелковистый шелест разрезаемой корпусом воды.

Хирург смотрел на галион – с каждой минутой тот становился все более отчетливым. Судно, на котором он полтора года назад прибыл из Европы, было приблизительно того же тоннажа. Молодой человек без всякого удовольствия вспоминал свое девятинедельное путешествие через Атлантику. В XVII веке комфорт и удобства еще не вошли в обиход; в те времена в Версале на столе у Людовика XIV зимой застывала в кубке вода. Александр Оливье Эксмелин, сын аптекаря из Онфлёра, воспитывался в школе, где о топке и не помышляли, зимой лишь застилали пол соломой. А помещение, где он осваивал потом премудрости хирургии, мало чем отличалось от прежних. Но лишь оказавшись в открытом море на судне, увозившем его в Вест-Индию, он впервые по-настоящему хлебнул горя. Ему довелось изведать на своей шкуре то, о чем умалчивают учебники истории и отчеты путешественников: пассажиров того времени возили как скот и едва ли лучше кормили. Впрочем, у иного хозяина свиней содержали лучше.

Молодого человека заставил отправиться в изгнание запрет гугенотам, лицам протестантского вероисповедания, заниматься во Франции определенными профессиями – как нарочно, наиболее интересными. Подобно большинству своих спутников, он отправился в путь без жалованья, подписав обязательство отработать три года на службе у заморского колониста. Намеревался же он заняться врачеванием на островах Вест-Индии, где не существовало никаких религиозных или политических ограничений.

«Дельфин» подошел к своей добыче еще ближе. Мигель Баск приказал Эксмелину спуститься в каюту и не вылезать оттуда до конца абордажной схватки: было бы глупо потерять хирурга в первом же бою. Молодой человек, насупившись, уселся на постель. В голове его засвербела мысль: «Доведется ли мне вновь увидеть Тортугу?» Увидеть Онфлёр Эксмелин и не помышлял: Онфлёр был за тридевять земель; да и вообще Эксмелин поставил крест на своем прошлом: коль скоро Франция отвергла его, он должен забыть ее.

После девяти недель океанского перехода, иными словами, после девяти недель тесноты и скученности, тухлой пищи, мерзкой вони и мук от жажды, остров Тортуга показался Эксмелину и его спутникам подлинным раем. Контраст с жизнью на борту был столь велик, что покосившиеся темные таверны и грубо сколоченные жилища колонистов-плантаторов и флибустьеров на берегу показались им царскими дворцами.

Новоприбывшие купались в море, ели фрукты и жаренное на вертеле мясо, бродили как хмельные по острову. Счастье длилось ровно два дня – такой срок компания предоставляла вербованным для того, чтобы те могли прийти в себя, после чего – за работу.

В Париже служащие Французской Вест-Индской компании клятвенно заверяли Эксмелина, что жизнь на островах слаще меда: «В новых землях не хватает хирургов и аптекарей, посему вас примут там с распростертыми объятиями». И правда, встречавший вновь прибывших губернатор острова д’Ожерон расцеловал Александра Оливье как сына, когда ознакомился с теплыми рекомендациями, представленными молодым хирургом из Франции.

Первый удар ожидал гугенота по прошествии двух дней блаженного отдыха, когда его под усиленным конвоем повели на рынок. Рынок этот был не совсем обычным: там продавали не скот и не овощи, а людей. Здесь на аукционе торговали неграми, привезенными из Африки, и белыми европейцами, прибывшими на судах компании.

Нет, колонисты Вест-Индии не обращали в рабство своих братьев во Христе, поскольку покупали их не пожизненно. Формально они нанимали их у компании на три года, выплачивая вербованным жалованье, приблизительно равное солдатскому содержанию. Компания же получала по тридцати реалов с головы – стоимость провоза через океан.

«Оказаться проданным в наше время в рабство, словно ты сенегальский негр!» Эксмелину еще повезло: его принудительная служба продлилась лишь год, но он вспоминал о ней как о настоящей каторге. Валка леса, прополка табака, кормежка свиней. На рассвете подъем по свистку, отбой в полночь. Свинина, картошка и бобы – тропических фруктов не было и в помине. «Прогулки лишь по праздникам и воскресеньям. Многие из слуг компании умирают от дурного обращения, тоски и цинги». Из-за всех этих невзгод тяжко захворал и Эксмелин. Хозяин, «самая отменная шельма на всем острове», опасаясь, что он умрет, продал француза за семьдесят реалов местному хирургу. Тот взял Александра Оливье себе в помощники. «Новое мое положение наконец-то вернуло мне честь и достоинство свободного человека. Поистине нет более приятного существования, нежели быть хирургом на островах. Лечение тут оплачивается куда щедрее, чем в Париже». По прошествии пяти месяцев хозяин предложил помощнику выкупиться за сто пятьдесят реалов, причем был готов повременить с уплатой. Самым верным способом накопить их было пойти в пираты. Так Эксмелин оказался на борту «Дельфина», находившегося сейчас на расстоянии пушечного выстрела от галиона. Позволительно предположить, что новое амплуа нашего хирурга было продиктовано не только перспективой обрести полную свободу. В случае удачи он мог рассчитывать на большее.

Все, что должно было последовать за взятием галиона, было в малейших деталях записано в тщательно составленном документе. Первоначально он назывался, по канцелярской терминологии, фрахтовой грамотой, но очень скоро стал именоваться в живописном лексиконе флибустьеров фартовой грамотой.

Приз надлежало доставить на Тортугу. Захваченное судно становилось собственностью предводителя морского похода, он волен был оставить его себе или продать. В соответствии с законом Флибустьерского моря оценщики на острове должны были произвести опись добычи, после чего она делилась на несколько частей: определенная доля шла Вест-Индской компании, губернатору и прочим властям. Была обозначена и доля судового хирурга. Эксмелин, разумеется, не был столь глуп, чтобы записывать в дневник причитающуюся ему мзду, но из контекста можно понять, что суммы были весьма круглыми. Из общей добычи непременно забиралась часть, предназначенная для выплаты компенсации получившим ранения или увечья. За потерю одного глаза причиталось сто реалов, за оба глаза – шестьсот, за правую руку – двести, за одну ногу – тоже двести реалов и так далее. Получатель мог взять вместо денег рабов, если таковые оказывались на призовом судне.

На случай если в опьянении битвой в момент взятия вражеского корабля кому-то случалось «по недоразумению» сунуть в карман пригоршню дукатов или драгоценностей, экипажу торжественно предлагалось перед дележкой вернуть эти предметы в общую казну, причем раскаявшегося ничуть не упрекали, ибо кто из смертных без греха…

Галион «Сан-Яго» изо всех сил тянул к Сантьяго. Гавань была уже близко, но ее закрывал высокий мыс. По левому борту кубинский берег вырисовывался отчетливо – можно было сосчитать деревья на кромке песчаного пляжа, даже подать знак, но поблизости не было видно ни одного человека. Лишь дальше, в глубине острова, маячили крыши имений и дворовых построек.

На борту галиона царила полная тишина, какая-то заторможенность сквозила в движениях и жестах. Месса закончилась, прошло уже порядком времени, но пассажиры и солдаты так и не расходились с палубы, неотрывно глядя на черное судно за кормой. Оно подходило все ближе и ближе. Благородные пассажиры, столпившись на юте, время от времени поглядывали на дверь капитанской каюты. После молебна у капитана собрались на совет офицеры галиона и командиры роты охраны. Пока еще никто из них не вышел оттуда.

Судовая артиллерия на галионах того времени насчитывала по штату от двадцати пяти до сорока орудий, стрелявших зарядами весом от восьмидесяти до ста двадцати фунтов. С учетом произведенной накануне отплытия операции по облегчению судна на «Сан-Яго» должно было находиться не меньше дюжины пушек, по шесть с каждого борта. Подобного вооружения было вполне достаточно для того, чтобы разнести вдребезги любую флибустьерскую посудину.

Испанские солдаты XVII века были храбры в бою. Об испанской пехоте писали, неизменно сопровождая описание эпитетом «грозная». Немалому числу галионов удалось выходить победителями из жестоких сражений в Карибском море, а испанские эскадры неоднократно успешно нападали на хорошо защищенные опорные пункты флибустьеров, в том числе и на Тортугу. Но не раз и не два могучие галионы сдавались в открытом море без боя, завороженные страхом перед пиратами.

На борту «Сан-Яго» наметилось легкое движение: из капитанской каюты вышли командиры. Горделивым жестом капитан подозвал лоцмана, стоявшего до того рядом с рулевым; лоцман приблизился, сняв шляпу. Капитан и офицеры быстро заговорили с ним, показывая рукой то на мыс, то на берег по левому борту. Затем капитан, раздвинув офицеров, поднялся на мостик и положил руки на поручень, словно собираясь отдать приказание экипажу и солдатам либо обратиться с речью к толпе разодетых пассажиров. Но нет, он молча в который раз пристально всмотрелся в берег. На средней палубе начали рыдать женщины, закрыв лицо ладонями.

Орудийная обслуга застыла возле пушек правого борта и у кормового орудия, сверля глазами капитана. «Сан-Яго» уже вполне мог дать залп по преследовавшему его противнику, развернувшись правым бортом, но этот маневр отдалил бы галион от берега – бухты Сантьяго, земли обетованной. Разворачиваться же левым бортом означало рисковать наскочить на мель.

«Сан-Яго» мог также без всякого маневра открыть огонь из кормового орудия: главный бомбардир стоял возле него с горящим фитилем на длинном шесте. Но капитан не отдавал никаких распоряжений.

«Взят без боя» – такую лаконичную и исчерпывающую фразу занес Эксмелин в свой дневник. Его свидетельства бывают порой неточными или спорными, когда он дает описания из вторых рук или приводит экзотические подробности, но они поражают своей достоверностью и правдоподобием всякий раз, когда хирург лично участвует в деле. Впрочем, сведений из других источников у нас нет.

Капитан «Сан-Яго» погиб, не успев ничего рассказать. Весьма вероятно, он до последней минуты надеялся достичь Сантьяго раньше, чем его нагонит пират, или оказаться в виду порта, где разбойник не посмел бы атаковать.

При всех обстоятельствах выстрел из кормового орудия мог бы повредить флибустьерское судно или заставить его замедлить ход; он мог быть услышан в Сантьяго, откуда по тревоге выслали бы подмогу. Но капитан «Сан-Яго» в конце концов решил не завязывать боя. Слишком много женщин с детьми было на борту. И, глядя на эту толпу, странно смотревшуюся на палубе боевого корабля, он продолжал стоять на мостике как статуя, вцепившись в поручень, с каменным выражением лица. Он неспешно обернулся только тогда, когда от приглушенного пушечного удара пронзительно завизжали женщины и дети. То сделал свой первый выстрел пират.

В кромешной тьме трюмов галиона бдевшие над сокровищами люди-тараканы тоже услышали эхо орудийного выстрела. Затем спустя короткое время по палубе застучали каблуки, хлопнуло несколько пистолетных выстрелов, сразу потонувших в воплях женщин и детей. Раскаты мужских басов прорывались сквозь эти истерические крики. Топот продолжался, словно одна армия гналась за другой.

Неожиданно трюмные люки отворились, и человеческие тела посыпались вниз, в чрево галиона. Мужчины, женщины и дети, без разбора сброшенные в трюмы, кричали от ужаса и стонали от боли, когда сверху на них падали новые тела. К счастью для них, трюмы были забиты так, что лететь было невысоко, иначе при падении они неминуемо разбились бы насмерть или покалечились.

В течение нескольких минут тела сыпались вниз, как горох, тяжело ударяясь друг о друга; на этом расправа была закончена, люки захлопнуты, послышался скрежет вдеваемых в пазы деревянных засовов. Несколько гулких ударов деревянными молотками, и все.

Галион накренился и двинулся в обратном направлении. Если среди затворников в трюме оказались бы люди, пережившие в прошлом подобные треволнения, они наверняка рассказали бы остальным, что флибустьеры всегда первым делом заталкивают пассажиров и экипаж в трюм: подобный простейший метод избавляет их от неразберихи на палубе и лишних хлопот. Захваченное судно со всем своим содержимым направлялось в порт, где по прибытии на берег вперемешку вытаскивали товар и живой груз.

Но несчастные, очутившись в темноте и духоте трюма «Сан-Яго», вряд ли бы стали слушать какие-либо разъяснения. Это было невозможно при всем желании; трюмы оглашали крики и стенания, плач и проклятия. Одни провалились в щели между ящиками и тюками, других придавило сверху; первые, пытаясь выбраться, кому-то защемили конечности, кому-то наступили на лицо… Вопли, ругательства, мольбы о помощи. Разлученные супруги и оторванные от родителей дети звали близких, нескончаемые стоны и богохульства неслись отовсюду. Рухнули классовые барьеры, не было больше каст; знатные дамы и уличные девицы, рекруты и идальго – все смешались в кучу, всех уравнял позорный плен, и всеми одинаково владели страх и отчаяние.

Нескончаемо текло время, час сменялся часом – сколько их прошло? Бог весть. Пленники оказались в неведомом бытии; то была не совсем жизнь и не совсем смерть, а какое-то полуобморочное состояние. Полный мрак, казалось, стал чуть светлее… Нет, это, видно, просто глаза пообвыкли во тьме. Безостановочно плакали дети, раненые и лихорадочные больные просили пить, и ни капли воды нельзя было выдавить из золотых слитков, ящиков и мешков с колониальными товарами.

Молодой хирург смотрел теперь на Мигеля Баска. Предводитель флибустьеров сидел в золоченом капитанском кресле на корме неподвижного галиона и громко хохотал. Между «Сан-Яго» и окаймленным пальмами берегом курсировал «Дельфин», выгружая испанцев: чтобы развязать себе руки, Мигель Баск решил высадить их на одном пустынном островке Багамского архипелага. Тортуга и так уже была переполнена пленниками, выкуп за которых никак не приходил; слишком много нерадивых работников и лишних ртов скопилось в логове пиратов.

Испанцы – мужчины, женщины и дети – были извлечены из трюмов, обысканы и ощупаны. Ни единого реала, ни одной драгоценности, ни одной пары сапог не осталось у них. Не важно, главное – им сохранили жизнь, а остальное уже не имело значения: потерянного все равно не вернешь. Кроме того, у пленников появилось больше шансов на спасение: Куба недалеко, наверняка вскоре мимо пройдет какой-нибудь галион.

Эксмелин видел, как флибустьерское судно утыкалось носом в песчаный берег, тотчас же испанцы, поторопленные могучими тычками, гроздьями сыпались с борта в воду, а затем, охая и стеная, тащились по пояс в воде к берегу, словно неуклюжие жалкие крабы. «Дельфин» пятился назад, поднимал фок, разворачивался на месте и шел к галиону, где ждали своей очереди последние испанцы, те, кого Мигель Баск приберег «на закуску». Офицеры и знатные идальго с посеревшими от позора лицами стояли босиком, в выпущенных наружу рубахах.

Все они старательно отворачивались от того места, где с внутренней стороны планшира торчали три предмета. Эксмелин глядел на них в задумчивости, без страха или отвращения, ибо в бытность свою студентом-медиком не раз видел подобное. То были три свежеотрубленные человеческие головы.

Застывшие лужи крови пятнали в этом месте палубу; засохшая кровь была и на сабле, которую, осклабясь, поглаживал сидевший в золоченом капитанском кресле Мигель Баск. Галион сдался без боя, но эти трое, видимо, пытались возражать, когда флибустьеры ринулись на ют, либо просто слишком бросались в глаза своими увенчанными перьями шляпами, забыв о том, что в момент, когда пираты лезут на борт, надо быть как можно незаметнее.

Тела были сброшены за борт, а головы Мигель Баск велел насадить на крюки и держать на виду, чтобы никому не вздумалось проявлять строптивость. Три головы с широко раскрытыми глазами казались живыми. Одна из них принадлежала капитану «Сан-Яго»; быть может, смерть оказалась для него наилучшим выходом, ибо куда достойнее погибнуть от руки разбойника, нежели кончить свои дни в бесчестье. Три красивые головы с остроконечными бородками, три благородных лица, с которых не сошло еще горделивое выражение, свидетельствовали, что благородство и гордость, не будучи подкреплены силой и храбростью, мало чего стоят.

Мигель Баск не скрывает радости. Он громко смеется при виде того, как испанцы пачками сваливаются с борта в воду, поднимая тучи брызг.

Небо голубое, море тихое, дует легкий бриз. Еще чуть-чуть, еще одна ездка «Дельфина», и галион выберет якорь, поставит паруса, и оба судна лягут на обратный курс зюйд-зюйд-ост – прямиком на Тортугу.

«Береговые братья»

Тортуга была крохотным клочком суши, безвестным островком среди тысяч других. Колумб, проплыв мимо, не обратил на него внимания. Великий мореплаватель сошел на другом острове, расположенном по соседству с Тортугой, но несравнимо большем по размеру. Индейцы, кстати, так и называли его – Большая Земля. Колумб, воткнув в него флаг своего короля и установив там крест, нарек его Эспаньолой. Позже флибустьеры окрестили его Санто-Доминго. Ныне это остров Гаити.

С борта каравелл Эспаньола показалась первооткрывателям сплошным гористым массивом. Однако потом испанцы обнаружили там и долины, и низменности, и плодородные плато. Около трехсот тысяч индейцев населяли Большую Землю. Их племена периодически враждовали друг с другом, а религия, которую они исповедовали, требовала человеческих жертвоприношений. Туземцы встретили высадившихся европейцев доброжелательно, приняв их за полубогов. Дело в том, что испанцы ездили на лошадях – животных, неведомых индейцам, так что они приняли всадника и лошадь за одно существо, подобие кентавра. А их предания гласили, что рано или поздно на остров вернутся подобные божества, некогда покинувшие их край. Они охотно приняли крещение, поскольку не усматривали в этой процедуре ничего дурного, и радостно обменяли на европейские безделушки и тряпье свои золотые украшения. Индейцы не ведали, что тусклый блеск золота предрешит их судьбу.

Лас Касас, испанский монах, крестивший индейцев, оставил подробнейший рассказ о том, как его соотечественники обращались с туземцами, в частности с обитателями Эспаньолы. Рабский труд в рудниках и на плантациях, к которому их понуждали с неистовым рвением, вскоре привел к тому, что добрую часть индейцев пришлось ежедневно отряжать на захоронение умерших собратьев; недостаток рабочей силы восполняли за счет ввоза с других островов и с континента, но расход намного превышал приток. Согласно Лас Касасу, население Эспаньолы сократилось с трехсот тысяч к моменту прихода испанцев до трехсот человек сорока годами позже. «Святой отец, разумеется, преувеличил смертность», – писали впоследствии умудренные историки. Увы, факт остается фактом: за полвека колонизации индейцев на острове практически не осталось.

Теперь представьте, что произойдет, если вы вдруг уберете почти все население с плодородного острова, лежащего в тропическом климате. Естественно, природа вступит в свои права, флора и фауна начнут буйно развиваться. К прежним представителям животного мира Эспаньолы теперь добавились завезенные испанцами лошади, коровы и собаки; все растения и звери плодились и размножались в этом гигантском естественном заповеднике.

После того как золотые рудники оскудели, а индейцы вымерли, почти все испанцы покинули Эспаньолу, двинувшись на поиски очередных эльдорадо. Осталась лишь горстка колонистов, разбивших плантации в центре и в южной части острова. Уцелевшие индейцы прятались в расселинах прибрежных скал, боясь показаться на глаза, боясь даже разводить огонь.

Год шел за годом, изредка на горизонте мимо острова проплывали паруса далеких судов. Старики-индейцы, помнившие о страшном времени массовых избиений, рассказывали своим немногочисленным внукам о том, что им довелось пережить.

Потом настало время, когда парусов на горизонте становилось все больше и больше, и наконец пришел день – это случилось в начале двадцатых годов XVII века, – когда несколько судов пристали к берегу. Индейцы – мужчины, женщины, дети – в ужасе бросились в чащу леса.

Вторая людская волна из Европы была куда многолюднее первой, накатившейся на американский берег вскоре после Колумба. Но, как и в первой волне, большинство прибывших составляли авантюристы и откровенные преступники, дезертиры, спасавшиеся от рекрутских наборов, неудачники, твердо положившие себе выбиться в люди, слабодушные мечтатели, готовые пойти за кем угодно, – словом, человеческое отребье. Однако, кроме подонков, тут было и немало людей способных, честных и благородных, в основном из числа гонимых у себя на родине за религиозные убеждения, – католики из Англии, гугеноты из Франции, разорившиеся валлийцы[47], согнанные с земель ирландцы, безработные и младшие сыновья владельцев земельных наделов. Среди этих иммигрантов встречались люди, сведущие в морском деле, матросы и даже капитаны, ходившие в далекие навигации. Но все-таки большинство прибывших впервые узрели море в порту перед отплытием.

По прибытии в Новый Свет людской поток разделялся: экипажи подтягивали паруса на гитовы и бросали якорь возле зеленеющих островов, переселенцы сходили на берег и, если находили там источники пресной воды, а также если остров был безлюден или населен малым числом индейцев, устраивались и оседали на нем.

На месте на скорую руку строили временное жилье, а самые нетерпеливые, не желавшие откладывать идею обогащения в долгий ящик, тут же принимались латать и чинить суда, сильно потрепанные за время перехода через Атлантику, либо же строить барки того типа, на борту которой мы видели Эксмелина и его коллег по вольному промыслу. Едва залатав дыры, они грузились на эти утлые посудины и выходили бороздить Карибское море в надежде встретить испанский галион с золотым грузом. Другие переселенцы, более мирного нрава, разбивали плантации и принимались за ремесленное дело, которым владели в Европе, – плотничали, сапожничали, врачевали, ставили каменные кладки – словом, занимались всеми полезными и необходимыми в любой человеческой общине ремеслами.

Пионеры, высадившиеся на Эспаньоле, поначалу не поверили собственным глазам. Количество живого мяса там показалось им совершенно невообразимым – такое могло привидиться лишь во сне. Еще вчера они болтались в океане, затянув пояса до последней дырочки, а тут – такое изобилие! Некоторым вообще за всю предыдущую жизнь ни разу не доводилось съесть добрый кусок мяса, поэтому они навалили себе в миски такие порции, от которых впору было отдать богу душу. Но, по счастью, зажаренные на углях куски свежатины хорошо перевариваются желудком. Насытившись, они принялись думать о своей будущей стезе. И тут оказалось, что у доброй части поселенцев, осевших на Эспаньоле, вопреки первоначальному намерению, склонность к разбойному пиратству не так уж сильна.

Охота за талионами не была новинкой. Она началась сразу же, как только по Европе разнесся слух: «Испанцы везут из Нового Света сказочные сокровища!» Испанские документы свидетельствуют, что уже в 1497 году корсар-француз заставил Колумба, возвращавшегося из третьего заморского плавания, укрыться на Мадейре. Имя этого пионера осталось неизвестным. Зато достоверно известно, что в 1522 году корсары адмирала Жана Анго из Дьеппа захватили на траверзе мыса Сан-Висенти три каравеллы, шедшие из Америки в Севилью. В следующем году капитан Жан Флёри, имевший под началом девять кораблей из эскадры того же Анго, взял в плен еще три испанские каравеллы. Экипаж одной из них сдался без боя, поскольку оказался совершенно небоеспособным в результате престранного инцидента: во время плавания на палубе неизвестно как открылась клетка с ягуарами, которых везли из Мексики в Мадрид, и, прежде чем с ними справились, звери успели перекусать чуть ли не всех матросов. Кроме ягуаров, на каравеллах обнаружили сокровища из казны мексиканского правителя Монтесумы, отправленные завоевателем Мексики Кортесом испанскому королю. Стряпчие Анго занесли в реестр следующие вещи: изумруд в форме пирамиды, основание которой было величиной с ладонь; столько-то браслетов, столько-то ожерелий, столько-то серег (все из золота), столько-то золотых блюд, столько-то серебряных и золотых идолов, усыпанных драгоценными каменьями, и так далее и так далее. После этого эпизода король Испании издал эдикт, согласно которому его суда обязаны были двигаться через Атлантику только караваном (флотом).

Испанские и португальские корабли первыми проложили пути в Америку и Индию, поэтому папа Александр VI специальной буллой (1493) поделил между испанской и португальской коронами все новооткрытые и еще не открытые земли в обоих полушариях. Это решение святейшего отца было сразу же отвергнуто королем Франции Франциском I, желавшим получить свою долю заморского пирога. Судовладельцы Дьеппа и Ла-Рошели начали снаряжать корабли для нападений на испанские флоты, у них были свои лазутчики в Испании, сообщавшие через верных людей нужные сведения. Испанские королевские эскадры крейсировали у побережья Иберийского полуострова возле мысов Финистерре и Сан-Висенти, чтобы прикрыть прибывающие золотые караваны, но корсары выходили на перехват все дальше – они атаковывали их возле Азорских островов и, сбившись в стаи, бороздили открытый океан, словом, использовали ту же тактику, что и немецкие подводные лодки, действовавшие против союзных конвоев во время Второй мировой войны. Корсары расширяли зону военных действий все дальше и дальше на запад, добираясь до островов Карибского моря, где они начали высаживаться и грабить испанские поселения. Так, в 1543 году «экспедиционный корпус» из трехсот французов и англичан осуществил первое нападение на Картахену, а в 1555 году команда под началом ларошельского гугенота Жака де Сора, к которому присоединился нормандец Франсуа Леклерк, по прозвищу Деревянная Нога, совершила отчаянно смелый рейд на Гавану; пираты ограбили и сожгли церкви, вытащив оттуда несметную добычу.

Традиции викингов, промышлявших пиратством у британских берегов, расцвели пышным цветом в царствование королевы-еретички Елизаветы I. Как только ее верноподданные прослышали о том, что охота за талионами приносит невиданный доход (Анго, ставший богатейшим человеком во Франции, строил замки и задавал пиры, слухи о которых расходились по всей Европе), моряки портов английского побережья Ла-Манша, чьим основным занятием были грабительские набеги на нормандские порты (на что моряки Нормандии отвечали тем же), бросились в Америку по стопам дьеппцев и ларошельцев. Самым знаменитым английским пиратом первой эпохи был Фрэнсис Дрейк, который в 1572 году при содействии французского географа-корсара Гийома Летестю (погибшего в экспедиции) высадился на Панамском перешейке и захватил там караван, перевозивший на мулах золотые и серебряные слитки, добытые в перуанских рудниках. Фрэнсис Дрейк стал национальным героем Англии, и сегодня любой британский школьник расскажет вам о знаменитом эпизоде встречи Елизаветы I и Дрейка по возвращении его из второго кругосветного плавания. Пират опустился на колени перед повелительницей и протянул ей свою шпагу; она взмахнула ею, словно собираясь казнить преступника, и изрекла:

– Дрейк, король Испании требует твоей головы. Я должна отрубить ее! – А затем воскликнула: – Поднимитесь с колен, сэр Фрэнсис!

Так лихому грабителю было пожаловано звание баронета и адмирала. Другой английский пират, Джордж Клиффорд, стал графом Камберлендским и кавалером ордена Подвязки.

Голландия. «Нищий сброд, шумный, но безвредный» – так отозвалась супруга правителя Нидерландов герцогиня Маргарита Пармская о гёзах, восставших против испанской оккупации. Партизанская война в этой безлесной стране развернулась на реках, каналах и на море, поэтому бойцы-повстанцы с гордостью именовали себя морскими гёзами. Сбрасывая гнет испанской короны, они вместе с тем отчетливо слышали звон полновесных дукатов в трюмах талионов своих поработителей и очень скоро вышли в море на вольный промысел.

Похождения первых потрошителей испанских флотов и заморских владений изобилуют интереснейшими подробностями. Мы не рассказываем о них, во-первых, поскольку их походы, в особенности набеги Дрейка, широко известны. Во-вторых, данное повествование ограничено географическими рамками, поэтому главное внимание мы сосредоточили на деяниях искателей приключений в Карибском море и на островах Вест-Индии, в частности на Тортуге и Ямайке, где осели эти странные люди. Они вошли в Историю под именем флибустьеров, а посему в годы расцвета их промысла воды, омывающие Центральную Америку, по праву называли Флибустьерским морем.

Французское слово флибустьер происходит от староанглийского флибьютор, или фрибьютор, или фрибутер, в свою очередь перешедшего из голландского фрисбутер или фрийбейтер – «вольный добытчик», иначе говоря – пират. Я не отдам голову на отсечение за точность этимологии, но источники сходятся на таком толковании. Какая же разница между пиратом, корсаром и флибустьером? Вновь обратимся к этимологии. Пират, от латинского пирата, в свою очередь, идет от древнегреческого пейратес (корень пейран означает «пробовать», «пытаться», в значении «пытать свою судьбу на море»). Греки были отменными мореходами, знавшими все тонкости этого ремесла и связанной с ним деятельности. Пират – это морской разбойник, человек вне закона, грабивший, кого ему заблагорассудится. И. Л. Клюбер, автор «Истории права европейских народов», дает такое определение: «Пираты – это люди, занимающиеся воровством на море без всякого разрешения на то со стороны властей», а П. Фошиль в «Трактате о международном государственном праве» пишет: «Пиратство – это разбой на море».

Что касается корсара, то этот человек не стоял вне закона. Он получал от своего государя жалованную грамоту, или поручительство, разрешавшее ему «добывать» торговые суда противника. Одни корсары были капитанами Королевского флота – Жан Барт, Дюге-Труэн, Форбен; другие, как Сюркуф, были капитанами торговых компаний.

Я полагаю, читатель уже понял, что понятие флибустьер – географическое. Оно относится к пиратам, промышлявшим в Карибском море и Мексиканском заливе, причем они числились то пиратами, то корсарами, в зависимости от того, имелось ли у них поручительство от властей или нет. Кстати, по поводу этих жалованных грамот можно было бы рассказать немало. Нередко они выдавались от имени короля Франции или королевы Англии, хотя в большинстве случаев монархи не ведали об этом либо, как мы видели, прикрывали лицемерными запретами собственные тайные приказы. Большинство флибустьеров обзаводилось поручительством для престижа, а также для того, чтобы в случае неудачи их не спутали с пиратами и не повесили без долгих рассуждений на рее. Самое забавное заключалось в том, что многие из держателей этих королевских грамот не разумели никакой грамоты; так, историк Губер Дешан рассказывает об одном разбойнике, именовавшем себя корсаром, а в качестве поручительства гордо предъявлявшем бумагу, подписанную безвестным датским чиновником и гласившую, что «подателю сего разрешено охотиться на диких коз».

В 1623 году некто Белен д’Эснамбюк, нормандский дворянин, промышлявший в Карибском море незатейливым пиратством на бригантине с сорока разбойниками, натолкнулся на неожиданно сильное сопротивление со стороны капитана крупного галиона; «испанец», словно укушенный шавкой бык, погнался за обидчиком и заставил его выброситься на берег зеленого островка.

Прибежавшие индейцы оказались мирными; от них д’Эснамбюк узнал, что накануне туда уже прибыли другие белые, их корабли стоят в соседней бухте. Этими белыми оказались четыреста британцев, еще не успевших прийти в себя после треволнений перехода через Атлантику и смотревших с нескрываемым беспокойством на физиономии флибустьеров. Вид последних явно не предвещал совместной молитвы во славу Господа.

Вперед выступил человек, бывший, по-видимому, главой англичан.

– Меня зовут Томас Уорнер. Мы хотим основать здесь колонию. Но вы, пожалуйста, не обращайте на нас внимания. Остров достаточно велик, места хватит для всех.

Бригантина нуждалась в починке, а у д’Эснамбюка не было порта приписки. Значит, на острове так или иначе пришлось бы прожить несколько дней. Остров – тридцать километров в длину, десять в ширину – был поделен по-дружески: флибустьеры сделали его своей базой, меж тем как колонисты занялись обработкой земли.

Подобное мирное сосуществование длилось несколько лет; за это время д’Эснамбюк съездил во Францию, сумел добиться приема у кардинала Ришелье и, более того, смог убедить всесильного министра принять пакет акций Компании Сент-Кристофера – таким христианским именем был наречен остров. Согласно проспекту, выпущенному нормандским дворянином, цель компании состояла в «распространении среди жителей островов Сент-Кристофер, Барбуда и других римско-католической апостольской веры, а также в негоции продуктами и товарами, которые окажется возможным собрать и добыть на названных островах». Автор проспекта рассчитывал главным образом на последнюю часть фразы в видах привлечения будущих акционеров.

Д’Эснамбюк вернулся на Сент-Кристофер с тремя судами, на которых из Франции отплыли 600 переселенцев; добрая треть их, увы, отдала богу душу в дороге, ибо путь оказался более долог, чем предполагал глава экспедиции, закупивший провизию, что называется, впритык.

Оставшиеся в живых – те, что выглядели наиболее способными и энергичными, – тотчас были отданы на выучку опытным морским волкам, преподавшим им основы пиратского мастерства. Между колонистами по-прежнему царили мир и согласие; французы и англичане под командованием д’Эснамбюка даже совместно отразили нападение индейцев, которых довели до отчаяния методы «сбора и добычи» колониальных товаров на их острове.

К несчастью для флибустьеров, франко-британский кондоминиум на Сент-Кристофере начал действовать испанцам на нервы, и весной 1630 года перед островом появилась мощная эскадра из 49 кораблей, в том числе 35 галионов. Командующий адмирал Фадрике де Толедо велел передать, что у французов и англичан есть неделя, чтобы убраться с острова, в противном случае они будут уничтожены огнем корабельной артиллерии. Сопротивляться такой армаде – об этом не могло быть и речи.

Ультиматум подорвал моральный дух колонистов. Перспектива переезжать и осваивать новые земли, заново строить жилища и распахивать плантации показалась многим англичанам и французам столь тяжкой, что они предпочли вернуться в Европу. Однако восемьдесят человек из числа самых отчаянных, которых никак не манил добрый старый континент, где у них были счеты с правосудием, сплотились вокруг д’Эснамбюка. Тот повернул паруса на остров Тортуга, на котором в прошлом им не раз случалось бывать.

Вздымаясь над пронзительно-голубым морем, Тортуга казалась спящей под солнцем черепахой. Колумб окрестил этот остров Черепахой из-за его формы, напоминавшей издали гигантскую черепаху, повернутую головой на запад, маленьким хвостиком на восток. Если бы великому открывателю довелось подойти ближе, он был бы наверняка очарован нежной прелестью этой земли и вполне мог бы назвать остров Изумрудом или Парадисом (Раем).

Да, глядя на его южный берег, вы бы согласились, что природа немало постаралась над этим созданием: террасы поднимались к вершине уступами, и на них сменяли друг друга купы пальм, манценилл, фиговых и банановых деревьев; здесь росли, несмотря на относительную узость острова (восемь лье[48] в длину и лишь два в ширину), крупные деревья, целые леса, напоминающие красотой Корсику.

Правда, там не было ни одной настоящей речки, а лишь многочисленные ключи, но деревья возникали повсюду, словно по мановению волшебной палочки. Так, северная часть Тортуги представляла собой сплошное нагромождение скальных круч, а между тем именно там высились самые большие деревья, чьи густые кроны прикрывали от жгучего солнца панцирь Черепахи. В листве свистели и щебетали пестрые птахи.

Никто не упоминает, был ли этот остров обитаем во времена, когда его заметил Колумб; вполне возможно, какие-то индейцы жили там, без особых трудов добывая себе пропитание благодаря поразительно плодородной почве и обильным дарам океана. Туземцам не надо было даже выходить в море: достаточно было собирать лангустов, коими кишели в отлив отмели, либо просто ждать, растянувшись на песке, когда на берег выползут крупные крабы, – жаренные на углях, они не имеют равных себе по вкусу в целом свете.

Итак, изгнанные с Сент-Кристофера флибустьеры сколотили на Тортуге хижины, куда возвращались на отдых после морских походов. Строить настоящие дома разбойникам было лень, да это и не входило в их привычки, хотя при случае они не отказывались от удобств и комфорта. Один такой случай представился им через год.

Возле южного берега бросил якорь крупный парусник. Капитан его, француз по имени Барадель, представившись, заявил, что имеет на борту партию негров, от которых желал бы избавиться.

– Как они к вам попали? – осведомился д’Эснамбюк.

Барадель замялся с ответом, предводитель флибустьеров нахмурился, и капитан признался, что снял этих людей с британского работоргового судна.

– После чего отправил «англичанина» на дно, – уточнил он.

В принципе, французы и англичане в это время не враждовали друг с другом. Д’Эснамбюк ответил, что он, конечно, не станет пускать дальше слух об этом досадном происшествии, при условии, разумеется, что негров ему уступят по сходной цене. Он сразу же обратил внимание коллеги на то, что многие из них, проделав долгий путь из родимой Африки в не лучших условиях, потеряли товарный вид. Действительно, часть рабов, извлеченных из трюмов, умерла. Остальные, правда, быстро поправились от обильной свежей пищи и были приставлены флибустьерами к делу.

Северный берег Тортуги, состоявший из нагромождения скал, был обращен к открытому морю, а на юге, где берег устилал мягкий песок, через кишевший акулами пролив шириной пять-шесть морских миль[49] лежала Эспаньола, Большая Земля. Соседство порой обусловливает судьбы страны или провинции. Вот и Эспаньола оказалась связанной на целых два века со своим крохотным спутником Тортугой, причем спутник подчас блистал более ярким светом, чем планета, пока окончательно не впал в безвестность и ничтожество.

Поначалу Эспаньола служила флибустьерам с Тортуги продовольственной базой: оттуда доставляли отличную говядину. Свежее мясо пираты закупали самым честным образом у буканьеров, осевших в северной части Большой Земли. То были как раз те самые иммигранты, о которых мы упомянули в начале главы. Это они, дорвавшись после многодневного пути из Европы до мяса, начали с ненасытного обжорства. Скот на Эспаньоле водился в избытке, и флибустьеры часто приставали к берегу, чтобы обменять мясо на оружие и патроны. Оседлые жители быстро смекнули, что могут выручить от торговли куда больше, если сумеют предложить товар длительного хранения. Индейцы, оставшиеся на Эспаньоле, обучили их древнему способу консервирования. Они разрезали мясо на длинные ремни, солили его и укладывали на решетке на угли, называемые ими барбако. Мясо медленно коптилось там, обретая одновременно нежный вкус. Такое мясо индейцы называли букан, отсюда и слово буканьер – термин, который затем совершенно ошибочно стал употребляться как синоним флибустьера.

Хирург Эксмелин в своей книге довольно подробно описывает распорядок дня типичного буканьера. Встав на рассвете, они группами по пять-шесть охотников со сворой (речь идет о прирученных диких собаках) выходят на промысел. Диких быков на острове так много, что очень скоро собаки выгоняют одного зверя на опушку. Главарь группы стреляет в него из мушкета. Если бык не убит на месте, охотники преследуют его, догоняют и перерезают на ногах сухожилия. Затем добычу свежуют, и только тут для людей наступает время завтрака. Едва разделав быка, сотрапезники с наслаждением высасывают из костей мозг; еда эта сытная и вкусная. Покончив с завтраком, люди продолжают охотиться до полудня, после чего возвращаются в лагерь на обед; едят они жареное мясо и фрукты, вино куда более редкий гость на острове, нежели водка. После полудня готовят букан, чистят и вытягивают шкуры.

Одежда буканьеров приспособлена к нуждам их ремесла: испанское сомбреро с обрезанными краями (в широкополой шляпе не очень побегаешь по густому лесу), короткие штаны, грубая рубаха навыпуск, пояс и башмаки из сыромятной кожи. Вся одежда обычно настолько пропитана кровью и грязью, что стоит колом. На поясе нож и пороховница.

Согласно свидетельствам старинных авторов, буканьеры делились на собственно буканьеров, охотившихся на быков, и охотников, добывавших диких свиней, из которых тоже готовился букан либо солонина. Но подобная специализация, судя по всему, соблюдалась не очень строго.

Буканьеры жили группами по четыре, пять, шесть человек в грубых хижинах из бычьих шкур, натянутых на колья и прикрытых сверху ветвями. В каждой группе все добро (весьма скудное, за исключением оружия и нескольких котелков) считалось общим владением, и если один из членов группы погибал или умирал, остальные забирали имущество себе без лишних проволочек. Крохотные буканьерские общины назывались «матлотажами», ибо члены их хотя и не жили на судне, но именовали себя матросами («матлотами») и – реже – компаньонами. В истории сохранилось другое наименование, пущенное в обиход буканьерами. С какого-то времени они стали называть себя береговыми братьями, желая подчеркнуть узы братства не только внутри каждой группы, но и между всеми обитателями острова. Двери не запирались: замков на Тортуге и Эспаньоле не знали.

Закономерно возникает вопрос об их нравах. Эксмелин на этот счет изъясняется достаточно обтекаемо: «Буканьеры живут весьма вольно, свято храня верность друг другу». Судя по намекам современников, буканьеры брали себе индейских женщин в качестве наложниц, но в принципе семейная жизнь на Эспаньоле была не в фаворе.

К 1635 году уроженец Дьеппа Пьер Легран находился в Карибском море уже довольно долго, сколько точно – установить невозможно. Достоверно известно лишь, что в один прекрасный день января или февраля того года он крейсировал по спокойному морю у мыса Тибурон, западной оконечности Эспаньолы, на своем четырехпушечном люгере в компании двадцати восьми вооруженных до зубов молодчиков.

Судно, равно как и люди, находилось в плачевном состоянии: Легран упрямо вот уже которую неделю бороздил море, не разрешая пристать к берегу. Впустую! Порции были урезаны до крайности, воду выдавали чуть ли не по глотку – я имею в виду питьевую, поскольку в трюме воды было предостаточно, но то была забортная морская вода, которую приходилось безостановочно откачивать. И вот в таких обстоятельствах однажды к полудню были замечены три галиона, шедшие строем курсом норд, то есть на Кубу. Нападать на эту троицу было бы чистым безумием, и Пьер Легран с товарищами лишь с горечью глядели на уплывавшую богатую добычу – близок локоток, да не укусишь!

Три гордых галиона таяли на горизонте, когда рулевой, оглянувшись, вдруг заметил в противоположной стороне еще один парус. Галион шел один.

– Ну уж этот, – воскликнул Легран, – будет наш!

«Испанец» медленно двигался по левому борту против течения, подойти к нему не составляло никакого труда – надо было лишь пустить судно по воле ветра и волн.

Экипаж с превеликим восторгом встретил весть о предстоящем сражении. Однако, по мере того как галион, приближаясь, становился все более отчетливым, восторги умерялись, ибо кусок был, похоже, не по зубам. Четыре мачты, пузатый корпус, а главное, заметные невооруженным глазом многочисленные порты, сквозь которые торчали дула орудий, действовали отрезвляюще. Самые горячие головы, правда, кричали, что чем крупнее корабль, тем жирнее добыча, но более опытные морские волки помалкивали.

Пьер Легран знал хорошо свою братию. Он спустился ненадолго в каюту судового хирурга, преданного ему до мозга костей, и отдал ему приказ, о котором экипаж узнал лишь гораздо позже:

– Будем брать галион на абордаж. Все поднимутся на борт «испанца». Вы – самым последним. Но прежде чем покинуть люгер, сделаете пробоину в днище. Пару раз стукнете топором, этого будет достаточно.

Обо всем случившемся в дальнейшем можно рассказывать, не прибегая к писательской выдумке, ибо все до мельчайших подробностей описано в старинных книгах. Вахтенные матросы на палубе «испанца» нисколько не обеспокоились появлением крохотного, неказистого люгера; о его приближении было доложено капитану, но тот даже не удосужился выйти из каюты, где играл в карты.

Все свободные от вахты матросы спали в кубрике или чинили дырявые робы. Лишь вахтенные, свесившись через борт, смотрели на суденышко, козявкой прилепившееся к борту галиона. Что им надо, этим оборванцам? Наверное, хотят выклянчить остатки провизии, ничего иного просто невозможно было себе вообразить.

– Эй! Чего вы хотите?

Ответы были неразборчивы. Может показаться странным, что вахтенный офицер галиона не заподозрил ничего дурного. Из рассказа мы узнаём, что он вторично послал предупредить капитана и сейчас ожидал приказаний.

Все последовавшее затем произошло очень быстро, в типичной для флибустьеров манере. На планшир галиона наброшены «кошки», нападающие мгновенно оказываются на палубе, вахтенные перебиты, не успев поднять тревогу; флибустьеры кидаются на корму, и вот уже капитан с изумлением видит наставленный на него пистолет. Три минуты спустя Пьер Легран громогласно возглашает с юта сбежавшемуся экипажу галиона:

– Пороховой погреб наш. При малейшем сопротивлении взлетите на воздух!

Испанцы были поражены еще больше, чем их капитан, ибо не видели рядом с галионом никакого судна: люгер, продырявленный хирургом, затонул в считаные минуты. Мгновение спустя весь экипаж захваченного корабля был загнан в трюм.

Из шикарной каюты в кормовой пристройке показывается, озираясь в недоумении, почтенный седовласый сеньор – вице-адмирал. Оказалось, что этот галион не обычный корабль, а капитана (флагман) флота, доверху набитый богатствами и провизией, вооруженный пятьюдесятью четырьмя орудиями. Пираты были вне себя от радости, но Пьер Легран держал их в железной узде: нельзя было допустить, чтобы они накинулись, как звери, на еду и вино.

– Готовиться к маневру!

С помощью нескольких испанцев флибустьеры обрасопили реи, и галион взял курс на Эспаньолу. Легран выбрал для стоянки тихую, уединенную бухточку, где выгрузил пленников: «Катитесь ко всем чертям!» Те немедля двинулись вглубь леса. Несколько добровольцев остались на борту у пиратов марсовыми.

Никаких подробностей не известно о состоявшемся в бухте совете. Известно лишь, что на нем было принято самое поразительное в истории флибустьерства решение.

Галион подобных размеров и с таким мощным вооружением мог бы стать в руках разбойников грозной плавучей крепостью, способной взять любую добычу и навести страх на все Карибское море. Он один был равен целому флоту. Но нет. Захватившие его пираты порешили отправиться на нем… в Европу.

Пьер Легран тут же взял курс на Францию и без приключений прибыл в Дьепп. Деньги, вырученные от продажи груза и самого галиона, были поделены между участниками так, что никто не остался в обиде. Легран осел в Дьеппе, где зажил как богатый буржуа – заветная мечта всех прошлых и нынешних уголовников. Что стало с его людьми, источники не указывают, но позволительно думать, что многие из голосовавших с капитаном за возвращение в родные пенаты остались на родине.

История эта наделала много шуму. В Дьеппе тысячи зевак собрались поглазеть на захваченный галион, и зрелище его побудило немалое число рыцарей фортуны отправиться во Флибустьерское море. Испанские власти в обеих Америках попытались было скрыть позорную сдачу капитаны, но высаженному экипажу незадачливого судна нельзя было заткнуть рот, к тому же вести об этом подвиге французов текли из Европы. Флибустьеры, даже самые никудышные, чувствовали себя в ореоле славы. Подвиг собратьев прибавил им отваги, и они, словно оводы, кинулись жалить галионы.

«Выгнать пиратов с Эспаньолы» было первой реакцией испанцев, для которых это гнездилище ворогов в самом сердце их владений стало подлинным бельмом на глазу. Плохо информированные, они не видели разницы между буканьерами и флибустьерами и накинулись поначалу на мирных охотников. Высадив несколько десантов, они перебили несколько сот буканьеров ночью, когда те спали.

Карательная операция вызвала буйную ярость среди специалистов по заготовке мяса, которые были еще и отменными стрелками. На острове развернулась подлинная война на уничтожение, но буканьеры, действовавшие мелкими мобильными группами и применявшие партизанскую тактику, быстро взяли верх. Испанские плантации были сожжены, фермы разрушены, жители небольших поселков в глубине острова истреблены все до последнего. Гарнизоны и наспех вооруженные испанские ополченцы оказались бессильны против умелых охотников, мгновенно исчезавших в лесу, откуда их ружья били без промаха.

Тогда власти приняли другое решение: «Систематически уничтожать весь скот на острове, чтобы задушить пиратов голодом». Эта тактика поначалу оказалась более эффективной, поскольку буканьерам было куда труднее защищать одичавших животных, нежели испанцам свои плантации. Несмотря на чувствительные контратаки, испанцы упорно продолжали уничтожать все живое, не щадя даже диких собак; за два года живность на острове была выбита настолько, что большое число буканьеров было вынуждено сменить профессию. Цифр, хоть как-то характеризующих эту бойню, мне обнаружить не удалось, однако примерно половине буканьеров пришлось покинуть остров. Испанцам в конечном счете это не принесло никакой выгоды, поскольку буканьеры влились в ряды своих постоянных заказчиков – флибустьеров.

Между тем в ходе кампании испанские власти начали понимать, что в разбойном промысле маленький островок Тортуга играл куда более важную роль, чем огромная Эспаньола.

Сегодня вы можете посетить Тортугу, сев на прогулочное судно в Порт-о-Пренсе на Гаити; эта экскурсия входит в классический туристский маршрут. Боюсь только, что вас ожидает разочарование, как и при посещении прочих старинных пиратских гнезд в Карибском море. Ничего не сохранилось от тех героических времен, кроме разбросанных пушечных стволов, на которые гиды усердно обращают ваше внимание за неимением ничего лучшего.

Вполне вероятно, что, когда в 1638 году испанцы, подогнав к Тортуге с десяток галионов, высадили на остров мощный десант, орудий там было совсем немного, возможно даже ни одного. Зная о распорядке жизни на Черепахе от бежавших пленников, испанцы выждали, покуда все флибустьеры не отбыли на охоту и мясозаготовки на северный берег Эспаньолы. Оставшиеся на Тортуге поселенцы были практически безоружны. Пытавшихся сопротивляться испанцы перестреляли, сдавшихся на милость победителя перевешали, лишь горстке уцелевших удалось скрыться в лесу. Затем испанцы с наслаждением принялись разрушать дома, портить продуктовые запасы и предавать остров огню, не подумав даже о том, что дома и провизия понадобятся небольшому гарнизону, который они решили оставить в пиратском логове.

Действительно, солдаты, бродя среди руин и пепелищ, начали роптать уже в первый день, а вскоре ропот сменился яростью:

– За каким чертом нас здесь оставили!

Ясно, что душа их никак не лежала к службе, заключавшейся в том, чтобы патрулировать остров из конца в конец, выискивая уцелевших жителей, и присматривать за морем. Особенно внимательно они должны были следить за проливом, отделявшим Черепаху от Эспаньолы. Ничего удивительного, что в начале 1639 года сотня высадившихся англичан, захватив испанцев врасплох, выгнала их с Тортуги. Французские флибустьеры, прослышав об этом происшествии, быстренько возвратились на «родную» землю, где их радостно встретили вылезшие из укрытий поселенцы.

– Что вам угодно? – холодно спросил французов предводитель англичан. – Меня зовут капитан Виллис. А этот остров – моя собственность.

Вооруженные до зубов британцы готовы были подкрепить заявление своего капитана решительными действиями. Белен д’Эснамбюк давно осел в Европе, и французы согласились встать под начало Виллиса.

Понемногу Тортуга вновь начала заселяться, в основном французами. Но Виллис – это не д’Эснамбюк. За несколько месяцев он поставил дело так, что стал единовластным хозяином острова. Французы не смели поднять голоса, ибо чуть что – Виллис раздевал их до нитки и высаживал на северном берегу Эспаньолы.

С этого времени начались перевоплощения Тортуги из захудалого островка в Карибском море в стратегический форпост, вызывавший интерес у деятелей все более крупного масштаба. Мы внимательно проследим за этими превращениями, дабы поглядеть, как менялся лик французского флибустьерства.

Весна 1640 года. Французский дворянин-гугенот по имени Левассер, человек с бурным прошлым, бывший капитан Королевского флота, затем соратник д’Эснамбюка по карибским походам, а сейчас временно безработный, бродит по причалу – не на Тортуге, а в бухте Сент-Кристофера. Напомним, что речь идет о том самом франко-английском кондоминиуме, откуда испанцы в 1630 году прогнали д’Эснамбюка со товарищи. Несколько месяцев спустя испанцы с типичной для них непоследовательностью в стратегии «умиротворения» Вест-Индии оставили Сент-Кристофер, тотчас же вновь занятый французами.

Переходя от группы к группе, Левассер услыхал оброненную кем-то фразу, которую немедля намотал на ус:

– Ребята на Тортуге воют волком. Все готовы хоть сейчас скинуть Виллиса.

Левассер расспросил о кое-каких подробностях и в тот же день предстал перед губернатором Сент-Кристофера Филиппом де Лонвилье де Пуанси, которому объявил о том, что готов отнять Тортугу у англичан.

– Следует провести все очень быстро, – ответил губернатор. – У нас сейчас мир с Англией, и я не хочу, чтобы дело дошло до Парижа.

– Я все подготовлю и ударю как молния.

– Да будет так. Я дам вам корабль.

– Мне нужна еще одна вещь. Поручительство.

Иначе говоря, жалованная грамота. Пуанси дал ее. Несмотря на замечание о мире с Англией, он от имени короля поручает провести боевую операцию против англичан, лишь бы она прошла шито-крыто. Подобная тактика не однажды уже служила и еще многократно сослужит свою службу. Кстати, для Левассера, если он выполнит поставленное условие, предусмотрена награда – место губернатора Тортуги.

Левассер хорошо знал все подходы к острову, и в голове у него созрел хитрый план. Мы видим его, вернее, мы не видим его, потому что он затаился, как змея, на крохотном островке Марго, таком крохотном, что и не на каждой карте его отыщешь. Зато Марго расположен всего в пяти морских лье от Тортуги и совсем рядом с Эспаньолой: оттуда буквально рукой подать до потаенных бухточек, узко врезающихся в обрывистый берег Большой Земли. Короче, это идеальное место для флибустьеров, избегающих людных мест. Там Левассер просидел три месяца. Можно вообразить, чего ему это стоило и сколь часто видел он во сне губернаторское кресло. Левассер тянул время, чтобы подготовить отборный отряд – людей, на которых он мог положиться с закрытыми глазами. Число надежных соратников, вошедших в ударную группу, известно: сорок девять. Все гугеноты. «Экспедиционный корпус» не превышал ста человек.

Казалось, после столь тщательной подготовки Левассер должен был бы действовать внезапно – «ударить как молния». Ан нет. Он шлет гонца к Виллису с требованием «дать ответ, по какому праву французы на острове были преданы позору и разору». Сейчас нам станет ясно, какими гарантиями Левассер хотел обставить захват власти на Тортуге. Как многие французы, этот человек был знаком с основами права. А посему ему был нужен легальный предлог для нападения на англичан. Ответ Виллиса по поводу притеснений французов был, как и ожидалось, донельзя заносчивым: «Я вас не боюсь, хотя бы под началом у вас было и три тысячи войска». Августа месяца тридцать первого дня Левассер высаживается на занятый врагом берег во главе сорока девяти «морских пехотинцев». По поводу того, как прошла атака, сказать совершенно нечего по той простой причине, что, как и обещал Левассер, она была молниеносной. Безусловно, что враждебность населения к Виллису немало способствовала успеху операции.

Не теряя времени, губернатор Пуанси отписал кардиналу Ришелье: «Тортуга, цитадель Санто-Доминго, в наших руках». Статья 1 договора, заключенного между Левассером и Пуанси, гласила, что католическая и протестантская религии будут одинаково признаны на Тортуге и будут пользоваться там равными правами. Другая статья предоставляла Левассеру единоличную концессию на торговлю одеждой и прочими необходимыми жителям предметами, для чего на острове учреждалась фактория. Прибыль от этой торговли была обозначена черным по белому: 100 % плюс 25 % на содержание фактории и «разные деяния, к общественному благу направленные».

– Одновременно с факторией будет построен форт, – решил Левассер.

Гавань Бас-Тер на юге острова, обращенная к проливу, отделяющему Тортугу от Эспаньолы, была единственным местом, куда могли приставать крупные суда. Над гаванью возвышался могучий утес, называемый в те времена просто Горой. Лучшего места для форта нельзя было придумать.

От этого сооружения сейчас не сохранилось и следа. Судя по описаниям некоторых современников, оно выглядело довольно забавно. Однако, принимая во внимание обычные размеры построек XVII века, мы должны согласиться, что эта маленькая фортеция была поставлена с куда большим умом, нежели бетонные укрепления линии Мажино в XX веке.

Гору венчал десятиметровый отвесный уступ, на вершине которого соорудили каменную площадку – квадрат со стороной двадцать метров. На ней установили орудия: две железные и две бронзовые пушки. Кроме того, сколотили казарму, а в пещере устроили два склада – для продовольствия и боеприпасов. Хотя по вине строителей, неправильно понявших чертеж, казарма вышла похожей скорее на голубятню, она могла зато вместить четыреста человек – огромный гарнизон по масштабам того времени. По соседству с площадкой из Горы бил ключ, что было весьма существенно.

Вырубленные в скале ступеньки вели к подножию уступа, но на площадку можно было забраться лишь по железной лестнице, втягиваемой в случае опасности наверх. Левассер продублировал ее широким, обитым железом коробом, внутри которого была пропущена веревочная лестница. Стволы пушек были повернуты дулом к порту. Считалось, что нападение с тыла невозможно: крутые обрывы надежно защищали подходы со стороны суши.

Скальный форт полностью отвечал своему наименованию. Идея его постройки была заимствована у феодальных замков, где в случае опасности могла укрыться добрая часть населения средневекового города. В 1645 году испанцы, не ведавшие об этом оборонительном сооружении, попытались отбить Тортугу, подойдя к острову на пяти галионах с 600 солдатами на борту. Им пришлось ретироваться с большими потерями.

Поскольку безопасность равнозначна процветанию, то с 1641 по 1645 год Тортуга богатела на торговле. На островке в нескольких местах выросли городки (небольшие поселения): Кайон, Ла-Монтань, Ле-Мильплантаж, Ле-Ринго, Ла-Пуан-о-Масон. В последнюю треть века численность населения Черепахи достигла 10 000 душ, из которых три тысячи были флибустьерами, три – профессиональными или полупрофессиональными буканьерами (охота все еще продолжалась на Эспаньоле), а три-четыре тысячи – обывателями и вербованными. Обывателями называли колонистов, занимавшихся сельским хозяйством, а вербованными – иммигрантов, подписавших обязательство отработать три года на службе у плантатора в уплату за свой переезд из Европы. Как мы помним, Эксмелин был одним из них, прежде чем начал свою карьеру судового хирурга.

Флибустьеры Тортуги все чаще стали получать право на почетное звание корсаров. Они выходили в море, имея поручительство, подписанное от имени его величества короля Людовика XIV губернатором Сент-Кристофера или Левассером. Добыча свозилась в Бас-Тер, где осели наехавшие из Европы негоцианты и ростовщики, скупавшие захваченные трофеи, а также торговцы «всяким полезным для людей товаром» (часто одни и те же лица занимались всей куплей-продажей); среди деревянных домишек появились церкви и часовни католиков и протестантов; словом, остров зажил полнокровной жизнью, экономическую основу которой составлял морской разбой.

В базарные дни берег возле Бас-Тера являл живописнейшее зрелище. То была шумная ярмарка, где продавали грудами рыбу, черепах, ламантинов, лангустов, вяленое мясо, бычьи шкуры, овощи и птицу, а рядом – серебряную и золотую посуду, инкрустированную мебель, парчу и богатую церковную утварь. Здесь толпились колонисты в шляпах с широкими полями, оборванные пираты, почти голые черные рабы и индейцы, а также люди, одетые на европейский манер, иногда даже по последней парижской моде – так подчас выряжались флибустьеры. По возвращении из удачного похода они швыряли деньгами направо и налево, спускали все за несколько дней, после чего вновь облачались в дырявое тряпье. Кроме роскошных нарядов и украшений, деньги тратились на главное удовольствие – карточную игру, где за одну ночь им случалось проиграть последнюю рубашку, а также на обжорные пиры с обильным возлиянием, пиры заканчивались тем, что гости – те, кто не рухнул наземь и не захрапел, – орали во все горло песни и танцевали на берегу друг с другом.

Первое судно с женщинами из Европы прибыло лишь в 1665 году. До той поры в гнезде пиратов практически не было женщин. И этот факт порой облекал живописную жизнь колонии в трагические тона.

Долгожданные женщины

Будучи еще учеником колледжа лангедокский дворянин Монбар жадно глотал книги крестителя индейцев Лас Касаса; говорят, что чуть ли не после каждой страницы Монбар восклицал: «Проклятые испанцы!» А участвуя в любительском спектакле на школьном празднике, он едва не задушил своего одноклассника, игравшего идальго.

Чуть позже, когда между Францией и Испанией началась война, он уговорил своего дядю, капитана корсарского судна, взять его к себе на борт. Вперед, к Антильским островам! Едва на горизонте появлялся парус, Монбар бросался с вопросом: «Это не „испанец“?» Когда же корсары действительно заметили «испанца», дядя запер пылкого Монбара в каюте. «Иначе его прикончат при первом абордаже». Однако, как только борта судов столкнулись, молодой человек высадил дверь и, словно разъяренный бык, кинулся в самую гущу битвы. Матросы вспоминали потом: «То был прямо архангел с мечом».

Образ нуждается в корректировке. Архангела обычно представляют розовым и белокурым. Эксмелин же описывает Монбара человеком громадного роста, заросшим черным волосом, с кустистыми бровями. Вскоре этот дворянин появляется на Тортуге, куда дядя прибыл сбывать добычу. Флибустьеры его судна тут же предались гульбе. А Монбар, который пил одну лишь воду, не интересовался картами, а позже, судя по всему, оставался столь же равнодушным и к прекрасному полу, повел беседу с буканьерами с эспаньольского побережья.

– Дела стали совсем плохи, – жаловались охотники. – Испанцы то и дело тревожат набегами. Пока мы на охоте, они жгут дома и забирают букан. Надо бы устроить на них поход в центр острова.

– Чего же вы ждете?!

Монбару было тогда, должно быть, лет семнадцать-восемнадцать; немудрено, что, когда он предложил буканьерам возглавить карательную экспедицию против испанцев, они отнеслись к пылкому юноше скептически. Как бы то ни было, Монбар прибыл на Эспаньолу, стал метко разить испанцев и освобождать захваченных ими в рабство индейцев, за что те превозносили его до небес. Так осуществилась мечта лангедокского школяра.

Немного погодя мы видим Монбара капитаном судна, экипаж которого состоит целиком из беззаветно преданных ему индейцев. Захватывая испанский корабль, он выкидывает все и вся за борт – ни пленников, ни добычи не оставалось после его битв. Монбар Губитель – под таким именем он вошел в историю пиратства.

Стоит предупредить читателя, что по мере повествования нам придется описывать муки и казни, вызывающие у здоровых людей законное отвращение; но их нельзя обойти молчанием, ибо они соответствуют духу и нравам той эпохи, а историю следует писать сполна. Так вот, именно Монбару приписывают изобретение наиболее ужасных пыток.

Скажем, испанскому пленнику вспарывали живот, конец кишки прибивали к дереву, а затем начинали тыкать его горящим факелом под зад, заставляя бежать, разматывая внутренности. Смерть, увы, наступала не очень быстро.

Подробнейшее описание мук, якобы изобретенных Монбаром, непременно встречается в рассказах испанских хронистов XVII–XVIII веков, откуда они перекочевали в книги современных историков пиратства.

Тут стоит сделать следующее замечание. Множество книг, старинных и современных, посвященных религиозным войнам в Европе, снабжены иллюстрацией казни, которой гугеноты подвергали католиков. Это то же выпотрашивание жертвы, разве что палачи делали процесс еще более нестерпимым: мученика клали наземь, а двое палачей накручивали его кишки на палку. Оригинальная гравюра впервые была помещена в издании «Theatrum crudelitatum haereticorum nostri temporis»[50], Антверпен, 1587 год.

Надобно также иметь в виду, что все рассказы и рисунки той эпохи, идет ли речь о религиозных войнах или борьбе между испанцами и флибустьерами, словом, между двумя любыми враждующими сторонами, были написаны и нарисованы людьми, принадлежавшими к одной из сторон, с целью запечатлеть звериную жестокость противника. Запишем же здесь слово, не фигурировавшее в словаре того времени, но ныне известное весьма широко: пропаганда.

Немало черт Монбара, дошедших до нас, безусловно соответствовали истине, но в целом его облик тонет в море выдумок и легенд, откуда нелегко выудить правду; неизвестна и хронология событий – мы не знаем даже, в каком точно году он отплыл в последний раз с Тортуги со своим экипажем верных индейцев, чтобы исчезнуть навеки. Старинные авторы говорят лишь, что Губитель сгинул со своими присными – возможно, на таинственных Елисейских полях, вымощенных черепами испанцев…

Примерно в те же героические времена на Тортуге появляется другой типичный герой – Рок по прозвищу Бразилец. Точно личность его не известна; более или менее достоверно установлено лишь, что родился он в нидерландском городе Гронингене, откуда семья его отца, негоцианта, переехала в Бразилию, где он и жил до 1641 года, когда страну захватили португальцы. После этого он появляется в Вест-Индии и от случая к случаю находит пристанище на Тортуге.

Если его биографию, написанную современниками, подвергнуть минимальной исторической критике, то станет ясно, что она во многом обросла легендами, рожденными в пропахших ромом портовых тавернах и тесных матросских кубриках. Такой человек, как Рок Бразилец, должен был нравиться флибустьерам, стать для них своего рода образцом, и поэтому они, не щадя красок, добавляли к его портрету все новые штрихи.

Эксмелин, судя по всему ни разу не встречавший его, просто аккуратно повторяет полулегенду о Роке, причем чувствуется, что сам он тоже приложил к ней руку. Рок выглядит идеалом мужчины своего времени – гордый суровый взор, крепко сбитое тело, храбрый воин и умелый кормчий, одинаково хорошо владеющий всеми видами оружия, в том числе и индейским луком. Разгуливал он всегда с обнаженной саблей под мышкой, и ежели кто, к своему несчастью, осмеливался ему перечить по малейшему поводу, «он без затруднения перерубал его пополам». Короче, это был человек-эпос. Герой «Песни о Роланде». Разумеется, он был беспощаден к испанцам и самым большим удовольствием для него было «жечь их живьем, как свиней». В отличие от Монбара, он весьма падок до добычи, «неуемен в буйстве и разврате» – настоящий флибустьер.

На долю каждого героя непременно должны выпасть невзгоды. Вот и нашего Рока во время нападения на побережье Кампече взяли в плен испанцы. Хитростью (а ею непременно должен быть наделен всякий флибустьер) ему удается выпутаться из беды. Вместо того чтобы повесить его, испанцы отправляют Рока в Европу на борту галиона, где этот бывший поджариватель испанцев «завоевывает всеобщую любовь». Он поражает своих спутников по морскому путешествию умением бить из лука летающих рыб; они покупают у него свежую добычу, так что за время пути ему удается скопить пятьсот реалов, которыми он оплатил обратную дорогу во Флибустьерское море, где «долго еще продолжал совершать свои подвиги». Как и Монбар, он исчезает с горизонта в зените славы, и дата этого достославного события остается неведомой.

Последнее обстоятельство не должно заставлять нас сомневаться в историчности двух упомянутых героев: нам еще встретится немало знаменитых флибустьеров, чья биография прослеживается до той самой поры, когда они покидают Черепаший остров, дабы бесследно раствориться. Эти люди почти беспрерывно подвергали свою жизнь смертельной опасности, в их руках подчас оказывались несметные сокровища, но они неизменно протекали меж пальцев за несколько дней, а то и несколько часов. Зато на этом награбленном золоте богатели – иногда на многие поколения – лепившиеся вокруг разбойного бизнеса в пиратских гнездах или европейских портах негоцианты, ростовщики и работорговцы. Еще больше их наживались на флибустьерской добыче губернаторы, королевские чиновники и родовитые аристократы, не рисковавшие ничем, а безмятежно проводившие свои дни в поместьях и замках.

Отправленная в 1541 году испанским послом в Париже депеша упоминает о некой компании, акционеры которой вооружают суда морских разбойников, имеющих намерение «добывать» испанцев. Членами-учредителями этого товарищества были: король Наваррский, адмирал Франции, кардинал де Турнон и благороднейшая Анна де Писслё, светлейшая герцогиня Этампская, близкая подруга самого короля Франциска I. Мы уже писали, что основанная в 1626 году Сент-Кристоферская компания имела среди акционеров всесильного кардинала Ришелье. В 1635 году эта фирма сделалась Компанией островов Америки, а 17 апреля 1664 года королевским декретом была наименована Французской Вест-Индской компанией, получившей монопольную привилегию на торговлю с землями Нового Света. (Эта созданная Ж.-Б. Кольбером компания была ликвидирована в 1674 году.)

В принципе, если верить их уставам, эти торговые фирмы ставили своей целью мирную разработку природных и рудных богатств заморских колоний, однако фактически самые баснословные дивиденды приносил им флибустьерский промысел; вторым по значению источником прибыли была работорговля: компания обязалась продавать колонистам-плантаторам негров, приобретенных «у откупщиков по средней цене 200 ливров за голову». Работорговле суждено было надолго пережить расцвет флибустьерства, так что еще и в наши дни почтенные господа лучших фамилий в том или ином из крупных французских портов назовут вам с улыбкой – не без примеси тщеславия – своего предка, которого работорговля не разорила, о нет, совсем наоборот.

В Англии лорды, министры да и сама королева Елизавета I быстро сообразили, что глупо оставлять прибыль от морского разбоя проходимцам и бродягам, лишенным коммерческого размаха и неспособным с толком потратить доставшиеся им деньги. Несмотря на вопли испанского посла, они начали в открытую снаряжать «промысловые» суда. Если тот или иной капитан оказывался уличен в пиратстве, его препровождали в зал суда, где выносили суровый приговор. Засим морские волки покидали дворцы правосудия и… продолжали свое дело. О грозном приговоре им никто не напоминал. Первая кампания, проведенная флибустьером-откупщиком Хокинсом, оказалась столь успешной, что на следующий год самые именитые судовладельцы наперебой предложили ему в пользование шесть готовых кораблей, а королева Елизавета I самолично отпустила из казны деньги на снаряжение адмиральского флагмана этой небольшой армады. Корабль был закуплен в Германии и звался «Иисус из Любека».

Палач, пригибаясь, вошел в каземат, настоящий каменный мешок, где царила почти кромешная тьма; в нос ему ударила жуткая вонь. Крики, ругань и стенания понеслись из железных клеток, стоявших вдоль всей стены, словно в курятнике. Палач со скрипом повернул в замке тяжелый ключ.

– Выходи. Давай пошевеливайся!

Пленник ни о чем не спрашивал. Он и рад был бы поторопиться покинуть тесную клетку, но обездвиженное уже много недель тело плохо повиновалось ему. Губернатор нарек свою темницу Чистилищем, а ряды клеток вдоль стен – Адом. В них нельзя было ни встать, ни вытянуться во весь рост. Эта разновидность пытки бередила садистское воображение немалого числа государей, принцев, господ и вождей во многих странах в различные эпохи.

– Сюда.

Заключенный, все еще не в силах распрямиться, потащился вперед, подталкиваемый палачом. В конце подземного коридора, делившего каземат пополам, была закрытая на ключ дверь. Палач отворил ее и запер за собой. Новый коридор, освещенный слабым светом оконца, и еще одна дверь. Палач снова отворил ее и запер за собой. Тюремный церемониал почти не изменился за минувшие столетия, эта жуткая традиция оказалась едва ли не самой стойкой.

Войдя в помещение за второй дверью, заключенный сразу же увидел машину, и из груди его вырвался стон.

Эта сцена с незначительными изменениями повторялась не раз и не два в течение 1650–1651 годов, и происходила она не в тюремном замке где-то в Европе, а на Тортуге, в Скальном форте. Тюрьма и клетки были построены по приказу губернатора Левассера – того самого, что изгнал англичан с Черепашьего острова в 1641 году. Первую метаморфозу, случившуюся со вчерашним флибустьером, можно объяснить лишь овладевшей им манией величия: он стал одеваться как в Версале, есть на золотом сервизе, а обращаться к нему отныне следовало чуть ли не падая на колени. Второй метаморфозой была жестокость.

Машина, один вид которой исторгал стоны и страшные вопли из груди пленников, была личным изобретением Левассера; она представляла собой систему подъемных блоков. Несчастному продевали голову, руки и ноги в деревянные захваты, после чего прицепляли блоки к конечностям и начинали их выворачивать. Те, кому доводилось остаться в живых, становились калеками на всю жизнь.

Левассер посылал в машину строптивцев. Чаще всего это были обыватели Черепахи, пытавшиеся увильнуть от уплаты налогов, – за два года бесчисленные поборы возросли до невозможности, как в современных государствах, – или же католики, пытавшиеся протестовать против изгнания с острова их священников и предания огню (по приказу губернатора) их церквей. Даже протестантский пастор Бас-Тера по имени Рошфор, возмутившийся подобными мерами, едва-едва избежал знакомства с машиной. Левассер велел посадить его на первое же судно и наказал никогда не появляться больше на Черепашьем острове.

Флибустьеры с Тортуги теперь плевались при одном упоминании имени мини-тирана, хотя в профессиональном отношении они не могли на него пожаловаться. Как и было заведено, губернатор клал себе в карман значительную часть привезенной добычи, но зато раздавал сколько угодно поручительств от имени французского короля. Тем не менее его деспотизм не мог прийтись по нраву пиратской вольнице, а описания клеток и машины, передававшиеся из уст в уста и обраставшие всякий раз новыми чудовищными подробностями, вызывали законное возмущение.

Летом 1652 года до испанских властей на Кубе дошли вести о том, что Левассер, превратившийся в невыносимого тирана, был убит двумя помощниками губернатора – Мартеном и Тибо, которые захватили власть на Черепахе. Немного времени спустя оба владетельных князька сдали без сопротивления свои полномочия новому губернатору господину Анри де Фонтенэ, назначенному в должность кавалером де Пуанси. Этот Фонтенэ был «французским идальго», потомком старинного дворянского рода и рыцарем Мальтийского ордена. Он долго воевал с турками, обретя в этих сражениях, как будет явствовать из дальнейшего, много полезных навыков.

В последующие месяцы испанскому губернатору на Кубе пришлось по нескольку часов в день читать ошеломительные депеши и выслушивать гонцов, которые с вытянутыми физиономиями излагали тягостные вести:

– Два галиона, вышедшие из Пуэрто-Бельо в Гавану, подверглись нападению французских пиратов и были разграблены… Октябрьский флот перехвачен на выходе из пролива Гайя-де-ла-Плата – три галиона захвачены, один подожжен… Город Ла-Вега на Эспаньоле разорен отрядом, высадившимся на мысе Исабела, на северном побережье острова. Другой отряд пиратов захватил все товары, доставленные на рынок в Барранкилью, возле Картахены… Еще один галион разграблен на пути между Картахеной и Пуэрто-Бельо; на обоих разбойничьих судах экипаж состоял из негров под командованием белых… Новое нападение на суше: ограблен Пуэрто-де-Грасиас…

Забрав бразды правления в свои руки, кавалер де Фонтенэ уверенно направлял удары французских флибустьеров. Этот потомок сиятельных аристократов стал кумиром оборванной пиратской братии. Из Мадрида, куда шли реляции о беспрерывных потерях, грозно отчитывали наместников. Куба пыталась оправдываться: «Мы вооружаем галионы до крайней возможности». Это была ложь. Будь на галионах меньше нелегальных грузов и платных пассажиров, они могли бы взять на борт больше орудий и солдат. Но привычка к жульничеству и обману уже вошла в плоть и кровь управителей испанских заморских владений, золото отравило их души. Мадрид запросил однажды, почему ничего не сделано для искоренения зла на месте – почему не уничтожены базы пиратов?

– Мы обдумываем это.

Действительно, на столе у губернатора Кубы лежал план Бас-Тера, куда заносили сведения, полученные от лазутчиков и бежавших пленных. Кавалер де Фонтенэ, словно угадывая намерения испанцев, еще больше укрепил Гору: рабы и вербованные построили два бастиона по обе стороны площадки Скального форта, где установили дополнительные батареи.

– Сие ни в коей мере не обескураживает нас, – доложил губернатор Кубы в Мадрид.

Окончательное решение он принял летом или осенью 1653 года.

Испанская эскадра была составлена из пяти крупных талионов и десятка галиотов – мелких, но очень крепких вертких суденышек. Выйдя из Гаваны, соединение обогнуло Кубу с северо-запада, а затем прошло мимо южного берега Ямайки и Эспаньолы, держась далеко от островов, дабы остаться незамеченным. Ночью флотилия втянулась в узкий пролив между Эспаньолой и Тортугой и ранним утром 10 января 1654 года подошла к Бас-Теру.

Прежде чем развернуться строем в виду вражеской гавани, эскадра разбилась надвое: четыре галиона и несколько галиотов двинулись прямо к порту, а остальные замерли на рейде. Загрохотали пушки Скального форта. Им ответили залпы испанских судов.

Огонь береговых батарей всегда более прицелен, а в описываемую эпоху разница была особенно чувствительной. Тем не менее, несмотря на сильный заградительный огонь, испанские корабли продолжали движение.

Плотные клубы черного дыма окутали Бас-Тер. Когда порывы ветра разгоняли его, испанцы могли видеть, как группы вооруженных людей спускались из форта к причалу, да и в самой гавани наблюдалось движение. Несколько флибустьерских судов отвалили от пирса, таща на буксире весельные шлюпки.

Испанские капитаны приняли меры, чтобы не дать пиратам пойти на абордаж. Однако, к своему удивлению, они узрели, что флибустьерские суда, не выходя из гавани… начали тонуть. Кавалер де Фонтенэ распорядился затопить их, чтобы не дать врагу подойти к берегу. Орудия форта изрыгали огонь. Казалось, предпринимать высадку десанта в таких условиях невозможно.

Но никто и не собирался этого делать: нападение на Бас-Тер в лоб было лишь отвлекающим маневром.

Пока грохотали пушки и все внимание было сосредоточено на гавани, оставшийся галион с несколькими галиотами тихонько исчезли с театра военных действий и приблизились к берегу в точке, отстоявшей примерно в одном лье к востоку от Бас-Тера. Берег там не был укреплен. С галиотов высадился штурмовой отряд с мулами, орудиями и ящиками с боеприпасами. Пушки и ящики были тотчас погружены на мулов, и отряд двинулся вглубь острова. Все было проделано так быстро и слаженно, что не оставалось никаких сомнений: операция была тщательнейшим образом подготовлена, а возможно, и отрепетирована.

В точности не известно, каким способом испанцам удалось втащить пушки на крутые склоны южного побережья. Узенькие осыпающиеся тропки не позволяли подниматься там даже по двое в ряд, и французы жили в уверенности, что нападения с тыла не последует. Тем не менее факт остается фактом: испанцы установили на вершине соседней гряды батарею из десяти орудий и открыли с тыла огонь по Скальному форту. Они рассчитывали, что внезапное и массированное нападение сломит сопротивление французов за несколько минут.

Но Фонтенэ громовым голосом приказал строить под огнем дополнительный бруствер. Пленные и рабы вряд ли могли считать удачей, что именно им досталась эта работа. Кстати, подобные сооружения и в современной войне возводят под орудийным огнем при бомбардировке с воздуха, так что участь саперов никогда не была завидной. В XVII веке бруствер клали из двух рядов бревен, а пространство между рядами, шириной около метра, заполняли землей. Техника эта была испытана к тому времени многократно, да и в сущности мало изменилась за последующие века. В период Первой мировой войны пехоте приходилось прятаться за куда менее солидными заграждениями, так что нас не должно удивлять, что защитникам форта на Горе удалось продержаться несколько дней.

Испанские корабли били в упор изо всех орудий. Порт и селение Бас-Тер всю светлую часть дня находились под разрушительным огнем. Чтобы спасти остатки судов, губернатор распорядился вывести их из гавани и поставить между полузатонувшими собратьями. Колонисты и негоцианты Черепахи без малейшего удовольствия лицезрели картину уничтожения своего имущества: ярким пламенем пылали их дома и набитые товаром склады. Вполне резонно предположить, что немалое число этих пацифистов страстно желало найти общий язык с испанцами.

Фонтенэ держал защитников форта в железной узде, проявляя личную отвагу. Когда ему сообщили, что на редут снизу явилась депутация жителей, которые хотят обратиться к нему, он поначалу решил, что горожане Бас-Тера пришли предложить свою помощь. Однако услышал он совсем другое:

– Мы полагаем, господин губернатор, что у нас нет иного выхода, кроме как капитулировать…

Глава депутации едва успел закончить фразу, как рухнул, сраженный пистолетным выстрелом в лицо. Остальные представители общественности бросились наутек.

К моменту нападения цейхгауз[51] на Горе был битком набит порохом и ядрами. Но в трюмах испанских судов суммарный боезапас был в пять-шесть раз больше. Испанский адмирал, приказавший вначале считать ядра и меры пороха, облегченно вздохнул, когда убедился, что огонь французских батарей начал стихать. А затем вражеские орудия замолчали. Немного погодя ему доложили, что губернатор Тортуги готов вести переговоры о сдаче.

Фонтенэ добился почетных условий: побежденные сохранили знамена и личное оружие, никаких пленных – губернатору было разрешено покинуть остров с тремя сотнями солдат и негров. Испанцы даже позволили ему остаться на острове столько времени, сколько потребуется для подъема затопленных кораблей.

Солнце нещадно слепило глаза, когда кавалер де Фонтенэ во главе своего войска маршировал к порту сквозь строй испанских солдат, выстроенных в два ряда с оружием на изготовку. Над Горой гордо развевался кастильский флаг. Большинство жителей Бас-Тера высыпали проводить своих прежних хозяев. Все проходило в полном молчании; лишь когда шлюпки отвалили от берега, кто-то в толпе крикнул:

– До скорого!

Весть о потере Тортуги дошла до Парижа весной 1654 года, не вызвав там никакого волнения. Францию все еще терзали раздоры Фронды, страна с любопытством приглядывалась к юному королю, которого только что венчали на царство в Реймсе. Единственными заинтересованными лицами были акционеры Компании островов Америки[52], горстка банкиров и негоциантов плюс несколько личностей из самых различных социальных слоев, объединенных лишь тем, что они побывали в свое время в Америке, а посему охотно искали общества друг друга. Среди них был и некто Жереми Дешан, обитатель перигорского имения Россе, младший отпрыск старинного дворянского рода. В этом качестве он не мог рассчитывать вступить во владение имением и жить на доходы с родовых земель. Поэтому в 1641 году он отправился в Вест-Индию и жил на Тортуге при печальной памяти губернаторства Левассера до 1651 или 1652 года. Чтобы быть совсем точным, Жереми не просто жил, а плавал на одном из флибустьерских судов, возможно, даже командовал им. Вернувшись во Францию с тугой мошной, он зажил тихо, – во всяком случае, на родине он не заставлял говорить о себе.

В 1654 году он узнал о потере Тортуги. Вскоре до него донеслись известия о неудачной попытке кавалера де Фонтенэ отбить остров (силы были слишком малы), после чего незадачливый губернатор возвратился во Францию, где спустя очень короткое время умер. Судя по всему, Жереми внимательно следил за всеми событиями в далеких краях. В ноябре 1656 года мы видим Жереми дю Россе в приемной государственного секретаря по вопросам коммерции, куда он явился с просьбой об аудиенции. Диалог, состоявшийся в кабинете секретаря, был предельно лапидарен:

– Кавалер де Фонтенэ скончался больше года назад, и его никто не заменил. Я покорнейше прошу назначить губернатором Тортуги меня.

– Но позвольте, месье, ведь остров не в наших руках.

– Знаю. Но я завладею им.

– Мы не имеем возможности ничем посодействовать вам.

– Мне ничего и не требуется.

– Тогда извольте.

Рескрипт о назначении господина дю Россе покоится в архивах, он датирован 26 ноября 1656 года. Известно и сколько времени новоиспеченный наместник короля в заморских владениях провел в Париже в тщетных попытках найти финансовую поддержку: два года. Это доказывает, что, во-первых, у младшего сына сохранилось кое-что на черный день, а во-вторых, что энтузиазм во Франции к освоению далекого края значительно поостыл. В конце концов дю Россе решил обойтись без помощи и ехать в одиночку. Он отправился из Парижа в Ла-Рошель.

Тогда это был самый крупный и самый оживленный французский порт на океане. Дю Россе повел в тавернах беседы со всякого рода искателями удачи. Человек он был, как все перигорцы, предприимчивый, а сверх того – умный и речистый, умеющий договориться с любым собеседником. В результате ему удалось склонить к отъезду человек тридцать молодцов, готовых следовать за ним хоть к чертям в пекло, и зафрахтовать судно, шедшее с грузом кож на Ямайку.

Жереми дю Россе был разговорчив, но он умел и молчать, когда требовалось, поэтому никто не узнал о демаршах, предпринятых им в Порт-Ройяле на Ямайке. Историки, однако, отыскали в британских архивах переписку между Лондоном и колониями, из коей явствует, что, когда корабль прибыл к месту назначения, французу удалось получить от губернатора Ямайки поручительство на вступление в должность губернатора Тортуги. Дю Россе, конечно же, ни словом не упомянул о том, что у него уже был подобный документ от короля Франции.

Учитывая моральные нормы XVII века, подобный образ действий не следует считать двуличием. Так, в ту же эпоху и в тех же местах кавалер де Пуанси, освобожденный декретом от своих губернаторских обязанностей на Сент-Кристофере, не пожелал считаться с королевской волей, а преспокойно отправил назад во Францию своего новоназначенного преемника и продолжал править островом как ни в чем не бывало. Добавим к этому, что, пока Тортуга находилась в руках испанцев, оба полученных Жереми дю Россе губернаторских поручительства стоили ровно столько, сколько бумага, на которой они были начертаны. Младший отпрыск перигорского рода тем не менее имел все основания считать, что в случае успеха – захвата Тортуги – остров станет его безраздельной вотчиной.

Покинув Порт-Ройял, он отправляется со своим тридцатисильным воинством на Марго, островок у западного побережья Эспаньолы – Санто-Доминго.

Дело в том, что рыцари удачи, вынужденные оставить Тортугу после нападения испанцев (1654), осели на западном побережье Санто-Доминго и на Марго, построив там несколько причалов и деревень; эти поселения образовали вкупе подобие независимой республики без верховной власти и писаного закона. Одну из гаваней они иронически назвали Пор-де-Пэ (Мирный порт), а всю вотчину – Кю-де-Сак (Тупик). Иными словами, конец авантюры.

Между тем их авантюра продолжалась. Множились лихие атаки на испанские галионы и пиратские вылазки малыми группами. Сплавлять добычу флибустьеры ездили на Сент-Кристофер или к англичанам на Ямайку.

Прибытие на Марго Жереми дю Россе с тридцатью сорвиголовами было встречено радостными кликами. В свою очередь профессионалы грабежа и виртуозы разбоя из Европы с большой готовностью и легким сердцем примкнули к флибустьерской республике Кю-де-Сак: вольный промысел всегда мыслился ими как наиболее достойное занятие для свободного человека.

Жереми не откладывая в долгий ящик принялся за психологическую обработку пиратской общины. Вот, говорил он, показывая на выступающий на горизонте горбатый силуэт Тортуги, колыбель флибустьерства. Честь корпорации и виды на будущее властно диктуют нам: необходимо отвоевать этот остров, начало всех начал, отправную точку дальнейших грандиозных походов. Да, за этим подвигом последуют новые набеги, которые всех их осыплют золотом. Он, месье дю Россе, уже познал в полной мере эту радость и хочет познать ее вновь. «Наша судьба связана с Тортугой!»

Магия слова, покорившая тридцать кабацких завсегдатаев в Ла-Рошели, понемногу взяла за душу пятьсот или шестьсот местных флибустьеров. Жереми сумел зажечь их напоминанием о славном прошлом, рассказами о легендарных подвигах, которым эти головорезы внимали, открыв от напряжения рты и проникаясь восхищением к самим себе. Неужели мы были когда-то могучими богатырями? Право слово, эпопея «береговых братьев» не должна завершиться в Тупике. Тортуга вновь станет нашей!

Проповедники Крестовых походов лишь ратовали за поход в Святую землю. Жереми дю Россе действовал иначе: ведя активную пропаганду, он в то же время обдумывал тактику борьбы и изыскивал средства для ее осуществления. Ему было ясно, что застать испанцев врасплох можно, лишь действуя абсолютно оригинальным образом, идя непроторенной стезей.

Нападение на Тортугу произошло в декабре 1659 года при спокойной погоде; был полный штиль, а луна вступила в первую четверть. Все эти обстоятельства были учтены Жереми, когда он назначал день и час выступления.

Тот день казался обвыкшим на Тортуге испанцам обычным, ничем не примечательным. Солнце торжественно садилось в море, «казавшееся раскаленным металлом». Сторожевые Скального форта доложили дежурному офицеру: «Никаких происшествий». Патрули, произведя обход, возвратились в казармы на Горе. Еще чуть-чуть, и стало совсем темно. Шестьсот человек под началом Жереми дю Россе уже были на острове.

«Не раздалось ни единого орудийного выстрела, лишь несколько ружейных хлопков», – сообщил впоследствии предводитель. Военная хитрость дала блестящий результат. Посадив по четыре человека в пирогу, дю Россе выпустил в море сто пятьдесят легких скорлупок. Рассредоточенная армада, никем не замеченная, обогнула Тортугу и подошла не к южному побережью, находившемуся под усиленным присмотром, а к скалистому обрывистому северному берегу. Эта часть острова считалась недоступной – она и в самом деле была недоступна для крупных судов. Но не для крохотных пирог, хотя несколько лодок было выброшено прибоем на скалы. Люди, с грехом пополам цепляясь за выступы, просидели целый день по шею в воде, дожидаясь темноты.

Ночью, едва выглянула луна, они начали карабкаться наверх. Жереми предусмотрел, что эта часть пути будет долгой и трудной, однако луна еще будет светить, когда его люди доберутся до вершины берегового откоса. Расчет оказался верен. Флибустьеры, жадно ловя ртом воздух, собрались на круче; перед ними в белесом отсвете маячила темная масса Скального форта, а в прогалине между деревьями на полпути к форту легко угадывалась орудийная площадка – та самая, откуда за шесть лет до этого испанской батарее удалось заставить замолчать флибустьерский форт, а самих флибустьеров сдаться.

Но времени предаваться грезам и воспоминаниям не было, надо было воспользоваться лунным светом для важных действий.

Часть войска, наиболее многочисленная, спустилась с откоса и, обогнув форт, растворилась в долине. Другая приблизилась на двадцать шагов к батарее. Ни шороха, ни звука. Луна зашла. Потянулись долгие часы ожидания. Отряду, застывшему перед батареей, был дан приказ захватить ее, едва только начнет светать.

Часовые увидали флибустьеров первыми. Они успели сделать несколько выстрелов; расчеты, выскочив по тревоге, бросились к орудиям, но так и остались стоять с поднятыми руками: нападающие держали их под прицелом мушкетов.

На бастионе Скального форта услыхали выстрелы, и офицеры подняли гарнизон в ружье. Не успели еще солдаты выбежать из казарм, как первые ядра, посланные с захваченной батареи, обрушились на Гору. Часть испанского гарнизона спустилась в долину, чтобы отразить вторжение. И тут основная часть флибустьерского отряда под командованием Жереми дю Россе встретила их залпом в упор из засады. Залп скосил сорок кастильцев. Оказаться меж двух огней – ситуация незавидная, особенно на войне. Захваченные врасплох испанцы заметались во все стороны и полчаса спустя капитулировали.

Месье дю Россе, имея в кармане поручительство от двух государей, без колебаний решил объявить третий суверенитет – свой собственный. Французский флаг сменил кастильский штандарт на флагштоке Скального форта, но младший отпрыск перигорского рода объявил жителям Тортуги, что они обязаны присягнуть на верность лично ему.

Почему бы и нет? – подумали обыватели Черепахи, нисколько не удивившись.

За шесть лет испанской оккупации они привыкли иметь дело с чиновниками Королевской торговой палаты, скупавшими урожай их плантаций по более или менее справедливым ценам. Возвращение губернатора-француза их не обеспокоило, чего нельзя было сказать о шумных флибустьерах. Лишь содержатели портовых таверн были обрадованы появлением физиономий знакомых забулдыг, их вернейших клиентов.

Жереми дю Россе быстро понял, что его положение не столь прочно, как казалось поначалу. С одной стороны, не могло быть и речи об отсылке назад флибустьеров, возбужденных до крайности лихим покорением острова; с другой стороны, надо было как-то рассеять растущее беспокойство жителей. Править людьми – нелегкое дело. А на Тортуге особенно. Франция только что подписала с Испанией Пиренейский мир[53], тем самым дезавуировав поручительство короля. Отныне флибустьерское занятие превращалось в простое пиратство.

После долгого размышления Жереми дю Россе решил избрать компромисс: разрешить флибустьерам вольный промысел, поставив его под строгий контроль, то есть позволять им редкие вылазки и одновременно побуждать пиратов к занятию сельским хозяйством. Подобные намерения, как и следует, вызывали буйный смех у молодцов, которых он еще вчера призывал победить либо сложить голову на поле брани.

Нелегкое губернаторство Жереми продлилось три года, после чего он заболел. «Климат островов подорвал его здоровье». Пустячная отговорка! К тому же последующие события докажут, что означенный субъект прекрасно переносил здешний климат, да и кому вообще может повредить райская погода? Перигорца угнетало другое – сложившийся моральный климат, неразрешимая альтернатива: обуржуазить ли Тортугу или поощрять флибустьерство? Все позволяет предположить, что у Жереми дю Россе развилось классическое заболевание ответственного руководителя – язва желудка. В октябре 1662 года, временно передав полномочия своему племяннику Фредерику Дешану де ла Пласу, приехавшему под его крыло на Тортугу, он отправился в Европу, в Лондон.

Дю Россе, должно быть, не раз с горечью вспоминал те два года, что он провел в Париже в тщетных попытках найти поддержку своим замыслам покорения Тортуги.

– На сей раз я поеду в Лондон.

Лондон, насчитывавший в 1662 году пятьсот тысяч жителей, был крупнейшим городом мира, важнейшим банковским центром, местом, где можно было купить и продать что угодно, в том числе и остров. Именно об этом думал Жереми, в голове которого созрел план пустить Тортугу с молотка. Деньги, разумеется, он собирался забрать себе, поскольку покорял он Тортугу на свои собственные средства и с той поры никто во Франции не поинтересовался судьбой острова.

И все же щепетильность, побудившая его после сдачи испанцев поднять на Тортуге французский королевский флаг, заставила его и в Лондоне первым делом нанести визит в посольство Франции. Он просит аудиенции у посла и принят им. Жереми не знал лабиринтов чиновной администрации.

– Как вы сказали, месье, – Тортуга?

Жереми объясняет, рассказывает об истории острова: французское владение, экспедиция испанцев, новое покорение – им лично. Посол, граф д’Эстрад, вежливо слушает, ничего не отвечая. В конце он просит гостя прийти еще раз. Когда тот является вторично, его принимает уже один из секретарей.

– Как вы сказали, месье, – Тортуга?

Жереми дю Россе вновь начинает долгие объяснения, но ему дают понять, что по всем вопросам, касающимся Вест-Индии, из Парижа получены строгие инструкции: «Никаких действий, которые могут вызвать недовольство Испании».

– Кстати, – добавляет секретарь, – Французская Вест-Индская компания имеет свою контору в Лондоне. Вы можете повидать их агентов.

Жереми вздыхает с облегчением. Наконец-то перед ним люди, знающие, что такое Тортуга. Конторские служащие компании внимательнейшим образом выслушивают его рассказ об острове и его нынешнем состоянии. Их нисколько не удивляет, что сеньор дю Россе намеревается продать свое владение. А когда он осведомляется, какую они могут предложить цену, агенты, посовещавшись, произносят цифру:

– Десять тысяч.

– Английских фунтов?

– Нет, французских ливров.

Иными словами, четыреста английских фунтов. Предложение настолько смехотворно, что Россе даже не обсуждает его. На следующее утро он является на прием к британскому министру торговли. Он преисполнен надежд, уверен в себе, ибо стоило ему назвать себя и место, откуда он прибыл, как его тотчас препровождают в кабинет. В сравнении с конторой Вест-Индской компании и даже приемной французского посольства кабинет британского министра производит грандиозное впечатление. Вновь – уже в который раз – Жереми рассказывает о Тортуге, его выслушивают. Англичанин, как и служащие Французской Вест-Индской компании, прекрасно понимает, к чему он клонит.

– Вы правы, остров Тортуга – весьма привлекательная и процветающая колония.

Жереми называет цифры, англичанин делает кое-какие пометы.

– Я готов уступить Тортугу за шесть тысяч английских фунтов.

– Мы не представляем себе в точности, какую пользу сможем извлечь из этого острова, – роняет министр.

Жереми дю Россе ошарашен. «Мы не представляем себе в точности…» Англичане! Англичане, у которых вся политика в Карибском бассейне заключена в обеспечении надежных баз, в создании своего рода паутинной сети, где должны запутываться, как жирные мухи, испанские галионы.

– Цена представляется вам чрезмерной, господин министр?

Жереми прекрасно знает, что нет. Шесть тысяч английских фунтов – это крупная сумма для него, но это пустяк для британского казначейства.

– Суть не в цене.

Министр встает, аудиенция закончена. Жереми удаляется по-прежнему в полном недоумении. Что происходит? Он не мог, конечно, знать, что ступил на поле, усеянное коварными дипломатическими ловушками. Это он осознал лишь тремя неделями позже в Париже, буквально на пороге кабинета французского министра иностранных дел, к которому явился в отчаянии от безнадежности найти покупателя на Тортугу.

– Ваше появление как нельзя более кстати, месье дю Россе, – сказал министр. – Вы пытались продать Черепаший остров английскому правительству, что есть акт измены. Весьма сожалею, но моя обязанность – препроводить вас в Бастилию.

Молва той эпохи не слишком хватала через край, утверждая, что заточение в Бастилию (или «бастиление», как говорили тогда) следовало рассматривать как путь в высшее общество, учитывая происхождение и фамилии обитателей огромной тюрьмы-крепости. Там было сорок два номера люкс, сказали бы мы, пользуясь нынешней гостиничной терминологией, и жили в них исключительно титулованные особы. С собственной мебелью (если они изъявляли желание) и собственными слугами. Завтраки, обеды и ужины заказывались в изысканных ресторациях, откуда блюда доставляли прямо в камеру. Словом, заточение в Бастилию не имело ничего общего с пребыванием в современных тюремных заведениях, за исключением самого главного и всегда самого тяжкого – лишения свободы. При этом «обастиленные» никогда не знали, сколько времени они проведут в золотой клетке.

Исключая особые случаи, они имели возможность общаться с внешним миром, принимать визитеров. Жереми дю Россе провел в Бастилии около двух лет, последние месяцы – почти исключительно в деловых переговорах о… продаже Тортуги.

Агенты Французской Вест-Индской компании, которые, по всей видимости, и состряпали на него донос, усугубленный аудиенцией у британского министра, просто выжидали, пока клиент «созреет». Они не воспользовались бесправным положением узника и добились его освобождения, едва он принял их последнее предложение: пятнадцать тысяч французских ливров плюс вознаграждение в размере ста пистолей его племяннику, временно исполнявшему на острове губернаторские обязанности в ожидании назначения нового главы колонии.

Пятнадцать тысяч ливров были смехотворной ценой за Черепаший остров, но фантастической суммой для вчерашнего узника, только что покинувшего тюремный чертог. Несколько недель кутежей и безумств, в течение которых месье дю Россе промотал эти деньги, не занесены ни в какие исторические анналы; лишь добрая дюжина записных гуляк и красавиц французской столицы сохранила до конца своих дней нежные воспоминания об этом времени. Облегчив таким способом кошелек, Жереми объявил, что два года Бастилии окончательно восстановили его здоровье и он возвращается в тропики. Свои дни он мирно закончил на далеком острове.

В последние месяцы 1665 года в тавернах Тортуги участились ссоры и драки; обычно это случалось во время загулов после возвращений рыцарей удачи из походов. В целом в воздухе колонии чувствовалось грозовое напряжение, какое появляется в земной атмосфере после образования пятен на солнце.

Все начиналось с кем-то брошенного намека, встреченного буйным смехом, за которым следовали шутки неописуемой скабрезности. Задетый флибустьер отвечал в том же духе и на том же наречии. Напряжение нарастало и в какой-то момент с грохотом прорывалось наружу, как вода из лопнувшей трубы, затопляя все вокруг. Вспыхнувшая ссора переходила в драку, причем первопричина ее тут же забывалась, а свирепость нарастала, по мере того как в потасовку включались все новые участники.

Грозовая атмосфера была вызвана тем, что долгожданный корабль никак не отходил от Ла-Рошели. А на этом корабле должны были приплыть женщины.

– Он придет, – клятвенно обещал месье д’Ожерон.

Бертран д’Ожерон, отпрыск анжуйского рода де ла Буэр (еще один младший сын благородного семейства), только что приступил к губернаторским обязанностям на Черепахе. На сей раз он представлял здесь не короля Франции, а правление Вест-Индской компании.

Как и Жереми дю Россе, Бертран д’Ожерон причастился к флибустьерскому промыслу, прежде чем начать официальную карьеру. Потерпев крушение у восточного побережья Санто-Доминго и попав вместе с еще несколькими спасшимися в плен к испанцам, он был поставлен ими на фортификационные работы. Когда они были закончены, начальник строительства, во избежание возможной утечки военных секретов, распорядился перебить всех работавших. Нескольким в суматохе резни удалось скрыться. Среди них был и Бертран д’Ожерон, сумевший в конце концов добраться до Тортуги.

– Это – свой, – говорили о нем флибустьеры. – Из «береговых братьев».

Без всякого сомнения, Бертран д’Ожерон способствовал оживлению флибустьерских набегов еще до 1667 года, когда между Францией и Испанией вновь вспыхнула война. Одновременно он поставил себе целью привязать население колонии к земле.

– Я доставлю вам из Франции надежные цепи!

Этими цепями по его замыслу должны были стать женщины, для перевозки которых он зафрахтовал целое судно. Посланный им в Европу доверенный помощник возвратился с твердыми заверениями:

– Они прибудут через месяц-другой.

За это время служащие компании собирались найти и отобрать самых достойных кандидаток.

Дамы согласились на переезд на двух условиях: бесплатное путешествие и гарантированный кров по прибытии. Они знали, что им суждено стать супругами флибустьеров и колонистов. Мужчины, с нетерпением ожидавшие их прибытия на Черепаху, не рассчитывали увидеть застенчивых, невинных особ: сами они тоже не были мальчиками из церковного хора. Полицейский отчет, касавшийся ста пятидесяти женщин из первой партии иммигранток, не оставлял никаких сомнений насчет их общественного положения: дамы были представительницами самой древнейшей профессии, а некоторые отбывали срок за кражу.

Описание данного переезда через океан нигде не встречается, мы ничего не знаем об условиях жизни на борту. О них можно лишь догадываться, основываясь на других источниках – скажем, на рассказах о том, как происходила несколько позже доставка в Австралию жен отбывшим наказание каторжникам. Капитан, безусловно, пытался поддерживать на борту железную дисциплину, но путь был долгий, теснота – невыносимой. Приставания экипажа к женщинам не прекращались ни на минуту; поблажки, оказываемые одной, мгновенно вызывали взрыв ярости у остальных, а против натиска береговых фурий матросы были бессильны. Можно не сомневаться, что капитан мечтал об экипаже, состоявшем целиком из женщин. И с каким облегчением он вздохнул, когда на горизонте показались Наветренные острова, за которыми начиналось Карибское море.

Пассажирки, как утверждали отдельные очевидцы, были преисполнены огромного любопытства и надежд. Изменить свою жизнь, вновь стать почтенной дамой – какая, даже погрязшая во всех смертных грехах, душа не мечтает об этом?! И вот им подвернулся случай, хотя и сопряженный с риском. То, что они ухватились за него, доказывает, что эти особы не были уж столь плохи, – да и кто на свете бывает слишком плох?

Мы уже имели случай упомянуть, что с моря Тортуга являла собой дивное зрелище. Она похожа на Ямайку, только меньше размерами. Изумрудный берег вставал из окаймленного пеной бирюзового моря. При виде такой красы многие из прибывших завизжали от восторга. Немного позже вид селения Бас-Тер, затерянного на краю света и весьма непрезентабельного на взгляд людей, покинувших Францию, несколько охладил восторги; не у одной сжалось сердце от мысли, что здесь придется провести всю жизнь. Но эти дамы немало повидали на своем веку, и им было ведомо, что жизненные обстоятельства нельзя мерить поверхностными впечатлениями.

Судно, подтянув паруса, медленно вошло в маленький порт. Не успело оно еще бросить якорь, как его окружил рой суденышек – шлюпки, лодочки и даже пироги. Скорлупки были битком набиты мужчинами. В подавляющем большинстве они были одеты в тряпье или полуголы, лишь головы повязаны платком или увенчаны шляпой с причудливо обрезанными полями.

Все смотрели на женщин, тесной толпой сбившихся на палубе. Они смотрели на них, не произнося ни слова. Большинство ждало этого момента с волчьей алчностью. Нетерпение было причиной жестокой грызни. Многие клялись, что, когда корабль с женщинами войдет в порт, они не смогут сдержать себя и кинутся на абордаж – настолько жгла их мысль, что за добыча достанется им на сей раз. Но вот корабль пришел, а они молчали. Да, они безмолвно стояли в лодках, застыв словно статуи.

А женщины, едва взглянув на этих мужчин, сразу поняли, что им ничего не грозит. Более того, в целом флибустьеры выглядели даже пристойнее, чем те молодчики, с которыми им приходилось сталкиваться в прошлой бурной жизни. Им не было страшно от сотен уставленных на них глаз, – напротив, подобная встреча делала им честь. Они были женщинами, прибывшими в мир, живший дотоле без женщин; каждой из них суждено было стать Евой для какого-нибудь Адама. И они начали высматривать в лодках своих будущих суженых, переговариваться, хихикать, восклицать.

Тогда и мужчины, осмелев, принялись окликать их. Нет-нет, это вовсе не были скабрезности из портового лексикона. Они осведомлялись, как прошло путешествие и довольны ли дамы, что прибыли наконец на Тортугу. Как они находят Бас-Тер? Те отвечали со смешком. С борта посыпались шуточки, тон оживлялся с каждой секундой. Но в этот момент к кораблю подошло с полдюжины баркасов, в которых сидели шестьдесят солдат гарнизона, отряженных обеспечить порядок во время высадки. Губернатор д’Ожерон тщательно подготовил процедуру прибытия.

Дам препроводили в дома на окраине селения, реквизированные специально для этой цели. Господин д’Ожерон самолично прибыл поздравить их с благополучным концом путешествия. Он сказал, что они могут отдохнуть два дня, после чего им предложат кров и супругов. Пока же лучше не покидать отведенных покоев. Если им что-либо потребуется, все будет незамедлительно доставлено. Господин д’Ожерон был само добросердечие, он обращался к женщинам с такой приветливостью, что разом покорил их. А в сравнении с мрачным корабельным трюмом местные домишки выглядели просто дворцами.

В назначенный день их собрали на широкой площади в центре селения. Обычно там колонисты покупали на аукционе негров-рабов и вербованных для работы на плантациях. Увидев стоявших вокруг площади мужчин, встречавших их в порту, женщины сразу поняли, что их ожидает. Кое-кто зароптал. Но, как гласит пословица, «коли вино на столе, его надо пить». Кстати, все прошло очень быстро и без каких-либо обид для заинтересованных сторон.

Женщины были товаром – многим, кстати, и не доводилось никогда выступать в иной роли, – за который сейчас платили золотом. Командир гарнизона по очереди выводил дам в центр площади, беря каждую за руку, словно приглашая ее к менуэту. Едва оказавшись на виду, дама тотчас становилась предметом аукциона, причем столь мгновенного и лестного, что первые «партии» не могли поверить своим ушам. Цену не надо даже было назначать: желающие сами выкрикивали цифру – поначалу огромную, ибо тут играло роль желание не только получить жену, но и показать себя (типичное поведение флибустьера). Именно они, а не колонисты набивали цену. Предыдущие недели выдались удачными для рыцарей вольного промысла, многие не успели еще спустить в кабаке добычу от охоты на галионы, а кое-кто приберег деньги в ожидании объявленного прибытия женщин.

Некоторых дам никак нельзя было считать юными и красивыми, однако – и сей факт был зафиксирован всеми современниками – каждая, даже самая непривлекательная, нашла себе партнера, уплатившего за нее немалую сумму. Рассчитавшись на месте, покупатель уводил свое приобретение домой. Толпа молча расступалась, глядя на удалявшуюся пару. Все молчали, ибо знали, что новоиспеченные мужья не потерпели бы и малейшей насмешки.

Кстати, каждый союз закреплялся законной записью в регистрационной книге колонии. Что касается церковного обряда, то некоторые пары затем венчались, а некоторые нет. Флибустьеров нельзя было назвать полными безбожниками: католики и гугеноты сообща молились перед выходом в море на промысел, при этом католики исповедовались и причащались, но церковный брак не представлял для этих людей той значимости, какую он приобрел в дальнейшем в Европе.

Покупка жен – факт вовсе не исключительный в истории человеческих обществ. Исключение составляло скорее качество новых супругов, их прошлое. Так вот, все без исключения историки эпохи свидетельствуют, что в подавляющем большинстве эти браки оказались удачными, по крайней мере долговечными. Жены проявили себя верными подругами (это, кстати, было спокойнее и безопаснее для них), рожали детей и воспитывали их в послушании.

Губернатор Тортуги заплатил из собранных на аукционе денег за переезд иммигранток, после чего у него еще осталась круглая сумма. Операция оказалась столь рентабельной, что короткое время спустя Вест-Индская компания[54] осуществила ее уже самостоятельно.

На Черепаший остров прибыло несколько подобных партий, а затем женщины стали приезжать за собственный счет. Они уже не продавались на супружеском аукционе. Это были предприимчивые особы, прослышавшие о том, что женщинам на Тортуге живется вольготно, их там не обижают, а недостаток представительниц прекрасного пола они смогут обратить к своей выгоде.

Подобный контингент появлялся из Европы и с других, уже колонизованных островов; среди них были и индианки, и метиски. Но история сохранила нам рассказ лишь о прибытии первых жен флибустьерского гнезда; купленные на аукционе за наличные, они сумели стать образцовыми супругами, и с той поры в их адрес никто не мог сказать дурного слова.

Если учесть их происхождение и среду, в которую они попали, то эти женщины вели себя под стать мужьям. Некая бретонка Анна по прозвищу Божья Воля, нареченная так потому, что она постоянно повторяла эти редкие среди пиратов слова, была замужем за флибустьером Пьером Длинным. Пока ее муж бороздил море в погоне за испанцами, она кормила семейство охотой на кабанов и диких быков. Овдовев – случай весьма частый среди флибустьерских жен, – она тут же получила множество предложений руки и сердца, поскольку дефицит жен на Тортуге не снижался. Но она отвергла всех претендентов, решив воспитывать детей одна.

Ее ближайшим соседом был «береговой брат», пользовавшийся репутацией отчаянного головореза, некто по имени Де Граф. Однажды этот человек в пустячном споре позволил себе высказаться весьма неучтиво по адресу Анны. Когда ей донесли об этом, она явилась к соседу в дом с пистолетом в руке:

– Де Граф, выходи. Будем драться на дуэли.

Она была прекрасна в гневе. Де Граф, отодвинув наставленный на него ствол, обнял ее. Сыграли свадьбу, они зажили вместе и народили детей, достойных родителей.

Их старшей дочери стал навязываться в мужья парень, который ей не нравился. Она ему отказала. Тот продолжал настаивать, она опять отказала. Но парень не унимался. Тогда, как и ее мать двадцать лет назад, она явилась к нему с пистолетом:

– Вы меня оскорбили. Будем драться.

Парень отказался от дуэли и от надежд на женитьбу. Как бы там ни было, появление на Тортуге женщин знаменует решительный поворот в истории острова, а именно начало того процесса, который принято именовать цивилизацией. Местные нравы утихомирились, стало гораздо меньше ссор и драк, меньше стало и убийств. Женщины внесли некоторый комфорт в островной быт, увеличился торговый обмен с Европой, откуда стала поступать мебель и кухонная утварь, а назад – табак и другая сельскохозяйственная продукция. И конечно же, добыча вольного промысла, ибо флибустьерство продолжало процветать. Бертран д’Ожерон, в целях стабилизации населения, потребовал, чтобы каждый коммерсант, ведущий торговлю на его острове, заимел бы там жилье; он обязал колонистов завести скот и домашнюю птицу. Коровы, свиньи, овцы, индейские куры и куры обыкновенные – вся живность подробнейшим образом перечислялась в его распоряжениях.

Справедливости ради следует сказать, что флибустьеры, хотя и оцивилизованные немного своими супругами, у кого они были, составляли особую касту и нарекания жен – тех, которые осмеливались высказываться по данному поводу, – не могли их удержать от кутежа по возвращении из похода, где они рисковали головой. Возможно, правда, они проматывали и проигрывали теперь в карты меньшие суммы, чем раньше, – все до нитки уже не спускал никто, – но им требовалась подобная разрядка (или, если хотите, встряска) после напряжения, сопутствующего их профессии. Поэтому обыватели Черепашьего острова смиренно слушали дикие выкрики, всю ночь доносившиеся из таверн и злачных заведений в порту, принимая их как неизбежность.

Факел и клинок

Устойчивый ост держится почти весь год в Наветренном проливе – морском рукаве шириной восемьдесят километров между Кубой и Санто-Доминго. Море здесь всегда беспокойно, ходит крутая волна, а поперечные течения добавляют трудностей капитану судна, вошедшего в пролив.

Однажды декабрьским утром 1665 года там скрестились пути двух судов; они двигались навстречу друг другу примерно в десятке кабельтовых. Один был тяжелый испанский галион, шедший с востока и направлявшийся, по всей видимости, в Сантьяго-де-Куба, другой – простая парусная посудина, с трудом шедшая против ветра курсом вест.

Люди, плывшие на этой посудине, внимательно наблюдали за галионом. Особенно сидевший на руле человек с осунувшимся лицом, заросшим густой бородой. Хотя парус был поставлен, шестеро гребцов, все негры, налегали на весла. Их черные лица были серыми от изнурения.

Галион ходко шел по ветру, и его капитан не удосужился изменить курс, чтобы остановить посудину. В дальнейшем он горько сожалел об этом, ибо в то утро он мог без труда поймать злейшего врага испанцев в Карибском море.

Полицейская карточка в досье этого человека могла бы выглядеть следующим образом: Но, Жан-Франсуа, по прозвищу Олоне, родился в 1630 году во Франции в местечке Сабль д’Олон, провинция Пуату. Глаза – голубые, волосы – каштановые, рост – средний, особых примет нет. Завербовался в возрасте двадцати лет в Ла-Рошели на три года в Вест-Индию. Точное местонахождение и характер работы в означенный период не установлены. Затем буканьер на Санто-Доминго, где неоднократно участвует в стычках с лансеро (испанскими кавалеристами). В 1665 году перебирается на Тортугу, выходит на морской промысел, где зарекомендовал себя положительно. В 1662 году получает от губернатора Жереми Дешана дю Россе жалованную грамоту и судно. Неоднократно возвращается на Черепаху с богатой добычей, но затем вынужден поставить свой истрепанный корабль на прикол. В 1664 году получает еще одно судно – от временно исполняющего обязанности губернатора Дешана де ла Пласа. В августе того же года выходит на этом судне в море. В последний раз был замечен три недели спустя в двухстах пятидесяти морских лье к западу от Тортуги при входе в Юкатанский пролив, где шел курсом вест. С тех пор от него не поступало никаких вестей.

Через сутки после встречи с испанским галионом в Наветренном проливе Жан-Франсуа Но со своим негритянским экипажем прибыл в Бас-Тер и поведал о пережитом приключении.

Его корабль потерпел крушение у побережья полуострова Юкатан. Уцелевшие моряки, едва добравшись до суши, были взяты в плен испанскими лансеро, которые повели их в соседний город Кампече.

– По дороге нам удалось напасть врасплох на стражу, нескольких убить, забрать у них оружие и вступить в жестокий бой с остальными. Все мои люди были перебиты. Я был ранен, однако притворился мертвым, и лансеро ушли, бросив нас в лесу. Немного погодя я встал, разделся, взял одежду одного из убитых испанцев и побрел к Кампече. Люди в городе плясали у костров, празднуя нашу гибель, и я пел и плясал с ними. В Кампече я пробыл несколько дней, пока не уговорил этих негров, бывших в рабстве у владельца рыбачьего баркаса, украсть хозяйскую лодку. Они раздобыли провизию, и ночью мы покинули Кампече.

Тысяча двести морских миль отделяют Кампече от Тортуги. Вначале предстояло обогнуть Юкатанский полуостров, затем пересечь одноименный пролив шириной двести километров, суметь попасть в Наветренный пролив и одолеть его коварные течения. Даже сегодня рыбаки, плавающие на сейнерах-тунцеловах с мощными двигателями, предпочитают избегать этого места. Но капитану Олоне на крохотной посудине с единственным парусом удалось пройти не только его, но и тысячу двести километров вдоль кишащего испанцами побережья Кубы.

Люди, внимавшие рассказу Олоне в таверне Бас-Тера, где он подкреплялся за столом вместе со своим чернокожим экипажем, обратили внимание, что на капитане все еще были лохмотья испанского мундира – доказательство истинности хотя бы части его рассказа.

– Вы свободны, как я обещал вам, – сказал Олоне беглецам-неграм.

На Тортуге к этому времени стали появляться бывшие рабы, освобожденные флибустьерами либо заплатившие за себя выкуп после участия в удачных пиратских набегах.

Но вернемся к Олоне. Несмотря на совершенный им беспримерный морской переход и прочие подвиги, репутация Жан-Франсуа Но как капитана в глазах властей Черепашьего острова была подорвана: два корабля за два года – это уж слишком! Олоне не стал проклинать судьбу (от него вообще никто никогда не слышал жалоб). Он понимал, что придется вновь начинать с нуля, как после прибытия из Европы в Вест-Индию на поиски счастья. Несколько верных приятелей раздобыли баркас попрочнее. Кстати, среди рядовых флибустьеров мнения об Олоне разделились. Часть бывших соратников после двух крушений кряду засомневалась в его навигационном умении, другие с восхищением пересказывали его фантастическое плавание на лодке через море. Олоне удалось найти два десятка сподвижников и даже судового хирурга. Присутствие последнего придавало предприятию особую солидность. Жан-Франсуа поднял парус и вышел в море, где незамедлительно захватил испанскую барку. А два судна лучше одного.

«Добывать испанца» было классическим официальным выражением, но смысл оно обретало лишь на несколько часов – когда удавалось засечь в море этого «испанца». Остальное время приходилось крейсировать, то есть болтаться в море, затянув потуже пояс и получая строго по норме даже воду. Жизнь на пиратских суденышках была далека от описаний романтических авторов. Конечно, на кубинском берегу хватало и колодцев, и дичи, но капитаны-флибустьеры старались как можно реже приставать туда. Ведь берег только издали кажется пустынным. Вы ничего не видите, зато за вами следит всевидящее око, и когда вы снова выходите в море, оно оказывается еще более пустынным, чем раньше.

И все же своего первого «клиента» Олоне встретил в устье реки, куда направился за пресной водой. Вначале он заметил у реки индейцев – добрый знак, говорящий, что врага поблизости нет. От них же Олоне узнал, что скоро ожидается прибытие большого испанского фрегата. Откуда индейцы могли это знать – неведомо. И правда ли, как они утверждают, что фрегат имеет команду в девяносто человек при десяти орудиях? Неважно. Олоне решил устроить засаду.

Отведя обе барки за мыс, флибустьеры стали наблюдать за устьем. Действительно, по прошествии нескольких часов появился фрегат. Медленно и величаво он вошел в реку и бросил якорь. Устье было совсем узким, деревья едва не смыкались кронами над водой, и фрегат оказался как бы под зеленым сводом, закрывавшим обзор. Дождавшись темноты, флибустьеры бесшумно выгрузились на берег.

Скупые строки Эксмелина о разыгравшемся на рассвете сражении не дают полной картины. Флибустьеры, спрятавшись за деревьями и в густой растительности, а возможно, и в вытащенных на берег шлюпках, взяли фрегат под прицельный огонь разом со всех сторон – таким же способом действовали японцы против американских канонерок в джунглях Гвадалканала во время Второй мировой войны. Испанцы ответили мушкетным огнем вслепую по кустам, хотя им следовало тут же сняться с якоря и выйти в море, где фрегат был бы неуязвим. Когда же они наконец начали выбирать якорь, потери в живой силе были столь велики, что оставшийся экипаж был деморализован и не смог оказать сопротивление флибустьерам, бросившимся на абордаж с двух подошедших барок.

– Пусть не надеются, что я забыл, как их лансеро перебили моих людей возле Кампече, – сказал Олоне. – Прикончить всех раненых и бросить их за борт! Остальных – в трюм.

Один из испанских рабов упал на колени:

– Господин капитан, не убивайте меня, я скажу всю правду!

– Какую?

– То, что мне было приказано совершить. Пощадите!

– Говори и останешься жить. Выкладывай!

Человек сказал, что был взят на фрегат в качестве палача, ибо испанцы намеревались казнить всех без исключения попавших в плен флибустьеров-французов; он должен был их вешать. Губернатор Гаваны принял такое решение, дабы повергнуть в страх пиратов Черепашьего острова, чинивших разбой в его владениях.

– Что ж, прекрасно, – сказал Олоне, вытаскивая из ножен саблю. – Выводите пленных на палубу. По одному.

Узников стали по одному выталкивать снизу, и едва голова несчастного показывалась из люка, предводитель пиратов ударом сабли сносил ее с плеч. Один очевидец утверждал, что после каждого удара Олоне слизывал кровь с клинка, комментируя разницу во вкусе. Оставляю эту деталь на его совести.

С этого дня за Олоне закрепилась репутация кровавого зверя. С единственным оставленным в живых пленником – тем самым незадачливым палачом – Жан-Франсуа отправил послание кубинскому губернатору. Это послание полностью выдержано в духе времени: «Я исполнил ваш приказ и не пощадил пленных, коими оказались ваши люди. В следующий раз, надеюсь, вы сами попадетесь мне в руки».

Губернатор, брызжа слюной от ярости, подтвердил свой приказ – никакой пощады, вешать, вешать, вешать! Однако любопытной оказалась реакция на это распоряжение командиров испанских гарнизонов и галионов:

– Не забывайте, ваша милость, что пираты пленяют гораздо больше наших людей, чем мы их. Подобная война не на живот, а на смерть окажется не к нашей выгоде.

Решение в результате было отменено. Один лишь Олоне по-прежнему остался вне закона.

Самой живописной достопримечательностью нынешнего Маракайбо, венесуэльского порта с населением восемьсот тысяч человек, является огромный рынок, где выложены экзотические овощи и фрукты, рыба, гончарные изделия и плетеные корзины. Вокруг кишит густая толпа индейцев, негров, метисов и мулаток в ярчайших одеждах; изредка мелькают белые лица, в основном американских туристов, восхищенно щелкающих фотоаппаратами или приникших к кинокамерам. Город почти целиком выстроен заново, в центре проложены прямые как стрела авениды, высоко в небо поднимаются билдинги нефтяных компаний – «Дженерал моторс» и прочих. Нефть – основное богатство страны. Скважины пробурены вокруг лагуны – морского озера размерами двести семьдесят на сто десять километров, давшего жизнь городу.

Климат здесь теплый и влажный, среднегодовая температура 28 градусов тепла, а москитов вывели американцы.

Испанцы-конкистадоры надеялись отыскать в здешних местах Эльдорадо. Золото не нашли, к вящему разочарованию благородных идальго. Тем не менее кое-кто из наиболее упорных искателей счастья остался там и зажил довольно хорошо. Выросшая в горах столица провинции, Мерида, стала перевалочным пунктом для вьючных караванов, перевозивших на мулах богатства рудников Перу к атлантическому побережью. В пампе возле Маракайбо развели крупный рогатый скот, владельцы ранчо богатели на торговле мясом. В районе Гибралтара, расположенного по другую сторону лагуны в ста пятидесяти километрах южнее, испанские плантаторы сажали сахарный тростник, какао и табак. Маракайбо насчитывал приблизительно тысяч шесть жителей, Гибралтар – около трех тысяч. В ту эпоху и в той части света это были заметные города. Там были построены церкви, монастыри, лазареты.

То, что в этом районе не нашли золота, оказалось благодеянием для туземного населения. По берегам озера Маракайбо в домах на сваях обитали миролюбивые индейцы. Их не коснулись массовые репрессии, как в иных местах, где пришельцы огнем и мечом выпытывали местонахождение «тайных золотых кладов». Здешние индейцы привозили на рынок в город рыбу, дичь и дары леса.

Однажды майским утром 1667 года испанцы Маракайбо увидели, что по глади лагуны скользит множество индейских пирог, гребцы которых бешено работают веслами. Через минуту по городу разнеслась весть: у входа в лагуну стоит пиратская флотилия, а на Голубином острове высадился десант.

Огромная лагуна, которую пираты именовали бухтой, а местные жители называли озером, сообщается с морем узкой горловиной; у входа в нее расположены два островка, Вихия и Паломас – Сторожевой и Голубиный. На Голубином было построено укрепление – форт Барра с шестнадцатью орудиями крупного калибра. Индейцы рассказали об армаде разбойников: семь кораблей, два из которых походили на галионы; на мачте одного из них поднят флаг, непохожий на испанский.

Вопреки распространенному мнению, «веселый Роджер» – черный флаг с черепом и костями – поднимали не все флибустьеры, а лишь англичане, и то в самом конце пиратской эпопеи. Мы не знаем, под каким флагом ходили французские флибустьеры. Весьма вероятно, что они поднимали штандарт кого-либо из своих знаменитых предводителей, если только у них не было в запасе набора флагов, предназначенных для обмана будущих жертв. Самый большой корабль, описанный озерными индейцами, видимо, шел под личным флагом Жан-Франсуа Но по прозвищу Олоне. Но для испанцев из Маракайбо это не имело особого значения: для них было важно, что пираты – французы или англичане – напали на форт Барра. Укрепление на Голубином острове было единственной защитой. Что станет с городом, если форт падет?

Новые сведения поступили незадолго до полудня. Комендант форта безуспешно пытался остановить первую волну высадившихся пиратов. Часть гарнизона была уничтожена, и теперь бои шли у редутов.

В порту Маракайбо поднялась обычная суматоха, сопровождающая, с небольшими вариациями, все попытки эвакуироваться морем при подходе вражеского войска. Люди отчаянно разрываются между желанием вовремя убежать и стремлением захватить с собой как можно больше добра. Пункт, куда направлялись беглецы из Маракайбо, мог быть только один – Гибралтар, укрепленный порт с внушительным гарнизоном.

Хотя рабы (в количестве двух-трех тысяч) являли собой солидную долю имущества, владельцы не озаботились их судьбой; им просто посоветовали бежать и прятаться в лесу. Полагаю, что и рабы предпочли этот вариант переправе через лагуну на перегруженных сверх всякой меры судах.

В конечном счете в Гибралтар было эвакуировано около тысячи семей. Подробности этой операции нигде не фигурируют, но, по косвенным данным, она прошла более или менее благополучно. В городе остались лишь прикованные к постели больные, немощные старики и фаталисты, смирившиеся с судьбой, а также рабы, которым, собственно, нечего было опасаться пиратов, поскольку они были неимущими.

Эти оставшиеся в городе люди и стали свидетелями того, как на следующее утро в лагуне появились большие паруса: форт сдался. Корабли, несущие смерть и разорение, медленно и торжественно плыли по глади неглубокого озера, словно завораживая будущие жертвы, перед тем как кинуться на них, а в действительности просто потому, что в тот день было полное безветрие.

Не дойдя примерно трети мили до берега, пираты отдали якоря. Чуть погодя грохнули их пушки, суда заволокло облако черного дыма, а в городе обрушились и загорелись дома.

Негры-рабы и индейцы, не уходившие из любопытства далеко от порта, увидали, как пираты спустили шлюпки и двинулись к берегу. Но и эти оставшиеся зрители разбежались, когда со шлюпок захлопали выстрелы атакующих. Новый залп бортовых орудий потряс округу, и в оставленном городе вспыхнули новые пожары. Бомбардировка продолжалась до тех пор, пока шлюпки не уткнулись в берег.

Ни одной белой женщины, только черные рабы да горстка индейцев! Насмерть перепуганные туземцы, вобрав головы в плечи, лишь тычут пальцем в направлении лагуны – туда, на юг, за озеро, ушли все, золото и деньги увезли с собой. Нет-нет, не спрятали – увезли! Негры упрямо показывали на лагуну. Бесполезно было бить их и замахиваться саблями – они дружно твердили одно и то же.

Ну а выпить и закусить найдется, тысячу чертей им в душу? Это – пожалуйста. Склады ломились от товара, в домах было полно пищи, погреба набиты бутылками и бочонками. Райская перемена после целого месяца голодухи и протухшей воды.

Олоне решился на эту экспедицию, заключив союз с Мигелем Баском, флибустьером отменной репутации, героем многих лихих набегов. Тщательно подготовленное предприятие (ему предшествовала глубокая разведка) удачно началось нежданным взятием двух галионов, один из которых шел с грузом какао – его немедленно отправили губернатору д’Ожерону для реализации, – а второй был гружен ружьями и порохом – его оставили в строю. Первый корабль, выгрузив какао, вернулся к флотилии с экипажем из восторженных добровольцев. Среди них были обыватели с Тортуги, вдруг охваченные жаждой приключений; были ветераны, вспомнившие былое; были молодые люди, только что прибывшие из Европы и вольные распоряжаться собой, поскольку путешествовали они на собственный кошт[55], – последних, кстати, можно было все чаще и чаще встретить на островах; были среди них и два племянника господина д’Ожерона, «юноши, подававшие большие надежды». Короче, вся экспедиция была пронизана духом ожидания славных дел и удачных свершений. В общей сложности в ней участвовало семьсот человек, разместившихся на семи судах, – никогда еще столь могучий флот французских флибустьеров не выходил в море. И вот теперь, изголодавшись за время пути, все эти искатели поживы накинулись на съестное и спиртное. Пиршество растянулось на несколько дней.

Многие, однажды забравшись в погреб, так и не покидали его; другие бродили от дома к дому, засыпая прямо на улицах; время от времени раздавались жуткие вопли – это кто-то, припомнив вдруг старые обиды, решал «проучить наглеца». Главари экспедиции, конечно, не желали ограничиваться снедью и выпивкой. Взявшись основательно за рабов, они сумели заставить их заговорить. Были организованы поисковые группы для прочесывания соседней пампы и близлежащей сельвы. Несколько обнаруженных испанцев указали тайники, где они спрятали деньги, и выдали местонахождение других беглецов.

Нет сомнений, что свирепая натура Олоне проявилась тут в полной мере, летописцы повествуют, как он собственноручно закалывал кинжалом пленников, чтобы устрашить остальных. Пираты обстоятельно допытывались (от слова «пытка»), где спрятаны ценности; процесс дознания шел медленно. В хрониках встречаются подробные описания этих пыток, имевших широкое хождение в тогдашнем мире.

За две недели, что пираты провели в захваченном Маракайбо, их улов, несмотря на прилежное дознание, был весьма скуден. Три четверти населения города сумели перебраться в Гибралтар. И Олоне отдал приказ ставить паруса и двигаться к этому городу.

Нашествие беженцев редко когда вызывает восторг у местных жителей. Обитатели Гибралтара не составили исключения. У них не было никаких причин бить в литавры прежде всего потому, что они опасались, как бы пираты, покончив с Маракайбо, не добрались и до них; другой причиной их недовольства было то, что избыток населения вызовет трудности с продовольствием: гибралтарцы собирали на месте лишь урожай фруктов и овощей, а мясо и все остальное поступало от владельцев ранчо вокруг Маракайбо.

Губернатор Гибралтара вовремя получил известие о нападении пиратов на форт Барра, а затем о взятии без боя Маракайбо. Он тотчас отрядил шестерых гонцов-индейцев в Мериду; до столицы провинции было сто двадцать километров хода через лесную чащобу и горы. Гонец нес депешу, защемив ее в расщепленный конец палки, и передавал эстафету на промежуточных курьерских пунктах следующему бегуну.

Пять дней спустя четыреста солдат меридского гарнизона прибыли в Гибралтар во главе с самим губернатором провинции. Гибралтарский гарнизон таким образом увеличился почти до девятисот человек. Начальник гарнизона вывел все мужское население города на строительство туров, в стратегических местах были воздвигнуты новые укрепления и выставлены батареи. На одной детали организации обороны стоит остановиться особо.

Со стороны суши к Гибралтару нельзя было подступиться: город был опоясан укреплениями, за которыми тянулись топкие болота. Через них была проложена единственная дорога, изобретательно «оборудованная» ловушками, волчьими ямами и бревенчатыми завалами. Оригинальная идея заключалась в том, чтобы прорубить в сельве еще одну дорогу – фальшивую; она вроде бы вела к городу, однако в действительности упиралась в непролазную трясину.

За те две недели, что флибустьеры предавались в Маракайбо буйным кутежам и выпытывали у жителей местонахождение потайных кладов, оба губернатора лихорадочно укрепляли оборону Гибралтара. Как только на горизонте показалась шедшая через озеро флотилия пиратов, женщин и детей спрятали в самые крепкие дома и погреба. По всему городу расставили бочки с водой. Командование полагало, что, как и в Маракайбо, нападение начнется с бомбардировки города.

Озеро-лагуна, как мы говорили, неглубокое. Флибустьерская армада двигалась крайне медленно, повинуясь указаниям двух лоцманов, прибывших с Мигелем Баском и прекрасно знакомых со здешними местами. Эти люди раньше жили среди испанцев и даже были женаты на испанках.

Защитники Гибралтара во все глаза следили за маневрами пиратов. Ко второй половине дня семь их кораблей остановились меньше чем в миле от берега и убрали паруса. Погода стояла облачная, было душно, начал накрапывать дождь. Орудия пиратов молчали. Батареи защитников тоже: суда стояли вне досягаемости береговых пушек.

Настала ночь. Жившие в Гибралтаре испанцы входили и выходили из города по единственной дороге, причем только до наступления темноты. Но индейцы и негры-рабы превосходно знали окрестные болота и могли ходить по ним даже ночью. К полуночи губернатор Мериды, принявший на себя командование обороной, получил донесение, что пираты высадили десант немного западнее города.

– Они стоят на берегу и ждут.

– Вместе с пушками?

Нет, орудия они не выгрузили. Ну что ж, можно было с уверенностью сказать, что до рассвета пираты не рискнут идти по болоту.

Дождь кончился. Незадолго до того, как забрезжил рассвет, губернатору доложили, что десант, обойдя город с суши, вышел на настоящую дорогу. Это свидетельствовало, что их проводники хорошо знали местность. Однако, обнаружив завалы, пираты заколебались, не зная, что делать дальше.

Полчаса спустя, когда уже окончательно рассвело, оба губернатора, стоя на гребне редута, своими глазами увидели то, на что они едва смели надеяться: пираты решительно двинулись по ложной дороге.

Их было триста восемьдесят человек, вооруженных пистолетами, саблями и кортиками.

– Наша сила, – сказал Олоне, – будет в решимости и быстроте действий.

Теперь колонна тащилась медленно, словно больная змея. Справа и слева поднималась не столь высокая, но очень густая растительность. Прямо в прорезе дороги маячила городская стена, над которой тяжело нависло серое небо.

В голове колонны шли два проводника, за ними Олоне и Мигель Баск. Можно было бы бранить проводников и даже отсечь им голову, но это ничего бы не дало. Они старались как могли, да и сам Олоне высказался за то, чтобы двигаться к городу именно этой дорогой. Вернее, этой тропой, хотя она и была достаточно широка. Еще двести шагов, и люди начали вязнуть. Пока никто еще не провалился, но при каждом шаге приходилось вытягивать ногу, по щиколотку уходившую в жижу. Продвижение замедлилось.

– Надо идти дальше, – твердил Олоне. – Ближе к укреплениям почва непременно станет тверже.

Едва он произнес это, как провалился по колено. Дорога вилась дальше, но было видно невооруженным глазом, что почва становится все более зыбкой. Олоне обернулся к отряду и громко скомандовал:

– Рубить ветки и набрасывать гати! Пойдем по настилу.

Приказ был исполнен быстро: каждый знал, что ему делать, – маневр не был в новинку. Большинству флибустьеров доводилось пробираться по губчатой почве тропических краев в сезон дождей, когда без гатей из наброшенных ветвей не обойтись. Работа спорилась. Колонна медленно, но неуклонно продвигалась вперед.

Неожиданно раздался глухой орудийный выстрел, за ним – залп. Редут заволокло черным дымом, вокруг флибустьеров в грязь зашлепали ядра.

В те времена пушки вели прицельный огонь лишь с очень близкой дистанции, а между выстрелами следовали довольно долгие паузы. Олоне взмахом сабли распорядился продолжать работу, его перекошенное лицо не предвещало ничего хорошего ослушнику. Пираты лихорадочно накладывали ветви. Ядра падали теперь не в грязь, а на гати; осколки с визгом летели окрест. Застонали первые раненые, но работа продолжалась.

Люди обрубали саблями ветки обочь дороги и быстро мчались в голову колонны, чтобы бросить их под ноги. Мучительное продвижение, казалось, не кончится никогда. Люди действовали как автоматы. Но по мере приближения к редуту огонь становился все точнее. А когда пираты оказались в пределах досягаемости испанских мушкетов, движение застопорилось. Минуту спустя мушкеты хлопали уже без перерыва, ветки и клочья грязи летели во все стороны.

– Вперед!

Олоне по колено в болоте шел под огнем, вопя и размахивая саблей. Мигель Баск и проводники вплотную следовали за ним, чуть поотстав, мелкими группами двигались флибустьеры. То и дело кто-то валился носом в грязь. Испанцы перебили бы всех нападавших, если бы не густой черный дым, застилавший местность. Неожиданно Олоне нырнул в облако дыма и побежал: как и предвидел главарь флибустьеров, перед самым редутом почва стала тверже. Однако путь здесь преграждал широкий и глубокий ров, а прямо за ним изрыгали смертоносный свинец шесть пушек.

Орудия были заряжены картечью, и первый же залп выкосил почти целиком голову колонны. Потери были бы еще больше, не иди флибустьеры врассыпную.

Олоне был человеком храбрым до безрассудства, но не бездарным командиром. Взмахом сабли он приказал поворачивать назад.

Если вы хотите узнать, чего стоит войско, проследите, как оно ведет себя сразу после кровавого поражения. То, что удалось совершить Олоне в подобных условиях, проливает новый и довольно неожиданный свет на собственно военные качества флибустьеров. Ведь многие видят их некой анархической вольницей, способной лишь нападать из засады.

Отряд пиратов в полном боевом порядке отошел в зону, недосягаемую для мушкетного и орудийного огня испанцев. Маневр был совершен быстро, учитывая сложность местности. Олоне приказал подобрать раненых и после краткой передышки распорядился:

– Будем прорываться по другой дороге.

Другая, настоящая дорога шла по тверди, но она была перерезана, как мы помним, препятствиями. Флибустьеры начали быстро растаскивать завалы и забрасывать ямы, если не было возможности обойти их кругом. Работа была изнурительная, и продвижение шло столь же медленно, как и по тропе-ловушке. Было ясно, что люди выдохнутся, не успев вступить в бой.

– Остановимся. Будем прорываться по дороге через болото. Испанцы не ждут нас там. Бегом!

Вряд ли новый приказ был встречен с восторгом – да и какая войсковая часть стала бы радоваться такому обороту дела? Пираты зачертыхались, но, облегчив душу богохульствами, последовали, а вернее, побежали за Олоне.

Не станем приукрашивать этих людей. Флибустьеры сражались не за родину, не ради славы, не за веру или за идею. Они жаждали набить карман. И, чувствуя близкую добычу, стоившую такой крови, они, как и их предводитель, не допускали мысли о возможности вернуться домой несолоно хлебавши.

Испанцы, сидя за надежными укреплениями, наблюдали за маневрами своих врагов внимательнее, чем предполагал Олоне. Возможно, они удивились, что пираты вновь кинулись на тропу-ловушку, но пушки их стояли на прежних местах, и нападающие были встречены столь же плотным убийственным огнем, как в первый раз. Губернатору, следившему с гребня редута за полем боя, казалось, что супостаты будут перебиты за считаные минуты: картечь хлестала в упор по колонне, бойня была чудовищной.

Да, так и есть – пираты дрогнули и повернули назад. Впрочем, он не был уверен, что угадал их маневр: видимость закрывали плотные клубы порохового дыма… Нет, вот показался, ковыляя, один флибустьер, за ним еще и еще. Колонна нападавших обратилась в паническое бегство. Бандиты удирали, спасая свою проклятую шкуру, ибо их душам все равно было суждено вечно вариться в адском котле!

Испанцы на укреплениях завопили от радости, осыпая ругательствами беглецов. Грозные искатели добычи с трудом тащились теперь по гати, а вслед им летели ядра.

– Открыть ворота! Догнать пиратов и перебить всех мерзавцев до единого!

Недавних осажденных захватило пьянящее чувство мести – прикончить, добить, изничтожить бегущего противника, еще час назад внушавшего сильный страх. И тут уж трудно было урезонить кого-либо доводом о том, что отсидеться за стенами куда надежнее, раз флибустьеры уносили ноги после второго кровавого урока.

Испанцы бешено ринулись в атаку. В грязь. Ведь топь никуда не делась, а тела убитых флибустьеров не могли заполнить болото. Преследователи увязали по колено. Пришлось двигаться медленно. К счастью, им не надо было идти под огнем. Наконец испанцы добрались до гати. Вперед!

Когда Олоне пришел в голову его план, советовался ли он с Мигелем Баском, в какой момент отступления отдал он другой приказ – неизвестно. Достоверно следующее: флибустьеры вдруг бросились навстречу испанцам. В таком бою уже было не до мушкетов – схватка шла врукопашную, а в искусстве владения клинком флибустьеры не знали себе равных. Две вылазки по болоту стоили им полусотни человек убитыми и такого же количества раненными. Однако во время рукопашного боя испанцы потеряли двести-триста человек, включая обоих губернаторов и почти всех офицеров. На плечах откатившихся испанцев флибустьеры ворвались в город, изрубив по дороге пушкарей. Оставшийся без командиров гарнизон сдался. Испанский флаг принесли Олоне, и тот, швырнув его под ноги, велел поднять над редутом свой штандарт.

Олоне при всей своей кровожадности был наделен необходимым для руководителя хладнокровием и чувством ответственности. Поэтому первой заботой победителя стал не грабеж, а гигиена. Трупы, подобранные на городских улицах и за стенами, снесли на две старые посудины, которые вывели из озера-лагуны в открытое море и там затопили.

А затем настал черед обычных мероприятий. Грабеж осуществлялся не в индивидуальном порядке, а по заведенному правилу: всю добычу сносили в общую казну для последующего дележа. Отдельно сложили церковные ценности из нескольких гибралтарских храмов и монастырей. Согласно данному обету, набожные разбойники порешили изъять эту часть добычи из общего котла для украшения новой часовни, построенной на Тортуге «во славу Господа и всех святых».

Жители, за исключением неимущих бедняков, постарались спрятать свое добро. Поэтому значительная часть их – не все, конечно, иначе это заняло бы слишком много времени, – была подвергнута дознанию. Многие сразу же указали местонахождения тайников, однако были и такие, что долго крепились и иногда так и погибали, не сознавшись – либо потому, что у них действительно ничего не было, либо превозмогши силой духа страх смерти. Не случайно мы с удивлением читаем в истории флибустьерства, сколь часто разграбленные города после ухода пиратов восстанавливали свой прежний облик; это явно свидетельствует о том, что по крайней мере часть сокровищ разбойникам не доставалась.

Кстати, флибустьеры прекрасно сознавали, что до конца выжать лимон им не удастся, а поэтому они не уходили без того, чтобы не обложить город, помимо индивидуальных экспроприаций, еще и общей данью.

– Требуем столько-то, иначе сожжем все дотла.

И они твердо стояли на своем, невзирая на дружный плач и стон, до тех пор, пока контрибуция не была собрана до последнего пиастра. В Гибралтаре сам Олоне назначил условия:

– Десять тысяч пиастров. Два дня сроку.

Когда к назначенному часу сумма не была собрана, флибустьеры начали поджигать дома. Через несколько часов выкуп был готов. В свидетельствах даже испанских хронистов можно прочесть о такой детали: флибустьеры сами помогли жителям погасить пожары.

– Теперь двинемся на Мериду, – заявил Олоне своим людям. – Сей город не в пример богаче этого.

Традиция «берегового братства» требовала выяснить мнение участников похода, как мы бы сейчас сказали – референдума. Ответом было «нет». Предводитель не стал настаивать. Пиратская флотилия вернулась в Маракайбо. Полагаю, читателя не удивит тот факт, что при повторном заходе флибустьеры получили, угрожая выжечь город, откуп в размере 30 000 пиастров. Это можно рассматривать как признак того, что пыточные мероприятия были проведены в первый раз не столь уж тщательно.

Добычу поделили на острове Гопав, западном соседе Санто-Доминго. Доход исчисляли в 250 000 пиастров наличными плюс на 100 000 пиастров ценностей; кроме того, с молотка на аукционе пошли захваченное судно с грузом табака и партия рабов. В день возвращения на Тортугу, а это случилось 1 ноября 1666 года, Олоне, хотя он и не получил никаких субсидий на эту экспедицию, торжественно вручил губернатору д’Ожерону причитающуюся долю: десять процентов от общей стоимости добытого. Кроме того, правитель острова получил комиссионные от проданного во Франции за 120 000 ливров груза какао.

«Он заслужил этот барыш сполна, – пишет Эксмелин, – ибо терпел весьма многие траты на содержание колонии. Он любил людей чести, неустанно пекся об их благополучии и никогда не оставлял в нужде».

Еще век спустя, вплоть до Великой французской революции, во многих французских портах атлантического побережья и в городах на юго-западе страны можно было услышать рассказы стариков, унаследовавших от своих родителей или прародителей воспоминания о трех неделях, последовавших за возвращением на Черепаху экспедиции Олоне из Маракайбо. Содержатели портовых таверн, обосновавшиеся на Тортуге без году неделя, обогатились на всю жизнь. Простые кабатчики сделались крупными негоциантами, а дамы общительного нрава, смирившиеся уже со своим уделом, смогли оплатить путешествие из Вест-Индии во Францию, где зажили жизнью почтенных матрон.

Портовый квартал Бас-Тера превратился в бурлящий котел оргий и безумств. Ночи напролет гремела музыка, а под утро недвижные, словно трупы, тела упившихся рядами укладывали на пляже. Некоторые флибустьеры из самых кичливых заказали себе расшитые золотом и усыпанные каменьями камзолы – признак того, что в пиратском гнезде не было недостатка в искусных ремесленниках; вчерашние бродяги разгуливали, обмотав жилистые шеи жемчужными ожерельями и надев на каждый палец по массивному перстню.

Игра шла круглосуточно с умопомрачительными ставками: за какой-нибудь час целые состояния переходили из рук в руки; авантюристы, сев играть богачами, наутро оказывались в долговой кабале на несколько лет. Кажется, именно в эти три незабываемые недели на Тортуге в последний раз видели самого необузданного за всю историю флибустьерства игрока по прозвищу Дрейф.

За несколько лет до этого Дрейф получил свою долю от участия в удачном походе – пятьсот реалов. За полночи игры он спустил их. Дрейф стал бродить из таверны в таверну, бормоча:

– Брат, мне нужно сто пистолей.

Обращение «брат» означало своего рода сигнал SOS или клич «Наших бьют!». Сотня пистолей, быстро набранная, уплыла за несколько часов. Следующий раунд обхода кредиторов закончился столь же плачевно. Более того, чтобы расплатиться с долгами, Дрейф вынужден был тут же подрядиться в новый поход, причем добычу от него должен был получить уже не он, а приятель-заимодавец. Дрейфу повезло: он не только смог освободиться от долгов, но и вернулся на Тортугу с пятьюдесятью пистолями в кармане. Поставив их на кон, он очень быстро выиграл тысячу двести реалов.

– На сей раз – все, баста, ложусь в дрейф. Конец авантюрам, возвращаюсь во Францию.

Он прибыл на остров Барбуда, откуда суда часто уходили в Англию, и договорился о месте на борту. Корабль отплывал через шесть часов. Погрузив багаж, Дрейф зашел пропустить стаканчик в ближайшую таверну. Какая-то компания за столом только что кончила играть в кости.

– Кидать по мелочи неинтересно, – заметил один из сидевших, богатый купец-еврей, – да и шум мешает. Может, пойдем ко мне домой?

Человек угадал во взоре Дрейфа знакомый оттенок страсти.

– Но мой корабль отходит через несколько часов.

– Мы долго не задержимся.

Через короткое время Дрейф выиграл 12 300 реалов.

– У меня нет больше наличности, – сказал торговец. – Но вот вексель на партию сахара – она уже погружена в порту. Ее стоимость – сто тысяч ливров. Продолжим игру.

Дрейф, которому в тот вечер в паруса дула сама госпожа Удача, позабыл о времени отплытия. К вечеру торговец распорядился принести еды и питья. Еще не пробила полночь, как Дрейф выиграл весь груз.

Торговец в ярости стукнул кулаком по столу и подписал еще один вексель:

– Это стоимость моей сахарной мельницы. Продолжим.

Мельница присоединилась к сахарному грузу: Дрейф продолжал выигрывать.

– Вот, – сказал еврей, – вексель на двадцать рабов. Продолжим.

Рабы разделили участь сахара и мельницы. Дрейф уже был владельцем солидного состояния. Торговец был разорен.

– Позвольте, я схожу за деньгами к одному приятелю. А вы пока подкрепитесь.

Слуги с почтением принялись ухаживать за неизвестным, которому, как они теперь знали, было суждено стать их новым хозяином. Они спросили дозволения задуть свечи, ибо уже наступило утро.

Торговец вернулся в возбужденном состоянии с холщовым мешком в руке. Развязав его, он высыпал на стол золотые монеты.

– Тысяча пятьсот якобинов! Если вы выиграете и их, мне останется лишь повеситься.

Он долго тряс кости в рожке и наконец выбросил их. Две шестерки.

– Сегодня вам не придется вешаться, – сказал Дрейф. Три часа спустя он мог уже сам задавать себе вопрос, не должен ли он искать веревку: еврей отыграл назад все.

– Продолжим?

– Разумеется.

Слуги подали новые блюда. После полудня Дрейф проиграл и те тысячу двести ливров, что намеревался привезти в Европу, трость с золотым набалдашником и всю одежду.

– Одежду я вам оставлю, – сказал торговец. – Что вы намерены делать дальше?

– Возможно, пойду вешаться.

– Возвращайтесь лучше на Тортугу. Вот вам деньги на проезд. Или лучше я сам посажу вас на корабль.

Дрейф возвратился на Тортугу как раз вовремя, чтобы успеть на одно из судов, отходивших под началом Олоне в Маракайбо. Как и все участники, он возвратился из похода с полными карманами. Господин д’Ожерон заметил его в порту – история Дрейфа успела облететь пиратское гнездо. Губернатор, по выражению Эксмелина, неустанно пекся о благополучии «людей чести» (читай – пиратов).

– Вы ведь проиграете все нынче же ночью, – сказал он Дрейфу. – Доверьте мне ваши деньги. А я вам выдам вексель на французский банк. Таким способом вы сможете осуществить намерение вернуться на родину.

Так и было сделано. Дрейф мог бы спокойно жить на ренту с вложенного капитала, тем паче что, ко всеобщему удивлению, демон азартных игр отпустил его душу. Но он тосковал. Обосновавшись в Дьеппе, он вел с бывшими друзьями, оставшимися на Карибских островах, все более оживленную переписку. Его компаньоном в коммерческом деле был один португальский судовладелец.

– Почему бы вам самому не отправиться за товаром? – сказал этот человек Дрейфу. – Мы бы выручили гораздо больше. У меня есть каравелла с латинскими парусами, я одолжу вам ее.

Дрейфа снедала дума не о выручке, а о том, как бы вернуться во Флибустьерское море. Поэтому он с радостью согласился ехать. Но не успела его каравелла выйти из Ла-Манша, как на нее напали два испанских гукора из Остенде. Во время сражения Дрейф сложил голову.

Еще до того, как Дрейф, вернувшись во Францию, основал свое экспортно-импортное дело, Олоне в компании с главными участниками маракайбского похода вновь вышел в море. Ни у кого уже не было ни гроша за душой. На укоры колонистов, твердивших, что вместо кутежных безумств куда полезнее было бы вложить деньги в прибыльное дело или возвратиться во Францию, эти люди отвечали громогласным хохотом.

Среди них, наверное, сыскались бы желающие перейти в сословие добропорядочных буржуа, но все они были пленниками своей среды, жертвами устойчивого мифа; кроме того, множество хитроумного люда было заинтересовано в том, чтобы они рисковали жизнью, а затем проматывали награбленное добро: держатели таверн, хозяева портовых заведений и поставщики всякого рода удовольствий, торгаши, посредники, ростовщики и скупщики добычи. Эта братия имела разветвленную сеть осведомителей, и едва какой-нибудь головорез собирался почить на лаврах или просто перевести дух, они тут же нашептывали ему на ухо нужное название. Слова их падали на благодатную почву, особенно если собеседник оказывался (с их помощью) на мели. Именно так и произошло с Олоне.

– Вам надобно теперь идти в золотое место – Гранаду.

– Я наслышан об этом месте. Город стоит на озере Никарагуа. Но ведь англичанин Морган уже дважды потрошил Гранаду, причем совсем недавно.

– Два года назад. Значит, жители успели оправиться. Да и вам следует знать, что Морган смог увезти лишь малую часть: у него было каких-то три мелких посудины, менее ста человек. Вы бы смогли распорядиться куда лучше.

Олоне знал, что ему стоит лишь бросить клич. Успех маракайбского похода создал ему непререкаемый авторитет. Когда он решился на никарагуанскую экспедицию, менее чем за три недели у него составилась целая армада: семь кораблей, шестьсот с лишним человек.

Устье реки Сан-Хуан, соединяющей озеро Никарагуа с Карибским морем, отстоит на восемьсот двадцать морских миль от Тортуги. Паруснику тех размеров, на котором плавали флибустьеры, требовалось пять суточных переходов, чтобы одолеть такое расстояние, иногда меньше. Решающим тут было навигационное умение.

Отплывая в предыдущий поход (Маракайбо – Гибралтар), Олоне сказал своему компаньону Мигелю Баску:

– Я буду командовать на море, вы – на суше.

На самом деле суда вели два французских лоцмана, а Олоне проявил себя – и блистательным образом – в наземных операциях. Торговцы, указавшие ему путь на Гранаду, снабдили его проводником-индейцем, который, как они утверждали, великолепно знал озеро Никарагуа и его окрестности. Но через море флотилию повел сам Олоне.

«Встречные ветры завели его суда в Гондурасский залив». Удивительно, как это несостоятельное утверждение было принято на веру почти всеми историками флибустьерства, в том числе и англичанами, обычно весьма строго подходящими к рассказам о мореплаваниях. Искусство хождения под парусами заключается в умении пользоваться ветром, в том числе и встречным. Район, по которому шел Олоне, никак не напоминает мыс Горн. Северный пассат дует здесь во всякое время года, и он, надо думать, мягко подталкивал флотилию к месту назначения. И то, что Олоне дал себя «сдуть» более чем на триста пятьдесят миль к северу от довольно короткого маршрута, говорило бы лишь о его полном неведении в ориентировке – вещь немыслимая в ту эпоху для профессионала.

Еще более поразительно то, что, попав в Гондурасский залив, он запутался в нем, как муха в паутине, и проболтался там со всей своей флотилией больше года. Я убежден, что тут кроется какая-то тайна. Помощниками Олоне были Мозес Воклен и Пьер Пикардиец, каждый командовал кораблем, входившим в армаду; два года спустя Пикардиец во время похода с англичанином Морганом в Маракайбо (повторный грабеж испанских городов был частым явлением) проявил себя великолепным штурманом. И то, что ни многоопытный Воклен, ни он не смогли помочь Олоне вывести армаду из залива, не поддается объяснению.

Итак, плавание затягивается, провизия подходит к концу. Предводитель отдает приказ пристать к берегу; продовольствие добывают, нападая на индейские деревушки и крошечные испанские фактории. Хозяев-торговцев подвергают дознанию огнем и железом, но пожива в тайниках оказывается весьма скудной. Один из несчастных бродячих купцов, спасая шкуру, говорит, что в шести лье дальше вглубь континента лежит богатый город Сан-Педро.

В испаноязычных странах не менее полусотни городов носит название Сан-Педро. В данном случае речь шла о поселке, правда обнесенном укреплением с шестью орудиями, где находились склады индиго. Разумеется, обитатели этого Сан-Педро были наслышаны о флибустьерах Олоне, хозяйничавших в заливе вот уже многие месяцы. Поэтому они устроили на дороге к морю засады-ямы и завалы из деревьев, за которыми были скрыты стрелки. Аванпосты должны были слать гонцов к алькальду Сан-Педро, едва появятся пираты.

А вот и они. Гонец доложил: разбойники натолкнулись на первую засаду, перебили стрелков и продвигаются дальше. Еще он рассказал эпизод, коему суждено было пережить века. Видел ли он эту сцену собственными глазами или говорил с испанцами, которым удалось спастись, не имеет значения. Мы находимся сейчас у истоков легенды или полулегенды, отбросившей тень на всю историю флибустьерства.

Олоне, конечно, понимал, что испанцы не ограничились одной засадой. И ему важно было знать их местонахождение. Но взятые в плен солдаты отказывались говорить. «Тогда Олоне, вне себя от ярости, кинулся на одного из них, вспорол ему саблей грудь, вырвал оттуда сердце и вонзил в него зубы на глазах у остальных пленных. Те выдали тайну».

По другой версии, Олоне удовлетворился – если позволено употребить такое выражение – лишь тем, что, надкусив вырванное сердце, бросил его наземь. Лежащая передо мной испанская гравюра, воспроизведенная во всех без исключения книгах по истории флибустьеров, изображает привязанного к дереву несчастного пленника со вспоротой грудью, явно еще не успевшего умереть, а рядом Олоне, силой всовывающего правой рукой вырванное сердце в рот другому оцепеневшему от ужаса испанцу.

Мне уже доводилось писать по поводу Монбара Губителя и по поводу резни, учиненной Олоне на борту испанского фрегата, что весь этот фольклор ужасов не мог родиться на пустом месте. Однако можно почти с уверенностью утверждать, что с течением времени хронисты, историки и комментаторы не поленились добавить к нему собственных прикрас и приправить многими душераздирающими деталями. Пусть современный читатель сам решит, насколько все это правдоподобно.

Итак, флибустьеры, сметая все засады по дороге на Сан-Педро, атаковали селение, защищенное, как уже указывалось, шестью пушками. Вместо стен Сан-Педро был обсажен естественным частоколом из колючих кактусов. Надо видеть эти центральноамериканские кактусы, под которыми умещается всадник, чтобы убедиться: одолеть это природное препятствие, усиленное орудиями, – дело очень непростое. Порукой тому потери нападавших: двадцать убитых и тридцать раненых. Тем не менее Сан-Педро был взят.

Подробностей о его разграблении сохранилось немного. Есть лишь указания, что этот поход стал примером варварства морских разбойников. Жителей убивали и пытали; дома, церкви и монастырь были сожжены вместе со складами индиго. Этот товар ценился на вес золота, но флибустьеры не могли тащить тяжелую поклажу, предпочитая золото в монетах и изделиях. Зверства пиратов во многом были результатом их разочарования скудостью добычи. Испанцы умело использовали подобные факты в своей пропаганде, в результате чего отношение к флибустьерам изменила не только французская публика, но – и это самое главное – король Людовик XIV.

Завершив разбой, флибустьеры возвратились на берег, поскольку алькальд Сан-Педро в надежде успокоить ярость Олоне сообщил ему о скором прибытии гукора с ценным грузом. Речь не могла идти об индиго, поскольку судно ожидалось из Испании.

Гукор не появлялся. Флибустьеры принялись ловить с помощью сплетенных сетей морских черепах, вылезавших на берег откладывать яйца. Наконец на горизонте показался грот. Пираты бросились на суда, лихорадочно выбирая якорные канаты и ставя паруса.

После того как этот гукор был захвачен, на нем насчитали пятьдесят шесть пушек. Численность корабельной артиллерии у Олоне мне неведома. Интересно, что испанское судно вышло победителем из первого боя с пиратами, разыгравшегося к концу дня. Ночь прервала баталию. Гукору не удалось ускользнуть в темноте, либо же его капитан был совершенно уверен в себе. Между тем флибустьеры были куда бо́льшими мастерами ночных вылазок, чем испанцы, – последние в суеверном ужасе утверждали, что у пиратов кошачьи глаза. Гукор, словно ослепший призрак, был взят на абордаж перед рассветом.

А два часа спустя флибустьерская армада взбунтовалась. Набитые орущими людьми шлюпки сновали от одного корабля к другому. Олоне на палубе своего флагмана пытался успокоить взбешенных капитанов, в первом ряду которых были Воклен и Пикардиец.

Бунт начался сразу же после того, как обследовали трюмы гукора: двадцать тысяч пачек белой бумаги и железные штанги, больше ничего. И это награда за полтора года скитаний после того, как они покинули Тортугу, чтобы грести золото лопатой в Гранаде!

– Пойдем дальше вглубь континента, – предложил Олоне. – Там наверняка добудем сокровища.

Если бы он вытащил саблю или вспорол кому-нибудь грудь, возможно, он сумел бы еще продлить свое командорство. Но это вялое предложение без конкретного адреса вызвало лишь свист и улюлюканье матросни. Капитаны покинули флагман, даже не попрощавшись.

Все же следует особо подчеркнуть, что в момент окончательного расставания (Воклен и Пикардиец перешли в стан раскольников) больше двухсот флибустьеров остались с низвергнутым предводителем. Олоне пришлось, правда, взять их всех на борт своего судна: больше никто из капитанов не пожелал оставаться в армаде. Раскольники ощущали себя внушительной силой. Они откопали и вытащили всю провизию, какая нашлась в развалинах Сан-Педро, собрали все, что удалось, в окрестных деревнях на побережье. Засим пять судов плюс захваченный гукор отвалили от берега курсом ост – домой, к Черепашьему острову.

После их отъезда Олоне обратился к оставшимся приверженцам. Он отказался от идеи похода вглубь континента.

– Обещаю вам: мы пойдем добывать Гранаду. Но вначале, я думаю, стоит вернуться на Тортугу. Нужно обязательно починить подводную часть корабля.

Он мог бы этого и не говорить. Долгое пребывание в теплых водах залива сделало свое дело. Корпус покрылся отвратительным слоем налипших водорослей и раковин, поэтому, когда Олоне поднял паруса, перегруженный корабль еле-еле тащился.

При выходе из залива им пришлось действительно столкнуться с сильным встречным ветром. Тощий запас провизии в трюмах не позволял идти более суток: двести пятьдесят человек на борту хотели есть и пить. Приходилось бросать якорь возле первой же деревни и обирать ее. Однако присутствие флибустьеров в заливе давно распугало всех прибрежных жителей. В их брошенных домах почти ничего не осталось. Корабль отчалил – до следующей остановки.

Олоне рыскал по курсу, но тяжелый корпус, обросший панцирем, плохо слушался руля. За день не успевали пройти и тридцати миль: приходилось вновь поворачивать к берегу в поисках пищи. Залив становился огромной тюрьмой. Долгие часы, а то и целые дни уходили у флибустьеров на то, чтобы раздобыть еду; они уходили далеко от берега и возвращались с пустыми руками, ибо за время хождений съедали то малое, что удавалось найти. Недели текли за неделями, и Тортуга, равно как и Гранада, превращалась в далекий, недостижимый мираж. Вольные добытчики питались теперь одними обезьянами.

Сколько прошло времени, прежде чем Олоне удалось выбраться из заклятого залива, никто не знает. Туман окутывает всю его последнюю драматическую авантюру. Протащившись с запада на восток вдоль песчаного побережья, он обогнул мыс Грасьяс-а-Дьос и начал спускаться южнее. Теперь он приближался к устью реки Сан-Хуан, ведущей в озеро Никарагуа. До реки остается каких-то сто миль. И тут слышится жуткий треск: Жан-Франсуа Но с размаху налетает на риф – третий по счету.

В этом месте я с сожалением должен оторвать читателя от повествования, чтобы вновь заняться критикой истории флибустьеров. «Судно Олоне разломилось пополам, наскочив на рифы, что возле островов Лас-Перлас в Панамском заливе» – такую фразу и именно в этой редакции мы встречаем во всех книгах, начиная с записок А. О. Эксмелина. Давайте взглянем на карту Центральной Америки. Действительно, архипелаг Лас-Перлас находится в Панамском заливе. То есть в Тихом океане. Получается, Олоне, выйдя из Гондурасского залива, перенесся со своим судном через Американский континент? Или обогнул мыс Горн? Как же тогда конец его авантюры вновь разворачивается в Карибском море?

Приходится признать, что многие поколения историков, завороженных, по всей видимости, подвигами Олоне, не нашли времени взглянуть на карту. Они просто аккуратно переписывали ошибочное указание первого летописца.

Дело тут вот в чем. Из контекста вытекает, что в третий раз Олоне наскочил на рифы, закрывающие вход в лагуну Лас-Перлас возле мыса под тем же названием примерно в ста милях севернее устья реки Сан-Хуан. Все – в Карибском море.

Потерпевшие крушение высадились на островке. Что делать? На востоке расстилалось пустынное Флибустьерское море, на западе – враждебный континент. Добраться до берега, сколотив плоты из разломанного корабельного корпуса и пальмовых стволов, не составило бы труда, но что означало достичь берега? Встретить испанцев или индейцев, то есть безжалостных мстителей: почти двухлетние бесчинства флибустьеров в этом районе никак не располагали к дружелюбному приему. Пираты понимали, что их ожидало.

Положение констатировал Олоне:

– Спастись можно только в море. Надо строить не плоты, а новое судно. За работу!

По правде, я не знаю, закончил ли Жан-Франсуа Но свою речь энергичным призывом: «За работу!» Я допускаю, что его авторитет изрядно поколебался цепью неудач и это решение принималось долго и трудно. Остается фактом, что работы тянулись очень вяло: постройка спасательного судна продлилась целый год.

Год они жили робинзонами. Построили хижины, ловили крабов, охотились на обезьян. Последние были единственной мясной пищей, а когда всех обезьян на островке выбили, остались лишь крабы. Флибустьеры решили сажать овощи. Один из них нашел разновидность бобов, которые в здешнем климате вырастали за шесть недель; пираты развели крохотные плантации, с ревнивой тревогой следя за своими культурами. И это те самые люди, которые с гордым презрением отвергали предложения колонистов Тортуги остепениться и переключиться на занятие сельским хозяйством!

Мы не знаем, сколько в точности людей осталось с Олоне и каков был тоннаж большой барки, которую они наконец построили, чтобы выйти в море. Но как не счесть безумием идею отправиться на этом сомнительном суденышке «добывать Гранаду»? Возможно, Олоне не мог решиться вернуться на Тортугу нищим и поверженным. Как бы то ни было, робинзоны покинули опостылевший островок в лагуне Лас-Перлас, спустились немного к югу и достигли устья реки Сан-Хуан.

«Они рассчитывали добраться на шлюпках до озера Никарагуа, однако нападением испанцев и индейцев были отогнаны с полпути». Дальше нам придется полагаться на рассказ одного или нескольких уцелевших участников похода; имена их не сохранились, так что проверить достоверность данной версии или легенды не представляется возможным.

Два года спустя англичанин Морган, чьи авантюры известны во всех подробностях, сумел пройти по реке Сан-Хуан только благодаря помощи местных индейцев, люто ненавидевших в ту пору испанцев. Возможно ли, чтобы те же самые индейцы были союзниками испанцев в сражении против Олоне? На этот вопрос нет ответа. Поэтому проследим за концом похождений Олоне, потерявшего в бою бо́льшую часть своего отряда. Отброшенный к морю, он не двинулся домой по той самой причине, что заставила его столько времени болтаться у берегов Центральной Америки и потерять на рифах свой корабль: у него не было провизии на обратный путь. Он снова рыщет у побережья, поворачивая то на юг, то на север, то на юго-запад, а то на северо-восток. В результате случилось то, что и должно было произойти: скрежет днища, треск мачты – и Олоне вновь сидит на рифе. В четвертый раз. Перед ним горстка островов Бару, чуть южнее Картахены.

Не будем упрекать капитана в дурном судовождении. Возможно, что на сей раз он намеренно совершил крушение. Картахена – одна из самых могучих твердынь Испанской Америки; для Олоне она означала плен и вслед за тем виселицу или гарроту. Поэтому легко понять, почему он не хотел приближаться к ней – если предположить, что он точно знал, где находится, – со столь малыми силами и «без всякого снаряжения». С палубы своего судна он не мог заметить прячущихся в густой растительности индейцев, их большие луки и оперенные стрелы.

Индейцы. Этим именем называют несколько народов, так что нет нужды говорить, сколь отличались они между собой, тем более в разные времена. Были мирные индейцы, ставшие жертвами первых конкистадоров, – трогательные персонажи из записок Лас Касаса. Но были и воинственные племена, ставшие таковыми после контактов с белыми завоевателями. Устремления пришельцев они понимали прекрасно и поэтому вели себя соответственно.

– Вот он, бог испанцев! – воскликнул один индейский вождь, показывая горшок с золотом.

Он приказал расплавить проклятый металл и влить его в глотку нескольким попавшим ему в руки идальго.

В ту эпоху, когда Олоне посадил на риф свой четвертый корабль, обитатели островов Бару слыли самыми свирепыми из «немирных» индейцев браво. Можно представить себе, как они молча смотрят из-за деревьев на две-три дюжины оборванных людей, с трудом вылезших на берег. Обросшие бородами лица обращены к неведомому лесу. И оттуда вылетает туча метких стрел – индейцы умели сразить из лука птицу на лету, а уж люди представляли собой идеальную мишень.

Тем не менее кто-то должен был остаться в живых, поскольку нам известен вошедший в анналы Флибустьерского моря конец Жан-Франсуа Но по прозвищу Олоне. Разбойник был разрублен на куски и съеден. Этот мрачный банкет состоялся, по всей видимости, в 1671 году. Олоне был тогда сорок один год.

Нельзя сказать, что смерть Олоне знаменует собой конец истории французского флибустьерства. Однако характер действий вольных добытчиков несколько меняется с уходом этого знаменитого пирата. Мы больше не встретим столь чудовищных насилий и кровожадных «подвигов». Открывается новая эпоха. И символом ее становится человек, сделавший блистательную карьеру во Флибустьерском море: речь идет об англичанине Генри Моргане.

Вторая эпоха. Генри Морган, властелин Флибустьерского моря

Банда с Ямайки

В тот день рабы в городе Сантьяго-де-лос-Кабальерос на Санто-Доминго встали, как обычно, до света, чтобы на заре быть уже на плантациях. Занимавшийся день был средой на первой неделе Великого поста года 1659-го от Рождества Христова. Хижины негров, покосившиеся и убогие, лепились при въезде в город вдоль дороги к морю. Издали доносился возбужденный лай собак, будто учуявших нечто необычное.

Сантьяго насчитывал две тысячи душ. В те времена это был захолустный городок с губернаторским «дворцом», несколькими церквами и многочисленными купеческими лавками.

Жители прекрасно знали, что группа флибустьеров французского происхождения обосновалась на западном побережье острова, но испанцы укрепились во всей остальной его части. Сантьяго помещался почти в центре Санто-Доминго, и жители успокоенно думали: «Уж здесь-то мы в безопасности».

Ночь выдалась безлунная, но звезды ярко сверкали на небосводе, померкнув лишь на востоке, где уже занималась заря. Собаки просто заходились от лая.

Первые негры, выбравшись из хижин и немного привыкнув к полумраку, заметили какую-то темную массу, почти бесшумно двигавшуюся по дороге. Это был крупный отряд.

Часть рабов тут же вернулась назад в хижины, не желая принимать участия в событиях. Пусть испанцы, обращавшиеся с ними хуже, чем с собаками, сами разбираются с пришельцами. Таково было отношение большинства невольников к жестоким хозяевам.

Однако кое-кто успел усвоить психологию верных псов. Они, громко вопя, помчались поднимать тревогу в городе. Раздался залп, и беглецы рухнули в пыль: глаза пришельцев освоились с темнотой и были по-совиному зорки.

На улицах Сантьяго захлопали ставни и двери, треснуло еще несколько выстрелов. Всё. Город был занят за считаные минуты.

Губернатор трясущейся рукой зажег свечу у изголовья – он не успел даже встать с постели. Пламя высветило обнаженные клинки: в опочивальне стояло не меньше дюжины вооруженных незнакомцев.

– Готовься к смерти!

Губернатор в ночной рубашке рухнул на колени:

– Пощадите! Я отдам все, что попросите!

– Шестьдесят тысяч пиастров.

– Вы их получите.

Флибустьеров, приплывших с Тортуги, было четыреста человек. В группе, захватившей губернаторский дворец, выделялся рыжий коренастый человек на вид лет двадцати, явно недюжинной физической силы.

Предводитель флибустьеров отдал распоряжения. Губернатор и несколько богатых горожан были взяты заложниками в ожидании выкупа. Мужчинам запретили выходить из домов, женщинам и детям позволили покинуть город. После этого главарь отдал на сутки город на разграбление, наказав брать только легко переносимые вещи. Основные ценности находились в церквах, поэтому начали с них.

– Снимем колокола – потом расплавим их на пули!

– Нет-нет! Это будет наш дар храму на Тортуге.

По приказу главаря колокола оставляют в покое. Во второй половине дня после роскошного обеда на свежем воздухе он велит выступать. Это был четверг на Страстной неделе.

– Выкуп прибудет с минуты на минуту, – испуганно твердили заложники.

– Наши жены предупредили родственников и друзей, они соберут деньги.

– Прекрасно. А пока вы отправитесь с нами.

По дороге к морю пиратскую колонну уже ждали, но не носильщики с выкупом, а испанский полк в тысячу солдат. Четыремстам флибустьерам не удалось бы прорваться с боем. Поэтому после первой перестрелки между враждующими сторонами начались переговоры, перемежаемые угрозами.

– Перебьем заложников, если не удалитесь! – кричали флибустьеры.

– Освободите их, тогда пропустим вас к берегу!

– Мы еще в здравом уме. Заложников освободим за выкуп, и только когда доберемся до кораблей. А сейчас – прочь с дороги, иначе им всем будет худо!

Испанские командиры собрались на совет. В результате полк прекратил огонь и отошел на некоторое расстояние. Флибустьеры со всей добычей и пленными добрались до берега и стали ждать там выкупа. Прошло несколько дней. Заложники заламывали руки:

– Еще немного терпения, умоляем! Деньги вот-вот прибудут.

Деньги так и не прибыли. В конце концов произошло событие, беспрецедентное в истории флибустьерства: заложники были освобождены без выкупа и, осыпаемые проклятиями, плача от негаданного счастья, отправились по домам.

Рыжий здоровяк, которого мы видели мельком в губернаторских покоях, проявил железную выдержку в бою с испанским полком. Его имя было Генри Морган, он плохо говорил по-французски. Впрочем, он вообще не отличался многословием. Позже, вспоминая об этом деле в Сантьяго-де-лос-Кабальерос, он скажет, что вынес из него для себя немало полезного. Уроки нападения на Санто-Доминго заключались в следующем.

Захватив богатого горожанина, могущего заплатить выкуп, надо всегда начинать с угрозы немедленной смерти, а затем запрашивать огромную сумму. Морган был удивлен, услышав, как губернатор легко согласился отдать шестьдесят тысяч пиастров. Было ошибкой отпускать женщин и детей. Следовало запереть всех в одном помещении и начать пытать купцов – выкуп появился бы из-под земли.

Десятки тысяч уроженцев Уэльса носят фамилию Морган. Несколько десятков ученых-валлийцев посвятили долгие годы упорного труда прояснению биографии своего знаменитого соотечественника. Генри Морган родился в 1635 году (дату никто из исследователей не оспаривает) в местечке Пенкарн, что в графстве Монмутшир, или в Лланримни, между Монмутширом и Гламорганширом. Сам герой без дальнейших уточнений объявил себя уроженцем графства Монмут в Валлийской Англии.

Семья его с довольно обширными родственными ответвлениями принадлежала к зажиточным земледельцам. Но Генри Морган, подобно многим другим современникам, не пожелал жить в провинциальной глуши, а отправился за море искать счастья в Вест-Индии. Подобно Эксмелину, он завербовался на работу в колонию Барбадос – остров стал английским владением в 1605 году. Британские колонисты, превосходившие в алчности своих французских коллег, требовали за проезд в Новый Свет отслужить у них на плантациях не три, а целых пять лет. Жизнь вербованных на Барбадосе была ничем не лучше жизни на Тортуге: беспросветная каторжная работа.

Став впоследствии богатым и знаменитым, Морган отрицал, что его по прибытии на Барбадос продали в рабство: «Никогда ни у кого не был в услужении, а лишь на службе у Его Величества покойного короля английского». Это явная ложь, придуманная из соображений престижа. В 1658 году в возрасте двадцати трех лет Морган перебрался с Барбадоса на Тортугу, где прожил пять лет. Об этом периоде он никогда не вспоминал и ничего не рассказывал, поскольку был там рядовым разбойником, а это тоже негоже для будущего флотоводца. Надо полагать, что тесное общение с портовым сбродом и участие в жестоких набегах освободили его от остатков порядочности и морали, если таковые и воспитывались в нем в юные годы.

В 1664 году, узнав, что его дядя, полковник Эдвард Морган, получил назначение на пост вице-губернатора Ямайки, он с первой же оказией отправился туда. Когда судно, на котором он прибыл, бросило якорь в вытянувшейся полумесяцем бухте Порт-Ройяла, Генри Морган почувствовал, что это место уготовано ему судьбой.

Индейское название Ямайки – Хаймака, что означает «край вод и лесов». Площадь этого гористого, покрытого лесами острова соответствует двум французским департаментам. Небольшая экспедиция, посланная Кромвелем в 1655 году, отбила его у испанцев. Любопытно, что это были прямые наследники Колумба, которому остров был пожалован в качестве королевского подарка. К 1664 году эта английская колония выглядела куда представительнее в сравнении с гнездом французских флибустьеров на Тортуге. Город был значительно многолюднее, а порт – шире. Даже сегодня Кингстон, выросший на месте сгинувшего Порт-Ройяла, считается среди моряков одним из лучших портов мира. А в те времена у длинного дощатого причала теснилось множество кораблей, пришедших с грузом или ожидавших его. На берегу черные рабы и испанские пленники строили дома. Таверны – мрачные, дурнопахнущие притоны – стояли рядами вдоль пляжа. Их было куда больше, чем на Тортуге, а просторные залы вмещали сколько угодно народу, так что желающим не приходилось прокладывать путь к столу кулаками или дожидаться на улице, пока освободится место. Женщин всех цветов и оттенков кожи тоже было вдоволь, в целом они не отличались от тех, что промышляли на Тортуге. Но, кроме них, во время вечернего променада у моря здесь можно было видеть и богато разодетых дам с пышными прическами.

Сэр Томас Модифорд был прислан губернатором на остров в 1664 году, когда между Англией и Испанией воцарился непрочный мир. В Лондоне он получил официальный наказ покончить с политикой, которую вели его предшественники, иными словами – прекратить бесчинства флибустьеров. Но каллиграф, переписывавший эти инструкции, как и все вокруг, прекрасно знал, что министры двора его величества, да и сам король (Карл II), были бы неприятно поражены, если бы получатель сего документа вздумал действительно принять его за руководство к действию.

Подобно Тортуге, Ямайка числилась по административному делению колонией; на самом деле остров был прежде всего прибежищем пиратов. Купцы Порт-Ройяла скупали у флибустьеров церковную утварь, ткани и прочие товары, которые затем перепродавали втридорога в Европе. Губернаторы покровительствовали вольным добытчикам, аккуратно взимая положенную долю. Внушительное количество подарков, подношений и просто взяток периодически отправлялось к королевскому двору в Лондон.

Ямайка занимала еще более выгодное, чем Тортуга, стратегическое положение. Остров походил на заряженную мину, брошенную в самую гущу испанских владений в Центральной и Южной Америке. Санто-Доминго и Куба, Флорида и Мексика – все было рядом. Остров лежал в каких-нибудь ста восьмидесяти морских лье от Панамы, куда свозили сокровища Золотых флотов. Правда, Панаму отделял от Флибустьерского моря перешеек, но, как мы увидим, это ее не уберегло.

Ямайка фактически была аванпостом Британской колониальной империи, которой суждено было позже раскинуться по всему земному шару. В 1664 году, естественно, никто не мог предвидеть подобного разворота событий.

Менее чем через год после прибытия в Порт-Ройял Генри Морган, благодаря протекции дядюшки вице-губернатора, стал капитаном и владельцем корабля водоизмещением пятьдесят тонн, с несколькими пушками на борту. Это судно, далеко не новое и успевшее побывать в передрягах, стало любимым детищем молодого капитана.

Той весной к нему в каюту явились два других капитана, Моррис и Джекман.

– Несколько испанских шаланд, груженных кампешевым деревом, стоит у мексиканского берега, – сказал Джекман. – Бухта нам хорошо известна. Мы намерены добыть этот груз. Если угодно, можете присоединиться к походу.

– Дерево?

Морган, конечно, знал о баснословной стоимости кампешевого дерева в Европе. Но его мечты притягивало золото. Джекман увидел, как лицо собеседника тронула снисходительная улыбка. Он улыбнулся в ответ, показывая сгнившие зубы:

– Ничто не помешает нам по дороге собрать пригоршню монет в рыбацких деревнях.

Пригоршню. Морган понял намек и сдержанно кивнул в знак согласия. Настоящий добытчик не должен отказываться от любой, самой малой возможности. А за минувшие несколько недель ему не было сделано ни единого предложения. Три десятка молодцов, составлявших экипаж Моргана, уже начали косо погладывать на него, считая, что капитан-владелец ждет неведомо чего.

Небольшая экспедиция двинулась в путь. Вскоре возле берега показались испанские шаланды с ценной древесиной. Их владельцы безмятежно ожидали прихода испанского фрегата, назначенного сопровождать их. Добыча была взята без единого выстрела, экипажи суденышек посажены под замок в трюм, а Моррис, старший по возрасту из трех капитанов, пригласил коллег отобедать в его каюте.

– Теперь можем двинуться вдоль берега к югу, – предложил он. – Испанские селения здесь плохо укреплены, гарнизоны малочисленны, помощи им ждать неоткуда: позади сплошная сельва. Мы можем спокойно «добывать» их без всякого риска, если только в море не появятся испанские корабли. А ежели таковые появятся, действовать будем сообразно с обстановкой.

Морган задумчиво смотрел сквозь откинутый люк на низкий берег, окаймленный пеной прибоя, на россыпь островков.

– У меня другая мысль, – промолвил он. – Надо послать гонца в Порт-Ройял с одной из шаланд или поехать кому-нибудь из нас – просить у губернатора подмоги. Собраться здесь всем и вместе идти на Мехико. Если сумеем сделать это быстро, застанем испанцев врасплох. А в Мехико добудем Камору сокровищ.

В те времена при одном упоминании о Каморе сокровищ в Мехико на несколько секунд наступала тишина и почти отчетливо слышалось сердцебиение присутствующих. Оба сотоварища Моргана реагировали так же. Но затем из их ответов валлиец уразумел, что пылкое воображение занесло его слишком далеко.

Рейд на Мехико потребовал бы огромных сил. Пока бы армия собиралась, испанские лазутчики успели бы сообщить о ней властям. А пытаться совершить марш-бросок через сельву небольшим отрядом – пустая затея. По всем этим причинам губернатор Ямайки, безусловно, не одобрит подобного предприятия и, уж конечно, не выделит для него людей. Тем более если идея грандиозного похода будет исходить от простых капитанов. Морган не стал настаивать.

Разбойное плавание, которому предалась затем экспедиция у атлантического побережья Мексики, мало заняло его. Он отметил лишь одну существенную деталь, о которой знал раньше, но не придавал ей значения: повсюду индейцы выказывали расположение к флибустьерам и лютую ненависть к испанцам.

В месте впадения в море реки Табаско, в южной части Мексиканского залива, группа индейцев вышла встречать пиратский десант. Около сотни человек тут же вызвались сопровождать их к Вилья-Эрмосе, селению в двенадцати лье от берега. Селение было разорено, но на обратном пути флибустьеры натолкнулись на отряд в триста испанцев, поджидавших их на берегу и успевших занять их суда. Бой развернулся прямо на пляже под проливным тропическим дождем. Последнее обстоятельство затруднило действия испанских мушкетеров: порох отсырел. Обрадованные флибустьеры бросились врукопашную, а во владении холодным оружием им не было равных, тем паче что единственной надеждой остаться в живых было для них пробиться к кораблям. Испанцы дрогнули и отступили.

Короткое время спустя возле Белиза (уже в наше время Белиз стал независимым государством) тридцати пиратам удалось захватить маленький порт Рио-Гарта и все свезенные туда на рынок товары (был как раз базарный день). Дальше к югу та же участь постигла Трухильо и еще несколько портов и селений.

Берег медленно проплывал по правому борту, часто наполовину скрытый завесой дождя и тяжелыми свинцовыми облаками. В бухточке или устье реки показывалась группа домов, обычно окруженных хижинами невольников. Флибустьерским судам оставалось лишь поднять повыше паруса, и услужливый вест тут же подгонял их к берегу. Обитатели господских домов успевали скрыться в лесу еще до того, как корабли утыкались носом в песок. Обычно грабеж начинали с церкви; кстати, сплошь и рядом никакой другой поживы не оказывалось. Генри Морган исполнял эту рутинную работу без всякого вдохновения, но решительно и четко. Из составленного позже ямайским губернатором отчета можно заключить, что валлиец выказал себя в этой экспедиции наиболее умелым из трех капитанов.

Встреченные ими индейцы были настроены благожелательно, и Морган воспользовался этим в целях разведки. Посланные к устью реки Сан-Хуан индейцы, вернувшись, настойчиво повторяли название Гранада.

Река Сан-Хуан, соединяющая озеро Никарагуа с Атлантическим океаном, ныне служит границей между республиками Коста-Рика и Никарагуа.

Ни Морган, ни его сотоварищи никогда не слышали о Гранаде – кроме той, разумеется, что расположена в Испании. Индейцы же убедительно твердили о некой Гранаде, стоящей на берегу очень большого озера в глубине материка. В это озеро можно попасть на пироге, поднявшись вверх по течению реки Сан-Хуан. Гранада, судя по всему, была крупным городом, ибо индейцы показывали на пальцах, что в нем насчитывается семь церквей.

Демон жадности свербел в мозгу у флибустьеров, но перипетии пути до Гранады заставляли серьезно задуматься. Морган в который раз выспрашивал у индейцев подробности. Выходило, что до озера Никарагуа никак не меньше ста пятидесяти километров по реке Сан-Хуан плюс столько же по озеру до Гранады. Индейцы не пользовались мерами длины, принятыми в то время, они исчисляли расстояния в днях – днях пешего хода или на пироге. Флибустьеры понимали, что двигаться им придется скрытно, а это еще больше удлиняло поход. Поэтому, несмотря на перспективу завладеть сказочной добычей, Моррис и Джекман колебались.

Морган твердо настаивал:

– Мы должны пойти туда.

Спутники в конце концов согласились. Сто человек составили экспедиционный корпус, тридцать были оставлены охранять корабли. Отряды пожелали друг другу удачи – каждый думал, что другому она понадобится больше…

Свыше недели провели они в индейских пирогах. Река Сан-Хуан была судоходна, кроме мест, где русло перегораживали пороги. Приходилось высаживаться и вытягивать посудины на крутой, заросший непроходимой сельвой берег. И на воде, и на суше флибустьеры соблюдали осторожность. По мере продвижения вглубь испанской провинции проводники становились все более внимательными. Обычно гребли с рассвета до полудня, днем прятались и вновь пускались в путь с приближением сумерек.

Индейцы знали местность до мельчайших подробностей, особенно участки, где можно было устроить дневку или ночлег. В первый же вечер флибустьерам стало ясно, что без проводников они бы сгинули в тропическом лесу: бросив камень, индеец отогнал затаившегося аллигатора в тот самый момент, когда первый пират собирался спрыгнуть в тину. Страшилища были невидимы в жидкой грязи, а те, что днем грелись на отмели или речных островках, казались обрубками стволов. Но, заслышав плеск весел, «бревна», щелкнув страшными челюстями, ловко соскальзывали в воду.

В последний день сельва просветлела сразу по обоим берегам: флотилия вошла в озеро Никарагуа. Озеро выглядело подлинным голубым морем, противоположного берега не было видно. На зеленых лугах паслись коровы и лошади, чуть дальше виднелись фруктовые деревья. Вдали таяли вершины высоких гор, над которыми курился дым. Когда пираты вполголоса стали восторгаться дивным ландшафтом, индейцы-проводники объяснили, что для них это райское место было равнозначно аду. Тех, кто отказывался стать рабом, испанцы безжалостно истребляли, как зверей; единственная отличительная черта охоты на людей заключалась в том, что, поймав строптивца, его крестили и лишь потом закалывали. Индейцы откочевали дальше к востоку в сельву, где они чувствовали себя как дома.

Сегодня озеро Никарагуа бороздят пузатые рыбачьи баркасы под рыжими парусами. Случается, что они все разом вдруг мчатся, кренясь из стороны в сторону, к берегу, – это рыбаки, заметив, как меняется цвет неба и отклоняется в сторону султан дыма над вулканом Сантьяго, угадывают приближение чубаско, внезапного порыва ветра чудовищной силы. Когда он налетает, высокие кокосовые пальмы пригибаются чуть ли не до земли, а поверхность огромного озера вскипает, как молоко на плите. Оказаться в это время на воде означает неминуемо погибнуть, если не от стихии, то от тибуронов, местной разновидности пресноводных акул, достигающих весьма внушительных размеров.

Множество вулканических островков усеивает озеро. Днем флибустьеры и проводники прятались там, а ночью гребли, держа курс норд-вест. По счастью, стояла хорошая погода, без ветра. При свете звезд на небольшой глубине иногда возникали силуэты тибуронов с несоразмерно большими головами – хищники кружили вокруг пирог в ожидании поживы. Переход через озеро занял пять ночей.

С наступлением шестой ночи индейско-флибустьерская экспедиция сошла на берег. Бледный свет восходящей луны серебрил добычу; она лежала перед вооруженными до зубов людьми белая и прекрасная, точно такая, как ее описывали индейцы, – можно было различить даже семь церковных колоколен. Все спали, не доносилось ни звука. Флибустьеры дрожали от возбуждения, глядя на большие каменные здания. Гранада была построена сто лет назад и к тому времени насчитывала три с половиной тысячи душ.

Загавкали проснувшиеся собаки, но было уже поздно: привыкшие к ночной ходьбе пираты уже вышли на центральную площадь, где были собраны восемнадцать пушек – огневая мощь городского гарнизона. Возле них ни часового, ни кого-нибудь из орудийной обслуги; никто не охранял ни казарму, ни пороховой склад. Первые солдаты, полуодетые и взъерошенные ото сна, были подстрелены, как куропатки при свете луны. Улицы наполнились призраками – заметались обезумевшие от страха мужчины и женщины в ночных рубахах. Никто не мог понять, что происходит. Флибустьеры, громко хохоча, тычками загнали человек триста в собор, остальные разбежались куда глаза глядят. Индейцы тяжелым взглядом смотрели на своих вчерашних истязателей. Они не смеялись. Нападавшие не потеряли ни одного человека. Губернатора пока не могли сыскать.

Грабеж, методично проходивший по указаниям Моргана, длился шестнадцать часов. Это время потребовалось на то, чтобы вытащить из церквей кресты и чаши, а из домов – деньги, золотую и серебряную посуду, драгоценности, золоченое шитье, шелка и бархат. Гранада была подлинной сокровищницей. Когда стало ясно, что сотне флибустьеров ни за что не унести всю добычу, индейцы вызвались проводить их назад до кораблей. Одна мысль о том, что богатства, отобранные у них испанцами, уйдут в другие руки, доставляла им несказанную радость. Они огорчились, лишь когда Морган распорядился выпустить пленников из собора. Индейцы хотели рассчитаться с мучителями, особенно со священниками, у которых для язычников было одно средство – костер. Капитанам пришлось объяснить, что, поскольку англичане не предполагали в обозримом будущем укрепиться в Гранаде, следовало свести до минимума репрессии, которые испанцы неминуемо обрушат после их ухода на индейцев.

Таинственным образом весть о триумфе намного опередила возвращение победителей. Причалы Порт-Ройяла и знаменитый вытянувшийся полумесяцем пляж были до отказа заполнены народом, когда три корабля экспедиции вошли в гавань. Подтянув паруса, они с торжественной медлительностью приближались к дому. Тучи роняли редкие крупные капли.

В толпе говорили, что трюмы судов доверху забиты чистым золотом. Возможно, кто-то шутя обронил подобную фразу, когда суда пиратов обогнала легкая барка. Но для легенды хватило и намека.

А вот факты. Принятый незамедлительно губернатором Морган сообщил ему, что экспедиции пришлось оставить половину сокровищ Гранады на месте: взяли лишь столько, сколько могли унести. Выяснив, сколько составляет причитающаяся ему часть добычи, сэр Томас отправил реляцию в Лондон своему родственнику, министру колоний герцогу Альбемарлю. Сэр Томас приводил в ней резоны, побудившие его нарушить инструкции, данные ему при вступлении в губернаторскую должность, и делал следующий вывод: «Центральная Америка представляется ныне наиболее угодным местом для нападения на Испанские Индии»[56].

На берегу Генри Морган узнал печальную весть: его дядюшка Эдвард погиб при высадке на Сен-Стефан – принадлежавший голландцам маленький островок к востоку от Виргинского архипелага. Судя по рассказам, «скорбь он выражал в рамках приличия». Что ж, сэр Эдвард сыграл свою роль в карьере племянника. Ему уже было больше шестидесяти лет; по тогдашним меркам, он прожил свой век с гаком.

Герои никарагуанского похода еще распивали свой первый бочонок, когда Моргана вновь призвали в губернаторский дворец. Рядом с сэром Томасом его ожидал адмирал английских флибустьеров Эдвард Мансфельт.

– Капитан Морган, – сказал Мансфельт, – я предлагаю вам стать моим заместителем.

«Старый Мансфельт». Имя этого знаменитого флотоводца гремело по всему Флибустьерскому морю. Человек, беседовавший сейчас с Морганом, был голландец, уроженец острова Кюрасао. Давно примкнув к ямайским флибустьерам, он проявил блистательный талант на суше и на море, за что был пожалован званием адмирала. Любопытно, что, несмотря на громкую репутацию, мы ничего не знаем о совершенных им подвигах. Намеки – это все, что нам удалось выудить из исторической пыли.

Морган, конечно, знал подробности карьеры Мансфельта, и, когда адмирал предложил ему место заместителя, на лице губернатора сэра Томаса появилась одобрительная, милостивая улыбка. Стать вице-адмиралом под началом столь прославленного героя – высокая честь. Было от чего закружиться голове у человека, который всего тремя годами раньше был безвестным пиратом, рядовым «парнем с Тортуги». Естественно, что Морган ответил согласием.

Тут же ему была изложена цель ближайшей экспедиции. С января 1665 года Англия и Голландия официально находились в состоянии войны. Из Лондона поступил приказ нанести как можно более чувствительные удары по голландским заморским владениям. Крохотный островок Сен-Стефан, где располагались богатейшие склады, был уже разграблен и сожжен. Теперь предстояло предать огню и мечу Кюрасао.

Пятнадцать кораблей под командованием старого адмирала и его новоиспеченного заместителя вышли в море ясным январским утром 1666 года; погода стояла чудесная, тянул легкий бриз. Поначалу эскадра двинулась к рифам возле кубинского побережья.

Коралловые рифы – образования, едва выступающие над поверхностью океана, – окружают многочисленные островки с пышной растительностью невдалеке от жемчужины Карибского моря – Кубы. Некоторое число флибустьеров с Тортуги, работавших на собственный страх и риск, соорудили временные убежища в этом океанском лабиринте, где они могли спокойно отсиживаться, не рискуя напороться на неприятный сюрприз. Мансфельт рассчитывал рекрутировать их для пополнения своих рядов. Добрых две недели его армада стояла на якоре или лежала в дрейфе, пока старый адмирал, его заместитель и капитаны кружили на яликах между рифами, щедро рассыпая обещания и посулы и не жалея при этом казенной водки. Переговоры закончились впечатляющим успехом. Мансфельт взял курс на Кюрасао.

Точнее, отойдя от рифов, он обогнул западную оконечность Ямайки, а оттуда повернул на юго-восток, лавируя на осте. Кюрасао показался на горизонте после недели плавания.

Остров представляет собой длинный скалистый выступ со столообразной поверхностью, увенчанный несколькими холмами, самый высокий из которых не доходит до четырехсотметровой отметки. Кюрасао не слыл среди флибустьеров золотым дном, но участники похода надеялись, что патриотическое мероприятие не обернется для них пустыми хлопотами и кое-что перепадет в их кубышку. Кстати, Мансфельт им сообщил, что голландский остров будет первой, но не единственной целью экспедиции. Вероятно, затем они двинутся к настоящей поживе, то есть к испанским владениям.

Но каковы бы ни были дальнейшие планы, первейшей целью было обрушиться на врага как удар молнии. Голландцы на Кюрасао, безусловно, держались настороже после разграбления Сен-Стефана. Поэтому на палубах пиратских судов радостные выклики сменились тишиной удивления, когда адмиральский флагман, нацелившийся было на северное побережье Кюрасао, вдруг круто повернул. Что задумал старый Мансфельт? Выбрал другую точку для атаки? С расстояния в три мили различить что-либо на берегу было невозможно, но голландцы непременно должны были засечь эскадру. А странный маневр давал им лишнее время на подготовку.

Нападающие несколько успокоились, когда флагман, обогнув северо-западную оконечность острова, двинулся вдоль побережья, обращенного к континенту. Однако берег кончился, и адмирал, по-прежнему держась от него на дистанции в несколько миль, снова вышел на прежнюю позицию. К чему водить хоровод вокруг Кюрасао?

Дисциплина на судах и взаимоотношения между командирами и экипажем, между каютами и кубриком существенно изменились за прошедшие эпохи. Герман Мелвилл прекрасно показал в «Белом бушлате», что на борту американского военного судна XIX века матросы в глазах офицеров с шевронами были быдлом, сбродом, приказания которому отдавались с помощью ругани и плетки; рядовым членам экипажа не приходило даже в голову осведомиться о месте назначения, изменениях в курсе или перипетиях плавания.

Подобная картина наблюдалась, с небольшими послаблениями, и позже. Когда я был рядовым матросом, телесные наказания давно уже исчезли из уставов и даже из практики, но каждый раз отход корабля и смена курса были для нас полной неожиданностью. Нашей единственной задачей было исполнение приказа, и мы были счастливы, если удавалось получить обрывки зачастую противоречивых сведений от унтер-офицеров, окриками заставлявших нас шевелиться быстрее. Позже, особенно на союзных судах во время Второй мировой войны, подобный абсолютизм смягчился. Командование осознало, что человеческое существо не машина и от людей можно добиться гораздо большего хорошим обращением, в частности хотя бы говоря им, куда направляется корабль.

Мы имели случай убедиться ранее в том, что протест входил в обычаи вольнолюбивых рыцарей флибустьерского промысла у всех экипажей, в особенности у набранных из «береговых братьев». Разбойничий аппетит не мешал им чувствовать себя собратьями по общему делу, несмотря на частые кровавые драки; поэтому, соглашаясь признавать авторитет капитана на период плавания и во время боя, они требовали в остальном равноправия. Назначенный губернатором адмирал был в свое время избран ими на пост вожака, он оставался в известной степени их ровней, хотя все признавали за ним право в случае надобности застрелить ослушника или отрубить головы бунтовщикам. Их концепция власти напоминала одновременно структуру вольной дружины и преступной банды. Во всех случаях они считали, что главарь – капитан или адмирал – обязан время от времени давать им объяснения по поводу принятых им решений.

Меж тем необъяснимое крейсерское плавание Мансфельта в виду Кюрасао продолжалось уже несколько дней. Не много бы нашлось капитанов, которые взяли бы на себя смелость поступить подобным образом. И тот факт, что на палубах не слышалось ропота, показывает, сколь велик был авторитет адмирала-предводителя. Конечно, по эскадре ходило множество слухов:

– Ожидается прибытие голландской флотилии с богатым грузом, и Старик хочет заодно захватить его… Старик получил приказ держать блокаду острова, и мы все передохнем здесь от голода, больше нет мочи болтаться в море… Да нет, ночью с острова подошла шлюпка с парламентерами. Старик знает, что голландцы хотят сдаться, и тянет время, чтобы взять с них побольше…

И так далее в том же духе. Капитаны, когда к ним обращались с вопросами, лишь пожимали плечами, нетерпеливо поглядывая на адмиральский корабль, ожидая вот-вот увидеть на фале сигнал.

Сигнальный флаг был поднят лишь на четвертый день; вице-адмиралу приказывалось прибыть на борт флагмана.

Когда он возвращался на свой корабль, сорок загорелых почти дочерна физиономий, свесившись через планшир, сверлили его вопрошающими взорами.

Морган коротко бросил:

– Отваливаем. Идем потрошить испанцев.

В ответ раздался дружный радостный вопль. Еще бы! Ведь карательная экспедиция против Кюрасао была лишь нагрузкой к настоящему походу, коего жаждали их истосковавшиеся по добыче сердца. Испанские владения манили тусклым блеском золота – наградой за все тяготы предшествующих недель. Новость мгновенно облетела корабли, и экспедиция на всех парусах двинулась курсом вест. Длинный скалистый остров вскоре растаял на горизонте.

Надо полагать, пираты провожали его не без сожалений: «Повезло этим канальям – отделались легким испугом!» Упущенная добыча, какая бы она ни была, бросала тень на их репутацию. Однако нам нигде не встретилось указаний на то, что они задавались вопросом, который бередил умы многих историков последующих поколений:

– Почему Старик не напал на Кюрасао?

Характеру морских добытчиков не было свойственно задумываться над прошлым, даже весьма близким; они были несказанно рады концу изнурительного крейсирования вокруг голландского острова, а новое направление сулило радужные надежды. В путь! Вперед! На запад! Эскадра летела, подталкиваемая попутным ветром. Сказочный континент был все ближе.

Четыре дня они держали курс вест. Среди флибустьеров было немало людей тертых, многие прекрасно знали эти места по прошлым походам. Они прикидывали, что континент должен показаться через сутки. Но вечером четвертого дня адмирал и вице-адмирал сообщили участникам, что захвату подлежит испанский остров, находившийся в двадцати морских милях прямо по курсу: Санта-Каталина.

Этот остров на современных картах называется Провиденсия.

Провиденсия представляет собой географическую достопримечательность в огромном «мешке» на юго-западе Карибского моря: соседствующие с ней острова – по сути едва выступающие из воды песчаные отмели, Провиденсия же является вершиной подводного хребта, рожденного подвижкой тектонических плит, случившейся не в столь отдаленные – с геологической точки зрения – времена. Шесть километров в длину и пять – в ширину. Поистине островок был игрушкой Провидения, в честь которого он и был поименован.

В 1666 году, однако, туда было за чем ехать: были даже веские основания остаться там надолго. Пароходов в те времена еще не изобрели, и морские путешествия были значительно продолжительнее нынешних. Санта-Каталина, лежавшая почти на середине маршрута Панама – Ямайка, становилась, таким образом, стратегическим пунктом, своего рода сторожевым аванпостом перед испанскими владениями Центральной Америки. Гавань на острове была вполне удобной, гарнизон – вполне солидный, причем, что было особенно важно, он мог существовать без внешней помощи. Короче, испанцы чувствовали себя на Санта-Каталине неуязвимыми.

Не исключено, что по возвращении в Порт-Ройял Морган передал губернатору Томасу Модифорду слова, сказанные ему Мансфельтом в конце четырехдневного плавания вокруг Кюрасао, однако никаких письменных следов этого разговора нигде не обнаружено. Определенно то, что Мансфельт самолично принял решение не нападать вопреки приказу на Кюрасао, а двинуться к Санта-Каталине.

Причины, выдвигавшиеся много позже в обоснование этого решения, звучат неубедительно: «Он отказался от нападения на Кюрасао, поскольку сам был голландец, к тому же родом с этого острова». Нет, прославленный адмирал без возражений принял губернаторский приказ перед отплытием; однако, подойдя на несколько миль к Кюрасао, он рассмотрел в подзорную трубу мощные береговые укрепления. Что же касается сомнений, мог ли он повернуть оружие против своих, то сама постановка вопроса вызвала бы гомерический смех у любого капитана той поры. Понятие родины еще не включало в себя тот матерински требовательный аспект, которым оно характеризуется сегодня. Настоящей родиной Мансфельта было Флибустьерское море, служба которому выпестовала его.

Санта-Каталина купалась в благополучии и неге: на нее не было совершено ни одного нападения. Вокруг фортов зеленели огороды, в полузасыпанных рвах росли цветы, а на редутах дежурили редкие дозорные. Солдаты жили с индианками и негритянками в хижинах, разбросанных среди пышной растительности. Для флибустьеров взятие острова было пустячным делом.

Увы, грабить там оказалось нечего. Разочарование пиратов легко могло обернуться скандалом, даже свирепым бунтом. Почему мы не находим упоминаний о чем-либо подобном – вот вторая загадка этого таинственного похода. Весьма возможно, Мансфельт своим авторитетом подавил бунт в зародыше, обещав двинуться дальше, в более хлебные места (что и было сделано), или же флибустьеры были довольны бескровным взятием райского острова. Когда Мансфельт несколько дней спустя объявил остров флибустьерским владением под властью временного губернатора, от охотников остаться там не было отбоя. Жизнь под сенью дерев без забот и хлопот после стольких кровавых передряг привлекала этих искателей приключений. Адмирал самолично отобрал кандидатов в колонисты, а во главе их поставил флибустьера-француза по имени Симон.

Историки утверждают, что Мансфельт, в отличие от других пиратских вожаков, стремился не столько к добыче, сколько к захвату новых территорий, якобы мечтая о создании обширной флибустьерской империи на развалинах испанских владений. На основании чего был сделан столь далекий вывод – загадка. Никто из современников, ни сэр Томас Модифорд, ни Морган, не слышал от него и намека на грандиозный замысел, хотя они должны были бы знать о сокровенной мечте адмирала.

Можно согласиться, что Мансфельт более склонялся к политике аннексий, чем к чистому грабежу, – доказательством тому служит его поведение на Санта-Каталине (никаких других фактов, кстати, не существует). Но зачем было ставить временным губернатором острова француза, хотя заранее ясно, что такое решение вызовет недовольство ямайского шефа? Вновь не находим ответа. Последнюю и самую сложную загадку он поставил перед Морганом, когда вызвал его на борт адмиральского флагмана перед отходом с Санта-Каталины.

На столе в каюте Мансфельта была разложена карта Центральной Америки с указаниями, нанесенными Морганом после его успешного гранадского похода с Моррисом и Джекманом. Палец старого адмирала пополз вдоль берега и остановился в устье реки Сан-Хуан. Во время предыдущих экспедиций Мансфельт доходил до этого места и даже спускался дальше к югу. Но лишь Моргану с подручными удалось подняться по течению реки Сан-Хуан, пересечь озеро Никарагуа и разграбить Гранаду. По словам того же Моргана, половину сокровищ Гранады они не сумели унести. Адмирал еще раз выслушал рассказ своего вице-адмирала о плавании на пирогах через сельву, о переправе через озеро и под конец огорошил его известием, что новую экспедицию в Гранаду поведет не он.

– Вы незамедлительно отправитесь с двумя кораблями в Порт-Ройял и сообщите о взятии Санта-Каталины.

Эксмелин в своей книге пишет, что после занятия Санта-Каталины Морган отправился с Мансфельтом в Центральную Америку. Это неверно. В тот период хирург не состоял на службе у Моргана, он присоединился к нему позже, поэтому сведения о данной экспедиции ему достались из чужих рук. Свидетельства других участников и дальнейшее развитие событий рисуют следующую картину.

Надо полагать, что, когда прошел первый шок, в голове у Моргана засвербела мысль: «Старик хочет прибрать себе всю гранадскую добычу».

Конечно же, подобное намерение плохо вписывается в характер Старика. Кроме того, зачем было адмиралу брать на себя дополнительный риск и отправлять другого человека к губернатору объяснять, почему он нарушил приказ и ушел от Кюрасао? Если на то были какие-либо стратегические причины, кто, кроме него, сумел бы лучше изложить их? И с другой стороны, кто мог изложить их более тенденциозно, нежели молодой вице-адмирал, мечтающий занять его место? Сегодня из нашего далека мы не в силах понять, почему Мансфельт отправил Моргана назад на Ямайку. Можем лишь вообразить себе задумчивое лицо Моргана, когда корабль нес его к дому. Правильные черты этого лица успели отяжелеть, а широко расставленные глаза, излучавшие ум и решительность, смотрели вдаль, в будущее.

Итак, был январь 1667 года. Морган уже второй месяц жил в Порт-Ройяле. На Ямайке, как и во всем Карибском бассейне, сухой сезон продолжается с декабря по март. Январь – один из самых благодатных месяцев. Над Порт-Ройялом в голубом небе светило солнце, прозрачное море у песчаного берега просматривалось до дна. Горстка испанских пленников изнуренного вида, в лохмотьях и с печальными лицами, перетаскивала мешки с берега на причал. Груду ящиков и мешков с товаром стерегли несколько сторожей с ружьями. В гавани не было заметно никакого движения, несколько стоявших на якоре кораблей с высокими кормовыми надстройками казались вымершими.

Зато, по контрасту с тишиной порта, в городе царило оживление. Сновавшие во все стороны люди составляли пеструю толпу. Здесь были флибустьеры «классического» вида, того, что мы видим в кино, – загорелые, с черными или красными платками на голове, одни в лохмотьях и босиком, другие разодетые в пух и прах, с перстнями на пальцах и цепями на шее; но тут были и прочие представители рода человеческого, свидетельствовавшие о том, что население этого процветающего портового города было весьма разнообразно. Черные рабы, наполовину, а то и на три четверти нагие, соседствовали с белыми мужчинами и женщинами. Было много портовых девиц – негритянок, индианок и мулаток с кожей фиолетового отлива, а также прибывших на заработки из Европы и упорно сохранявших белизну лица под зонтиками последней (безусловно, предпоследней) лондонской или парижской моды; все они были устрашающим образом накрашены и щеголяли в платьях с немыслимым декольте (последняя деталь была безошибочным знаком их профессиональной принадлежности).

Зрелище этого людского коловращения поражало жизнерадостностью, а поразительная свобода нравов соседствовала с явным желанием некоторых подчеркнуть свое высокое общественное положение. Флибустьерское море имело свою собственную экономику, и процветание Порт-Ройяла зиждилось на разбое и пиратстве. Однако город с его складами и магазинами (набитыми награбленными у испанцев товарами), с его менялами и банкирами (дававшими деньги в рост под высокий процент и финансировавшими бандитские походы), с его школами и храмами выглядел солидным центром, где, за исключением драк, случавшихся в порту по прибытии кораблей с добычей, в целом царили закон и порядок. В означенную эпоху Порт-Ройял насчитывал вместе с черными рабами около тридцати тысяч человек и восемьсот домов. Для сравнения укажем, что Нью-Йорк тогда имел от силы пятьсот домов.

В то утро прохожие непременно останавливались перед только что построенным домом Генри Моргана, любуясь фасадом, украшенным пальмами и цветами. Если бы жуткое землетрясение 1692 года не уничтожило бо́льшую часть флибустьерского Порт-Ройяла, сегодняшние туристы стояли бы в очереди на посещение этого жилища. Ныне оно погребено под коралловой толщей Карибского моря, однако документы того времени позволяют описать его во всех подробностях. Дом был двухэтажный, с очень маленькими комнатами. Стекол в окнах не было, а лишь жалюзи из горизонтальных планок. Кровля была деревянная, но сам дом был сложен из кирпича, который Морган заказал в Англии по сумасшедшей цене. В отличие от английского, здешний дом не имел садика, поскольку земля возле порта стоила совершенно немыслимых денег. Точнее, ее нельзя было купить ни за какие деньги: дома стояли, плотно прижавшись друг к другу. Плата за жилье в тогдашнем Порт-Ройяле была выше, чем в самых богатых кварталах Лондона.

Морган построил себе дом, решив обзавестись семьей. Пальмы и цветы украшали фасад по случаю бракосочетания вице-адмирала с его кузиной Елизаветой Морган. Перед парадным входом крутилась дюжина рабов – мужчины, женщины, дети, довольные не меньше, чем хозяин, и громко выражавшие свое восхищение перед толпой зевак.

Чуть позже зеваки двинулись к вытянутому деревянному строению с крестом на крыше, но без колокольни – это была реформистская церковь Порт-Ройяла, где происходила церемония венчания. Когда обряд заканчивался, двери храма распахнулись, и до собравшихся донеслась музыка и песнопения.

Появилась венчальная процессия, и толпа разразилась радостными криками, раздалось двести выстрелов – настоящая мушкетная пальба. Площадь перед церковью заволокло черным дымом, и в это облако шагнули молодожены. Очаровательная новобрачная была в расшитом платье и огромной шляпе с плюмажем, поверх которой была наброшена вуаль. Супруг был в длиннополом красном камзоле, расшитом серебряным узором, белых атласных штанах до колен, белых же чулках тончайшей вязки, башмаках с огромными пряжками, со шпагой на боку и несколькими пистолетами, задвинутыми за широкий шелковый кушак. В руке он держал такую же огромную, как у супруги, шляпу с плюмажем, а на плечи ему спускались прекрасные светлые волосы – это был парадный завитой парик, еще невиданный в здешних местах. Новинка вызвала немалое удивление среди подчиненных Моргана – матросов и бродяг всех мастей, теснившихся в толпе. Они начали было отпускать по этому поводу соленые шуточки, но те быстро потонули в дружных возгласах восхищения; кстати, этим оборванцам было приятно, что их хозяин появился в столь блистательном облачении. За Морганом шествовал негритенок, на сей раз не голый, а, наоборот, выряженный, как маленький принц, с плащом вице-адмирала из алого шелка с парчовым подбоем.

Морган пополнел на добрых тридцать фунтов со времени прибытия на Ямайку каких-то три года назад, но эта полнота придавала ему подобающую солидность. Новоиспеченный супруг был в большой милости у властей: губернатор не прогневался на него за то, что он последовал за Мансфельтом на Санта-Каталину, вместо того чтобы разрушить Кюрасао; об этом свидетельствовало присутствие на свадьбе сэра Томаса Модифорда; сейчас он шествовал в первом ряду почетных гостей, раздавая ласковые улыбки вокруг. А где же старый Мансфельт? В это время он должен был находиться у побережья полуострова Юкатан или двигаться на пироге через озеро Никарагуа, если только крокодилы и акулы не успели разделаться с ним. Во всяком случае, никто из присутствовавших этим солнечным утром на торжестве в Порт-Ройяле не интересовался его судьбой. Морган снискал себе всеобщую популярность и приобрел множество друзей, объявив во всеуслышание, что любой человек может пить за его здоровье в портовых тавернах весь день и всю ночь до завтрашнего утра. Стратегическая экспедиция на Санта-Каталину принесла ему не так уж много дохода, но, надо полагать, предыдущий поход окупил все расходы.

Свадебный пир, на который были приглашены полторы сотни человек, не мог, конечно, быть устроен в новом доме у порта. Для этой цели на лугу, находившемся в личном владении губернатора, примерно в часе езды от города, был раскинут огромный шатер; гости – дамы и кавалеры – отправились туда верхом и в экипажах. Последние никак не походили на кареты, это были грубые повозки с матерчатым верхом на огромных колесах, предшественницы тех, в которых переселенцы двинулись на покорение Дикого Запада Северной Америки; со стороны это должно было выглядеть занятно – разодетые джентльмены и их дамы в шелковых платьях в трясучих колымагах, но в те времена подобное несоответствие никого не шокировало.

Сев в головной экипаж свадебного кортежа, Морган сдернул с головы парик, под которым оказались коротко подстриженные рыжие волосы, вытащил из кармана великолепного камзола красный платок и обмотал им голову – в таком виде он обычно появлялся на палубе своего корабля. Этот жест был встречен смехом и одобрительными криками гостей.

Неструганые доски, поставленные на козлы и служившие пиршественными столами, не были видны собравшимся. Их покрывали камчатые скатерти, в свою очередь покрытые расшитыми золотом и серебром накидками; столы были уставлены невиданной роскоши блюдами и графинами, некогда украшавшими офицерские каюты испанских галионов и покои дворцов идальго. Когда гости расселись, целая армия черных рабов начала разносить на огромных подносах изысканную снедь. Тут было все, от жаренных на углях крабов под двадцатью соусами до пирамид фруктов, не говоря о курах под острой приправой и целиком зажаренных молочных поросятах.

Бесчисленные яства подавались вначале в порядке, принятом на торжественных обедах в домах высокопоставленных особ. Но очень скоро крепкие напитки смыли наносную шелуху, и трапеза потеряла всякую чинность. Сидевшие поодаль от властей и богатых купцов подчиненные, сотоварищи и подручные Моргана – капитаны, боцманы, соратники по морским походам и лихим грабежам, которых, естественно, нельзя было не пригласить, – сожрали и выхлебали все, что было на столе, с той же быстротой, как после захвата испанского города. Затянув пиратские песни, обнимаясь и скандаля, они вернули разодетую ассамблею к действительности, напомнив ей, что здесь пировало общество, кооперированное на началах воровства и убийства.

К угощению приступили после полудня. Солнце уже клонилось к горизонту, тени деревьев вытягивались на лугу, воздух свежел, но собравшиеся часов не замечали. Обжорство, выпивка, пение, крики продолжались и тогда, когда короткие тропические сумерки по-воровски окутали пирующих, окрашивая, как обычно, все происходящее в трагические тона. И вот уже пала тьма, но ее быстро отогнали светом факелов и шандалов; церковные свечи были зажжены на столе длиной в корабль, а рабы все продолжали беззвучно сновать с новыми и новыми блюдами, тарелками и графинами. Скатерти уже были сплошь залиты вином и запачканы снедью, гости перепутались; некоторым протягивали чарку под стол, если они еще были в состоянии слабо шевелить рукой; кто-то побрел к окаймлявшим луг деревьям, а некоторые потянулись назад – пешком, верхом или в повозках с огромными скрипучими колесами. Среди последних были и Генри Морган с молодой женой.

Прошел январь, за ним – февраль и март. Однажды в середине апреля где-то после полудня подул странный ветер; очень скоро он перешел в шквал, вздыбив песок на пляже и обрушивая его стеной на городские дома и лес. Часам к пяти ветер стих, и пошел дождь. Тяжелые капли медленно падали наземь – так продолжалось до глубокой ночи. А наутро все повторилось сначала: ветер и дождь налетели в то же самое время с десятиминутной разницей. Через какое-то время дождь уже лил добрую треть суток! Люди говорили: «сезон дождей» или «зимнее время». Иногда утреннее солнце успевало высушить почву, но чаще – нет, и все обитатели Порт-Ройяла, включая черных поросят, месили ногами грязь. Испанские пленники, кутавшиеся в рванье, особенно плохо переносили непогоду, они простуживались и умирали в хижинах на гнилой соломе. Время от времени от пирса отходил корабль с высокой кормовой пристройкой, возвращаясь когда с добычей, а когда и пустым. Дела шли плохо в 1667 году, банкиры-ростовщики и портовые девицы жаловались на убытки. Держатели таверн все чаще отказывались отпускать выпивку в кредит. «Береговые братья», трезвые, а посему хмурые, бродили без дела по Порт-Ройялу, недоуменно глядя на два трехмачтовика Генри Моргана, неподвижно стоявшие на якоре в бухте.

Бездействие вице-адмирала раздражало; то там, то тут слышались негодующие замечания. Авторитет Моргана, правда, все еще был непререкаем. Он щеголял в изысканном платье, украшал свой дом и, как было достоверно известно, вел переговоры о покупке крупного имения в глубине острова. Но главное, он по-прежнему был в фаворе у губернатора: сэр Томас часто принимал его в своем дворце и публично выказывал дружеское расположение.

Что касается Мансфельта, все еще числившегося адмиралом, о нем не было ни слуху ни духу. Известно было лишь, что назначенный им временный губернатор Санта-Каталины француз Симон был смещен, а на его место посажен Джеймс Модифорд, родной брат сэра Томаса.

Примерно раз в неделю Морган поднимался на борт двух своих судов, проводил там тщательный осмотр и отдавал распоряжения касательно ухода. На обратном пути он обходил портовые таверны, щедро угощал завсегдатаев и намекал в разговорах на предстоящее крупное дело. Затем возвращался домой или ехал в имение, которое он тем временем приобрел и где собирался, по слухам, строить роскошный загородный дворец.

Кажется, Моргана не было в Порт-Ройяле в тот день, когда старый Мансфельт возвратился наконец из похода; не показывался он и в последующие дни, когда в порту шел беспробудный загул. Люди Мансфельта рассказывали между двумя глотками, как после высадки на континент, где не нашлось даже тощей поживы, они добрались без особых злоключений до Гранады и там забрали оставшиеся от прошлого раза монеты и ценную утварь. Возвращение экспедиции разом оживило торговую жизнь, и Порт-Ройял обрел свой привычный облик. А Морган исчез из порта, словно поменявшись местами с Мансфельтом.

Губернатор несколько раз принимал старого адмирала в своей резиденции. Отсутствие Моргана удивляло все больше, и злые языки судачили на все лады. Поговаривали, что Старик поссорился со своим вице-адмиралом во время экспедиции и заместитель возвел на него навет, а теперь, вернувшись в Порт-Ройял, Мансфельт опроверг его. Утверждали, что Старик обвинял во всеуслышание вице-адмирала в предательстве и требовал его головы или как минимум его отставки. А доказательством того, что Морган впал в немилость, было его отсутствие; он не появлялся в своем новом доме у порта – слуги отвечали, что хозяин «за городом», возможно гостит у друзей, где именно – неизвестно…

Но в одно прекрасное утро город облетела сногсшибательная весть: Мансфельт уплыл! Он отвалил до рассвета. Редкие зрители успели заметить, как его парусник помчался на юг и быстро скрылся за завесой дождя. Куда именно направился Старик, никто не знал. Или не хотел говорить.

«Летучий голландец», корабль-призрак, растворился навеки, Старый адмирал покинул сцену столь же внезапно, как и появился. Можно было бы изложить различные слухи, связанные с его исчезновением, но мы не станем этого делать. Предоставим Эдварда Мансфельта тайне истории. Даже его прошлая биография изобилует многими вопросительными знаками. Действительно ли он был выходцем из старинного немецкого графского рода? Правда ли, что его отец был знаменитый ландскнехт[57] Эрнст ван Мансфельт, прославившийся во время Тридцатилетней войны? Истинно ли, что он вынашивал честолюбивые стратегические планы, собираясь основать флибустьерскую империю? Верно ли, что он покинул Ямайку столь внезапно потому, что губернатор отказался помочь ему в осуществлении этой заветной мечты? Последнее предположение, впоследствии не раз обсуждавшееся историками, основывается на одной-единственной строчке из книги Эксмелина, где говорится, что Мансфельт отправился искать «помощи для своего намерения обосноваться на Санта-Каталине».

А в том, что Санта-Каталина нуждалась в помощи, сомневаться не приходится. В конце 1667 года испанцы внезапным ударом вновь захватывают остров. Но Мансфельт не был участником этой маленькой трагедии, ему было уже не суждено узнать о ней: несколько месяцев спустя после его отплытия с Ямайки в Порт-Ройял пришло известие, что старый адмирал прибыл на Тортугу и там умер. Смерть была скоропостижной и во многом загадочной, поговаривали, что он был отравлен.

Как бы то ни было, одна звезда пиратской удачи сошла с горизонта, чтобы уступить место новой. Она поднималась очень быстро. Едва Мансфельт вышел в море, в Порт-Ройяле появился Морган, а не успела прийти весть о смерти Старика, как несколько дней спустя валлиец был официально возведен губернатором Томасом Модифордом в ранг адмирала. Назначение было встречено ликованием на всех пиратских судах в английской части Флибустьерского моря. Никто не сомневался, что его ждет великая карьера.

Завоевание власти

Адмиральский трехмачтовик стоял на якоре перед двенадцатимильным коралловым барьерным рифом, идущим параллельно южному побережью Кубы. Через широкий оконный проем своей каюты Морган смотрел на зеленую линию бесчисленных островков, называемых Хардинес-де-ла-Рейна. Добрых две дюжины весельных и парусных шлюпок были рассыпаны по бирюзовому морю. В них находились лоцманы, капитаны и делегаты флибустьеров.

На первом этапе операция состояла в том, чтобы убедить ямайского губернатора в необходимости послать флотилию на Кубу.

– Мои лазутчики донесли, что испанцы готовятся к захвату нашего острова.

Губернатор отнесся к идее весьма одобрительно, особенно после того, как тот же слух дошел до него по другим каналам. Он не мог знать, что информация была от начала до конца выдумана самим Морганом и ловко подброшена губернаторским осведомителям.

На втором этапе надлежало уговорить головорезов, которые прибывали сейчас на шлюпках, присоединиться к походу, а в случае удачи превратить их в ударную силу. Перспектива переговоров с флибустьерской вольницей раздражала Моргана, от одной этой мысли его сангвиническое лицо приобретало багровый оттенок. Он чувствовал интуитивно – а до сих пор интуиция никогда не подводила его, – что настал благоприятный момент для нападения на «жирный кусок»: Морган намеревался штурмовать Гавану. Но этот сброд не даст своего согласия и не пойдет за ним, если не узнает подробностей операции. Такова уж традиция.

Единожды дав согласие, эти люди будут повиноваться любому его слову и жесту, соблюдая во время сражения самую жесткую дисциплину и без колебаний рискуя животом. Сраженные ядром или пулей, они будут, возможно, слать проклятия, но не по адресу предводителя, а ругая испанцев или судьбу; оставшись калеками, они ни за что не станут жаловаться или требовать лишний дублон, помимо платы, предусмотренной «фартовой грамотой». Но эти люди желали заранее знать во всех подробностях цель экспедиции. Данное требование составляло неотъемлемую часть пиратского кодекса чести.

Морган вышел из Порт-Ройяла в начале февраля 1668 года. В его эскадру входили два принадлежавших ему трехмачтовика плюс корабль Морриса, одного из двух капитанов, с которыми он грабил Гранаду. Идя по ветру, три корабля быстро одолели двести пятьдесят миль. Став на якорь невдалеке от кубинского побережья, Морган послал гонцов к рифам, рассчитывая получить в помощь еще девять судов – три английских и шесть французских. Адмирал надеялся, что под началом у него окажется около семисот человек, в том числе четыреста пятьдесят англичан.

Депутация капитанов и флибустьеров вполне могла бы уместиться в адмиральской каюте, но Морган не захотел принимать этот сброд у себя – не столько из-за запаха, исходившего от них (в те времена на такие детали не обращали внимания), сколько из-за того, что в личных покоях полагалось беседовать лишь с именитыми особами. То был вопрос престижа.

Итак, прибывшие делегаты расселись прямо на палубном настиле. Морган стоял за резным золоченым столиком (трофей из губернаторского дворца в Гранаде), Моррис держался сбоку от адмирала.

Морган говорил медленно, громким голосом, перемежая английскую речь французскими и испанскими словами. Когда в аудитории начинался легкий шумок, он замолкал: часть присутствующих переводила коллегам непонятные выражения.

Не упоминая ни словом о несуществующей испанской угрозе, вызвавшей тревогу у сэра Томаса Модифорда (сказать о ней означало бы выставить губернатора на посмешище), Морган без обиняков перешел к делу:

– Всем вам прекрасно ведомо, что Гавана – большой и красивый город, в котором есть что взять.

Им это было ведомо. В Гаванском порту регулярно собирались галионы с богатствами, набранными по всей Центральной Америке. Там корабли стояли до тех пор, пока не собиралась внушительная флотилия, готовая плыть через океан к берегам Испании. Не обнаружить в Гаванской гавани ни одного судна было бы сущим невезением. Кроме того, благоприятное расположение города на скрещении мировых торговых путей отразилось на его облике: внутреннее убранство церквей и монастырей, дворцов и жилых домов в Гаване разительным образом отличалось от интерьеров рыбачьих хижин. Несколько замечаний, оброненных адмиралом по этому поводу, вызвали радостное оживление аудитории.

– Полагаю, – заключил Морган, – что нападать следует широким фронтом прямо с моря и незамедлительно.

– А как же форты? – раздался чей-то голос.

– Штурмовать будем ночью. Ежели все совершить быстро, мы окажемся в городе до того, как на фортах поднимут тревогу.

Присутствующие одобрительно закивали. Ночная атака была по вкусу этим любителям внезапных вылазок, приученным действовать в темноте не хуже, чем при свете дня. В сравнении с их зорким рысьим взором глаза испанских солдат казались закрытыми, как у новорожденных котят.

– Мы вправе рассчитывать на удачу еще и потому, – добавил Морган, – что среди вас есть люди, хорошо узнавшие Гавану за время, проведенное там в плену. Они поведут нас. Я попрошу их выйти вперед.

Несколько человек тут же подошли к столу. Один из них – высокий худой блондин с точеным лицом – тотчас заговорил с адмиралом, как равный с равным. Уроженец Кюрасао, он трижды побывал в Гаване в качестве матроса на торговом судне, а позже, будучи взят в плен вместе с экипажем флибустьерского брига, был привезен туда в цепях. Он твердо заявил, что бессмысленно идти на Гавану, не имея под началом по меньшей мере полторы тысячи человек.

– Почему именно полторы тысячи? – нахмурился Морган.

– Гарнизоны фортов насчитывают семьсот человек, а то и более, не считая войск в городских казармах. Когда я был в плену, испанцы заставляли нас перетаскивать ядра из одного форта в другой. Глаза у меня не были завязаны, и я не глухой.

Судя по наступившему молчанию, Морган понял, что слова голландца достигли цели. Все смотрели на адмирала, ожидая его реакции.

– Да будь в фортах хоть семь тысяч солдат, мы сможем одолеть их внезапным ночным штурмом. Один против десяти. На каждого из нас приходилось столько же испанцев, когда мы брали Гранаду.

Морган знал, что это название произведет эффект пушечного выстрела. Многие из тех, кто встал под его знамена, сделали это лишь потому, что были наслышаны о славном грабеже богатейшего города на озере Никарагуа.

Моррис поддержал своего командира, повторив, что защитников Гранады, а их была целая армия, застали врасплох и перебили как мух. Но голландец вновь привлек к себе всеобщее внимание:

– Есть один способ попытаться взять Гавану, и, полагаю, он весьма удачен. Я обдумал его подробно, когда был там в плену.

– Каков же он, говорите! – Морган старался не выказывать поднимавшееся раздражение.

– Следует, – ровным голосом продолжал голландец, – сосредоточить главные силы на острове Пинос, пересечь бухту Батабано на шлюпках, незаметно высадиться под городом и напасть на крепость с тыла.

– Что ж, план выглядит весьма неплохо. Я готов изучить его со всем тщанием.

– Но и тут потребуется по меньшей мере полторы тысячи человек.

Последняя реплика вызвала разноголосый шум среди флибустьеров. Если бы Моргану было дано знать свою судьбу, он мог бы заткнуть рот этому голландцу двумя фразами:

– Ваши соображения – досужие разговоры. Мне хватит пятисот человек для захвата Пуэрто-Бельо, защищенного четырьмя фортами, а для взятия Панамы, коему суждено будет войти в историю, понадобится тысяча двести нападающих.

Но судьба не наделила сиятельного головореза даром ясновидения. Лицо Моргана покрылось багровыми пятнами: совет на палубе, который он считал простой формальностью, поставил под сомнение его авторитет стратега! Решив более не спорить с нахальным голландцем, он сухо потребовал, чтобы присутствующие проголосовали, согласны ли они штурмовать Гавану. Лишь несколько человек подняли руку. Морган отчетливо услыхал, как стоявший рядом Моррис выругался и сплюнул на палубу.

В такие-то минуты и проявляется мастерство человека, желающего удержать власть.

– Ну что же, – добродушно заключил Морган, – я снимаю свое предложение. Мы не станем штурмовать Гавану в этот раз. Но мы ведь собрались, чтобы найти цель, устраивающую всех. Давайте подумаем. Лучше будет, если я оставлю вас одних. Посоветуйтесь. Через час я вернусь и выслушаю предложения.

Засим валлиец встал из-за стола и с достоинством прошествовал в каюту. Моррис двинулся было за ним, но адмирал даже не взглянул в его сторону. Капитан остался на палубе, бросая на делегатов гневные взоры.

Мысли Моргана во время этой паузы не были окрашены в радужные тона. Уметь сохранять достоинство при плохой игре – вещь похвальная, но столь явный афронт его престижу перенести было трудно. В дальнейшем мы увидим, что подобные выходки дорого обходились строптивцам. Сидя в золоченом кресле из гранадского дворца или меря широкими шагами каюту, он чутко прислушивался к разноголосому говору флибустьеров. Больше всего Морган злился на себя: почему он с самого начала не поставил этот сброд на место?! Однако дело приняло иной оборот, и теперь следовало срочно брать бразды правления в железные руки, пока пиратская вольница слишком не возомнила о себе.

Когда адмирал вновь появился на палубе, Моррис изложил предложение, на котором сошлись все делегаты. Морган, не дослушав его, согласился – так, словно это было намерение, которое он собирался высказать сам. Главным для него в тот момент было избежать нового спора.

Целью нападения был выбран Пуэрто-дель-Принсипе, город, расположенный в глубине острова, примерно в пятнадцати лье от побережья. Один из флибустьеров, человек с хорошо подвешенным языком и побывавший, подобно голландцу, в плену у испанцев на Кубе, утверждал, что в Пуэрто-дель-Принсипе есть чем поживиться. Город этот ни разу еще не пострадал от нападений, жители его не опасались флибустьеров, дозорные обленились.

– Они ведут большую торговлю шкурами с Гаваной. Сундуки у купцов ломятся от золота и серебра. Мы стоим как раз недалеко от бухты Санта-Мария, там надо выгрузиться и идти на Пуэрто-дель-Принсипе.

Забегая вперед, скажем, что лишь последняя деталь соответствовала истине, во всем остальном не было ни грана правды. Пуэрто-дель-Принсипе, как явствует из его названия, был поначалу построен как морской порт. Но пираты настолько часто нападали и грабили его, что жители решили переселиться вглубь острова, сохранив прежнее наименование города. Впрочем, «город» – слишком сильное слово для поселения, насчитывавшего в 1668 году от силы сотню домов. А набитые серебром и золотом сундуки существовали лишь в воображении информатора. «Большая торговля» с Гаваной заключалась в натуральном обмене: жители Пуэрто-дель-Принсипе доставляли туда на мулах шкуры, солонину и куриные яйца, а назад везли одежду, бытовые предметы. Безусловно, бывшему пленнику испанцев не было никакой выгоды врать, более того, это было сопряжено для него с известным риском. Но мифотворец чужд всякого расчета. Главным для него было показать себя и произвести на коллег столь же сильное впечатление, как голландец. Чтобы покончить с ним, скажем, что ему удалось избежать наказания, поскольку он успел погибнуть в бою.

Небольшая армада Моргана двинулась к рифам, адмиральский корабль шел первым. Предстояло пройти меньше двадцати морских лье до бухты Санта-Мария, где была намечена высадка. Нет сомнений, что на судах было произнесено немало отборных ругательств, когда флибустьеры увидели, что трехмачтовик Моргана, обогнув рифы с запада, двинулся не на север, к кубинскому побережью, а продолжал идти курсом на запад, пока не скрылся из виду. Участники экспедиции Мансфельта – Моргана против Кюрасао, возможно, припомнили необъяснимое поведение командующего перед голландским островом. Однако, как и тогда, армада, несмотря на проклятия и ругань экипажей, продолжала в полном порядке следовать за адмиралом.

Не потеряв по дороге ни одного судна, Морган обогнул мыс Сан-Антонио, западную оконечность Кубы, и, повернув на восток, оказался в виду Гаваны. Да-да, именно так: он появился перед Гаваной весьма близко от берега и средь бела дня! «Береговые братья» в восхищении хлопали себя по ляжкам и перебрасывались восторженными восклицаниями, глядя, как купеческие суда на всех парусах мчатся в гавань под защиту пушек крепости Морро. Раздался орудийный гром, крепость окуталась дымом, но ядра плюхнулись в воду с большим недолетом впереди флибустьерской армады. Ни один галион не осмелился выйти из порта навстречу противнику. Возможность подразнить грозного врага наполнила сердца этих отъявленных головорезов поистине детской радостью. Они были сильнее! Те же самые люди, что отказались идти к Гаване и проклинали своего предводителя, теперь дружно вопили: «Да здравствует адмирал Морган!» – словно он уже привел их к победе.

Демонстрация закончилась. Морган так и не объяснил, зачем она понадобилась. Скорее всего, он продефилировал перед Гаваной, чтобы взять реванш за недавнее унижение и заставить строптивую вольницу почувствовать его железную десницу. Мы видели, что ему воздалось сторицей. С другой стороны, как мы убедимся, эта акция имела самые неожиданные последствия.

Итак, покрасовавшись на виду у всей Гаваны, флибустьерский флот повернул назад, вновь обогнул остров и вошел в бухту Санта-Мария, где бросил якорь.

Едва выгрузившись на берег, пираты поняли, что о внезапном нападении надо забыть: поперек дороги были устроены завалы из бревен, из чащи леса летели пули. Пока Морган крейсировал подле Гаваны, какой-то шпион или предатель успел предупредить жителей Пуэрто-дель-Принсипе. Но препятствия не были столь серьезны, чтобы остановить колонну: флибустьеры обходили завалы, неуклонно двигаясь вперед.

Доро́гой Морган распорядился о порядке действий в Пуэрто-дель-Принсипе. С именитых горожан и богатых купцов брать выкуп, а если замешкаются, немедля пытать. При надобности предавать их публичной казни в назидание остальным. Если пленных окажется слишком много, часть тут же перебить, чтобы не вздумали бунтовать. Но если ситуация неожиданно осложнится, перебить всех без разбора.

Позже Морган станет отрицать, что отдавал подобные приказания. Но в целом отношения пиратов с испанцами резко ухудшились со времени взятия Гранады, где валлиец проявил известное милосердие и снисходительность. Все объясняется тем, что за это время на Ямайку поступили тревожные вести.

Испанцы, вновь овладев Санта-Каталиной, перебили там оставленных Мансфельтом колонистов; пойманных англичан отправили на перуанские рудники, где даже крепкие и привычные к тяжелому труду индейцы мерли как мухи. В Картахене и иных местах английских пленников предавали суду святейшей инквизиции:

– Отрекитесь от своей еретической веры, иначе пойдете на костер!

Инквизиторы безжалостно жгли индейцев, которые не выказывали горячего желания креститься или же, будучи окрещенными, втайне поклонялись своим древним божествам. Но англичан! Эти мрачные сообщения не могли не вызвать ответную реакцию.

Продвижение колонны слегка замедлилось у последних завалов, но вскоре флибустьеры вышли на зеленую пампу, посреди которой стоял странного вида город Пуэрто-дель-Принсипе.

Казалось, его жители мобилизовали все свои возможности, чтобы сложить из крупных желтых камней маленькую крепость и две церкви; на большее у них не хватило сил – остальные дома представляли собой жалкие халупы.

Другая странность заключалась в том, что испанцы не заперлись в крепости и не разбежались по окрестным лесам. Алькальд выстроил свое войско в чистом поле, прямо перед городом. На первый взгляд, там было человек восемьсот, не менее, что намного превосходило численность населения Пуэрто-дель-Принсипе. Власти успели собрать по окрестным асьендам[58] и деревням дополнительные резервы.

Наконец – что еще более удивительно – миниатюрное войско было выстроено в пампе согласно армейским уставам того времени: пехота – в центре, кавалерия – на флангах. Мундиры пестрели не густо, преобладало гражданское платье, зато в центре реяло огромное испанское знамя.

Флибустьеры двигались размеренным шагом. Раздалась барабанная дробь, и слева и справа от каре пехоты взвилась пыль: алькальд бросил вперед кавалерию.

О разыгравшемся сражении Эксмелин оставил весьма недостоверную запись – как всегда, когда он описывает дела, в которых сам не принимал участия: «Пираты двигались строем под барабанный бой и с развевающимися флагами». У пиратов не было ни барабанов, ни знамен, а их тактика заключалась как раз в том, чтобы не маршировать строем, а рассыпаться цепью, уклониться от лобовой атаки кавалерии, постараться забежать с тыла, вспороть лошади брюхо или подрезать сзади сухожилия, упасть ничком наземь и затаиться как труп, а затем, вскочив, выстрелить в упор или действовать клинком. Это были люди храбрые, знающие толк в военных хитростях и вовсе не стреноженные артикулом уставов или традицией, – короче, умелые воины.

Наивные защитники Пуэрто-дель-Принсипе тоже выказали доблесть. К концу сражения, продлившегося два-три часа, двести или триста тел усеивали пампу вперемешку с трупами лошадей. Флибустьеры, понесшие куда менее чувствительные потери, двинулись дальше на город, добивая по дороге раненых, если те вопили слишком уж громко. Дойдя до первых домов, они выгнали клинками на улицу нескольких упиравшихся. Все сдавшиеся в плен испанцы были согнаны без особых церемоний в две церкви, после чего двери заперли на ключ. Был четверг Страстной недели 1668 года.

Стены крепости Пуэрто-дель-Принсипе дожили до наших дней: в ней оборудован ресторан гостиницы «Камагуэй» (таково современное наименование города). Туристы обедают и ужинают там, не ведая, что в этих самых стенах Генри Морган прожил те двенадцать дней, что длилась пиратская оккупация Пуэрто-дель-Принсипе. Впрочем, туристов можно понять: о том далеком прошлом на Кубе не напоминает сейчас ничто и нужно быть неплохо подкованным в истории флибустьерства, чтобы вообразить себе картину тех далеких дней…

Итак, адмирал поселился в каменном строении, носившем гордое название крепости; именно туда стали прибывать гонцы с вестями, звучавшими все менее утешительно. Единственное «сокровище», обнаруженное в городе, заключалось в скромной утвари двух церквей. В домах не оказалось никаких сундуков, какое там – даже горсти монет! Пленники, которых выводили небольшими группами из храмов (они по-прежнему сидели взаперти, без кусочка хлеба и глотка воды), клялись всеми святыми под пыткой, что были бы счастливы облегчить свои муки, но, увы, у них ничего нет.

– Пусть пошлют за золотом к друзьям и родственникам. Даю им недельную отсрочку.

Этот метод стал уже классическим. Для пущей наглядности Морган приказал пытать нескольких узников на глазах у гонцов, чтобы те смогли поведать, что ждет несчастных.

Прошла неделя. Посланцы вернулись с пустыми руками:

– Мы пойдем в другие места. Умоляем дать нам еще две недели!

Между тем часовые возле церквей доложили, что из храмов идет дурной запах. Этой частностью можно было бы и пренебречь, но от других командиров к адмиралу стали поступать сведения, что в покинутом городе нечего есть. Окрестные плантаторы бежали вглубь острова, уведя весь скот. Постепенно ситуация осложнялась, повторяя в миниатюре бессильное стояние Наполеона в занятой Москве. Помощники Моргана растерянно глядели на своего предводителя, мерившего большими шагами крепостные покои. Надлежало принять какое-то решение. Ждать было нельзя.

– Даю вам десятидневную отсрочку, – сказал он испанским посыльным. – За это время вы должны раздобыть золото. Что касается провизии, то я отправляю за ней других гонцов. Им я даю два дня. Если к этому сроку они не вернут скот, все пленники в церквах будут казнены.

Едва адмирал кончил говорить, как в зал ввалилась кучка флибустьеров, толкая впереди связанного негра. У этого раба, только что пришедшего в город, обнаружили под одеждой несколько писем к жителям Пуэрто-дель-Принсипе. Все они были подписаны губернатором Сантьяго (тогдашней второй столицы Кубы). В письмах содержалось одно сообщение: «Постарайтесь выиграть время, продержитесь еще несколько дней. Я выступаю во главе полка вам на помощь».

– Немедля отнести церковную добычу на берег к кораблям! – распорядился адмирал.

Иными словами, отступать! Ждать прихода полка с артиллерией не имело смысла. Отступление никогда не считалось позорным для предводителя флибустьеров, его честь и слава заключались в том, чтобы отступить с богатой добычей. На сей раз церковная утварь была весьма скромной, а из пленных Пуэрто-дель-Принсипе даже угрозой неминуемой смерти не удалось выжать ни единого дублона. Можно, правда, было доставить пленников на Ямайку, чтобы сделать их рабами или разменной монетой. Морган подумал об этом варианте, посоветовался с Моррисом и отказался от него. Владельцы плантации на Ямайке предпочитают иметь черных рабов: из испанских солдат работники выходят никудышные. К тому же, когда пленников вытащили из церкви, на них было тошно смотреть. Такой товар (если даже предположить, что они переживут морскую дорогу) на ямайском рынке дорого не продашь.

– Пятьсот быков! Раз уж гонцы не нашли денег, пусть добудут мне за два дня пятьсот быков, сами пригонят их к берегу, зарежут, засолят и погрузят на корабли. Иначе – смерть всем испанцам, а город будет предан огню! Таков мой последний сказ.

Это говорил адмирал, который еще три года назад, будучи безвестным капитаном, побагровел от негодования, когда ему предложили добычу в виде кампешевого дерева. Тогда он замахивался на Камору сокровищ в Мехико! А сейчас – пятьсот быков… Из нашего далека нет возможности докопаться, почему адмиралу вздумалось требовать подобного рода контрибуцию. Давно ведь уже миновала эпоха робких набегов пиратов ради куска мяса. Как бы то ни было, требование Моргана превратило конец экспедиции в кровавый кошмар.

Морган дал сроку двое суток, но пятьсот быков были на месте уже утром следующего дня. Когда речь шла о золоте, гонцы клялись, что не нашли ни одной живой души: деревни и имения обезлюдели, пампа превратилась в пустыню, никого и ничего. Однако тут за ночь они сумели пригнать полутысячное стадо. Испанские колонии имели столетний опыт грабительских налетов флибустьеров. Обе стороны знали, по какому примерно сценарию будут разворачиваться события. И нам, далеким зрителям, приходится констатировать: испанцы, оповещенные гонцами, что их собратья находятся в руках безжалостных пиратов, что они умоляют о помощи, соглашались на нее лишь при условии, что речь не идет о серебре и золоте. Быки – ладно уж, бог с ними. Но никакие рассказы о самых жутких казнях не могли заставить единоплеменников развязать мошну.

Двери обеих церквей Пуэрто-дель-Принсипе отворились, и оставшиеся в живых выползли из могильной клоаки на свет божий. Кое-кого из самых крепких удалось ударами сапог поднять на ноги: они должны были помочь гнать быков к бухте Санта-Мария.

Стоял сухой сезон, ярко светило солнце, на белопесчаный пляж накатывали легкие волны. Испанцы, подгоняемые угрожающими криками и тычками, принялись забивать быков; меньше чем за два часа они зарезали пятьсот животных. На расстоянии в добрых две мили пляж превратился в кровавое месиво, тучи мух висели над выпотрошенными внутренностями. Испанцы без устали рубили и резали мясо, выкладывали его на песок и посыпали солью. Солнце немилосердно било в затылок, мухи зудели в воздухе, но ни мясники, в изнеможении валившиеся наземь, ни подгонявшие их флибустьеры ничего не слышали из-за оглушительного клекота налетевших чаек и ворон, пикировавших на дымящееся мясо. Серо-черное облако птиц висело над бойней; те из них, кому не удавалось пробиться к внутренностям, пытались рвать куски, предназначенные к засолу, и испанцам приходилось отгонять их. Подобное адское зрелище могло пригрезиться разве что в бредовом кошмаре.

Морган, Моррис и остальные капитаны стояли возле шлюпок, готовых начать перевозить солонину; рядом с адмиралом был конь, на котором он приехал из Пуэрто-дель-Принсипе. Валлиец безмолвно взирал с каменным лицом на чудовищную резню, творившуюся на пляже. Все происходило в бешеном темпе; внезапно он заметил, что в одном месте работа прервалась. Флибустьеры образовали круг. В любой точке Флибустьерского моря это означало в девяноста девяти случаях из ста, что внутри круга двое или несколько человек сошлись в поединке. Иногда бой проходил на саблях, но чаще на ножах.

Чтобы успеть к месту происшествия, Морган вскочил на лошадь и поскакал по берегу. Когда он стал поворачивать, конь шарахнулся, испугавшись запаха свежей крови и громких криков.

Круг смыкался и размыкался, кто-то над кем-то склонялся, кто-то уже выхватывал оружие. Адмирал выстрелил из пистолета в воздух, понукая пятившегося коня. Узнав командира, люди застыли. В середине круга лежал ничком флибустьер, из спины у него торчал воткнутый по рукоять кинжал. В двух шагах на песке сидел другой человек, еще живой, но уже на полпути к могиле: голова его бессильно свесилась на грудь, а обеими руками он зажимал живот. По всей видимости, второй участник поединка. Морган, тесня конем и замахиваясь нагайкой на разгорячившихся пиратов, выслушал объяснения происшествия.

– Говорите коротко и ясно!

Оказалось, что один француз-флибустьер, схватив свежую кость, начал лакомиться ею. Некоторые его соотечественники развлекались высасыванием мозга из еще дымящихся костей. Большинство делало это не из гурманской склонности, а из фанфаронства: мол, ему сам черт не брат и он тертый парень, унаследовавший традиции первых буканьеров.

Другой флибустьер, англичанин, желая показать, что кровавый ленч не чужд представителям и его нации, вырвал эту кость у француза. Посыпались взаимные оскорбления, затем – формальный вызов на дуэль; секунданты стали обговаривать условия, но в этот самый момент англичанин, недолго думая, вонзил кинжал в спину противника. Морган подоспел вовремя, иначе бы убийцу тут же казнили, на чем пылко настаивали присутствующие французы.

Если бы ссора разгорелась между двумя соотечественниками, конфликт можно было бы разрешить без особых потерь. Но Морган видел, что французы и англичане уже разбились на две группы, готовые броситься друг на друга.

– Этого человека будут судить, – громко сказал адмирал. – За убийство. Он предстанет перед трибуналом по прибытии в Порт-Ройял. Отведите его на мой корабль, закуйте в железы и посадите в трюм.

Французы запротестовали, кто-то потребовал, чтобы его вызвали в качестве свидетеля.

– Обязательно. Все, кто пожелает, будут выслушаны судом.

Французы отправились хоронить своего товарища под сень деревьев; пока они рыли могилу, над трупом кружились, каркая, стервятники.

Погрузка солонины заняла добрый час. Наконец маленькая армада подняла паруса. Флибустьеры смотрели, как исчезает из виду залитый кровью пляж в бухте Санта-Мария; в воздухе все еще было темно от чаек и воронья. Силуэты оставленных испанцев становились совсем маленькими. Было видно, что некоторые мешком валились на песок, после всего пережитого их не держали ноги.

Добычу поделили на одном из островков у юго-западной оконечности Санто-Доминго, название которого часто встречается в документах того времени: он служил своего рода явкой английских и французских пиратов. Испанцы называли его Исла-делас-Вакас, то есть Коровий остров. Англичане, переиначив его звучание, нарекли этот клочок суши Айленд-оф-Эшес, то есть остров Пепла. Сегодня это остров Баку, владение Гаити.

Морган знал, что, когда его люди узнают общую сумму добычи, они не будут прыгать от радости. Однако экспертная оценка оказалась еще ниже, чем он предполагал: всего лишь 50 000 пиастров. После вычета доли губернатора и адмирала, пособия и компенсации увечным оказалось, что на каждого флибустьера пришлось по 60 пиастров – смехотворная цена за все тяготы и невзгоды, выпавшие на их долю. Особенно смехотворной она выглядела рядом с грандиозными планами и надеждами, возлагавшимися на эту экспедицию.

На берегу Коровьего острова Морган произнес речь. На сей раз он обращался не к делегатам, а ко всему флибустьерскому собранию. Выдержав паузу, ожидая, пока уляжется ропот недовольства, он сказал, что намерен безотлагательно организовать другую экспедицию, куда более продуктивную, – он готов поручиться за это при условии, что выбор цели будет доверен ему.

Многие из слушателей обратили внимание, что он сказал выбор, а не предложение. Пиратов раздирало двойственное чувство. С одной стороны, они были разочарованы перспективой возвращения в Порт-Ройял не богатыми господами, а почти бедными родственниками. Они соглашались, что, решившись на штурм Гаваны, как предлагал адмирал, они бы сейчас пожинали куда более обильные плоды. Гавана была им вполне по плечу – достаточно вспомнить, как испанцы праздновали труса, едва они появились в виду крепости. А уж пограбить там было что… С другой стороны, согласиться на слепое подчинение вожаку – такого отродясь не водилось в обычаях флибустьерства. Что касается французов, то они вообще были раздражены тем, что им не дали рассчитаться с коварным убийцей их товарища; они потребовали повесить убийцу не откладывая на Коровьем острове, но Морган отказался. Посему примерно половина французов покинула собрание и немедля отплыла на Тортугу.

Остальные последовали за англичанами и, стоя теперь на палубе своих судов, во все глаза всматривались в Порт-Ройял, вытянувшийся полумесяцем вдоль знаменитой Ямайской бухты. С берега тоже внимательно наблюдали за приближавшейся флотилией. Морган отошел с тремя кораблями, а возвращался с восьмью – первое впечатление было благоприятным. Все суда были расцвечены флагами и вымпелами, вернее, тем, что капитаны и штурманы отыскали в рундуках в качестве праздничного оформления. На палубах играли оркестры – в основном вразнобой, как бог на душу положит, но зато громко и старательно. Словом, торжественность момента была выдержана полностью. Морган распорядился об этом, сознавая, что, когда дело дойдет до бухгалтерского подсчета, хвастаться будет нечем. А флибустьеры, как и все люди, чувствительны к знакам почета и уважения.

В ту же ночь пираты прокутили в тавернах и злачных заведениях весь свой «заработок» и даже сверх того. Однако оргия затянулась почти на неделю: Морган попросил банкиров и ростовщиков открыть соратникам кредит, самолично ручаясь за возвращение денег в срок. Ему пришлось отдать в залог почти целиком свою часть добычи, но он знал, что делал. Оставалась лишь проблема губернатора.

Морган предвидел, что сэр Томас не придет в восторг при виде того, что ему причиталось: «бенефис» губернатора составляли восемь процентов от общей стоимости добычи, а она была весьма скудной. Однако при первой же аудиенции Морган понял, что королевский наместник был куда больше озабочен другим: где испанский флот, который должен был напасть на Порт-Ройял? Из Лондона уже поступил тревожный запрос на эту тему.

– Вести были доставлены мне шпионами с Кубы, – сказал губернатор, – но в них много неясного. Вы были возле Гаваны. Удалось ли пустить испанский флот ко дну?

Морган тотчас сообразил, что следует воспользоваться ситуацией, не обостряя, правда, ее до крайности. Поэтому он не стал утверждать, что завязал сражение с испанским флотом, – истина все равно рано или поздно выплыла бы наружу: в Порт-Ройяле любая тайна сохранялась недолго. Он сказал, что напугал мощную флотилию, готовившуюся отплыть к Ямайке, заставив вражеские суда срочно укрыться под защитой фортов. Подобную версию трудно было опровергнуть, да никто и не стал бы опровергать ее, поскольку подогретое алкоголем воображение участников похода успело превратить демонстрацию перед Гаваной в целую эпопею. Морган увидал, что губернатор довольно потирает руки, и, пользуясь благоприятным моментом, сообщил об англо-французском инциденте.

– Ваш авторитет, равно как и мой, лишь поднимется в глазах моряков, если свершится правосудие.

Сэр Томас тут же согласился. Уже несколько месяцев в Порт-Ройяле никого не вешали, а виселице не следует долго простаивать без дела, иначе она теряет свое воспитательное значение. Суд всем очень понравился, хотя обвиняемым был англичанин. Прокурор, с которым Морган успел переброситься парой слов, ловко составил обвинение. Он сделал упор на двух непростительных проступках. Во-первых, обвиняемый поддался соблазну мерзкого французского обычая сосать свежие кости (легкий шумок среди присутствующих, но никаких выкриков). Во-вторых, он уронил честь и достоинство британского джентльмена: секунданты уже договорились об условиях дуэли, а он их нарушил (аплодисменты).

Тело повешенного проболталось в петле три недели возле порта. Оно еще висело там, расклеванное вороньем до костей, когда флотилия Моргана отходила в новую экспедицию. Эскадра состояла на сей раз из девяти кораблей, на борту которых было около пятисот человек. Ни капитанам, ни экипажам, ни бойцам не было известно место назначения. Шкиперы получили лишь короткое распоряжение: «Курс – зюйд». После неудачи в Пуэрто-дель-Принсипе Моргану удалось утвердить свою абсолютную власть.

То тигры, то стервятники

Часовые обходили подножие башни Сан-Херонимо навстречу друг другу, чтобы обеспечить круговой дозор форта. Тот же порядок был заведен и для стражи трех остальных башен, защищавших город Пуэрто-Бельо: Сантьяго-де-ла-Глория, Сан-Фелипе и Сан-Фернандо.

Пуэрто-Бельо – Дивная гавань – так Колумб назвал удобную бухту, врезающуюся в гористый берег Панамского перешейка. Бухта не изменилась за прошедшие века, она все так же прекрасна; а вот от некогда знаменитого города с его памятниками, фортами и редутами, к сожалению, не сохранилось ничего. Вам покажут несколько полуразрушенных стен, и все. Остальную часть порта занимают крытые волнистым шифером пакгаузы, на одном из них намалевана огромная надпись: «Кока-кола». Если вы зайдете туда, то увидите: ящики прямо на земле, никаких холодильников, напиток нагрет солнцем чуть ли не до кипения. Окрестности густо заросли кустарником, местами сельва спускается прямо к морю.

Когда начинаешь внимательно изучать документы, то обнаруживаешь, что в 1668 году Пуэрто-Бельо триста дней в году представлял собой сонный городок, насчитывавший около трех тысяч жителей, по соседству с болотами, над которыми во всякое время висели тучи москитов. Недаром это место служило рассадником желтой лихорадки.

Зачем же было строить там город? Ответ опять же заключен в его наименовании: удобная и хорошо защищенная от штормов бухта на атлантическом побережье находилась в конце единственного пути через перешеек к Панаме на тихоокеанском берегу.

Два-три раза в год по этой дороге двигался самый знаменитый и самый охраняемый в мире караван, перевозивший на мулах сокровища Чили и Перу в Пуэрто-Бельо. По прибытии каравана на атлантическое побережье там устраивалась Золотая ярмарка. Продолжалась она две недели, в течение которых город полностью преображался.

Галионы доставляли из Старого Света всевозможные товары, которые испанская казна продавала по высокой цене своим колониям; значительное число предметов можно было бы изготовить на месте, но всемогущая в своей жадности Королевская торговая палата в Севилье запрещала производить их в Америке. Караван мулов был гружен золотыми и серебряными слитками, две трети которых предназначались королевской казне, а остальные реализовывались в пользу вице-короля, его ставленников и ловкачей-негоциантов всех мастей.

Вместе с купцами и приказчиками на ярмарку в Пуэрто-Бельо прибывали носильщики, посредники, кредиторы, перекупщики, промышленники, коммерсанты и военные из всех владений Испанской Америки – Мексики, Колумбии, Перу и Чили. На две недели Пуэрто-Бельо превращался в самый оживленный пункт торговли и обмена в тогдашнем мире. Здесь из рук в руки переходили сказочные суммы и богатства. А это значило, что были переполнены не только все городские дома, но и окрестности, где вырастал как на дрожжах временный город из деревянных хижин и парусиновых шатров, где люди жили и держали свой товар. И конечно же, всем собравшимся с набитыми карманами предлагались развлечения, совершенно естественные в подобных обстоятельствах: вино, женщины и азартные игры.

На две недели Пуэрто-Бельо становился кладезем удовольствий, вытрясавших из карманов собравшихся немалую толику монет. Самым живописным зрелищем были не набитые пьяными посетителями таверны, не покосившиеся притоны, где шла игра по-крупному, и не заведения, где можно было найти подругу с любым оттенком кожи. Самым замечательным было зрелище золотых и серебряных слитков, сложенных прямо на земле или сваленных возле стены дома. Европейские рудники совокупно давали ежегодно едва семьдесят пять килограммов драгоценного металла, а испанцы с 1521 по 1668 год вывезли из Америки двести двадцать тонн чистого золота. Во время ярмарки в Пуэрто-Бельо вооруженные до зубов солдаты стерегли привезенные сокровища, но зеваки могли вдоволь любоваться ими днем и ночью; некоторые простаивали перед золотом часами.

Обожатели желтого металла не отрывали глаз от своего кумира, даже когда по улице, поднимая пыль, проезжали похоронные дроги, в которых везли по три-четыре тела, завернутые в грубый саван. Во время ярмарки желтая лихорадка взимала особенно обильную дань с жителей города и гостей, однако все воспринимали эти потери со смирением. А уж с лихорадкой удовольствий эпидемия не могла совладать.

С окончанием ярмарки Пуэрто-Бельо вновь погружался в обычное дремотное состояние. Флибустьеры ни разу не отваживались напасть на него. И солдаты испанского гарнизона, зевая, несли караульную службу от одной ярмарки до другой.

Наступил день 15 июня 1668 года. Дозорные на башне Сан-Фелипе, самой высокой из четырех, лениво поглядывали на пустынный горизонт. С наступлением сумерек их сменила ночная стража. Каблуки солдатских сапог гулко ударяли о каменную платформу, все шло как обычно.

Единственным развлечением ночного караула была охота за комарами: они звонко шлепали себя по лицу и рукам, памятуя, что комары – разносчики желтой лихорадки. Лучшей защитой, конечно, был бы табак, но курить ночным дозорным строжайше запрещалось.

Стены форта Сан-Херонимо были невысоки, и нижние караульные вполне могли бы переброситься шуточками с дежурными верхнего этажа, но разговоры тоже были запрещены, можно было лишь спрашивать пароль или передавать приказания. «Глупый запрет, – думали солдаты. – Сан-Херонимо стоит дальше остальных, при нападении с моря врагу пришлось бы взять сначала три других форта, прежде чем он сумел бы добраться сюда». Караульные последней смены все чаще вглядывались в небо на востоке, ожидая, что над темной кромкой леса вот-вот возникнет светлая полоса. Рассвет всегда приносил немного прохлады, да и комары чуть успокаивались.

Удар по голове, ладонь закрывает рот, кляп, веревка – солдат у ворот Сан-Херонимо не успел даже сообразить, что происходит. Его внезапно оторвали от земли и быстро понесли в лес. Он очутился в толпе призраков. Какие-то люди бесшумно двигались среди деревьев. Неожиданно в лицо ударил слепящий свет фонаря и столь же неожиданно погас. Грубый голос стал задавать ему вопросы по-испански с иностранным акцентом. Сердце у солдата упало, горло перехватил спазм. «Неужели случилось самое невероятное, то, чего ожидали меньше всего?»

Сознание от этой мысли прояснилось, в голове даже замелькали проблески надежды, солдата словно прорвало – он заговорил, захлебываясь словами. Но в живот ему уперся острый нож.

– Я не люблю слушать басни. У меня есть план города и всех фортов. Вот схема Сан-Херонимо. Сколько там человек, сколько ружей?

Флибустьеры, столпившиеся во тьме вокруг Моргана, восхищенно слушали быстрые, решительные реплики своего предводителя. Флотилия, прибывшая из Порт-Ройяла, увидела берег накануне вечером и тут же повернула вспять на запад, чтобы паруса́ не заметили с берега. Пройдя немного дальше, пираты вошли в устье реки Гуанчи, в нескольких милях от города. Высаживались ночью, но в полном порядке. Адмирал все предусмотрел и все заранее приготовил. Четыреста восемьдесят бойцов на лодках двинулись вверх по течению Гуанчи, чтобы зайти в тыл Пуэрто-Бельо. Испанскому солдату, своему первому пленнику, он сказал правду: у него были планы всех фортов и даже план города с обозначением всех улиц. И вот теперь, впервые попав на перешеек между двумя океанами, он вел себя так, словно провел на нем всю жизнь.

Флибустьеры, вытянувшись цепочкой, двинулись вслед за пленным к форту Сан-Херонимо. Ночь приближалась к тому неопределенному моменту, когда еще невидимый рассвет уже высветлил фигуры зевающих караульных. Веки их отяжелели, глаза разлипались с трудом.

Морган разделил свое войско надвое. Часть проскользнула к подножию форта. Нижние караульные, не успев пикнуть, испустили дух.

– Ну а теперь вопи, да погромче!

Пленный солдат, в спину которого уперся клинок, закричал, что он в руках у «лютеранос», что их здесь целая армия и они не пощадят никого, если им немедля не отворят. В ответ раздалось несколько выстрелов, отчетливо послышался приказ: «В ружье!»

Но справа и слева на парапет уже карабкались пираты, вооруженные до зубов (последнее следует понимать буквально: они лезли наверх, зажав ножи в зубах). Бой внутри форта был ожесточенный, но недолгий, все было кончено к восходу солнца. Косые лучи осветили тела десятков испанцев, лежавших неподвижно с раскинутыми руками; многие даже после смерти не расстались с оружием. На них были стянутые в талии кожаные нагрудники и кожаные штаны; железные каски свалились при падении, раскатившись во все стороны; теперь эти пустые головные уборы с острым выступом надо лбом смотрелись как бутафория.

– Адмирал, сопротивление подавлено. Что прикажете делать с пленными?

– Замкнуть в центральном зале. Все остальное – как я приказывал.

Еще несколько коротких распоряжений, и победители покидают форт торопливым шагом, скорее похожим на бег. Длина фитиля, подведенного под пороховой погреб, была тщательно рассчитана – пираты успели отбежать на достаточное расстояние, когда форт взорвался. Глухой удар, казалось, вырвался из чрева земли, затем хлестнул по барабанным перепонкам, и огромные камни, из которых был сложен Сан-Херонимо, взметнулись в воздух, подсвеченные рыжим пламенем. Останки пленников никто не смог бы обнаружить даже при большом старании… Флибустьеры помчались к городу, вопя и стреляя в воздух.

Неизвестно, давал ли Морган четкие указания о дальнейшем развитии операции, в частности, приказал ли он вначале захватить остальные форты крепости, прежде чем приступить к разграблению Пуэрто-Бельо. В сумятице общей атаки можно лишь различить несколько отрядов, наглухо блокировавших все церкви и монастыри, – это правило неукоснительно соблюдалось войском Моргана при взятии всех городов.

Несколько часов в Пуэрто-Бельо правил бал сам сатана. Предыдущая экспедиция принесла разочарование, зато нынешняя пожива была богатейшая. Все, что грезилось в ночных и дневных мечтах алчному воображению, оказалось вдруг под рукой, в том числе женщины, парализованные страхом или мечущиеся в ночных рубашках по улицам в попытке спастись. Никакой пощады никому – любая попытка сопротивления, любой жест несогласия тут же карается ударом сабли; головы летят с плеч, не жалеют даже детей – немало маленьких трупов будет подобрано потом.

Первые огромные каменные ядра обрушились на центр города почти одновременно с грохотом орудий. Густая пороховая гарь заволокла верхнюю площадку форта Сантьяго-де-ла-Глория.

Губернатором Пуэрто-Бельо был пожилой дворянин по имени Кастельон. Разбуженный адским взрывом в Сан-Херонимо, он различил вопли и пистолетные выстрелы пиратов, после чего до него донеслись стенания распятого города. Жуткие сцены разыгрывались у подножия крепости. Выбежать и броситься на озверелых негодяев? Но их было слишком много, и они прекрасно поднаторели в уличном бою. К тому же участь населения была столь ужасна, что ее нельзя была отягчать новой битвой. Кастельон отдал приказ повернуть орудия Глории на город и стрелять наугад. Возможно, взбешенные флибустьеры перестанут терзать женщин и беззащитных горожан и обернут свой гнев на крепость. Расчет Кастельона оказался верен.

В определенном смысле Морган тоже был доволен таким оборотом: внимание пиратов направилось в другую сторону, хаос прекратился, и адмирал смог вновь взять бразды правления, чтобы подготовить штурм Глории.

Старинные реляции о баталиях надлежит прочитывать со всем тщанием, чтобы увидеть за расплывчатыми фразами и стереотипными определениями точные факты, позволяющие восстановить подлинную картину происшедшего. В данном случае происходило следующее. Флибустьеры изо всех сил пытались взломать или поджечь ведущие в форт ворота из массивного красного дерева пятнадцатисантиметровой толщины, проклепанные железом. Нет, тут нужна была пушка, а у осаждавших ее не было. Испанцы сверху стреляли в них в упор и сбрасывали со стен Глории «раскаленные докрасна камни, лили кипяток и смолу, бросали бомбы». Эти примитивные бомбы представляли собой глиняные горшки, начиненные орудийным порохом.

Бой продолжался, но Моргану уже было ясно, что наскоком крепость не взять. Постепенно пыл нападавших остывал, а груда убитых и раненых под стеной росла все выше. Надо было либо взять Глорию, либо уходить: собрать всю добычу, которую можно унести, добраться до кораблей и отплыть. Под огнем пушек форта?

Морган отошел подальше, чтобы охватить всю картину боя. Обычно он шел во главе войска, но теперь было бы совершеннейшим безумием топтаться у стены под градом пуль, бомб и кипящей смолы. Стоило как следует поразмыслить, что делать дальше.

Монахи и монахини, запертые в своих монастырях, молились на коленях перед распятиями и Мадоннами, которых пираты не успели еще похитить или осквернить. Они слышали взрыв, стрельбу, топот, душераздирающие крики, затем пушечный залп. Теперь поверженный город затаился в страхе, напряженно ловя отголоски битвы под стенами Глории. Монахи и монахини молились в полный голос, у женщин он прерывался порой безудержными рыданиями: монахини хорошо представляли себе, что их ждет.

Они решили, что настал час их смертных мук: ворота монастыря рывком распахнулись и в храм ввалились черные от пороха злодеи. Быстро окружив святых сестер, они погнали их прочь, как стадо овец. Монахини семенили, не соображая толком куда и едва ли замечая, что грохот боя становился все громче и громче. Затем, все еще не понимая ничего, они увидели, как из боковой улицы появилась толпа монахов-мужчин, которых тоже гнали тычками, пожалуй, даже грубее, – вперед, скорей! Обе толпы слились вместе, и монахи узрели перед собой в клубах густого дыма массивные зубчатые стены форта Сантьяго-де-ла-Глория.

– Взять штурмовые лестницы! Приставить к стене!

Лестницы – наскоро сколоченные из неструганой древесины, необыкновенно широкие – валялись кучей.

Градом посыпались удары. Лестницы были чудовищно тяжелые. Божьи люди, не привыкшие к труду, многие из них старые и больные, едва могли поднять их. Тем не менее под угрозой смерти надо было разбирать и тащить их. Удары по голове и покалывания клинками не прекращались; мужчины и женщины в коричневых и черных рясах то и дело спотыкались и падали, идущим сзади приходилось шагать по их телам. Сквозь завесу дыма и слез они видели желтую стену, откуда лили смолу и сбрасывали дымящиеся бомбы.

– Ставьте лестницы!

Наверху стены раздались крики, пальба прекратилась, смола и бомбы больше не падали. Все новые партии монахов из других монастырей прибывали к стене, разбирали лестницы и тащили их к подножию. Лестницы были сколочены с таким расчетом, чтобы на одной перекладине могли уместиться четверо бойцов.

– Ставьте лестницы!

Некоторые монахи и монахини в испуге поворачивали назад и брели к флибустьерам. Их убивали выстрелом из пистолета в упор.

– Ставьте лестницы!

Защитники форта с ужасом смотрели, как понукаемые флибустьерами монахи, словно большие муравьи, заполнили подножие крепости, а затем начали карабкаться на стены. За ними лезли пираты с ножами в зубах.

Раздался приказ, стрельба вспыхнула с новой силой. Черные и коричневые рясы бесформенными комьями падали вниз. Испанские солдаты, стиснув зубы, безостановочно били в упор, несмотря на умоляющие вопли святых отцов и их искаженные страхом и смертной мукой лица. Но первые флибустьеры уже перемахивали через парапет.

Тремя неделями позже Морган мог обозреть с площадки цитадели, которую он избрал своей резиденцией, все пространство покоренного города. Пуэрто-Бельо казался вымершим. Валявшиеся повсюду трупы были похоронены уцелевшими горожанами или расклеваны стервятниками. Черные птицы все еще зловеще кружились стаями над лесом: туда флибустьеры свозили на дрогах своих товарищей, умерших от желтой лихорадки. Судя по их количеству, москиты Пуэрто-Бельо грозили нанести захватчикам больший урон, чем мушкетные пули и пороховые бомбы испанцев.

Позже Морган обмолвился, что пуще всего его поразило во время штурма крепости поведение старого Кастельона. Прижатый к стене цейхгауза, губернатор свирепо отмахивался окровавленной саблей, отказываясь сдаться:

– Лучше умереть как солдату в бою, нежели быть повешенным как трусу!

– Я не вешаю таких людей, как вы!

Жена и дочь губернатора, стоя на коленях рядом с Морганом, лицом к герою, заклинали его не умирать. Тщетно – клинок Кастельона разил всех, кто к нему приближался.

Морган отвернулся:

– Застрелите его.

Впоследствии он говорил, что отдал этот приказ скрепя сердце. Что же касается приказов по поводу «привлечения» монахов и монахинь к штурму цитадели, то об этом он даже не упоминал: война есть война. Ни словом не обмолвился он и о пытках, которым подвергли жителей, чтобы выведать у них местонахождение тайников: дознания были в обычае у флибустьеров. Между тем точные детали этих мучительств стали известны, поскольку некто Джон Стайл, рядовой моргановского войска, участвовавший, как и остальные его коллеги, в дознаниях, позже не выдержал укоров совести и обратился к премьер-министру Англии со своего рода исповедью. Описанные там страсти совершенно невыносимы, и поверить в них можно, лишь если вспомнить, что зрелище публичных пыток, казней и валявшихся на улицах трупов было привычным для людей того времени.

Морган весьма сердился, что дознание затянулось на столь долгий срок. Нет, не из внезапно проснувшейся чувствительности, а просто потому, что строил расчет на куда более короткую экспедицию. Его разведывательная служба, составленная из испанцев-дезертиров, беглых рабов, купцов и портовых девиц, дала ему самые точные сведения о топографии местности, но ему забыли сообщить (хотя, по сути, ему полагалось бы знать это самому), что богатства появлялись в Пуэрто-Бельо по прибытии каравана из Панамы. Лишь в это время становилось явью сказочное зрелище – слитки золота, сложенные на улице, как кирпичи. Ну а коль скоро он оказался в городе в неурочное время, пришлось обратиться к испытанному старому способу – выкупу. История выкупа в Пуэрто-Бельо имеет свою особенность и даже целое продолжение. Вот как развивались события.

Морган (в гневе оттого, что золота не оказалось на месте). Общий выкуп за город – 100 000 пиастров. Если их не заплатят, город будет предан огню, а все жители до единого перебиты.

Хор оставшихся в живых горожан. У нас ничего нет, ваши люди выгребли все подчистую, до последнего дублона. Позвольте, мы пошлем двух уважаемых граждан за выкупом к губернатору Панамы.

Морган. Ладно. Даю вам две недели.

Еще до истечения назначенного срока адмиралу докладывают, что из Панамы в направлении Пуэрто-Бельо движутся крупные силы во главе с губернатором доном Агустином де Бракамонте. Морган посылает им навстречу сотню флибустьеров, которые внезапным ударом из засады обращают испанскую колонну в бегство. Следует обмен письмами.

Бракамонте. Если вы немедля не уберетесь восвояси, вы об этом пожалеете.

Морган. Пустые угрозы. Посмотрите, что случилось с вашим войском. Я сам мечтаю поскорей покинуть эти края, где люди мрут от лихорадки. Но мне нужен выкуп.

Бракамонте. Ни единого песо. Я не собираюсь платить из казны короля за город, проспавший появление врагов.

Постскриптум. Буду признателен адмиралу Моргану за присылку образцов оружия, с помощью которого ему удалось захватить столь крупный город.

Это послание было доставлено разряженным испанским офицером, которого Морган принял с подобающим почтением. Загадочный постскриптум (ирония? почесть?) нисколько не удивил адмирала. Он вручил офицеру пистолет и несколько пуль:

– Вот оружие, которым я взял Пуэрто-Бельо. Соблаговолите попросить дона Агустина подержать этот пистолет у себя ровно год. Затем я сам явлюсь за ним. В Панаму.

Вызов, посланный с двенадцатимесячным упреждением, был стратегической ошибкой. Но Морган наслаждался своим триумфом, и ему хотелось поиграть с испанцем в кошки-мышки. Однако Бракамонте тут же дал знать, что не желает быть мышью.

Посланец вернулся от него с золотым кольцом:

– Губернатор просит адмирала Моргана принять это золотое кольцо взамен пистолета. Это избавит его от необходимости появляться в Панаме, ибо дон Агустин велел передать адмиралу Моргану: пусть он не тешит себя надеждами, что в Панаме у него все сойдет столь же гладко, как в Пуэрто-Бельо.

На этом диалог окончился.

Морган надел золотое кольцо на палец. Оно красовалось на нем и в тот день, когда он с верхней площадки цитадели смотрел на город, а переводя взгляд на дивную бухту, видел девять своих кораблей, готовых отплыть с добычей. Последнюю составили 250 000 золотых пиастров, сокровища церквей и монастырей, ювелирные изделия, драгоценные камни и богатые ткани, плюс множество другого товара, плюс триста рабов. 100 000 монет как по волшебству появились из-под земли после того, как Морган объявил, что Бракамонте отказался дать хоть один песо из казны; при этом флибустьерский командующий оставил свой ультиматум в силе.

Делили добычу, как повелось, на Коровьем острове, сделав там остановку на обратном пути. Оргия, устроенная по прибытии в Порт-Ройял, превзошла длительностью и размахом все, что пиратское гнездо знало до тех пор. Содержатели таверн не могли сдержать радость, подсчитывая ежеутренне суточную выручку, и умильно глядели на тела пропойц, напоминавшие неподвижностью трупы Пуэрто-Бельо; всклокоченные девицы запихивали монеты в матрасы; ростовщики и торговцы не спали ночи напролет, заполняя приходные книги; они наняли особую охрану из отборных молодцов для присмотра за битком набитыми складами. Губернатор сэр Томас Модифорд глядел на своего адмирала с восхищением, в котором сквозило некоторое опасение.

– Никогда еще подобная добыча не появлялась в Порт-Ройяле, – сказал он. – Богатство нашего острова разом возросло по меньшей мере на треть.

– Надеюсь, об этом никто не сожалеет.

Морган недвусмысленно намекал на огромный куш, отваленный сэру Томасу.

– Меня немного беспокоит ваша переписка с Бракамонте, – сказал губернатор, меняя тему. – Я имею в виду объявленное вами намерение отправиться в Панаму. Вам ведь известно, что Лондон договорился с Испанией о своего рода передышке. Я получил инструкцию продолжать нападать на их галионы, но не трогать владений на суше.

– Если вы обеспокоены лишь этим, вот моя реляция о событиях в Пуэрто-Бельо. Можете смело отправить ее в Лондон.

Этот документ был найден в архивах. Там сказано, что Морган оставил город «в том самом виде, в каком тот пребывал ранее». А обращение его с жителями было столь галантно, что «несколько благородных дам», которым он предложил отправиться в Панаму, отказались, заявив, что «они находятся в плену у людей, готовых блюсти их честь лучше, чем это было бы в Панаме».

Карл II и его министры, в ушах которых еще звучали возмущенные протесты испанского посла по поводу грабежей и насилий в Пуэрто-Бельо, с некоторым замешательством ознакомились с этим памятником вероломства. Однако и Карл II, и его министры, и его двор, и казначеи Английского банка находились в шоковом состоянии от количества золота, посыпавшегося в их шкатулки, подвалы и карманы. Впечатление было усилено сообщением губернатора Модифорда о том, что это лишь начало. Посему, несмотря на испанские вопли, Порт-Ройял не получил даже порицания. В те времена, как часто и поныне, мораль общества выражалась односложно: «Обогащайтесь!»

Крупнейший в мире город с полумиллионным населением, Лондон в 1668 году зализывал, как раненый зверь, свои раны. Из окон дворца Карл II мог видеть снующие по Темзе парусники и слышать перезвон молотков на верфях; но если он выезжал куда-либо, ему было не миновать черных руин – следов гигантского пожара, уничтожившего два года назад город почти на 80 процентов. А в минувшем году британскую столицу еще посетила чума, унесшая 70 000 жизней.

Толпы молящихся переполнили тогда церкви, люди молились и сейчас, но псалмами нельзя было поднять город из руин. Нужны были деньги. Кроме того, золото требовалось для армии и флота, для ведения политики и устройства празднеств, для всякого рода увеселений, без которых монаршья жизнь – не жизнь, особенно для короля, познавшего в юности изгнание и нищету. Трудно даже вообразить, сколько золота уходило на праздники и любовниц! Когда Карлу II случалось думать о своем далеком заморском владении под названием Ямайка, оно представлялось ему золотым Эдемом, где никогда не бывает лондонских туманов и текут молочные реки в кисельных берегах. И тут на память ему приходила угроза, о которой писал губернатор Модифорд, – угроза нападения с Кубы. Нет, поистине нельзя было больше тянуть с отсылкой помощи и подкрепления на Ямайку. «Сколько мы можем послать кораблей?»

В конечном счете отправили один корабль, именовавшийся «Оксфорд», зато, правда, без промедления. Хороший, крепкий корабль водоизмещением 300 тонн, с 36 орудиями на борту, под командованием одного из самых способных капитанов, Эдварда Коллиера.

Насколько «корабль его величества» XVII века не походил на современные корабли, настолько и его экипаж не напоминал свежевыбритых и отутюженных матросов нынешнего военного флота Великобритании. В ту эпоху избрать своим уделом вонючий матросский кубрик могли лишь люди отверженные, подонки общества. В отличие от своих собратьев на купеческих судах, они в обилии получали лишь зуботычины и удары линьками, призванные поддерживать на борту железную дисциплину.

Когда после долгого перехода, приправленного тремя бурями, перед матросами «Оксфорда» появилась из бирюзового моря Ямайка, она показалась им изумрудом в белой оправе. Само ее имя было синонимом скорой наживы и вожделенных безумств; люди почувствовали, как у них просыпается волчий аппетит. Именно в этот момент боцманы и вахтенные принялись стимулировать их усердие кулаками и линьками: капитан Эдвард Коллиер пожелал, чтобы вход в Порт-Ройял прошел безукоризненно, чтобы все маневры были достойны Королевского флота. Он знал, что флибустьерский порт поднимет его на смех из-за малейшего неловкого маневра.

Стараниями экипажа швартовка судна прошла безупречно, паруса подтянуты на гитовы одновременно, словно вздернутые единым движением; свободный ход судна по знаменитой бухте был очень достойный – ни слишком быстрый, ни слишком медленный; вахта выстроена на носу, якорь плюхнулся в воду по свистку. В толпе, собравшейся на пирсе и на берегу, раздались возгласы одобрения. Едва трехмачтовик застыл на месте, как на воду спустили белую шлюпку и двенадцать гребцов по команде боцмана налегли на весла. На корме, лицом к рулевому, восседал капитан в шляпе с плюмажем.

Предупрежденный дозорным о прибытии королевского судна, сэр Томас отрядил для встречи капитана своего адъютанта с эскортом. Эдвард Коллиер ответил на приветствие офицера и сел на подведенную лошадь. Не поворачивая головы, он поглядывал налево и направо. Город Порт-Ройял показался ему значительнее и краше, чем он представлял себе по описаниям. Двое всадников прокладывали путь высокому гостю сквозь оживленную пеструю толпу любопытных. Коллиер обратил внимание, что эскорт вдруг круто объехал две огромные, закрытые парусиной подводы, запряженных в них лошадей вели под уздцы испанские пленники и при появлении этих экипажей вокруг них сразу образовывалась пустота: толпа шарахалась прочь. Но адъютант уже показывал ему рукой на губернаторский дворец.

Эдвард Коллиер представился, назвал свое судно, сказал, что прибыл из Лондона, и вручил командировочное предписание. Молча прочтя его, не дрогнув ни одним мускулом лица, Модифорд сообщил, что он, сэр Томас, будучи губернатором острова, являлся одновременно и главнокомандующим сухопутными и морскими силами, – иными словами, ему подчинялись все английские войска в Карибском море. Коллиер ответил, что прекрасно осведомлен об этом и что ему предписано обеспечить защиту острова против нападения с моря, а это предполагает исполнение приказов сэра Томаса. Субординация была выяснена, губернатор велел принести рому. Как здоровье его величества, что говорят в Лондоне, построены ли жилища для горожан, или им все еще приходится ютиться в селах и на баржах на Темзе? Кстати, в этой связи угодно ли будет капитану жить на борту или в доме в Порт-Ройяле?

– Впрочем, у вас будет достаточно времени для решения. Да и, по правде говоря, сейчас вам лучше пожить на борту. У нас обнаружено несколько случаев смерти от чумы. А что касается использования вашего судна для защиты острова, я подумаю об этом.

Сэр Томас, как и все в Порт-Ройяле, называл этот недуг чумой. Только пленники-испанцы называли его черной рвотой – такие симптомы появлялись в последней стадии болезни. В действительности это была желтая лихорадка, завезенная войском Моргана из похода в Пуэрто-Бельо. Самой адмиральской флотилии в порту не было: она уже вышла в другую экспедицию. Эпидемия не приобрела в Порт-Ройяле массового характера, поскольку желтая лихорадка переносится определенного вида комарами, а их на Ямайке водилось немного, к тому же с приближением сухого сезона они исчезали совсем.

Командир «Оксфорда» воспринял приказ отплыть на Ямайку без особого восторга, полагая, что в среде флибустьеров ему будет непросто поддерживать на борту привычную дисциплину. А тут еще чума! Коллиер не мог знать, что речь идет о другой болезни, куда менее опасной. Но он запретил отпускать экипаж на берег, сделав исключение лишь для вахтенной команды, отправленной за провизией.

Несколько дней спустя дежурный офицер принес ему письмо от сэра Томаса. Капитану Коллиеру предлагалось поставить свое судно на якорную стоянку возле Коровьего острова и поступить под командование адмирала Моргана, чья флотилия собиралась в указанном месте.

– Благодарю вас, сэр, – ответил Коллиер. – Передайте губернатору: я понял приказ.

Он с горечью подумал, что попал в ловушку. Отвечать «да, сэр» флибустьерскому вожаку – это ли не оскорбительно для офицера флота его величества?! «Оксфорд» был послан королевским приказом защищать Ямайку, а не участвовать в пиратских набегах.

С другой стороны, сэр Томас при первой же аудиенции подчеркнул, что в этой части света он отдает приказы на море и на суше. Стоит ли брать на себя риск возражать, спорить и обсуждать приказы на Ямайке, где ослушника куда чаще убеждают не словами, а выстрелом в упор или ударом клинка? Да и потом, чего можно требовать? Остаться на приколе в Порт-Ройяле, где вовсю свирепствует чума? У Эдварда Коллиера все еще стоял в ушах скрип осей тяжело груженных дрог, ночи напролет возивших трупы по улицам Лондона.

Итак, 2 января 1669 года трехмачтовый корабль «Оксфорд» флота его величества стоял на якоре возле Коровьего острова в окружении пятнадцати флибустьерских судов, и зрелище, которое он являл, даже отдаленно не напоминало безукоризненной картины матросской выучки, продемонстрированной ямайской публике в день прибытия в Порт-Ройял.

Над его палубой висел разудалый гомон, прерываемый время от времени пушечным выстрелом. На палубе были поставлены длинные столы, ломившиеся от снеди и бочонков с ромом, а за столами пировали две сотни флибустьеров; джентльмены удачи были по большей части в лохмотьях, но у многих в ухе горделиво болталась серьга, бряцала о грудь золотая цепь или все десять пальцев были унизаны перстнями. То были представители экипажей всех судов, собравшихся на рейде острова. Вперемежку с ними сидели матросы «Оксфорда», сбросившие с себя наконец оковы военной дисциплины и с неутомимостью оголодавших хищников набросившиеся на обильное угощение и выпивку. Пир был в разгаре.

Примерно каждые полчаса кто-нибудь из гостей поднимал стакан и испускал громовое мычание, которое должно было означать тост за здоровье адмирала Моргана, величайшего мореплавателя всех времен и народов. Тотчас в стельку пьяный бомбардир подносил к пушке фитиль и производил холостой выстрел в честь Моргана.

Сам же герой празднества давал в капитанской каюте на корме «Оксфорда» банкет в честь господ офицеров. Он тоже часто поднимал кубок за здоровье короля, губернатора Томаса Модифорда, присутствовавших капитанов, а также за здоровье жителей Картахены, что каждый раз вызывало взрыв гомерического хохота.

Лицо капитана Коллиера, сидевшего во главе стола, полыхало ярким румянцем от выпитого рома, как и у его гостей, но манеры его оставались сдержанными; никто бы не смог сказать, что́ он в действительности думает обо всем происходящем. Когда «Оксфорд» подошел к Коровьему острову, на борт его поднялся один из помощников Моргана и без всяких околичностей спросил, что делает тут британский корабль. Коллиер сам отправился к адмиралу, чтобы вручить ему письмо от сэра Томаса.

– Превосходно! – ответил адмирал. – Я сейчас введу вас в курс предстоящей экспедиции.

На сей раз Морган решил ничего не скрывать. Целью была Картахена, порт Испанской Америки (ныне в Колумбии), некогда разграбленный знаменитым Дрейком; с тех пор минуло уже восемьдесят лет, и город должен был оправиться. В Картахене под защитой неприступных фортов останавливались талионы, но Морган считал, что вряд ли они мощнее фортов Пуэрто-Бельо. А успех в Пуэрто-Бельо наполнял гордостью всю флибустьерскую братию. Теперь они авансом праздновали успех в Картахене. Отплытие было назначено на 4 января.

Морган решил пировать на «Оксфорде» – это был самый большой и чистый корабль его флотилии. Но он посадил во главе стола Коллиера, остававшегося на борту «первым хозяином после Господа Бога». Морган не хотел с первых шагов обострять отношения с чопорным капитаном, выказывая свою власть.

Слева от Коллиера сидел другой капитан, тоже раскрасневшийся от спиртного и не менее командира «Оксфорда» удивлявшийся крутому повороту своей карьеры.

Коллиер обращался к своему соседу слева по-французски. Капитан де Вивон командовал – формально он еще сохранял свою должность – французским военным судном «Летучий змей» из Ла-Рошели. На рейде Коровьего острова он оказался одновременно с «Оксфордом», однако совершенно не по своей воле. Коллиер, направляясь к месту сбора флибустьеров, застал «Летучего змея» в момент, когда тот грабил в открытом море английское купеческое судно, и в свою очередь взял «француза» в плен. Подавляющее превосходство «Оксфорда» в вооружении позволило провести операцию легко и даже куртуазно. Капитан де Вивон в изысканных выражениях сообщил, что он, к сожалению, был вынужден одолжить часть товаров у английского «купца», поскольку «Летучий змей», потрепанный бурей, истощил свой запас провизии.

– Извольте следовать за мной, – ответил Коллиер. – У нас будет время разобраться во всем согласно действующим английским законам.

Инцидент еще не был исчерпан, но Морган дал согласие на присутствие за праздничным столом капитана де Вивона. На остальных судах, собравшихся у Коровьего острова, в том числе и на «Летучем змее», тоже шел пир горой: группа захвата, посаженная на борт, потребовала участия в гульбе, а французский экипаж пленного судна охотно присоединился к ним.

Внезапно сидевшие на судах по соседству с «Оксфордом» почувствовали, как настил дрогнул у них под ногами, словно море передало подземный толчок. Затем раздался оглушительный грохот взрыва, и колоссальный столб пламени взметнулся над носовой частью «Оксфорда». Черное облако заволокло все вокруг, а в море посыпались обломки корпуса и куски человеческих тел. Когда дым рассеялся, люди успели заметить, как корма «Оксфорда» погружается в воду. Два-три десятка человек плавали, уцепившись за куски дерева и отчаянно вопя. Это были гости Моргана, уцелевшие от взрыва порохового погреба в носовой части английского корабля. Все пировавшие на баке – около двухсот человек – погибли: одни при взрыве, другие – потонув в бессознательном состоянии. Шлюпки вылавливали уцелевших. Среди них был адмирал Морган и почти все его приглашенные, в том числе Коллиер и де Вивон.

Спасатели, бешено работая веслами, примчались со всех судов к месту происшествия. Им открылась жуткая картина, освещенная ласковым январским солнцем. К песчаному берегу Коровьего острова течение прибивало трупы. Кое-где матросы втаскивали в лодки безжизненно плававшие тела. Другие выкликали имена исчезнувших товарищей в тайной надежде, что они отзовутся. Третьи деловито суетились на пляже, стаскивая с трупов сапоги, сдирая с пальцев кольца и вынимая из мочек ушей серьги. Очень быстро кровь привлекла акул, и вылавливать стало нечего…

Капитан Коллиер смог доложить губернатору Модифорду о трагическом происшествии у Коровьего острова лишь две недели спустя: Морган поручил ему отвести «Летучего змея» на Ямайку для легализации судьбы французского судна. Пока же он велел снять с него орудия и установить их у себя на борту.

Коллиер оставил адмирала в тяжелый момент. Экипажи были взбудоражены взрывом на «Оксфорде». Пираты, едва обчистив тела своих товарищей, тут же принялись вопить о предательстве и гневно требовать расследования. Вне всякого сомнения, причиной катастрофы было повальное пьянство. Канониры «Оксфорда», бегавшие в погреб за порохом для заздравных залпов, успели накачаться до потери сознания; в конце концов кто-то из них ворвался в погреб с еще тлевшим фитилем. Результат не замедлил сказаться.

Однако идея предательства всегда находит благодатную почву, и англичане обвинили офицеров «Летучего змея» в диверсии. Морган властно вмешался в дело и отослал подозреваемый корабль на Ямайку. Он не мог допустить расправы, поскольку кое-кто из французских флибустьеров уже начал отказываться от дальнейшего участия в экспедиции. Они снимались с якоря, чтобы плыть домой, на Тортугу.

Сэр Томас внимательнейшим образом слушал капитана Коллиера, но тот видел, что губернатору было не до трагедии «Оксфорда». Он был в трауре: несколько дней назад умерла от «чумы» его жена. Леди Модифорд по иронии судьбы стала последней жертвой эпидемии, врачи не обнаружили на Ямайке больше ни одного больного.

– Почему эта хворь не могла кончиться чуть раньше? – печально вопрошал губернатор.

Вздохнув, он добавил, что капитан «Летучего змея» и его офицеры должны предстать перед судом. Моряков судил тот же трибунал, что разбирал дело английского флибустьера, заколовшего француза на окровавленном пляже Санта-Мария на Кубе. Его состав не изменился. Учитывая количество драк, ранений, мерзких деяний и даже убийств, случавшихся каждую неделю в городе и на борту стоявших в порту судов, трибуналу Порт-Ройяла пришлось бы заседать круглосуточно. Но местные власти предпочитали, чтобы заинтересованные лица сами решали свои споры и разногласия. Правосудие вступало на сцену лишь в случаях, когда в деле оказывались замешаны иностранцы или же когда преступление ставило под угрозу благополучие всей колонии.

Капитан Эдвард Коллиер выступил в качестве главного свидетеля – разумеется, свидетеля обвинения. Однако показания он давал сдержанно, как бы сожалея о своей роли, и это произвело приятное впечатление. Публика, состоявшая исключительно из флибустьеров и жителей Порт-Ройяла, не выказала удивления, услышав, что прокурор выдвинул против капитана де Вивона обвинение в пиратстве. Защита довольно ловко возражала, заявляя, что в результате действий обвиняемых у причала Порт-Ройяла оказался великолепный корабль, который в ином случае никогда не попал бы туда.

Приговор гласил следующее: «Летучий змей» конфискуется в казну его величества, а офицеры будут задержаны на Ямайке до тех пор, пока не представится случай отправить их на родину. Они пробыли на острове несколько лет – конечно, не в узилище, как вы легко догадываетесь. Матросам было «дозволено» стать флибустьерами.

Сразу же по вынесении приговора губернатор сообщил Коллиеру, что он решил вооружить «Летучего змея» и отправить его – под командованием капитана Коллиера – к Коровьему острову для усиления армады Моргана. События развивались закономерно. Бывший командир «Оксфорда» оказался перед выбором: либо подать в отставку, либо начать помимо воли карьеру флибустьера.

Орудия были установлены, но корабль не отплыл к Моргану: с Санто-Доминго прибыл флибустьерский тендер с известием, что армада адмирала успела отбыть в неизвестном направлении. «Летучему змею» было велено ждать новых сообщений. Минуло две недели. По неподтвержденным сведениям, Моргана видели в разных местах – то возле Эспаньолы, то возле Кубы, то снова у Эспаньолы.

– Войдя в пролив Окоа, он отправил сто пятьдесят человек на охоту, чтобы запастись мясом…

– Он сказал, что собирается напасть на селение Ассо, но потом передумал и не пошел туда…

– Он захватил сотню быков…

При каждом новом известии Томас Модифорд и капитан Коллиер приходили в недоумение: все эти жалкие акции никак не походили на грандиозные замыслы адмирала. Последовала новая долгая пауза. Отплытие «Летучего змея» откладывалось из недели в неделю. К началу марта корабль все еще ждал приказа.

Зрелище совершенно пустого города всегда вселяет тревогу. Даже хорошо вооруженный отряд средь бела дня входит в него настороженно. Шаги гулким эхом отдаются на улицах. Черный кот, перебежавший дорогу, кажется дурным предзнаменованием. Двери первого дома наглухо закрыты; их взламывают – никого. Никто не отзывается на оклик. На столе остатки еды, очаг еще дымится. Все перевернуто вверх дном, все разбито и сломано, но вещи безмолвствуют, у них ничего нельзя вызнать. Следующий дом, и снова тишина. В доме та же картина; похоже, что его обитатели бежали какой-нибудь час назад. И вновь пустынная улица.

Внезапно передовой дозор замирает: в соседнем доме послышался звук, что-то шевельнулось. Там кто-то есть! Дверь от могучего удара распахивается настежь, отряд с пистолетами наготове врывается внутрь. Кого они застают? Убогого калеку, лежащего на полу рядом с кроватью, – он, конечно же, тоже пытался убежать, но ему никто не помог. Несчастного старика схватили, грубо подняли за шиворот, забросали вопросами. Он лишь смотрел, открыв рот, на захватчиков, вращая округлившимися от ужаса глазами. Может, немой? Нет, укол кинжала вырвал из груди стон. Ты скажешь или нет, собака, куда все подевались? Где спрятано золото? Однако калека не выдерживает и первых минут допроса и почти тут же испускает дух.

Таким застали флибустьеры 9 февраля 1669 года город Маракайбо. Намерение идти на Картахену было оставлено несколько дней спустя после взрыва на «Оксфорде»: слишком много оказалось погибших и еще больше дезертиров. У Моргана осталось всего восемь кораблей и от силы пятьсот человек. Это известно достоверно. Что касается последующих событий, то есть трехнедельного крейсерского плавания у побережья Кубы и Эспаньолы, то никаких подробностей о нем так и не всплыло; сегодня мы практически ничего не знаем о загадочном поведении адмирала в этот период. Известно, что в один из дней в каюту к Моргану пришел Пьер Пикардиец, весьма известный флибустьер, на счету которого было немало «славных» дел. Он хорошо владел английским и был одним из капитанов его армады.

– Надо идти брать Маракайбо. Там хватит добра на целый флот, – сказал пират. – Два года назад я был в этом месте с экспедицией Олоне, хорошо знаю вход в лагуну и расположение фортов.

Пикардиец не рассказал, при каких обстоятельствах он расстался с Олоне, сгинувшим с тех пор без вести. Но у «береговых братьев» не было в обычае расспрашивать коллег о том, о чем они не желали говорить сами. Морган быстро согласился с предложением.

Сведения и ориентиры, которые мореходы той эпохи держали в памяти, чаще всего не фиксируя их на карте, поразительно точны, особенно в сравнении с топографической путаницей, царящей в большинстве письменных рассказов и отчетов об экспедициях. Подобная неопределенность неслучайна: авторы не желали делиться своими открытиями. Так, Пикардиец вынес из своего похода с Олоне множество полезных деталей: как и откуда следовало нападать; где расположен у входа в залив населенный покоренными индейцами остров Оруба (сейчас – Аруба); как следовало, пройдя залив, пересечь горловину, ведущую в лагуну – огромное морское озеро, причем эти сведения не уступали точностью оперативным планам современного штаба, подготавливающего вторжение.

Как и ожидалось, расположенный на островке у самого берега при входе в лагуну форт открыл огонь, едва завидев флотилию. Но вопреки ожиданиям пушки замолчали еще до того, как орудия Моргана успели произвести ответный залп. А когда флибустьеры подгребли на шлюпках к островку, они увидали, что форт опустел. По счастью, кто-то из пиратов заметил у входа в пороховой погреб тлеющий фитиль. Морган сам затоптал его сапогами – и вовремя. Правда это или легенда, значения не имеет. Важно то, что на следующее утро, 9 февраля, когда захватчики, осторожно озираясь, проникли в Маракайбо, город был пуст. Ярость Моргана не знала границ.

– В прошлый раз, – успокаивал его Пикардиец, – жители тоже сбежали при нашем появлении. Но не все. А Олоне прекрасно умел развязывать язык тем, кто попадался нам в руки.

На сей раз, однако, призрак кровожадного дракона, пришедшего с моря под пиратскими парусами, обезлюдил город полностью.

– В том походе, – продолжал француз, – мы взяли здесь все, что могли, и поплыли в Гибралтар, на другой берег лагуны. И там мы поймали многих беглецов и добыли немало добра. Почему бы не повторить это сейчас?

– Сначала пощупаем Маракайбо, – отвечал адмирал.

Прочесывание мертвого города Маракайбо, за которым последовал через двенадцать дней грабеж Гибралтара, оказавшегося таким же пустым, напоминало кружение стервятников возле падали. Добыча поначалу была скудной. Но Морган и тут и там, особенно в Гибралтаре, отрядил в пампу вооруженные группы для поимки беглецов. Дрожащие от страха семьи прятались, как звери, во влажной сельве, превращенной в болота сезоном дождей и разливом рек. Несчастные люди, измотанные лишениями, без всякого сопротивления отдавали грабителям свое добро, которое они успели унести или спрятать. Стервятники надрывались изо всех сил: им приходилось часто брести по пояс в воде через болота и речушки; страшные ругательства оглашали окрестности, когда лодка с добычей или пленниками переворачивалась; трупы детей бросали на месте без погребения. Захваченных горожан, которые должны были уплатить выкуп, запирали, по обыкновению, в церквах. «С красивых женщин Морган ничего не брал, ибо у них было чем заплатить и без денег». Участвовавший в этом походе Эксмелин отмечает не без нотки восхищения, что за пять недель «кампании» адмирал не потерял ни одного человека.

– Следует остеречься, – заметил Пикардиец Моргану, – появления солдат из Мериды.

Добыча составилась солидная, и Морган отдал приказ возвращаться в Маракайбо. Мерида отстояла в какой-нибудь сотне километров к югу от Гибралтара, губернатор уже десять раз сумел бы выслать подмогу, но, в отличие от своего предшественника, не спешил вмешиваться. Возможно (это лишь предположение), ему было известно, что моргановское войско поджидает засада: у выхода из лагуны встали три мощных испанских корабля под командованием адмирала дона Алонсо дель Кампо-и-Эспиносы. Они ждали там уже двенадцать дней. Низкая осадка не позволяла фрегатам войти в мелководную лагуну, поэтому они заперли флибустьеров в озере, отрезав им единственный путь к отступлению. Морган узнал эту грозную весть по прибытии в Маракайбо 23 апреля.

На высокой, украшенной скульптурными фигурами, резьбой и позолотой корме тридцативосьмипушечного адмиральского фрегата «Магдалена» был самый настоящий балкон с колончатой балюстрадой. По этой театральной галерее взад и вперед прохаживался дон Алонсо – в шляпе с плюмажем, божественно сшитом камзоле и шпагой на боку. Какое-то фантастическое несоответствие было между фигурой испанского гранда на фоне почти сказочного убранства корабля и дикой первозданностью окружающего ландшафта: серое зеркало лагуны под низко нависшим серым небом, а по обе стороны ее непроглядная стена подошедшей к самой воде сельвы. Слева от адмиральского фрегата стоял двадцатипушечный «Сан-Луис», а справа – четырнадцатипушечная «Маркеса». «Магдалена» бросила якорь почти точно посередине прохода между островком, на котором поднималась черная масса форта, и берегом. Форт был небольшой, но хорошо укрепленный. После ухода флибустьеров испанцы вновь заняли его и установили сброшенные со стен орудия. Совершенно непонятно, почему Моргану не пришло в голову взорвать этот редут или хотя бы оставить там гарнизон.

С балкона дону Алонсо была хорошо видна стоявшая перед Маракайбо флибустьерская флотилия – восемь кораблей, из которых, пожалуй, лишь три заслуживали этого наименования, а остальные были вульгарными барками. Какой же демон давал пиратам такую неуязвимость, почему животный страх охватывал города – настолько, что они безлюдели при одном появлении их парусов? Более того, ужас охватывал и защитников военных укреплений, которые бежали без оглядки, позабыв про устав и дисциплину. Дон Алонсо с негодованием обозвал презренными трусами офицеров и солдат гарнизона форта.

Но уж на сей раз пиратам не вырваться: они засели в хорошей ловушке, запутались, как рыбы в верше! Ни одно из их судов не сможет приблизиться к фрегату и на пушечный выстрел: дальнобойные орудия дона Алонсо разнесут его в щепки. 23 апреля одна из пиратских барок попыталась было подойти – видимо, чтобы прощупать умение испанских бомбардиров. После первого же залпа она повернула вспять: несколько ядер угодили ей прямо в корпус. Рано или поздно флибустьеры попытаются вырваться из лагуны. И тут им придет конец.

24 апреля пополудни два испанских пленника доставили дону Алонсо послание от Моргана. Они приплыли на баркасе под парламентерским флагом, стоя во весь рост и отчаянно размахивая руками, чтобы в них не стреляли. Существо письма Моргана состояло в следующем:

«Если город Маракайбо не выплатит выкуп в размере 20 000 пиастров, я сожгу его. Вы не сможете помешать мне в этом. Если затем вы не дадите мне пройти, я перебью всех заложников. В этом вы тоже не сумеете мне помешать».

Оба гонца умоляюще глядели на дона Алонсо.

– Заложниками взяты самые именитые жители Маракайбо. Они порешили уплатить выкуп, чтобы уберечь город от разрушения. Они умоляют вашу милость пропустить флибустьерские суда, иначе, потеряв состояние, они потеряют и жизнь…

Дон Алонсо велел пленникам дожидаться ответа. Короткое время спустя он сел за стол и начал писать. Полагаю, его письмо стоит воспроизвести целиком, настолько ярко оно характеризует твердость духа перед лицом шантажа и гуманность личности дона Алонсо:

«Наши союзники и соседи уведомили меня, что вы осмелились, несмотря на мир и тесную дружбу между королем Англии и моим господином, Его Католическим Величеством королем Испании, войти в озеро Маракайбо и предпринять там враждебные действия, среди коих числятся грабеж и взимание выкупа с его подданных. Узнав об этом, я счел своим долгом пресечь сии бесчинства. Поэтому я овладел фортецией при входе в озеро, которую вы захватили у горстки обабившихся трусов, установил на ней пушки и намерен с имеющимися у меня в наличии кораблями призвать вас к ответу и наказать за дерзость. Тем не менее, если вы смиренно вернете взятое, а именно золото, серебро, драгоценности, равно как и пленников, и рабов, и все товары, я пропущу вас, дабы вы смогли добраться до своих краев. Если же вы откажетесь от моего добросердечного предложения, я уничтожу всех вас на месте без пощады. Таково мое последнее распоряжение. Подумайте, как вам надлежит поступить, и не испытывайте более моего терпения и моей доброты. В ином случае я прикажу моим храбрецам отомстить вам за все жестокости и обиды, что вы несправедливо наносите каждодневно испанскому населению Америки.

Дано на корабле Его Католического Величества „Магдалена“, стоящего у входа в озеро Маракайбо, 24 апреля 1669 года. Подписал дон Алонсо дель Кампо-и-Эспиноса».

К письму дон Алонсо сделал устное добавление:

– Передайте адмиралу Моргану, что выкуп ему заплатят пушечными ядрами и в скором времени я самолично расплачусь с ним этой монетой.

Испанский адмирал прекрасно знал, что его тяжелые корабли не смогут войти в лагуну и там покарать пиратов, но всякая угроза, даже неисполнимая, обретает вес, когда она подкреплена явным превосходством в силах. На следующее утро оба испанских пленника вновь предстали перед доном Алонсо. Они сказали, что доставили новые «предложения» Моргана. Дон Алонсо отказался читать письмо, а передал пакет вахтенному офицеру. Морган сообщал, что он готов «покинуть Маракайбо без требований, не причинив городу никакого вреда, отпустить всех пленных и половину рабов; и поскольку выкуп за Гибралтар еще не выплачен, все заложники будут отпущены без оного, а выкуп не потребуется ни за город, ни за них самих». Все это, разумеется, при условии, что его суда будут пропущены в море. Изменившийся тон пиратского адмирала убедил дона Алонсо, что угроза испанцев достигла цели и сейчас было бы сумасшествием уступить.

Наступило 2 мая. Флибустьеры не смотрели в сторону галионов, словно эти колоссы перестали существовать. Лихорадочно с утра и до вечера, а потом и часть ночи при свете факелов пираты занимались непонятным и на первый взгляд безумным делом. Так, одни, к примеру, мастерили соломенных чучел в натуральную величину, с соломенными же лицами, одевали их, напяливая на головы свои шляпы или повязывая их платками. Громко хохоча, они давали куклам имена, окликали их, а случалось, и задавали трепку. Другие изготавливали деревянные пушки, которые затаскивали потом на одно из своих судов и просовывали «дула» в открытые порты. На том же судне они прикрепляли вдоль фальшборта манекены, сопровождая свои действия непотребными словами. В то время как на палубе разворачивалось кукольное представление, часть пиратов занималась в трюме другим, не менее странным делом: набивали судно вымоченными в смоле ветками, а поверх размещали бочонки с порохом.

Корабль этот был не самым большим во флибустьерской флотилии; он был, скажем так, крупнейшим из мелких. Морган спросил, кто вызовется составить его экипаж. Вперед вышло больше сорока добровольцев. Из них отобрали двенадцать человек.

3 мая ближе к концу дня вахтенный офицер «Магдалены» доложил адмиралу, что флибустьерские корабли, стоявшие на якоре перед Маракайбо, затеяли какой-то маневр. Дон Алонсо немедля поднялся на мостик.

Был сезон дождей. По утрам стояла хорошая погода, но к полудню небо затягивало тучами, а после полудня непременно лило. Сквозь дождь было видно, что флибустьерские суда снимались с якоря, некоторые разворачивались носом к выходу из лагуны. «Неужели они решили пробиваться силой?» – промелькнуло в голове у дона Алонсо. На это он даже не смел надеяться, ведь его пушки разнесут супостатов на куски. Скрытые наполовину пеленой дождя, суда медленно двинулись по серой воде, некоторые выпустили с боков длинные весла, поскольку ветра почти не было. Через какое-то время первые корабли уже почти приблизились к зоне поражения. Три испанских фрегата стояли таким образом, чтобы не заслонять друг друга, «Магдалена» – в центре.

Неожиданно все «флибустьеры» спустили паруса и остановились.

– Так я и думал, – произнес испанский адмирал. – Днем они не решатся. Будут ждать ночи, чтобы попытаться пройти. Усилить наблюдение. Я должен их уничтожить даже в кромешной тьме!

К вящему удивлению адмирала, с наступлением темноты у пиратов на мачтах зажглись отличительные огни. Все фонари неподвижно дрожали в маслянистой воде, их можно было пересчитать в любой момент. Текла ночь, а пираты по-прежнему стояли на месте. Военная хитрость? Дон Алонсо ломал голову, не в силах вообразить, что бы это могло быть. Наконец он распорядился удвоить вахту, а сам, не раздеваясь, прилег на кушетку.

На рассвете пираты загасили позиционные огни. Дождь прекратился, небо прояснилось, на востоке над далекими зубцами горного кряжа показалось солнце, легкий ветерок рябил поверхность лагуны. Пираты подняли паруса и решительно двинулись к испанским фрегатам.

Как ни странно, три их крупных корабля держались позади. Да и барки тоже особенно не торопились. Вперед вырвалось лишь одно судно. Мгновение спустя дозорный, сидевший высоко на мачте в «вороньем гнезде», крикнул, что «пират» идет под флагом адмирала Моргана.

Испанские канониры застыли подле орудий, держа наготове горящие фитили. Дон Алонсо медлил с приказом открыть огонь, хотя головное судно было уже в пределах досягаемости.

– По рыцарским правилам надо позволить ему подойти ближе, чтобы он смог ответить на мои выстрелы…

«Адмиральский» корабль флибустьеров гордо мчался вперед, оторвавшись от остальной эскадры. Он шел левыми галсами под углом к линии испанцев и явно уже был на расстоянии выстрела, но ни одной вспышки не вырвалось из жерлов торчавших из портов орудий; на палубе «пирата» можно было ясно различить канониров, неподвижно застывших возле пушек. Как обычно, кроме них, никого наверху не было: остальные спрятались в трюме или лежали ничком, прижавшись к фальшборту, чтобы выскочить в последний момент перед абордажем. Барка выровняла курс, и ее кливер скрыл происходившее на палубе.

Расстояние все сокращалось. Теперь «Магдалена» одним бортовым залпом могла отправить ко дну флибустьерского адмирала, но тот с безумной отвагой продолжал идти прямо на испанский фрегат.

Дон Алонсо не давал приказа открыть огонь. Теперь смысл моргановского маневра не оставлял для него сомнений: «Осмелитесь ли вы сойтись со мной на абордаж?»

Испанский адмирал приказал стрелять по остальным судам, успевшим сильно поотстать, но не по пиратскому адмиралу, бросившему вызов на дуэль. Кастилии было негоже ронять свою честь перед разбойником.

Все случившееся затем произошло молниеносно – в данном случае это слово вполне уместно. Головное судно флибустьеров помчалось прямо на фрегат дона Алонсо. Испанцы приготовились к абордажу, по нападавшим открыли огонь из мушкетов и пистолетов. «Флибустьер» вплотную подошел к «Магдалене» и стукнулся о ее борт. Испанские матросы вонзили в него «кошки» и абордажные крючья. Борт «испанца» был много выше, и солдаты, спрыгнув на палубу дерзкого пирата, тут же застрелили и закололи нескольких нападавших; остальные бросились в море и лихорадочно поплыли прочь. Испанцы в недоумении забегали, наталкиваясь на соломенные манекены и деревянные орудия. Их недоумение длилось ровно четыре секунды. На пятой палуба пиратского судна разверзлась у них под ногами, ослепительная вспышка затмила взор, и на «Магдалену» обрушилось исполинское пламя.

Использование брандеров (кораблей-факелов) имеет долгую историю. В не столь отдаленные времена французы выиграли с их помощью морские баталии у Гаттари (1638) и Палермо (1676), а позже они сыграли очень важную роль во время греческой войны за независимость[59]. Пожар на борту был страшным бичом для деревянных судов, ведь вплоть до XIX века на флоте не было ни мощных помп, ни системы затопления пороховых погребов. Именно в силу этих обстоятельств, при виде того, как пламя пожирает его фрегат, бесстрашному дону Алонсо не оставалось ничего иного, как прыгнуть в шлюпку, доставившую его на берег. Теми же обстоятельствами объясняется паника, поднявшаяся на двух остальных фрегатах. Матросы «Маркесы», опаляемые жаром горевшей рядом «Магдалены», спешно обрубили якорные канаты и выбросили свой корабль на берег. Экипаж «Сан-Луиса» вяло отстреливался от флибустьерских судов, мчавшихся на него на всех парусах: испанцы приняли их за брандеры. Фрегат был захвачен. Флибустьеры выловили и взяли в плен множество испанских солдат и офицеров – точная цифра осталась неизвестной.

Стоя на платформе форта, дон Алонсо со слезами отчаяния смотрел на разгром своей эскадры. Два мощных корабля Его Католического Величества потеряны, а третий бесславно попал в руки пиратов…

Джентльмены удачи отвели свою флотилию назад к Маракайбо, оставив одно судно патрулировать выход из лагуны. Из донесений лазутчиков дон Алонсо узнавал почти день за днем о том, что происходит в Маракайбо. Морган вновь потребовал выкуп в двадцать тысяч пиастров плюс пятьсот быков и получил все сполна. Лишившемуся флота адмиралу оставалось лишь в бессильной ярости наблюдать издали за наглым вымогательством пиратов. Гарнизон форта был слишком мал, чтобы предпринять вылазку, да и вообще выводить защитников из крепости было бы чистым помешательством: это лишало испанского командующего последнего шанса – потопить пиратов выстрелами батарей при выходе из лагуны. Не могли же они вечно болтаться там!

Но дни нескончаемо тянулись за днями. 22 мая дон Алонсо наконец увидал, как пиратская флотилия в который уже раз двинулась к горловине и вновь стала на якорь вне пределов досягаемости орудий форта. Испанский адмирал получил очередное послание Моргана:

«Пропустите меня в море, тогда все ваши пленные останутся целыми и невредимыми. Если нет, я привяжу их к такелажу, и вы будете стрелять по ним из орудий, а затем я прикажу казнить их и сбросить тела в море».

Ответ испанцев:

– Вы не пройдете!

Пираты, похоже, не торопились. Минуло еще несколько дней напряженного затишья. Затем дон Алонсо понял по недвусмысленным признакам, что Морган решил штурмовать крепость. Затишье кончилось. Флибустьеры, зная о своем превосходстве в силах, даже не считали нужным скрывать намерений. Целый день их шлюпки высаживали на берег людей, направлявшихся затем к лесу. Все ясно: Морган хотел напасть на форт с тыла, где он был менее укреплен, повторив уловку, примененную при взятии Пуэрто-Бельо.

– Даже если форт падет, – решил дон Алонсо, – проклятый Морган даст мне случай погибнуть в бою. Но он дорого заплатит за мою жизнь.

Так хотя бы он смоет с себя позор за проигранную морскую баталию. Да и, собственно говоря, стоит ли заранее настраиваться на поражение? Ничто не предрешено. Умело расставленные орудия способны учинить пиратам кровавую бойню. И дон Алонсо приказал перенести орудия, нацеленные на выход из лагуны, в другую сторону. Теперь их жерла глядели на лес.

Добыча в конечном счете оказалась огромной. Выкуп, драгоценности и рабы были оценены в двести пятьдесят тысяч реалов. Теперь надо было благополучно добраться со всем этим до Ямайки.

День 30 мая 1668 года выдался особенно хорошим, дождь не шел. К полуночи на небе показалась луна. Ветер тянул к выходу из лагуны, как в день морского сражения. Все корабли держались наготове, чтобы по сигналу адмирала выбрать якоря и ставить паруса.

Экипажи и бойцы были в полном сборе на судах. Ни единого флибустьера не осталось в лесу, откуда, по мнению дона Алонсо, ожидался штурм. Высадка на берег и уход в лес на виду у испанцев были тактической уловкой. Пираты не таясь садились в лодки, которые отвозили их к берегу. Но позже, под покровом темноты, они вновь, лежа в лодках, незаметно возвращались на свои суда. Комедия продолжалась целый день.

Луна повисла над горами, якоря были выбраны, паруса распущены. Морган предполагал, что дон Алонсо успеет повернуть часть орудий к лагуне, но все ли? На всякий случай были приняты меры предосторожности. Когда флотилия заскользила по лунной дорожке к выходу в море, в трюмы спустились команды плотников. Были заготовлены доски, смола и прочий инвентарь для заделывания пробоин от ядер дона Алонсо.

Пока до них доносился лишь плеск воды о борт. Этот звук успокаивал сердца, наполняя их надеждой. В любой момент мог раздаться гром пушек и тупые удары ядер о корпус. Сквозь пробоины в трюмы хлынет вода. Сумеют ли они сдержать ее неукротимый поток?

Текли минуты; плотники и их помощники вопрошающе переглядывались в тусклом свете фонарей. Ничего. Журчание воды за бортом становилось все стремительнее, а вскоре о судно заплескались настоящие волны. Похоже по всему, горловина была пройдена и флотилия вышла в залив, за которым расстилалось открытое море. И тут они услыхали над головой веселые голоса приятелей, окликавших их с палубы.

Достославный панамский поход

29 сентября 1513 года невысокого роста коренастый человек, с остроконечной бородкой, в шлеме и полукирасе, со шпагой в руке, вошел с берега в море в точке, лежащей на 9° 5´ северной широты и 79° 35´ западной долготы. На берегу за его действиями внимательно следили двадцать семь человек, облаченных в такие же доспехи, вооруженных пиками и арбалетами, в окружении дюжины крупных собак.

Командир сделал несколько шагов и, зайдя по пояс в море, прокричал фразу, потонувшую в приветственных криках его спутников. Васко Нуньес де Бальбоа, губернатор испанской колонии Дарьей, провозгласил Тихий океан владением короля Испании. Раскинувшийся между континентами океан в те времена именовался Южным морем.

Бальбоа и двадцать семь его спутников были остатками отряда в сто девяносто человек, вышедшего двумя неделями раньше с атлантического побережья в поход через узкий перешеек, соединяющий две части Американского континента.

Короткое время спустя после описанной церемонии Бальбоа был обезглавлен в результате навета, подстроенного его верным помощником Пердрариасом. Шестью годами позже, 15 августа 1519 года, в праздник Успения Богородицы, сам Педрариас стоял на коленях в месте, куда дошел Бальбоа. Тот день считается официальной датой основания Панамы, первого города, построенного белыми пришельцами на Американском континенте.

К 1669 году все путешественники, побывавшие в Панаме, описывали ее как Голконду, место сказочных наслаждений. Действительно, город насчитывал тогда 10 000 жителей и славился своим богатством. Корабли любого тоннажа входили в его порт и отплывали из него. Деревянные, искусно покрашенные дома окаймляли широкую бухту. Но в городе было немало и каменных строений – церкви и монастыри, а также так называемые королевские здания, расположенные на вдающемся в море полуострове, отделенном от континента широким и глубоким рвом. Там, в частности, располагалась казначейская палата, куда свозили добытое в Перу золото. Среди обитателей Панамы многие успели нажить крупные состояния. Дома богатых купцов, военных и гражданских служащих высокого ранга блистали великолепием, их жены щеголяли друг перед другом сказочными драгоценностями.

Защищал город, а вернее, полуостров с «королевскими» зданиями один-единственный форт. В 1573 году отряд из восемнадцати белых и тридцати негров под командованием знаменитого пирата Фрэнсиса Дрейка напал в каких-то двух лье от пригородов Панамы на караван мулов, регулярно перевозивший золотые слитки через перешеек в Пуэрто-Бельо. Но на сам город они не осмелились напасть.

Панама стала очередной целью, куда замыслил отправиться адмирал Морган.

– Ваш прожект мне нравится, – мялся губернатор Томас Модифорд, – но мне было бы желательно получить известие о провокации с испанской стороны. Панама – слишком большой кусок, чтобы Лондон проглотил его просто так.

– Лондон проглотит любой кусок, если приправить его соусом из золотых дукатов, – отвечал адмирал.

В конце 1669 года Морган обладал значительным влиянием и мог позволить себе вольно беседовать с любым лицом, в том числе и с губернатором. Он только что купил на Ямайке огромное поместье Терра-де-Данке, впоследствии нареченное Долиной Моргана. Добыча от маракайбской операции была немалой, хотя и уступала той, что досталась ему после похода в Пуэрто-Бельо. Обогатились и сэр Томас, и влиятельные придворные, и лондонские банкиры, положившие в свои подвалы кругленькие суммы. Модифорд вновь – в который уже раз – терзался между страстью к дукатам и страхом потерять насиженное место.

– Потребуется тщательная подготовка, – предупредил он Моргана.

– Я сделаю все необходимое, у меня есть в Панаме надежные люди. Но мне потребуется тысяча хорошо вооруженных бойцов. И толковые командиры, ибо придется вести подлинные баталии. Я наметил употребить в деле нескольких плантаторов, служивших в Европе офицерами. Постараюсь не пренебречь никакой малостью и, как только буду готов, выступлю незамедлительно.

Морган намеренно не упомянул об одной детали, побуждавшей его к действию, – о вызове, брошенном им из Пуэрто-Бельо панамскому губернатору: «Через год я приду к вам за своим пистолетом». Меж тем прошло уже семнадцать месяцев. Конечно, блестящий успех заставил бы забыть об «опоздании», но поход нельзя было откладывать.

Прошла зима, за ней весна 1670 года. Все это время Порт-Ройял не пребывал в забытьи. Деловая жизнь пиратской столицы неслась в темпе, заданном мощным импульсом маракайбской операции. Ямайка ввозила со всей Европы мануфактурные товары и строительные материалы, экспортируя сельскохозяйственную продукцию. Основанные флибустьерами мелкие и средние предприятия не испытывали особых трудностей. Среди толпившихся на рейде торговых судов то и дело появлялся юркий парусник с торчащими орудиями, и в тот же вечер в тавернах и притонах Порт-Ройяла бушевало веселье. Оно, конечно, не шло в сравнение с вакханалией, следовавшей за возвращением крупной экспедиции, но деньги текли в Порт-Ройял постоянно.

В середине июня Морган явился к губернатору с сообщением, что все готово. В ближайшие же дни произошла провокация, о желательности которой настоятельно намекал сэр Томас Модифорд. Факт был злонамеренный, неопровержимый, и Морган был совершенно к нему непричастен. Испанское военное судно высадило на северном берегу Ямайки небольшой отряд, тот сжег несколько хижин и взял пленников. 29 июня собранный Модифордом совет острова единодушно принял резолюцию о выдаче Моргану поручительства для борьбы с испанскими войсками на суше и на море, а также для «совершения любых деяний, необходимых для сохранения спокойствия и процветания владений Его Величества в Вест-Индии».

5 июля некий испанский капитан, присвоивший себе титул «адмирала по борьбе с англичанами», прибил на дереве, высившемся на западной оконечности Ямайки, записку, в которой брал на себя ответственность за совершенные три недели назад бесчинства, а также провоцировал флибустьерского адмирала попробовать справиться с ним. Морган отдал приказ о мобилизации.

Большой сбор возле Коровьего острова накануне отплытия армады к Панаме не походил на приготовления союзников на британском берегу к высадке в Нормандии во Второй мировой войне. Однако не следует и преуменьшать его масштабы. Участники были охвачены возбуждением ожидания большого дела, всем не терпелось услышать приказ командования. Два десятка кораблей вышли из Порт-Ройяла, другие присоединились к ним во время остановки в Порт-Гогоне, на южном берегу Санто-Доминго. Что ни день туда подходили новые суда. Гавань являла собой удивительное зрелище: одни суда стояли на якоре посреди бухты, другие лежали на боку на прибрежном песке, на третьих чинили такелаж, поднимали и опускали паруса. На сбегавшем к морю широком лугу появились шатры и хижины, сколоченные из досок или сложенные из пальмовых ветвей; дымились очаги. И море, и суша кишели народом.

Корабли лежали на песке. Они не были выброшены на берег ветром или течением – каждый экипаж «килевал» свое судно. Эта деликатная операция заключалась в том, чтобы, положив судно на один бок, поднять второй из воды. Люди скребли по очереди половину корпуса, освобождая его от цепкого нароста водорослей и ракушек, проверяли водонепроницаемость, заменяли негодные куски обшивки, конопатили и смолили. Божественный запах смолы, милый сердцу каждого старого моряка, витал над лагерем, смешиваясь с ароматом плодов и деревьев, с дымком заготавливаемого впрок букана. Морган распорядился тщательно отдраить подводные части всех судов без исключения: он хотел, чтобы в решающий час корпуса скользили как рыба в воде; по его же приказу почти ежедневно барки с охотниками отходили к побережью Эспаньолы – стрелять диких свиней и ловить быков, которых доставляли на Коровий остров, забивали, разделывали, солили и коптили. «Береговые братья» знали толк в искусстве буканьерства, им было по сердцу давнее ремесло флибустьеров, и, сидя у костров, они пели старинные песни.

На рейд прибывали не только французские пираты с Тортуги, но и припозднившиеся англичане, разметанные бурей по пути с Ямайки на Санто-Доминго. Одно из судов было встречено особыми почестями, а его капитан удостоен криков «Виват!». Дело в том, что прибитый бурей к западной оконечности Кубы корабль вошел в маленькую бухточку, а там оказался отряд испанцев под командованием Риверо Пардала, автора той самой дерзкой записки, прибитой к дереву на Ямайке. Во время короткой стычки пистолетная пуля отправила Пардала к праотцам.

А на следующий день торжественная встреча ожидала другого капитана, который привел под конвоем груженное кукурузой испанское купеческое судно, перехваченное в пятидесяти милях от острова. Груз был уложен в трюмы вместе с копченым мясом. Моргану хотелось иметь как можно больший запас провизии.

– Необходимо будет кормиться в течение всего похода, я не желаю обременять себя добыванием провианта во время баталии.

Капитаны четырех судов получили приказ:

– Вам надлежит отправиться завтра в Ранчерию, испанцы свозят туда кукурузу.

Ранчерия расположена не на Антильских островах, а на побережье Южной Америки, недалеко от Картахены. Тысяча морских миль туда и обратно. Четверо капитанов понимали, что вряд ли стоило пускаться в столь дальний путь из-за кукурузы, которую к тому же флибустьеры успели запасти. Однако из дальнейших указаний Моргана им стало ясно, что дело не только в кукурузе: необходимо было взять испанских пленников и вызнать у них сведения о панамских укреплениях. Важно было также убедиться, не готовят ли испанцы операцию против Ямайки.

– Ежели таковая не готовится, я заставлю пленных утверждать обратное. Они поклянутся в этом перед свидетелями и собственноручно подтвердят на бумаге, – без обиняков заявил командующий.

Предосторожность на случай, если предыдущие провокации покажутся Модифорду и Лондону недостаточными.

6 октября восходящее солнце окрасилось в ржавый цвет, птицы замолкли, на море наступил мертвый штиль. Час спустя деревья согнулись в три погибели от ураганного ветра, хлынул проливной дождь, и Карибское море, закипев, обрушилось на берег. Почти все стоявшие на якоре корабли были выброшены на сушу, многие получили серьезные повреждения. А на следующее утро ласковое солнце как ни в чем не бывало освещало картину опустошения. Ремонт повреждений занял добрых три недели.

Четыре корабля, посланные в Ранчерию, не возвращались. Что с ними – потонули, захвачены в плен или же их капитаны взяли такую огромную добычу, что решили отныне действовать самостоятельно? Морган едва скрывал беспокойство.

Наконец сигнальщик адмиральского флагмана – это был бывший «Летучий змей», переименованный Морганом в «Сатисфекшн» («Удовлетворение»), – закричал, что видит четыре паруса. Это возвращались блудные дети пиратского адмирала.

Морган еще раз прочел приложенный к поручительству «наказ». Документ предписывал ему взять город Сантьяго-де-Куба, перебить там всех рабов мужского пола, а женщин-рабынь отправить на Ямайку, с пленниками же обращаться хорошо и «превзойти испанцев цивильным обхождением и милосердием». Наказ был подписан губернатором Модифордом и утвержден советом острова. Но у адмирала был свой план действий.

В начале декабря Морган собрал капитанов и приказал им быть готовыми к отплытию через неделю. Конечная цель – Панама. Один из офицеров слушал адмирала с особым вниманием. Это был Эдвард Коллиер, экс-капитан «Оксфорда», возведенный перед походом в ранг «временного вице-адмирала».

Не менее часа адмирал излагал подробности предстоявшей операции. Вначале он намеревался совершить рейд на Провиденсию (Санта-Каталину) и забрать остров у испанцев, чтобы обеспечить тыл экспедиции, а во-вторых, набрать из тамошних каторжников-индейцев проводников, знающих Панамский перешеек. После этого предстояло взять курс на устье реки Чагрес и захватить штурмом крепость Сан-Лоренсо. И наконец, одолеть перешеек, подняться на пирогах по Чагресу до укрепленного селения под названием Крус, а оттуда выйти на Золотую тропу, по которой следовали знаменитые караваны с бесценным грузом. Эта тропа вела к Тихому океану, к Панаме.

19 декабря 1670 года армада подняла паруса. Она состояла из 28 английских и 8 французских кораблей общим водоизмещением 1585 тонн, вооруженных 239 орудиями, и насчитывала 1846 человек. Сегодня эти цифры нам кажутся смехотворными, но подобной силы еще не видывало Флибустьерское море за всю свою историю.

Морган намеренно нарушил наказ своего губернатора высадиться на Кубе и взять город Сантьяго-де-Куба. Орешек грозил оказаться слишком крепким. Возможно, он имел на то тайное согласие Модифорда, а может, просто действовал согласно главному принципу большой политики: успех списывает все, победителей не судят.

Выданную ему охранную грамоту он хранил в большом портфеле красной кожи с тисненым британским королевским гербом. Он не мог не знать, что сей документ был просрочен уже по меньшей мере на пять месяцев, но сознательно не придавал этой детали значения.

Мадридский договор, подписанный между Испанией и Англией 8 июля 1670 года, гласил, что отныне две великие державы намерены жить в мире.

Модифорд получил об этом известие из Лондона «ближе к осени». 18 декабря он отписал лорду Арлингтону, что направил адмиралу Моргану копию государственного договора. Когда именно это было сделано, в послании не уточнялось. Однако капитан корабля, отправленного на поиски Моргана, вернулся на Ямайку, не сумев выполнить поручение.

– Я добрался до острова Баку через несколько дней после отплытия эскадры адмирала.

Модифорд адресовал лорду Арлингтону новое донесение: им направлено на поиски Моргана другое судно, которое, как он надеется, «вручит адмиралу известие о договоре до того, как он совершит какой-либо враждебный Испании акт». Видимость была соблюдена. Губернатор не учел, что в архиве останется письмо Моргана, в котором тот извещал, что отплывает с Коровьего острова 15 декабря. Но кто станет сверять даты, если экспедиция пройдет благополучно?

Остров Провиденсия, 22 декабря 1670 года, десять часов утра. Орудия всех флибустьерских кораблей обрушивают огонь на два форта, стерегущие гавань; над морем плывут клочья черного дыма, стоит адский грохот, в паузах слышны отрывистые мушкетные залпы. На берег высажен десант, который продвигается к стенам фортеций под плотным огнем защитников. Классическая картина. Быть может, сухое описание ее покажется банальным, но, присмотревшись внимательнее, мы обнаружим, что бой разворачивается весьма странным образом.

Флибустьеры, стреляя из мушкетов и пистолетов, надрываются от хохота, причем видно, что стреляют они в воздух, а не в сторону крепости; защитники отстреливаются, тоже хохоча во все горло и весело перекликаясь; канониры обеих сторон не глядя подносят к орудиям фитили: совершенно ясно, что выстрелы – холостые.

Да, перед нами театральное действо, имитация боя, идея, которая родилась у губернатора острова Провиденсия. В ответ на предложение сдаться он направил Моргану послание, оставшееся уникальным документом в анналах испанской военной истории: «Я решил сдать остров, поскольку не имею сил защищать его против столь могучей армады. Однако я прошу адмирала Моргана прибегнуть к военной хитрости, дабы я сумел сохранить свою репутацию и репутацию моих офицеров».

Далее следовала целая программа фальшивой битвы, причем настолько подробно разработанная, что мы вправе осведомиться, не заготовил ли губернатор ее заранее – на всякий случай. Непонятно лишь одно: неужели испанец в самом деле верил, что секрет, в который были посвящены сто девяносто солдат его гарнизона и около двух тысяч моряков Моргана, останется секретом? Как бы то ни было, Морган дал свое согласие, присовокупив, что при малейшем вероломстве поддельная битва обернется для испанцев кровавым побоищем. Но все прошло как по писаному. Единственная печальная нота во всем эпизоде прозвучала в момент, когда губернатор, отдавая свою шпагу, зарыдал.

Как можно было прибегнуть к жестокости после столь легкой победы? Вместо привычных дознаний на острове царило сердечное согласие. Флибустьеры галантно раскланивались с дамами, а в качестве трофеев забрали лишь порох из крепостей. Морган приказал разрушить укрепления, а в губернаторской резиденции разместил небольшой гарнизон. На острове нашлись каторжники-индейцы, хорошо знавшие Панамский перешеек.

Параллельно с этими мероприятиями Морган отправил под командованием капитана «Мэйфлауера» Джозефа Брэдли авангард в четыреста человек с заданием захватить крепость Сан-Лоренсо в устье реки Чагрес. Уходившие обменялись веселыми шуточками с коллегами, остававшимися на Провиденсии. Опереточная баталия, райская природа зеленого острова превращали начало экспедиции в загородный пикник – все виделось легким и доступным. Казалось, и дальше они будут лететь от победы к победе.

Это впечатление еще больше укрепилось, когда главные силы армады, подойдя 11 января 1671 года к Чагресу, узнали, что отряд Брэдли успел захватить форт Сан-Лоренсо. При виде английского флага, развевавшегося над крепостью, на кораблях поднялось ликование. Оно охватило не только рядовых матросов, но и штурманов и капитанов. Головные суда, распустив паруса, на полном ходу устремились в устье. Результат: «Сатисфекшн» и еще три корабля наскочили на берег. А налетевший ночью норд доконал потерпевшие аварию суда. Жертв, к счастью, не оказалось. Тем временем Моргану доложили, что штурм крепости Сан-Лоренсо никоим образом не напоминал шутовское действо на Провиденсии. Потери флибустьеров исчислялись в сто десять человек убитыми и восемьдесят ранеными. Из трехсот четырнадцати защитников цитадели в живых осталось лишь тридцать, среди них – ни одного офицера.

– Немедленно приступить к ремонтным работам! – распорядился Морган.

Триста человек были оставлены охранять Сан-Лоренсо и корабли на якоре у входа в устье. Стоя на верхней площадке крепости, возвышавшейся на холме, адмирал смотрел на хорошо знакомое Флибустьерское море. Синяя гладь величественно серебрилась под солнцем. Это зрелище немного успокоило его. У подножия крепости ютились разноцветные домишки селения Чагрес. Оно слыло гиблым местом: желтая лихорадка и холера из года в год добирали здесь обильную жатву. А дальше к югу начиналась сельва.

Работы при сооружении Панамского канала в XIX веке изменили конфигурацию реки Чагрес. А тогда, в 1671 году, широкая в устье, она резко сужалась в нескольких километрах выше по течению. Ширина ее была не больше сорока метров, и река мчалась, стиснутая меж высоких обрывистых берегов, заросших неприступной чащобой. Форт Сан-Лоренсо скрылся из виду еще до того, как экспедиция добралась до места сужения реки.

Войско насчитывало тысячу четыреста человек, семь баркасов, пятьдесят шесть шлюпок и пирог; собрать и рассадить его – уже одно это было непростой задачей. Когда наконец тронулись в путь, солнце стояло в зените. В девственном лесу царила тишина, прерываемая трелями птиц и стрекотом насекомых. С обоих берегов несся запах мимоз, дурмана, огромных цветов жасмина и псидиума. Потоки пьянящих ароматов смыкались над водой, образуя как бы вторую, воздушную реку.

Флибустьеры с удивлением принюхивались к необычной гамме запахов, в которой им знаком был лишь запах их потных тел. «Мы были стиснуты как сельди в бочках в баркасах и пирогах», – писал Эксмелин. У Моргана не было другого выхода: лодок было мало, а народу – много, и все, как он считал, потребуются в бою. Перед посадкой адмиралу пришлось скрепя сердце отказаться от продовольствия. Оставалось надеяться на «подножный корм» – селения и испанские посты, расположение которых было известно из донесений лазутчиков.

Через несколько часов пираты, разморенные жарой и мерным плеском весел, начали дремать в лодках. Внезапно их вырвал из сна пронзительный треск с обоих берегов: аисты, разноцветные попугаи ара и обезьяны дружным хором приветствовали пришельцев. Огромные бабочки зароились над лодками. Гребцы-индейцы отвечали обезьянам гортанными выкриками. Флибустьеры, приободрившись, затянули песню. Вытянувшаяся по реке гигантская вереница разномастных посудин напоминала праздничную процессию.

Лодки медленно двигались против течения. Лоцманы-индейцы, вызволенные с испанской каторги, с удовольствием узнавали родные места. Задирая головы к верхушкам деревьев, они по солнцу следили за временем. Близились сумерки, вода наливалась свинцом по мере того, как темнело небо. Песни смолкали. Неясные громады берегов, казалось, совсем стиснули реку, запах болотной тины все отчетливей проступал сквозь аромат цветов. Лодочная флотилия входила в зону порогов, движение совсем замедлилось.

Наконец выдалось спокойное место, лоцманы жестами указали на небольшой островок посреди реки. Пора – ночь была совсем близко, через несколько минут наступила кромешная тьма. Прижавшись друг к другу в узких скорлупках, бесстрашные флибустьеры озирались вокруг, тревожно прислушивались к ночному концерту сельвы. Кто слышал хоть раз в жизни эту какофонию, тот не забудет ее никогда. Свист, квохтанье, плеск, щелканье клювов, треск сухих веток, скрежет, улюлюканье, бесконечные вскрики птиц-пересмешников и сотни других самых невероятных звуков. А в перерывах явственно доносился хриплый рык ягуара.

Наутро следующего дня показалось местечко Хуан-Кальего (ныне город Гатун), где, по сведениям Моргана, стоял слабый испанский гарнизон.

– Перебьем солдат и заберем провизию, – распорядился он.

Расчет не оправдался. Ни одной живой души: домишки и жалкие хижины были пусты, ни одной унции кукурузы, ни одного поросенка, даже ни одной собаки. Пришлось двигаться дальше на голодный желудок.

Река стала совсем мелкой. Было велено выгрузиться из лодок, оставив там больных (то были жертвы малярийных комаров), и лезть на берег. Продвижение колонны совсем замедлилось. Несколько человек умерли от укусов ядовитых змей, водившихся здесь во множестве.

Морган выслал вперед и на фланги дозоры, чтобы обнаружить испанцев. Результат – ноль. Все кругом было пусто, хижины на опушках покинуты, ни скота, ни птицы, ни зерна; даже овощи на огородах были вырыты, а фрукты сорваны, плантации перепаханы или уничтожены. Тактика «выжженной земли». Удивительное дело: среди густейшей в мире растительности люди оказались более голодными, чем в пустыне! Пытаться охотиться в этих зарослях – напрасная затея. Самые смелые не могли сделать и шага в сторону от тропы: путь преграждали лианы. А в высокой траве кишели змеи.

На четвертый день кошмарного похода они натолкнулись на испанскую «засеку» – снова ни единого защитника, ни грамма провизии. Флибустьеры обнаружили несколько канастр (сшитых из шкур ларей), конечно же пустых; но они настолько оголодали, что стали есть шкуры. Пираты соскребали с них остатки ворса, разрезали на узкие ремни, отбивали о камни и вываривали несколько часов. Те, кому не досталось канастр, жевали траву и листья. По счастью, на следующий день их ждала удача: дозорные обнаружили набитый кукурузой тайник. Морган распорядился накормить самых ослабленных.

Адмирал рассчитывал, что пост Крус, где тропа отклонялась от берега реки вглубь леса, испанцы не смогут эвакуировать полностью. Действительно, поначалу предположение казалось верным: наутро шестого дня из-за завала, преграждавшего дорогу, загремели выстрелы. Ответные залпы флибустьеров рассеяли испанцев.

В километре дальше произошла совсем странная вещь. Люди, шедшие в голове колонны, вдруг стали падать замертво. Врага не было видно. Полная тишина. Раненые пытались вытащить из тел заостренные палочки с оперением – индейские стрелы. Колонна смешалась, многие бросились назад. Как сражаться с невидимым врагом? А стрелы продолжали лететь в людскую гущу.

Морган приказал рассредоточиться, пираты залегли и начали вслепую стрелять по кустам. Пальба прекратилась, когда индейцы исчезли, растворившись в зеленом мареве. Час спустя впереди к небу поднялся столб дыма.

– Испанцы жгут кустарник. Продолжать двигаться цепью! – скомандовал Морган.

Нет, то полыхал не кустарник, а селение Крус. Флибустьеры, задыхаясь от бега, встали на окраине, глядя на пожарище. Огонь не оставил ничего. Испанцы продолжали упорно следовать избранной тактике. Не успели сгореть только склады с каменными стенами. Там нашли несколько ящиков прошлогодних сухарей. Этими зачерствевшими сухарями заедали кошек и собак, которых удалось отловить и изжарить. В погребах обнаружили также бочонки с перуанским вином. Первые пираты, ослабленные голодом и мучительным маршем, едва отведав этого напитка, в беспамятстве свалились наземь. Морган велел предупредить, что вино отравлено.

– Виват яду! – кричали пираты, наливая себе полные котелки.

Восемь лье отделяют Крус от Панамы. Даже сегодня, несмотря на оживленное движение по каналу, эта часть перешейка выглядит безлюдной. В окна электропоезда, если только слепящее солнце не заставляет опустить жалюзи, взору пассажиров открывается каменистая пустынная местность. Воздух кажется застойным, словно ветры с обоих океанов по взаимной договоренности останавливаются в этой пограничной зоне. В небе, не обращая внимания на достижения цивилизации, парят, словно куски сажи, огромные птицы-стервятники. Совершенно так же они вились, выискивая поживу, над моргановской колонной. Птицы привыкли за долгие века собирать с людей дань…

Но пираты считали, что худшее позади, – наконец-то они вышли на столбовую дорогу, ту самую караванную тропу, по которой испанцы перевозили награбленное у индейцев золото. Тропа имела не более дюжины шагов вширь; местами топь сужала ее еще пуще, и почва ходуном ходила под ногами; повсюду валялись скелеты мулов, отполированные стервятниками до блеска. Зрелище бренных останков нисколько не омрачало настроения флибустьеров. Они знали, что вожделенная Панама не за горами и скоро они отведут душу. После стольких дней лишений и смертельной усталости их аппетиты были поистине ненасытными.

Люди, шедшие по Золотой тропе, были небриты и нечесаны, в изодранной в клочья одежде и сбитых сапогах, покрытые коростой, отощавшие донельзя – сплошные мышцы и сухожилия. Со стороны они не могли внушить ничего, кроме ужаса. Пираты несли, помимо оружия и пороха, еще и знамена, и трубы, и барабаны. Морган намеревался развернуть настоящую баталию. Ее тактика была продумана адмиралом в мельчайших деталях. Знамена и музыка были атрибутами настоящей армии. На сей раз Морган имел не только официальное поручительство (он не знал, или забыл, или хотел забыть о мире с Испанией, дезавуировавшем его жалованную грамоту), но и офицеров, воевавших в Европе. Этот факт, как надеялся вожак флибустьеров, должен был раз и навсегда заставить забыть о его сомнительном прошлом и возвести его в ранг полководца.

Марш по Золотой тропе несколько раз прерывался стычками с индейцами и испанцами. Последние, правда, старались не ввязываться в бой, а лишь выкрикивали издали угрозы:

– Выходите в поле, собаки, мы вам зададим!

Колонна, кстати, как раз выходила в пампу. Головной отряд бросился ловить лошадей, быков и мулов. Божественный запах жареного мяса окутал дневку. Вместе с едой к пиратам возвращались силы, и жгучая жажда битвы росла в них от часа к часу.

В предпоследнюю ночь разразилась гроза, и все вымокли до нитки, но порох сумели уберечь. Наутро флибустьеры двинулись дальше под низкими, набухшими от влаги тучами. Через два часа пути Морган, шагавший во главе колонны, взошел на холм, и впереди, за невысокой грядой, ему открылось безбрежное пространство – Южное море, Тихий океан. Он не переливался голубизной, не серебрился на солнце, как Карибское море; это была неукротимая стихия, с которой теперь предстояло столкнуться пришельцам. Морган насчитал на рейде пять трехмачтовых кораблей. Казавшиеся отсюда крохотными суденышки плясали на крутой волне.

Минула еще одна ночь, а наутро заговорили пушки. Ядра плюхались справа и слева от тропы, но флибустьеры не обращали на них внимания, словно это были ярмарочные шутихи. Штурмовая колонна быстро двигалась вперед. Осталось уже недолго! И вот наконец им явился город.

Будущая жертва кружила голову больше, чем любая женщина. Вытянувшиеся вдоль океана улицы, колокольни и каменные строения, конечно же, были битком набиты сокровищами. Флибустьеры вопили от радости, подпрыгивали на месте и обнимались, не веря собственным глазам. Неужели добрались? В порт входили и уходили суда, совершенно, похоже, не заботясь о нависшей угрозе.

В Панаме звонили колокола. Молитвы возносились к небу с дымком ладана. Людская река текла по городу: впереди священники в золоченом облачении, за ними жители с молитвенно сложенными руками, а в конце процессии вновь священники и монахи со Святыми Дарами под балдахином. Колокола всех церквей и монастырей звонили без устали, и заезжий путник мог подумать, что город празднует победу. Но нет, достаточно было взглянуть на губернатора дона Хуана Переса де Гусмана, шагавшего в голове процессии, сразу за прелатами, впереди городской знати. Лицо его было сумрачно, отмечено печатью глубокой тревоги. Процессия подошла к кафедральному собору, где Гусман поклялся перед образом Пречистой Божией Матери не пожалеть жизни для защиты святого места. Вместе с ним поклялись все присутствующие. Дон Хуан Перес де Гусман с дерзновением молил Небо о помощи, ибо чувствовал, что без Божественного заступничества ему не совладать с вражьей силой.

Его письма, адресованные королеве-матери Марии-Анне, регентше малолетнего Карла II, поразительны для губернатора, осуществлявшего военную и гражданскую власть в заморской провинции. Вначале он намеревался защищать Панаму возле Круса. Получив известие о высадке пиратов в устье Чагреса, он привел туда войска. Однако депутация знатных горожан явилась в Крус с просьбой «не рисковать войсками, которые потребуются для защиты подступов к столице». Гусман сообщал королеве, что, учитывая слабость городских оборонительных укреплений, подобная тактика самоубийственна. Тем не менее он согласился эвакуировать Крус и отвел войска в Панаму. «Приступ» твердости побудил было его к своеобразному компромиссу: напасть на пиратскую колонну на открытом месте вблизи городских окраин. Однако сам же Гусман писал, что это неразумно и надо было дать генеральное сражение в Крусе. Что же осталось теперь, кроме как молить Господа? Перед крестным ходом состоялись и другие благочестивые мероприятия: повсюду выставили святыни, устраивали публичные молебны, налагали епитимьи, Божьи слуги лихорадочно грузили в порту на быстроходный корабль самые ценные вещи из церковных и монастырских алтарей.

18 января Гусман предпринял вылазку из города во главе 1200 солдат, 200 всадников и довольно большого числа (точная цифра неизвестна) вооруженных рабов. Тридцать индейцев должны были в решительный момент выпустить на поле полторы тысячи «боевых единиц», с которыми моргановским флибустьерам еще не приходилось сталкиваться, – полудиких быков. Сейчас эти звери, взмучивая пыль, медленно брели стадом в плотном окружении индейских ковбоев. Небо было ясным, светило солнце.

Как только Гусман с офицерами переехали холмистую гряду и увидали пиратскую армию, они остановились в изумлении.

Морган назвал придуманное им расположение войск терцией. Это был плотный порядок, напоминавший формой ромб. В голове размещался отряд из 300 человек, обращенный острием в сторону врага. В центре – главные силы, 600 человек, стоявшие прямоугольником. Затем – арьергард, треугольник в 300 человек острием назад. Один фланг флибустьерской армии защищал холм, другой – болото. Весь строй медленно двигался вперед под барабанный бой, с развевающимися знаменами.

Дон Франсиско де Харо, командовавший кавалерией испанцев, посмотрел на дона Гусмана. Тот кивнул головой:

– Атакуйте.

Это было ошибкой. Следовало подождать, пока пиратская армия продвинется дальше и оголит свои фланги. А так испанской кавалерии пришлось идти лобовой атакой против острия. Почва была неровная, местами болотистая, усеянная кочками и рытвинами. Шедшие в авангарде флибустьеры опустились на колено, вскинули мушкеты и встретили нападавших дружными залпами. Гусман видел, как всадники, натолкнувшись на острие терции, рассыпались в стороны, а пираты продолжали вести в упор убийственный огонь. Харо собрал всадников и вновь повел их в атаку. Когда пороховой дым рассеялся, испанская кавалерия перестала существовать.

Пиратская армия двинулась дальше, по-прежнему в плотном строю, нацелившись на левый фланг Гусмана. Испанцы были вооружены в основном аркебузами, оружием куда менее дальнобойным и бившим не столь прицельно, как мушкеты. Губернатор отдал приказ пехоте стоять насмерть. Различные грешащие неточностями рассказы очевидцев позволяют тем не менее заключить, что этот приказ не был исполнен. Часть испанцев начала отходить под огнем пиратов, другие с пением «Магнификат…» бросились вперед. По прошествии некоторого времени Гусман, не в силах понять, что происходит, отдал приказ бросить в бой быков.

– Обойти холм и пустить быков в тыл пиратам!

Командующий надеялся, что быки, ворвавшись в ряды пиратов, посеют панику, топча поверженных и разя их рогами. Но животные двигались шагом, иногда ленивой рысцой, а после первого залпа флибустьеров повернули назад и, отбежав подальше в поле, принялись мирно щипать травку. Испанская пехота бросилась наутек.

«Мы преследовали врага буквально по пятам, так что его отступление вылилось в паническое бегство», – писал Морган. Битва продлилась два часа.

– Они идут! Они идут!

В течение веков этот крик, вырывавшийся из тысяч ртов, гораздо чаще выражал панический ужас, чем безумную радость. Поднявшись в предместье, он перекинулся в город. Его услышали в каждом доме. Когда же через полчаса стало ясно, что сражение проиграно, порт превратился в место действия трудновообразимой драмы.

Оба пирса и весь берег были покрыты людским муравейником, буквально сползавшим в море. Люди прыгали с причалов в лодки, брели по мелководью к суденышкам, бросались вплавь к стоявшим на якоре кораблям, толкались, орали, захлебывались, отчаянно дрались, затаптывая слабых, без всякого снисхождения к женщинам и детям. История знавала подобные сцены панического бегства, когда море мнилось последним прибежищем, последней надеждой на спасение. Шлюпки уже отходили под парусом или на веслах. Сумевшие забраться туда счастливцы толкали гребцов, в безумном страхе за собственную жизнь колотили по головам цеплявшихся за борт, каблуками отдавливали им руки. Над портом стоял сплошной стон, слышались призывные крики, рыдания, проклятия, угрозы, а по прилегавшим улицам с топотом неслась нескончаемая людская река – скорее, скорее, прочь из города!

Согласно описаниям свидетелей, первым поднял паруса и вышел в море корабль, груженный церковными ценностями – среди них был алтарь массивного золота, практически бесценный. Интересно, что эта вещь с той поры бесследно исчезла, превратившись в легенду. Говорили, что один священник закрасил алтарь белой и голубой краской, а когда привез его в Перу, то распилил на куски. Оставим эту деталь на совести рассказчика и обратимся к другим, значительно более достоверным фактам.

Среди беглецов, которым удалось пробиться на корабль (как мы увидим, им не удалось уйти далеко), была молодая женщина, совсем недавно вышедшая замуж; ее супруг находился в это время в Перу. Она выглядела как живая статуя – точеная фигура, черные волосы, белоснежная кожа, бархатные глаза, – короче, эталон испанской красавицы того времени, «краше которой в Европе не было и нет никого». Имя этой женщины не сохранилось («панамская дама» – так называют ее хронисты), но реальность ее существования подтверждается многими свидетельствами. Я решил для удобства рассказа наречь ее доньей Эрмосой.

Менее чем в десяти морских милях от Панамы лежит остров Товаго. Первые барки с беженцами еще не успели подойти туда, как сзади над морем поднялся столб дыма.

– Лихоимцы жгут город!

Никому из беглецов не пришло в голову, что пиратам глупо жечь город, взятый ценой таких усилий, до того как они успели его ограбить. Но для подобных суждений требовалось известное хладнокровие, а откуда ему было взяться в подобных условиях? В действительности роковой приказ исходил от дона Гусмана, отошедшего со своим штабом в индейскую деревушку Пенономе, в четырех километрах западнее Панамы.

– Взорвать пороховые склады, как только первые пираты войдут в город!

При взрыве погибло некоторое число захватчиков, но взметнувшийся вулкан мгновенно объял пламенем деревянный город.

Однако для беглецов, которые, стеная, вылезали на берег Товаго, виновниками всех несчастий могли быть только пираты, недаром же они не люди, а самые настоящие монстры! Жители городов Испанской Америки, особенно обитатели Панамы и карибского побережья, всерьез верили, что у пиратов Ямайки и Тортуги на человеческих фигурах красуются песьи или обезьяньи головы. Священники и монахи усердно убеждали свою паству:

– Чудовищные инстинкты превратили этих людей в исчадий ада.

Вряд ли донья Эрмоса, жена богатого купца, разделяла простонародные верования. Но в том, что флибустьеры были людьми чудовищного нрава, она не сомневалась, как и все остальные женщины ее круга. Достаточно было взглянуть на черный столб дыма, ночью окрасившийся в багровый цвет, чтобы представить себе творившиеся в Панаме ужасы.

Крупные парусники вслед за кораблем с церковными сокровищами улизнули в открытое море и сейчас были вне пределов досягаемости – на подходе к Перу или портам тихоокеанского побережья. Но мелкие суденышки не могли рисковать: океан есть океан даже в хорошую погоду, под ясным солнцем и вдали от берега утлым скорлупкам несдобровать. Примерно сутки в сердцах беглецов на Товаго еще теплилась наивная надежда: ведь все, кто мог уплыть из Панамы, уплыли; значит, порт опустел и пиратам не на чем будет пуститься в погоню. Действительно, в течение этих суток море между Панамой и Товаго гнало лишь белые барашки.

– Монстры побесчинствуют и рано или поздно уйдут. Тогда мы сможем вернуться домой…

Безумная надежда рухнула, когда прямо перед островом из утреннего тумана стали возникать паруса. Монстры сумели где-то раздобыть не только барки, но и несколько судов довольно солидного тоннажа. Теперь они шли во главе целой флотилии к Товаго. В течение часа противоположный берег острова был ареной отчаянной паники и душераздирающих сцен – в несколько уменьшенном масштабе по сравнению с тем, что происходило недавно в Панаме. Беглецы, не видя ничего вокруг, тащили, задыхаясь, свое добро и сталкивали барки в море. Но Тихий океан был в гневе, огромные валы переворачивали суденышки со всем содержимым. Люди захлебывались у самого берега. Многие пытались зарыться в песок, спрятаться хоть в крысиную нору от грядущей беды.

Двухсуточное бесчинство пиратов на Товаго заслуживает особого упоминания. На пепелище сожженной Панамы была уже собрана огромная добыча, но флибустьеры злились, что многое сгорело. Морган, обосновавшись в губернаторском дворце – каменное здание с толстыми стенами почти не пострадало от пламени, – отдал приказ:

– Догнать беглецов, вышедших в море, и как следует потрясти их!

Пуще всего адмирала снедала мысль об уплывших церковных украшениях; все подробности их погрузки на галион рассказали свидетели, подвергнутые дознанию. Поэтому участникам погони было велено захватить церковные сокровища. Самые исполнительные намеревались идти в океан, но большинство решило сделать остановку на острове. Надо же выведать, говорили они, в какую сторону двинулся галион и где он может прятаться. Пираты налетели на Товаго как коршуны, – впрочем, расхожее сравнение несправедливо к птицам, которых не интересуют ни золото, ни женщины.

Донья Эрмоса и несколько других беглянок из числа самых красивых поначалу не поняли, почему их пощадили. Запертые в одном из домов, они, рыдая, взывали на коленях к Деве Марии, слушая доносившиеся снаружи крики. В любую секунду осатанелые головорезы должны были ворваться в их убежище. Но нет, дверь открыли лишь для того, чтобы дать им еды и питья. Пленницы терялись в догадках о причине столь мягкого обращения. А она была очень проста: флибустьеры знали, что их ожидает гнев адмирала за то, что они застряли на Товаго, вместо того чтобы догнать галион с сокровищами, и надеялись умилостивить предводителя, доставив к нему нескольких красавиц. На третьи сутки женщин вывели из дома, посадили на корабль и отвезли в Панаму.

– Адмирал шлет вам это со своего стола.

«Это» был дивный серебряный поднос, уставленный яствами и графинами. Принесшая его прехорошенькая, нарядно одетая черная служанка была прежде одной из горничных губернатора Гусмана. Во дворе совсем не чувствовалось следов пожара. Из окон своей комнаты донья Эрмоса видела уголок сада – посыпанные песком дорожки, разноцветные кусты, птичьи клетки, бассейн с морскими черепахами. К аромату цветов примешивался запах дыма, все еще висевшего над городом.

– Можно мне выйти в сад?

– Нет, сеньора. Вам велено оставаться в комнате.

Пленница… Вчера вечером, когда донью Эрмосу вводили в эту комнату, в коридоре появился адмирал. Он учтиво поклонился, сняв шляпу. Сеньора может потребовать все, что пожелает. Не потеряй сеньора присутствия духа, она могла бы ответить:

– Я хочу, чтобы меня освободили и разрешили ехать к мужу.

Но она этого не сказала. Страх был еще слишком велик. Она успела мельком разглядеть главаря пиратов – невысокий, но очень представительный мужчина, широкое загорелое лицо, вовсе не похожее на песью голову. Изысканно одет, превосходно говорит по-испански. Донья Эрмоса пробормотала, что она предпочла бы остаться с другими пленницами. Адмирал лишь улыбнулся и, ничего не ответив, удалился.

Теперь донья Эрмоса наконец уразумела, почему пираты пощадили ее на Товаго и что означала учтивость адмирала. Она была напугана, но не могла побороть чисто женского любопытства: «Как он начнет домогаться меня?»

Появились еще две девушки, на сей раз испанки, сообщившие, что адмирал велел им быть постоянно в распоряжении сеньоры; обе были необыкновенно почтительны.

– Почему я не могу спуститься в сад? – спросила донья Эрмоса.

– Адмирал опасается, как бы ненароком с вами не случилось чего-нибудь дурного.

И девушки начали заученно твердить: адмирал-де без ума от сеньоры, она может получить от него все, что пожелает. Ах, зачем возмущаться, зачем стонать? Все женщины Панамы, за исключением разве что глубоких старух, вынуждены были поступиться собой, чтобы спасти жизнь. Покориться силе, когда нет другого выхода, вовсе не грех.

Осада через посредство третьих лиц продлилась несколько дней, что уже само по себе удивительно для флибустьера. Донья Эрмоса и та была удивлена. Из своих покоев она не могла слышать того, что происходит в парадном зале дворца. Морган пировал там с соратниками, и недостатка в развлечениях и удовольствиях любого рода у них не было. Отсюда и невероятно терпеливое «ухаживание».

– На сей раз, сеньора, я пришел к вам сам.

Донья Эрмоса успела подумать: «Так и должно было случиться. Только почему сейчас, а не раньше?» Обе служанки тут же испарились без звука. В огромной комнате с роскошной мебелью царила прохлада, из сада доносились крики попугаев. Пират, массивный, с багровым лицом, но тщательно завитыми усами и в повязанном на голове красном платке, стоял между доньей Эрмосой и дверью, глядя на нее невыносимо пронзительным взором, и молчал. Он был словно живой утес, от которого отскакивали бессвязные фразы пленницы, твердившей о супружеской верности. Донья Эрмоса знала от своих служанок, которые в свою очередь слышали об этом от флибустьеров, что у адмирала была на Ямайке законная жена, которую он чтил; но супружеские чувства не мешают мужчине время от времени развлечься, и пираты были бы шокированы, если бы их предводитель вел себя иначе. Если донья Эрмоса поначалу надеялась пробудить в нем какую-то порядочность, то по мере того, как она говорила, ей становилось все более ясным, что она напрасно тешит себя иллюзиями. Монстр все так же молча приблизился к ней. Донья Эрмоса закричала, изо всех сил оттолкнув его. И адмирал, вместо того чтобы накинуться на нее, толкнул ее так, что она упала на пол, после чего круто повернулся и вышел из комнаты, хлопнув дверью.

Донья Эрмоса была так потрясена, что, когда служанки вернулись (а они были тут как тут, едва хлопнула дверь), она не могла говорить, ее душили слезы. Немного успокоившись, она поведала им о случившемся, и именно из их уст вся эта история стала известна впоследствии.

– Я слышала, как адмирал упомянул в сердцах имя Божье. Значит, он христианин, – наивно твердила пленница. – Я сумею убедить его не совершать греха прелюбодеяния.

Служанки, видевшие, что адмирал превратил губернаторский дворец в настоящий притон, лишь умилились подобной наивности. Прошло несколько дней. Морган не появлялся, он продолжал осаду. Служанки, не выдержав, дали понять госпоже, что ее добродетельность дорого обходится городу: ведь Морган, удовлетворив свою страсть, давно бы ушел восвояси, а так он продолжал терзать Панаму. Днем и ночью из домов слышались крики истязаемых.

Донья Эрмоса слушала эти слова ломая руки, ее прекрасное лицо искажали мучения; служанки решили, что она на пороге сдачи. Однако, когда адмирал вновь явился в ее покои, она вынула из корсажа спрятанный кинжал и приставила его острием к груди:

– Лучше умереть!

Во всем ее облике было столько решимости, что Морган опять отступил. В тот вечер гордая испанка получила на ужин лишь хлеб и воду. А на следующее утро ее отвели из дивных покоев в темницу, благо во дворце их было в избытке. Испанские художники изображали потом «панамскую даму» прикованной к стене рядом со скелетом в цепях, но эти художества не стоит принимать за чистую монету. Как бы то ни было, донья Эрмоса провела несколько дней в каменном мешке, после чего Морган передал ей, что она должна выплатить выкуп в 30 000 реалов, иначе ее заберут пленницей на Ямайку.

Донья Эрмоса вновь увидела дневной свет 14 февраля 1671 года. В то утро Морган отдал приказ экспедиции покинуть Панаму. Множество британских историков, сведущих в бухгалтерском деле, добрых полтора столетия подсчитывали стоимость добычи. Цифры вышли такие: минимум – 400 000 реалов, максимум – 750 000. Караван, двинувшийся с грузом в обратный путь, насчитывал 175 вьючных животных, в основном мулов.

Флибустьеры уводили с собой толпу пленников, по большей части негров-рабов. То был очень удобный товар, двигавшийся своим ходом. Вместе с ними шли несколько десятков испанцев, мужчин, женщин и детей, за которых Морган не получил выкупа.

– Еще есть время, и вам, возможно, не придется ехать на Ямайку. Но – торопитесь, – предупредил он.

Как и во всех предыдущих походах, адмирал разрешил пленным отправить послания родственникам и друзьям. Людской поток тянулся по тропе, каждый день умирали дети. Донья Эрмоса брела одна. Соотечественники ненавидели ее за те блага, которые якобы расточал перед ней Морган, – послушать их, она имела в своем распоряжении целый дворец, купалась в немыслимой роскоши, слуги ползали перед ней на коленях. Ее же считали виновницей всех бед: почему она не уступила пирату? Он мог бы расчувствоваться и пощадить их. Каменный мешок и голодный рацион последних дней были не в счет, да они и не верили ее злоключениям. Даже теперь, когда Морган выказывал полное пренебрежение к ней, пленники донимали донью Эрмосу попреками: почему она не попросит адмирала распорядиться идти помедленнее, сократить дневные переходы, давать больше еды и питья?

Сломленная морально, донья Эрмоса в отчаянии шлет адмиралу записку. Никакого ответа. Пленники понимали, что у Моргана в эти дни были другие заботы, кроме как судьба испанцев. Среди флибустьеров росло недовольство, оно выливалось в открытую вражду, причем предлог неизменно был один и тот же:

– Кое-кто успел набить золотом полные карманы!

Дошло до того, что в один прекрасный день Морган распорядился отвести пленников подальше, а всем флибустьерам раздеться догола на опушке и обыскать одежду друг друга. Сам он первым подал пример. Духота сельвы растопила все кастовые различия, больше не было командиров и подчиненных, люди обрели первородный облик, обнажив – в буквальном смысле – свою натуру.

Обыск удовлетворил не всех: часть флибустьеров ворчала, что, добравшись до Панамы, надо было двигаться дальше, в Перу. Вот уж где золото можно грести лопатой, они бы купались в золоте, стали бы властелинами мира! Отягощенные сказочной добычей и не будучи в состоянии извлечь из нее подобающих удовольствий, пираты предавались алчным мечтаниям.

Донья Эрмоса добилась аудиенции у Моргана, когда экспедиция вошла в сожженное селение Крус. Там они пробыли три дня. Понукаемые флибустьерами черные рабы перегружали добычу в шлюпки и пироги, оставленные здесь под присмотром. Адмирал принял донью Эрмосу в одном из уцелевших от огня королевских складов. Он выглядел усталым и озабоченным. Вначале она попросила его облегчить участь соотечественников, на что он ответил, что, поскольку выкуп за большинство уплачен, они сегодня же будут освобождены. Затем донья Эрмоса рассказала, как ее предали и обобрали двое монахов, которых она послала за собственным выкупом: возвратившись с деньгами, они заплатили их за собрата-монаха.

– Куда они делись? Когда ушли?

– Немногим более двух часов назад.

За монахами отрядили погоню. Пойманные, они тут же во всем сознались.

– Молитесь, – сказал им Морган, – завтра утром ваши души предстанут перед Господом.

Напрасно донья Эрмоса умоляла сохранить им жизнь. Казнь состоялась на заре следующего дня. Тела монахов еще дергались в петле, когда над деревьями, где их повесили, закружились стервятники.

Флибустьеры погнали пленных к реке. В толпе негров осталась лишь горстка испанцев, которым не удалось заплатить за свое освобождение.

– Отчего вы плачете? – осведомился Морган у доньи Эрмосы.

– Я погибла. Казнь двух монахов лишила меня последней надежды получить новый выкуп. Лучше бы вы повесили меня вместо них.

Трудно вообразить в точности мысли, кружившиеся в тот момент в тяжелой голове адмирала. Вожак разбойников, он полностью разделял их психологию. В минуты ярости он не щадил никого и ничего. Сейчас перед ним стояла женщина, отказавшаяся стать его наложницей, чем, несомненно, задела его самолюбие. Она находилась в полной его власти. Однако Морган возглавлял поход, и в его нелегкую задачу входило поддержание дисциплины в войске, принципиально отрицавшем всякое подчинение и дисциплину. Для этого требовался непререкаемый авторитет предводителя. Отправить красавицу-испанку на Ямайку, где она будет продана на рынке, как рабыня, и достанется кому-то после того, как не досталась ему, – на это он не мог решиться. Выкупить ее для себя тоже было невозможно по очевидным причинам. Присутствие доньи Эрмосы среди пленников превращалось в проблему. Решать ее надо было быстро, поскольку Морган собирался делить добычу по прибытии в крепость Сан-Лоренсо, в устье реки Чагрес. Как поступить?

Его вошедший в легенду рыцарский жест, я полагаю, следует рассматривать как просто наиболее рациональное решение. Этого человека всегда отличал продуманный подход – с самого первого дня, когда он прибыл в Порт-Ройял семь лет назад.

– Донья Эрмоса отправится в Панаму с теми, кто уплатил выкуп. Дайте ей мула.

На этом кончается романтическая история «панамской дамы». Флибустьеры со всем добром погрузились в лодки. А маленькая группа пленных двинулась в противоположном направлении. Измученные, покрытые язвами, облепленные мухами мулы и разоренные, униженные люди возвращались на пепелище. Но радость обретенной свободы переполняла их сердца. Они говорили наперебой о том, как будут отстраивать заново город, и действительно сделают это, не ведая, что через пятнадцать лет их ждет новое нашествие.

На таком же жалком, как и у всех, муле ехала домой «панамская дама», но сколько в ней было грации, несмотря на измятую одежду и утомление. Поглядим же ей вслед, а если она обернется, постараемся запомнить ее лицо – одно из немногих благородных лиц среди скопища грубых и жестоких физиономий этой эпопеи.

Статуя Моргана

Почему, ну почему, Генри Морган, не умер ты сейчас, после блистательно проведенной и поистине грандиозной флибустьерской операции? Тебе удалось бы сохранить легендарный образ, избежать многих невзгод и мучительного конца. Но Историю надлежит писать целиком.

Первый взрыв недовольства адмиралом произошел по возвращении в Сан-Лоренсо, когда Морган объявил, сколько денег приходится на рядового участника: 200 пиастров. Эксмелин пишет – «по десять ливров, в то время как все рассчитывали получить самое меньшее по тысяче реалов». Общая добыча оценивалась в шесть миллионов крон, а доля Моргана – в 400 000 песо. Я намеренно привожу здесь наименования различных денежных единиц из разных источников. Возможно, специалист в бухгалтерском деле сможет привести их в соответствие с современной валютой – мне это не удалось. Укажу лишь, в какой пропорции производился дележ. Каждый капитан получал восемь солдатских или матросских долей. Королю причиталась пятнадцатая часть общего дохода, герцогу Йоркскому, недавно назначенному первым лордом Адмиралтейства, – десятая; самому Моргану полагалась сотая часть, составившая 750 пиастров, которые принято приравнивать к доллару.

Итак, пираты, как я сказал, были на грани бунта. Валлийские историки во главе с В. Ллуэлином Вильямсом негодуют по поводу этой вспышки ярости. По их подсчетам, заработок в 200 долларов был совершенно справедливым вознаграждением, так что требования флибустьеров они рассматривают не иначе как наглость. Морган действовал «строго по правилам», свою весомую долю он заслужил «шестимесячными трудами, прилежанием и беззаветной отвагой». Короче, по их убеждению, дележ нельзя было произвести честнее. Пикантная подробность: историки встали горой на защиту своего соотечественника не в славные времена флибустьерства, а в начале нынешнего столетия, точнее, в 1905 году, когда британские судьи не колеблясь отправляли в долговую тюрьму несчастную вдову, если та была не в силах заплатить домовладельцу.

Эксмелин рассказывает, что в порту Сан-Лоренсо недовольные во всеуслышание обзывали адмирала вором. Могут возразить, что Эксмелин в своих записках часто сурово отзывается о валлийце. Давайте послушаем другого свидетеля, англичанина Ричарда Брауна, который до этого дележа безраздельно восхищался Морганом. Однако после эпизода в Сан-Лоренсо он в корне меняет свое мнение, выдвигается в первые ряды «протестантов» и даже отправляет в Лондон письмо статс-секретарю Вильямсону, в котором квалифицирует поступок Моргана как чистый грабеж. Его письмо и поныне лежит в архиве лондонского Сити. Среди возмущенных до крайности «береговых братьев» составилась партия, решившая действовать радикально. Несколько дней жизнь адмирала была в опасности, ибо эти люди не любили шутить, когда речь шла о звонкой монете.

Все это объясняет нам, почему климат Чагреса показался Моргану особенно вредоносным и он отплыл, «не дав никакого сигнала, в сопровождении лишь четырех судов, чьи капитаны соучаствовали в невиданном дотоле грабеже». Эти обвинительные строки принадлежат Эксмелину. И он добавляет: «Несколько французских авантюристов хотели броситься вдогон, но спохватились слишком поздно. Морган уже шел к Ямайке».

На Ямайке их ждал триумф. Капитаны и матросы, удравшие с Морганом (вспомним выражение «уйти по-английски»), и даже рядовые флибустьеры, ехавшие в трюме, не оказались среди обделенных. Им, безусловно, досталось кое-что сверх нормы, поскольку по прибытии в порт ни один из них не пожаловался.

Откроем же глаза, и откроем их хорошенько, ибо в последний раз нам открывается это зрелище: огромная толпа, сбившаяся на причале и вдоль изогнутой полумесяцем бухты Порт-Ройяла, приветственные крики встречающих; четыре корабля с подтянутыми парусами медленно и величаво плывут в окружении скопища лодок, комарьем вьющихся вокруг, откуда наверх летят тысячи вопросов, на которые не успевают отвечать с палубы. Чуть позже, едва матросы успевают ступить на сушу, их тянут друг у друга наперебой «срамницы», а вечером закатывается небывалый пир и дождь монет обрушивается на все портовые таверны. Морган и губернатор Модифорд, покончив с официальной частью, переходят к поздравлениям с глазу на глаз, хохоча в голос и хлопая друг друга по спине. Сомнения прочь: никогда еще цифры флибустьерских призов не были столь внушительны.

И видимо, в этот вечер Модифорд, а может, и оба сообщника решили, что доля короля и герцога Йоркского при такой несметной добыче, право слово, слишком уж велика, так что если ее немного уменьшить, то Лондон и бровью не поведет, не заметит; надо лишь к выплаченным суммам присовокупить весьма подробный и толковый доклад, в котором бы убедительным образом перечислялись огромные расходы, потребовавшиеся на снаряжение эпохального похода. Опасное решение! Возможно, само по себе оно и не спровоцировало дальнейших событий, но уж безусловно способствовало их развитию.

Итак, триумф на Ямайке, но тайфун в Лондоне. Тайфун по имени Молина – так звали полномочного посла Испании. «Никогда моя держава не смирится с оскорблением, нанесенным разорением Панамы в мирное время. Мы требуем самых суровых санкций и в случае надобности не остановимся перед военными действиями», – в ярости пишет он. Представьте теперь раздражение Карла II. Ему докладывают (письма недовольных уже начали прибывать в Лондон) о самоуправстве Модифорда и Моргана при подсчете и дележе добычи. С другой стороны, с Ямайки уже отошел фрегат с его долей, означающей солидный прибыток в его личную казну. Безобразие, что люди не могут оградить своего государя от неприятностей даже при благополучном завершении дел! И он начинает инстинктивно искать глазами козла отпущения, жертву, которую следует отдать на заклание, и незамедлительно. Сидя в своем сыром дворце, который не в силах прогреть июньское солнце, Карл II диктует личному секретарю официальный ответ на ноту испанского посла:

«Нами установлено, что губернатор Модифорд самочинно выдал Генри Моргану поручительство на означенную экспедицию, а также не принял мер для отзыва его после подписания мирного соглашения между Англией и Испанией. Сей же неделей мы отряжаем сэра Томаса Линча на Ямайку с наказом арестовать Томаса Модифорда и не мешкая препроводить его в Лондон в видах судебного разбирательства».

22 августа того же 1671 года, четыре месяца спустя после грандиозной фиесты, устроенной по случаю возвращения победителей панамского похода, потрясенные жители Порт-Ройяла узрели, как их горячо любимый губернатор поднимается на борт торгового парусника. Никаких кандалов, конечно, не было, наоборот, все происходило очень куртуазно. Но даже последние кабацкие пропойцы знали, что сэр Томас едет в метрополию не по своей воле. Все было проделано без шума, чтобы не накалять страстей. Ямайка жила ожиданием дальнейших событий.

«Экспедиция в Панаму унизила и оскорбила людей (флибустьеров. – Ж. Б.). Они пребывают в ужасной обиде на Моргана за то, что он заставил их голодать, а потом обворовал и покинул в бедственном положении. Полагаю, Морган заслуживает сурового наказания».

Такую реляцию Томас Линч адресовал королевскому министру лорду Арлингтону. Почти все в ней было неправдой. Успех панамского похода наполнял гордостью сердца участников, даже тех, кто призывал к бунту в момент дележа. Флибустьеры не были в обиде на Моргана, они славили его имя так же, как через полтора столетия рекруты, служившие пушечным мясом Наполеону, будут прославлять своего императора. Однако Линч, прибывший с высокими полномочиями на Ямайку и находившийся на ножах с Модифордом (об этом знали все в Порт-Ройяле), поставил себе целью утвердить собственные порядки в Вест-Индии.

Популярность Моргана была необыкновенно велика на Ямайке, а в Лондоне его репутация крепко держалась среди разбогатевших на испанском золоте придворных. Линчу потребовалось полгода неусыпных хлопот, прежде чем он добился от правительства приказа направить великого флибустьера в Англию, «дабы держать ответ за оскорбления, нанесенные королю и престижу его короны». После получения этого приказа у Линча ушло еще два месяца на организацию отплытия. Морган дал слово подчиниться, и многие в Порт-Ройяле знали о подоплеке; но внешне все – включая и жертву, и палача – делали вид, будто адмирал отправляется в Лондон за почестями и наградой. Под крики «виват» и рукоплескания толпы 4 апреля 1672 года Морган поднялся на борт фрегата «Велкам» («Добро пожаловать»). Приличия были соблюдены.

«Велкам» – старое судно, и, если ему суждено будет попасть в непогоду, оно сгинет со всем экипажем. Настоящий моряк никогда бы не написал подобных строк. В нескончаемом списке затонувших судов старые и новые корабли находятся в равной пропорции, и немало заслуженных посудин с замшелыми, полупрогнившими боками закончило свои дни в порту приписки, где их разбирали на дрова, в то время как новехонькие корабли шли ко дну в первом же рейсе. Вот и «Велкам», попавший не в один шторм на обратном пути, как и ожидал (или надеялся?) Линч, выдержал все испытания. 2 июля 1672 года, три месяца спустя после отплытия из Порт-Ройяла, он прибыл в Лондон. Неудобства морского путешествия той поры: скудная загнивающая пища, урезанные порции воды, становившейся почти непригодной для питья, цинга, кишечные болезни – сполна выпали на долю пассажиров «Велкама». В довершение на родине их встретило мерзкое английское лето – холодное и туманное, под стать оказанному приему. В ожидании момента, когда его величество соизволит поинтересоваться им, Моргану было велено оставаться на борту фрегата.

«Оба моих пленника, – писал капитан „Велкама“ Джон Кин министру двора лорду Клиффорду, – все еще пребывают на борту, утомленные длительным заключением, в особенности полковник Морган, весьма склонный к болезням». Мне не удалось установить, кто был вторым пленником, но приведенная деталь говорит о многом: полковник Морган. Адмиральский титул даже не упоминается.

Какое-то время спустя (продолжительность заключения на борту фрегата нигде не указывается) капитан Кин вошел в каюту пленника, держа пакет, запечатанный королевской печатью. Морган вряд ли почувствовал облегчение, прочтя высочайшее указание: «Полковника Моргана отпустить на берег под честное слово. Жительство иметь в Лондоне на собственный счет». Больше – ничего.

Три года прожил Морган в английской столице. Рассказов об этом периоде его карьеры не сохранилось, и мы можем основываться лишь на заметках в газетах и строчках из мемуаров современников. В 1672 году Моргану исполнилось тридцать семь лет. Сегодня этот возраст считается молодым, но в те времена он был вполне зрелым. К тому же наш полковник только что пережил тяжкое путешествие через океан в антисанитарных условиях. Однако по прошествии нескольких недель он, разодетый и надушенный, словно сказочный принц, появляется в лучших домах.

Тогдашний Лондон – это Лондон Реставрации, бездумно веселый, старающийся позабыть о былых несчастьях, чуме и большом пожаре. Под давлением французского короля Людовика XIV англичане возобновили войну с голландцами, но никто, похоже, не воспринял этого конфликта всерьез; основные новости (главным образом устные), занимавшие умы лондонцев, касаются любовниц короля – одну из них, француженку Луизу де Керуаль, чернь на улицах встречает свистом и улюлюканьем, когда она проезжает в карете. Все заморское и экзотическое в большой моде; аристократы сходят с ума по обезьянам и попугаям, высшим шиком считается иметь в доме лакея-негра; за этих слуг платят втридорога, жаль только, что они так быстро мрут от туберкулеза.

Не приходится удивляться, что в такой обстановке Морган, не считающийся с расходами и швыряющий золото направо и налево, быстро становится светским львом. «У лорда Беркли вместе с сэром Томасом Модифордом, бывшим губернатором Ямайки, был знаменитый полковник Морган, предводительствовавший славным панамским походом», – читаем мы заметку в светской хронике. Да, наш старый знакомый Модифорд всплыл на поверхность: его вытащил из тюрьмы (легендарного лондонского Тауэра) дальний родственник, юный герцог Альбемарль, племянник министра колоний. В свои девятнадцать лет герцог был богат, как Крёз, верховодил светскими львами и явно не стремился получить приз за добродетель и благонравие. В Лондоне нельзя было найти человека, более подходящего Модифорду и Моргану, чем этот способный юноша. Удалую троицу стали часто видеть на лондонских титулованных раутах, в сравнении с которыми флибустьерские оргии в Порт-Ройяле выглядели воскресными собраниями церковного хора.

– Все это премило, – заметил однажды Морган Модифорду, – но так ведь недолго и разориться. Надо попросить короля назначить наконец дату рассмотрения моего дела.

Какое там, все и думать забыли о его деле! Даже посол Испании больше не вспоминал о нем. Тем не менее этот странный суд состоялся. Не было ни объявления, ни даты, ни даже судей. Просто министры торговли и колоний собрали свидетельские показания и представили их королю. Подоспевшие с Ямайки письма изображали Моргана благодетелем, неустанно пекущимся о процветании колонии. Подсудимого вызвали на заключительное заседание комиссии, проходившей под председательством короля. Морган ответил на несколько вопросов. Вердикт: «Виновность не доказана». На следующее же утро Морган получил аудиенцию при дворе.

Лондонский климат не благоприятствовал избавлению от хвори, и он испросил дозволения вернуться на свой остров.

– Возвращайтесь, – милостиво согласился король, – в звании вице-губернатора. Сэр Томас Линч отозван нами и заменен графом Карлайлом. Желаю вам благополучного пути.

Линч с кислой физиономией ознакомился с письмом, извещавшим его об отставке. Еще более чувствительный удар последовал со следующей почтой, из которой он узнал, что Модифорд тоже возвращается на Ямайку – в звании верховного судьи колонии.

«Алчность флибустьеров не ведает границ, в особенности при слабой власти. Для обуздания их был призван сам сэр Генри Морган, хитроумно произведенный в вице-губернаторы» – в этих двух фразах заключен смысл последнего назначения, завершившего карьеру Моргана. Небезынтересно разобраться в ней.

Алчность ямайских флибустьеров не возросла и не уменьшилась; они мечтали о новых походах, за которыми следовали буйные оргии. Но их предводитель оказался к сорока годам физически немощным. Кабацкие загулы не прошли для Моргана даром. Другого предводителя не было. Результат? Мелкие и средние экспедиции приносили скромную добычу. Флибустьерство вырождалось в кустарный промысел. Тем временем возникали новые обстоятельства.

Американское золото не лишило Ямайку, подобно Испании, жизненной энергии и не затормозило ее развития. Награбленные флибустьерами богатства послужили начальным капиталом для развития на острове в крупном масштабе сельскохозяйственного производства. Вслед за бригами, доставлявшими в Лондон разбойничью добычу, из Порт-Ройяла уходили купеческие суда, груженные сахаром, ромом, какао, ананасами, цитрусовыми, табаком и пряностями. Навстречу им тянулись другие суда, с «черным деревом» – партиями рабов, на труде которых богатели плантации английских колоний Северной Америки. По пути из Африки работорговцы непременно делали остановку на Ямайке. Постепенно флибустьерских судов в Порт-Ройяле становилось все меньше, а ямайское население, состоявшее теперь главным образом из коммерсантов и плантаторов, относилось к ним все хуже: островные буржуа желали сохранять хорошие отношения с Лондоном.

И вот в центре этого хитросплетения экономических интересов оказался Морган. В государственных архивах на Ямайке и в Лондоне есть немало документов, касающихся Моргана. Однако документы интересующего нас времени уже не потревожат ничей любознательный взор: они сгинули навсегда в страшном землетрясении 1692 года, когда часть острова превратилась в морское дно. Таким образом, фигура Моргана вырисовывается то отчетливо, как, например, во время его пребывания в Лондоне, то совсем пропадает.

Что мы знаем? Морган живет на Ямайке, где за это время сменилось несколько губернаторов. Начальство приходит и уходит, а самый знаменитый из «береговых братьев» остается. Отношение к Моргану колеблется от настороженности до откровенной враждебности, ибо королевские наместники не хуже нас с вами понимают, что остепенившийся (внешне) адмирал пиратов втихомолку поощряет, ссужает деньгами и снаряжает мелкие грабительские походы. Речь уже не идет о том, чтобы идти добывать «испанца», – не тот размах; в лучшем случае удается пощипать его. Тем не менее эти акции чреваты неприятностями и дипломатическими инцидентами, о чем ретивые чиновники извещают Лондон. Правительство не реагирует. Морган по-прежнему член совета, вице-губернатор, исполняющий в отсутствие губернатора его обязанности. Более того, на короткое время он даже назначается полномочным губернатором. Свои позиции он сохраняет благодаря разъедающей силе золота, откровенному подкупу и интригам. Канули в прошлое времена эпопеи флибустьерства – бурной, аморальной, подчас отвратительной в своей жестокости, но все же эпопеи. Теперь нам придется стать свидетелями моральной деградации нашего героя. Истина всегда одна, и если читателю показалось, что в описаниях разбойничьих триумфов Моргана у нас невольно проскальзывала нотка восхищения, то сейчас он убедится в обратном.

По отношению к бывшим сотоварищам Морган, в традициях всех выскочек, выказывает особую суровость. В сентябре 1679 года внезапно умирает Модифорд. Моргана возводят в ранг верховного судьи, и вскоре он оказывается замешанным в скверную историю. У некоего Фрэнсиса Мингэма он конфискует за обман ямайской таможни судно (обратите внимание, как обуржуазилось бывшее флибустьерское гнездо, – просто диво!). Но вместо того чтобы внести деньги от продажи конфискованного судна в казну, Морган спокойно прикарманивает их. Мингэм обжалует приговор в Лондоне и добивается решения об отмене конфискации и возмещении всех убытков (ну уж этого он не получит никогда!). Однако замять скандал не удается. И вот, чтобы как-то сгладить впечатление от столь наглого казнокрадства, пошатнувшего его авторитет, Морган решает заделаться рьяным законником.

В начале 1680 года лорда Карлайла отзывают домой, и мы вновь видим Моргана на посту исполняющего обязанности губернатора. Он немедленно закрывает Порт-Ройял для всех флибустьерских и подозрительных судов, а короткое время спустя люди, служившие у него под началом и прошедшие с ним через все опасности, люди, которые по его приказу грабили, жгли, убивали, насиловали и пытали, в изумлении прочитали подписанный Морганом ультиматум:

«Всем, кто оставит пиратское ремесло, обещается прощение и дозволение селиться на Ямайке. Те же, кто по истечении трех месяцев не подчинится закону, объявляются врагами короны и, будучи задержаны на суше или на море, будут судимы трибуналом Адмиралтейства в Порт-Ройяле и, за неимением смягчающих обстоятельств, повешены».

Морган самолично приписал к копии отправленного в Лондон ультиматума следующую невероятную фразу:

«Я намерен предать смерти, бросить в узилище либо выдать испанским властям всех пиратов, которых мне удастся задержать».

Население восприняло эти меры с удовлетворением. Коммерсанты, разбогатевшие в свое время на перепродаже добра, награбленного предводителем флибустьеров Морганом, теперь громко одобряли Моргана – гонителя флибустьеров. Нужно уметь шагать в ногу с эпохой…

Обращение в новую веру – дело нелегкое, и расстаться с дурными привычками, увы, куда тяжелее, чем с хорошими. В начале лета 1683 года некто Флад, помощник того самого капитана Мингэма, у которого Морган умыкнул судно, повздорил с капитаном Черчилем, командиром корабля флота его величества «Фалькон». Ссора быстро дошла до рукоприкладства, от удара Флада Черчиль слетел с пристани в воду, отчего подхватил воспаление легких и вскорости умер. Морган, которого тайком посетил доверенный человек Флада (видимо, не с пустыми руками), запугал присяжных настолько, что суд, проходивший под его председательством, вынес следующий приговор: «Оправдать за отсутствием состава преступления. Капитан Черчиль умер от бронхита, коим заболел еще на суше». И это после того, как два десятка свидетелей заявили под присягой, что собственными глазами видели, как Черчиль барахтался в воде! Попрание справедливости было столь вопиющим, что прямо у здания суда между сторонниками Флада и Черчиля завязалась кровавая драка. Ямайка была одной из самых процветающих колоний, и Лондону никоим образом не хотелось, чтобы там возникали раздоры. Дело Моргана было передано для разбирательства в совет острова.

Моргановская «клиентура» (вернее, то, что от нее осталось) считала, что на сей раз адмиралу не выкарабкаться. Самые ярые его приверженцы с пеной у рта утверждали, что Морган – человек необыкновенных достоинств, соглашаясь, правда, что он чрезмерно подружился с Бахусом (Морган оплачивал их долги кабатчикам), не очень щепетилен в финансовых вопросах (они принимали от него деньги, не задумываясь, откуда те берутся) и слишком склонен конфликтовать с властями.

Обвиняемому, явившемуся в зал совета, где некогда все наперебой спешили почтительно пожать ему руку, было сорок три года, но выглядел он хворым стариком. Адмирал тяжело опирался на трость и говорил с одышкой, прерывающимся голосом:

– Я полагаю, мне не станут вменять чужую вину. Сам я никогда не имел намерения оскорбить чем-либо правительство. Посему я надеюсь на беспристрастное разбирательство.

Жалкая речь была встречена ледяным молчанием. Несколько минут спустя единогласным решением совета (при двух воздержавшихся) Моргана исключили из его состава и освободили от всех занимаемых им постов.

Минул год полнейшей безвестности. А в 1685 году имя Моргана, как сказали бы сейчас, «получает большую прессу»: оно появляется крупным шрифтом на первых страницах всех газет. В связи с судебным процессом.

Дело в том, что в 1678 году хирург Эксмелин публикует свои записки о похождениях флибустьеров. Книга называлась «Пираты Америки. Подробные и правдивые повествования обо всех знаменитых грабежах и нечеловеческих жестокостях, учиненных английскими и французскими разбойниками над испанским населением Америки». Она имела огромный успех, была переведена на многие европейские языки и переиздавалась чуть ли не ежегодно. Моргану в книге было отведено немалое место.

Конечно, мало кто бывает в восторге от того, что о нем пишут другие, если только произведение не отредактировано им лично или, лучше, не написано под его диктовку. У Моргана подробное повествование хирурга вызвало особое неудовольствие, ибо выход английского перевода совпал с моментом, когда он впал в немилость; более того, перед ним вообще маячил грозный призрак тюрьмы. Нет, автор безусловно выбрал самое неподходящее время для напоминаний о грабежах испанских городов и перебитых им испанцах: Англией и всеми английскими владениями в мире правил преемник Карла II – Яков II, католик и друг Испании. Все знакомые с историей знают, что подвиги предаются забвению несколько лет спустя, и Морган очень надеялся на это. Увы, получилось иначе.

«Требуйте опровержения и выплаты компенсации за ущерб», – пишет он своему лондонскому поверенному Джону Грину.

Английский перевод вышел в двух издательствах. Владелец одного из них тут же согласился выпустить исправленное и дополненное издание с предисловием, во всем обеляющим Моргана. Но второй заупрямился, справедливо предположив, что судебный процесс окажется для него наилучшей рекламой. Фамилия его была Мальтус.

Все материалы этого процесса сохранились, с их копиями можно ознакомиться в крупнейших библиотеках Лондона. Потребованный Грином текст опровержения удивил всех посвященных в детали похождений его подзащитного:

«Сэр Генри Морган верой и правдой служит ныне здравствующему монарху, равно как он служил покойным государям, проявив себя на суше и на море человеком самых добродетельных устремлений, всегда противясь неправедным деяниям, как то: пиратству и воровству, к коим испытывает глубочайшее отвращение… Он всегда ненавидел и продолжает ненавидеть буканьеров, промышляющих пиратством, поджогами городов и грабежом имущества подданных короля Испании, попирая тем самым все божеские и человеческие законы».

Судьи в тяжелых напудренных париках невозмутимо выслушали это. Никому в голову не пришло осведомиться, зачем святой апостол добродетели, каким желал предстать Морган, ездил в Маракайбо, Пуэрто-Бельо, Панаму и прочие места и почему испанский посол жаловался на него английскому королю.

– Мы требуем десять тысяч фунтов в качестве компенсации за нанесенный ущерб, – заключил свою речь Грин.

– Слово имеет защита ответчика.

Никого. Издатель Мальтус не ответил на иск, не явился в суд и даже не прислал своего адвоката. Решение суда: десять фунтов штрафа Мальтусу и двести фунтов компенсации Моргану за моральный ущерб.

Процесс этот представляет интерес главным образом с юридической и исторической точек зрения. Это был первый иск, поданный на издателя книги. Мальтус был оштрафован за клевету, и британское законодательство долго еще черпало вдохновение в следующей фразе из судебного вердикта: «Чем страшнее истина, тем изощреннее клевета». Похоже, что единственным утешением для Моргана было постановление о выплате ему двухсот фунтов стерлингов. У нас нет возможности установить, получил ли он их в конце концов или нет.

В дымных пабах Кардиффа и Ньюпорта и поныне стоит въевшийся за долгие годы запах пива, но моряки там больше не поют: они смотрят на мерцающий над стойкой экран телевизора. А еще полвека назад здесь, в Уэльсе, можно было услышать, как старые матросы (кое-кто из них плавал еще на деревянных судах) хором затягивали песню, сложенную, должно быть, вскоре после смерти Моргана:

Нет на свете моря,

Где не побывал

Флибустьер-валлиец,

Морган-адмирал.

Но покой он вечный

Лишь в земле обрел.

В декабре 1687 года Морган, давно уже не бывавший ни в каких морях, вновь воспрянул духом. Незадолго до Рождества он сидел за богато убранным столом с только что прибывшим в Порт-Ройял герцогом Альбемарлем. Тот был назначен на считавшийся престижным пост губернатора Ямайки.

Морган поднимал бокал за бокалом за здоровье своего товарища по лондонским похождениям. Нет нужды говорить, сколь он был рад вновь свидеться с другом-аристократом. Адмирал вспоминал три года, проведенные в столице в шумных пирах, называл имена собутыльников и сотрапезников, имена женщин и – внезапно заходился в долгом приступе кашля. Герцог молча ждал окончания приступа, пытаясь скрыть тревогу и изумление при виде того, в какую развалину превратился гуляка-адмирал. Новоназначенный губернатор прибыл со свитой, достойной герцогского титула; среди прочих там был и врач, полковник Ханс Слоун. Несколько дней спустя он освидетельствовал Моргана у него в доме. Адмирал лежал в постели, не в силах подняться, «худой, с желтой кожей и пожелтевшими глазами, живот был сильно вздут». Туберкулез и цирроз печени в результате злоупотребления алкоголем – таков был диагноз.

– Ему уже ничем не поможешь, – сказал врач герцогу. – Он гибнет.

Верность дружбе – безусловная добродетель. Следует воздать должное Кристоферу Альбемарлю: он окружил заботой своего сильно поблекшего соратника по застольям, хотя ничем не был обязан ему; герцог просто сохранил восхищение перед его прошлыми ратными и морскими подвигами. Нельзя ли сделать не таким горьким конец этого безнадежно больного вояки, поднять как-то его пошатнувшийся престиж, реабилитировать его? Герцог пишет в Лондон прошение о восстановлении Моргана членом совета острова.

Лондон отвечает не сразу. Лишь 27 апреля 1688 года оттуда отправляют пакет с согласием. Судно вынуждено задержаться в пути из-за сильных штормов, и в Порт-Ройял весть прибывает только в июле. У Моргана едва хватает сил доехать до здания совета, выслушать решение и едва слышным, прерывающимся голосом ответить на поздравления. «Боюсь, – сообщил герцог министру колоний, – что жить ему осталось недолго».

Больше Морган уже не поднимался. Откинувшись на подушки, он непослушной рукой написал завещание, самый интересный пункт которого звучал следующим образом: «Оставляю все свое недвижимое имущество своей дражайшей супруге, а все наличные сбережения – второму сыну моего двоюродного брата Чарльзу Биндлоссу при условии, что он добавит к своей фамилии фамилию Морган».

В судовом журнале королевского фрегата «Ассистанс» рукой его командира, капитана первого ранга Райта, сделана следующая запись, датированная 25 августа: «Сегодня около одиннадцати часов утра скончался сэр Генри Морган». А 26 августа добавлено: «Тело сэра Генри Моргана доставлено в губернаторский дворец в Порт-Ройяле, затем в церковь и после заупокойной службы погребено на кладбище Палисейд. Орудия всех фортов произвели равное число залпов. Мы и королевский фрегат „Дрейк“ сделали по двадцать два пушечных выстрела, затем салют отдали все купеческие суда».

Почести по приказу герцога Кристофера Альбемарля были отданы сообразно с адмиральским званием. Черный дым от орудийного пороха заволок весь рейд и прибрежную полосу. Когда отговорили пушки, наступила полная тишина.

Но покой он вечный

Лишь в земле обрел.

Не совсем. Не прошло и четырех лет после пышных похорон, как земля Ямайки, словно салютуя, загрохотала, задвигалась, а затем разверзлась, поглотив все живое. Гигантская волна обрушилась на город, и Порт-Ройял навсегда исчез в пучине.

Новый город Кингстон был выстроен поодаль, на другом конце бухты. Что касается полуострова Палисейд, то он превратился в остров. Старинное кладбище исчезло. Какой стихии принадлежат останки адмирала – суше или морю? Обе вправе заявлять на него права. Во всяком случае, этот бурный эпилог, эта планетарная катастрофа лучше подходят Генри Моргану, чем любая могила.

Третья эпоха. Гроза двух океанов

Художества Грамона

В 1543 году три сотни французских и английских пиратов впервые ограбили Картахену, а в 1853 году умер последний флибустьер, француз Жан Лафит, прославившийся своими «подвигами» в Мексиканском заливе. Таким образом, эпопея флибустьеров продолжалась в общей сложности три столетия. Но два ее пика, связанные с расцветом пиратских гнезд на Тортуге и Ямайке, занимают по времени каких-нибудь семьдесят пять лет, не больше.

Только что мы видели, как знаменитейший английский пират Генри Морган, получив официальные почести и регалии, перешел в лагерь законности и порядка и начал самыми суровыми мерами выживать своих бывших соратников с Ямайки. То же касается и Тортуги, где французские губернаторы, выполняя волю «короля-солнца» Людовика XIV, стали подвергать гонениям «береговых братьев». Процесс этот был долгий и трудный. Угасание флибустьерства на Тортуге и Санто-Доминго напоминало тушение большого пожара. Пламя сникало, порой исчезало совсем, оставались лишь раскаленные угли; казалось, все уже прогорело. Но вот проносился ветер, и пламя вновь с треском вспыхивало над пепелищем пуще прежнего, освещая все вокруг алым заревом.

Человек, с именем которого связан последний взлет французского флибустьерства «классического» периода, никогда не располагал столь обширными средствами, как Морган, никогда не обладал его могуществом, а его карьера предводителя «береговых братьев» была гораздо короче. Зато он и не отрекался от своих товарищей и никогда не был их гонителем. Почему-то его походы известны гораздо меньше деяний кровожадного Олоне. Речь идет о Грамоне. Но прежде чем обратиться к этому незаурядному капитану, надлежит обрисовать исторический фон, на котором он появился. И тут не обойтись без другой фигуры.

Один из редких, а возможно, и единственный французский памятник эпопее флибустьерства находится в соборе Св. Северина в Париже. Слева от входа, над чашей со святой водой, к стене храма привинчена простая мраморная доска со следующей надписью:

«В последний день января года 1676 в приходе Св. Северина на улице Каменщиков Сорбонны скончался Бертран д’Ожерон, владелец имения Буэр, что в Жаллэ, который с 1664 по 1675 закладывал гражданские и религиозные основы жизни флибустьеров и буканьеров на островах Тортуга и Санто-Доминго. Тем самым неисповедимыми путями Провидения он подготовил рождение будущей Республики Гаити».

Мемориальная доска была установлена в октябре 1864 года стараниями главного архивариуса Военно-морского министерства господина Маргри.

Быть может, читатель не забыл, что одной из первых административных мер, принятых д’Ожероном на губернаторском посту, была доставка из Франции спутниц жизни для флибустьеров. Операция завершилась столь блистательным финансовым итогом, что в дальнейшем Вест-Индская компания сама занялась снабжением мужского населения Тортуги дражайшими половинами. Ни д’Ожерон, ни прочие акционеры компании не отказывались от полагавшейся им доли флибустьерской добычи. Но в отличие от сиятельных компаньонов, смотревших на Тортугу лишь как на живительный источник денег, о происхождении коих они не желали знать (деньги ведь не пахнут!), Бертран д’Ожерон употреблял добытый капитал на благо колонии.

Бескорыстие этого человека выглядит в высшей степени странно на фоне безудержной алчности героев флибустьерских авантюр. Много лет подряд д’Ожерон тратил не только губернаторские «отчисления», но даже свое жалованье на то, чтобы привезти, расселить и устроить на Тортуге фермеров, ремесленников и прочих полезных людей. Он давал им деньги на открытие предприятий, ссужал кредитами самые смелые коммерческие начинания и спасал их в последнюю минуту от банкротства.

Искатель приключений, в пятнадцать лет отправившийся за море, бывший буканьер, бывший флибустьер, плантатор и купец, сведущий в торговых делах, он был идеальной фигурой компетентного руководителя пиратского гнезда. Более того, именно на этом посту он проявил качества, которые не сумел раскрыть, а может, и не подозревал за собой в предыдущей деятельности.

Одной из его главных забот был демографический рост тропической провинции. В 1667 году он обеспечил безопасность первых французских поселений на Эспаньоле, изгнав испанцев из городка Сантьяго-де-лос-Кабальерос в центре острова. Эти селения – Кю-де-Сак, Пор-де-Пэ, Кап-Франсе, Леоган и Пор-Марго – стали быстро расти. В их гаванях флибустьеры прятали свои суда, а вокруг мирные обыватели разбивали плантации, где сажали сахарный тростник, хлопок, имбирь и табак, называвшийся там «петун». Тортуга же, с ее Скальным фортом, гарнизоном, экспедиционным корпусом и хорошо вооруженными кораблями, стала форпостом – своего рода Мальтой Флибустьерского моря.

В 1668 году Бертран д’Ожерон отправился во Францию возобновить свои полномочия. При встрече он предложил министру Кольберу основать французскую колонию во Флориде. Вопрос был направлен для подробного изучения в соответствующий департамент, а затем благополучно оставлен пылиться в папке. Губернатор возвратился в следующем году на Тортугу в сопровождении четырехсот анжуйцев (сам он тоже был уроженцем городка Рошфор-на-Лауре в провинции Анжу), билеты которым он купил на свои деньги. Тогда же он договорился с судовладельцами ежегодно переправлять в Вест-Индию – по-прежнему за его, губернатора, счет – по триста новых колонистов. В голове д’Ожерона роились грандиозные прожекты. Но, как слишком часто бывает, энтузиазм, благородство и бескорыстная помощь ближнему оказываются бессильны перед лицом большой политики.

Самую оживленную торговлю Тортуга и ее мелкие «филиалы» вели с голландцами. Не менее шестидесяти – восьмидесяти голландских судов привозили ежегодно из Европы инструменты и стройматериалы, ткани и мануфактуру, у французов же купцы загружались колониальными товарами.

– Отныне запрещаю своим подданным фрахтовать голландские суда! – объявил король.

Запрет обрушился в мае 1670 года как снег на голову. Он был прямым результатом смены политического курса в Европе после подписания Людовиком XIV Аахенского мира (1668). Целью этой политики была дипломатическая и коммерческая изоляция Нидерландов, с которыми французский король намеревался затеять войну.

В Кю-де-Саке и Леогане колонисты схлестнулись с солдатами, не позволившими грузить уже сложенные на причале товары. Голландские суда ушли пустыми. Товар сгнил на месте.

Колонисты запаслись оружием и порохом, и, когда в следующий раз патруль попытался помешать погрузке, поселенцы перебили солдат. Бертрану д’Ожерону скрепя сердце пришлось возглавить карательную экспедицию против людей, приехавших в колонию по его настоянию и на его деньги.

В 1673 году (начавшаяся за год до того война с Голландией продлилась шесть лет) ему было предписано из Парижа совместно с губернатором Мартиники разорить голландские владения в Вест-Индии. Д’Ожерон едва успел отойти от Санто-Доминго, как налетевший тропический ураган выбросил его судно на ту часть острова, которая принадлежала испанцам. Взятый в плен, он «сумел бежать на утлой лодчонке без еды и питья и умирающим был подобран на островке Самана, примерно в двухстах милях севернее». Острова с таким названием мне отыскать не удалось; возможно, речь идет об одном из островков в бухте Самана на северо-востоке Санто-Доминго, но разве это побережье не принадлежало испанцам? Как бы то ни было, здоровье д’Ожерона после этого сильно пошатнулось, и, вернувшись на Тортугу, он оставил там губернаторствовать своего племянника, кавалера де Пуансэ, а сам поехал в Париж.

– Буду просить аудиенции у короля. У меня есть замечательный план покорения всего Санто-Доминго.

Лежа в постели, больной Бертран д’Ожерон твердил это своей квартирной хозяйке на улице Каменщиков Сорбонны. Пожилая женщина ухаживала за ним со всей преданностью, на какую была способна. Она же сохранила последние слова д’Ожерона о покорении далекой колонии, сказанные им перед тем, как испустить дух 31 января 1676 года.

Выгравированная на мраморной доске в церкви Св. Северина надпись заканчивается тремя буквами – R. I. Р., означающими на латыни «Покойся в мире». Боюсь, среди редких посетителей и прихожан, читающих эти слова, не сыщется и одного человека на сто тысяч, который вознес бы молитву за упокой этого поразительного управителя. Да и то верно: кто сейчас помнит, что именно Бертран д’Ожерон привез женщин в Вест-Индию, что он был зачинателем многих полезных дел в этом районе? Умер он, подобно большинству энтузиастов, без гроша за душой, оставив в наследство лишь ларец, набитый векселями, по которым никто не думал платить…

Официальный рескрипт о назначении Жака Невё, кавалера де Пуансэ, губернатором Тортуги и Санто-Доминго прибыл в середине 1676 года. А в следующем году министр Кольбер получил от него самое тревожное известие, какое только может поступить из колонии или провинции: население покидает ее. Причем речь шла не об отдельных случаях отъезда, а о начавшемся массовом исходе, который в приложении к организму можно сравнить лишь с кровотечением. Пуансэ без обиняков объяснил причины этого тревожного явления: стеснения в торговле и растущий гнет монополии.

Декретом о создании Вест-Индской компании (ставшей преемницей Компании островов Америки) Людовик XIV передавал ей исключительные права на торговлю во всем Новом Свете. Этот декрет был датирован 1664 годом, то есть к моменту описываемых событий минуло тринадцать лет. Мы знаем, что правительственное распоряжение оказывает воздействие не сразу, а тем более в XVII веке. Монопольное право трактовалось очень широко, в нем было бессчетное множество лазеек. Тортуга с молчаливого согласия властей пользовалась особым статусом, учитывавшим, какие доходы приносили гнездившиеся там флибустьеры. Поселенцы продавали свои товары кому угодно, но главными их партнерами были голландцы. Первые ограничения этой коммерции вызвали в 1670 году стихийные бунты в Кю-де-Саке и Леогане. То была реакция на политику «завинчивания гаек».

Вторая мера, особенно возмутившая поселенцев, касалась табака. Эта культура была широко распространена во всех французских владениях на Антильских островах; она не требовала крупных вложений, в отличие, например, от сахарного тростника, для переработки которого нужны были мельницы.

Правление Вест-Индской компании, уже владевшей монопольным правом на закупку табака, измыслило систему «откупа». Новшество красноречиво свидетельствовало об административном склерозе и полном отрыве от жизни и было сравнимо разве что с бездарными уставами испанской Королевской торговой палаты. «Откуп» заключался в том, что группа привилегированных акционеров заранее вносила в кассу компании деньги за будущий урожай табака, получая взамен право покупать его у плантаторов. Акционеры в свою очередь уступали это право заготовителям. Естественно, последние норовили скупать табак по максимально низкой цене. У плантаторов теперь не было выбора: компания не пускала на острова других купцов.

«Обескураженные плантаторы переселяются на Кюрасао или на Ямайку, – писал Пуансэ. – В видах удержания остающихся я распространил среди жителей письмо королевского интенданта островов Америки месье Белинзани, в котором он обещает, что табачные откупы не будут возобновлены. В случае если это обещание будет нарушено, я не берусь отвечать за последствия».

В 1677 году Ж.-Б. Кольбер занимал посты генерального контролера финансов, статс-секретаря королевского двора, статс-секретаря морского ведомства, главного интенданта строительных работ, – короче, он заправлял во Франции всем, кроме военных и иностранных дел. Несмотря на огромную занятость, его высокая профессиональная добросовестность, превосходно поставленное делопроизводство и особый интерес к торговле с заморскими владениями заставляют нас предположить, что письмо губернатора Пуансэ было им прочитано. Возможно, он и пошел бы на какие-то послабления для поселенцев Тортуги. Но, как мы уже упоминали, общий политический курс был, как бы мы сейчас сказали, на «завинчивание гаек». Это, безусловно, относилось прежде всего к Европе, тут даже такая песчинка, как далекая Тортуга, не должна была нарушать картину. Государственная машина не могла остановиться, тем паче что влиятельные акционеры Вест-Индской компании имели непосредственный доступ во дворец. Результат? Доклад Пуансэ не возымел никакого действия.

Подорванная в одном месте, экономика колонии вскоре поползла по всем швам. Восстание рабов, вспыхнувшее в Пор-де-Пэ в 1679 году, никак не было связано с перипетиями табачной войны между их владельцами-плантаторами и Вест-Индской компанией. Доведенные до отчаяния черные невольники не имели никакой четкой программы, они просто жаждали расправиться со своими мучителями, а затем бежать на другую половину острова к испанцам. Испанцы, естественно, тоже обратили бы их в рабство, но об этом бунтовщики не задумывались; главным для них было излить накопившуюся ненависть и гнев. Пуансэ через доносчиков узнал о готовившемся бунте. Предотвратить его он не смог, но ему удалось изолировать очаг восстания и подавить его артиллерией. С пленными, особенно с зачинщиками, расправились без пощады.

Не прошло и года, как лазутчики вновь принесли тревожные вести. На сей раз брожение шло среди белых поселенцев Тортуги, а источником был слух: теперь всей торговлей будет заправлять Сенегальская компания.

Сенегальская компания занималась работорговлей – доставляла негров Западной Африки на Антильские острова. Это было солидное предприятие – то, что сегодня называют «фирма», – с безупречной репутацией в деловом и банковском мире. Предположение, что она намеревалась «заправлять всей торговлей» на Антильских островах, было глупой и совершенно безосновательной выдумкой. Ловить рыбку в мутной воде куда лучше, чем в зеркально чистом источнике. А мутить воду во Флибустьерском море было кому.

– Сенегальская компания похлеще Вест-Индской! Ее приказчики будут с нами обращаться как с невольниками! Все передохнем с голоду!

Громче всех кричали обитатели селения Кап-Франсе на Тортуге. Вооруженные группы ездили на лодках из порта в порт поднимать народ. Они еще не кричали: «Да здравствует свобода! Да здравствует республика!» – пока они требовали: «Долой компанию!» Но фактически они мечтали – не всегда сознательно – об учреждении республики Тортуга – Санто-Доминго. Все исходившее от имени королевской власти было им ненавистно.

«Твердое поведение кавалера де Пуансэ позволило подавить бунт, не дав возникнуть общему мятежу». За скупыми строчками этой реляции встает умелая линия поведения, ловкие дипломатические ходы. Губернатор экзотической колонии, насчитывавшей всего несколько тысяч человек, проявил недюжинное дарование государственного деятеля. Правда, Пуансэ пользовался опытом своего дяди и предшественника, у которого он почерпнул немало, но следует признать, что обстоятельства в его правление сложились тяжелее, чем во времена д’Ожерона.

История учит, что платой за усилия часто бывает неблагодарность, и Пуансэ не тешил себя иллюзиями. Но все же, когда в июле 1681 года он ознакомился с прибывшими из Парижа декретами короля касательно колонии, они прозвучали для него как гром среди ясного неба. Во-первых, вопреки обещаниям Белинзани откуп на табак не только сохранялся, но и усугублялся. Плантаторов обязывали сдавать заготовителям определенное количество табака по твердым ценам (установленным самими откупщиками), иначе они облагались штрафами. Во-вторых, ужесточались правила монопольной торговли Вест-Индской компании: отныне она, и только она одна могла скупать все колониальные товары. Нарушение влекло за собой самые серьезные санкции. В-третьих, флибустьерам предписывалось прекратить нападения на испанские корабли; вольные добытчики должны были безотлагательно заделаться обывателями, что фактически означало стать крепостными монополии.

Кавалер де Пуансэ объявил об этих невеселых новшествах 21 июля 1681 года. То, что бунт не вспыхнул сразу, объясняется двумя причинами. Колонисты уже поняли, что эмиграция на Кюрасао и Ямайку оставалась для них единственным выходом. С другой стороны, губернатор, обнародовав новые эдикты, сообщил, что немедленно отправляется в Париж, чтобы убедить министра Кольбера смягчить их.

Достучаться до Людовика XIV ему не удалось. «Король-солнце» готовился перевести свой двор в Версаль. Придворные, не щадя сил, славили прозорливого, умного и неотразимо красивого государя. Немудрено, что в этом льстивом хоре затерялась жалоба губернатора крохотной, забытой богом колонии на другом конце света. Кавалер де Пуансэ возвратился в мае 1682 года на Тортугу в полнейшем унынии. Он исчерпал все свои возможности.

За год положение в колонии еще ухудшилось. В Бас-Тере стояли заколоченные дома и лавки, повсюду чувствовалось полнейшее запустение. За городом вид был еще тяжелее: буйная тропическая растительность опутала недавно отвоеванные человеком угодья, там и тут чернели обгорелые фермы и надворные постройки: колонисты, уезжая, поджигали свои владения… Смерть кавалера де Пуансэ не заставила себя ждать. Он умер от горечи, глядя, как рушится дело его рук, от сознания полного своего бессилия. Смерть иногда бывает единственным выходом из игры.

Купцы почти не появлялись на Тортуге. А флибустьеры? О них разговор особый. Попытка монарха обратить тигров в овец вызвала у вольных добытчиков бурю насмешек. И среди громких голосов, вырывавшихся из огрубелых глоток, явственно слышался хохот Грамона.

Фамилию свою он произносил «Гранмон», как все уроженцы юго-запада Франции, где любая гласная звучит через нос. Наверное, поэтому в некоторых источниках сохранилось такое написание. Но это – несущественная деталь. Биография Грамона разворачивается стремительно, подобно пьесе Лопе де Вега.

Его отец, гасконец, офицер королевской гвардии, умер молодым. Мать вторично вышла замуж. У второго ее мужа, тоже офицера, был коллега, влюбившийся в сестру нашего Грамона, которой в то время исполнилось четырнадцать лет. Юношеская ревнивость и гасконская вспыльчивость были не в силах примириться с ухаживаниями офицера, и в один прекрасный день Грамон пытается выставить его из дома. Появляется мать, которая заявляет сыну, что он – невоспитанный мальчишка. Галантный офицер поддакивает: «Маленький смутьян!» Юноша заливается краской и выхватывает шпагу – несмотря на юные лета, он, как подобает дворянину, всегда носит оружие. Офицер, защищаясь, обнажает свою шпагу… и падает, пронзенный тремя смертельными ударами в грудь. С этого момента в авантюрном сюжете начинается неожиданный поворот.

Раненый офицер умирает, но перед смертью успевает распорядиться своим состоянием. Ему приносят перо и бумагу, и он пишет: «Оставляю десять тысяч ливров мадемуазель де Грамон». Затем какую-то сумму, не знаю в точности сколько, он завещает своему убийце. Нет, своему победителю, поскольку наш офицер – настоящий рыцарь. Весть о дуэли быстро долетает до самых верхов, и король отряжает к раненому гвардейцу майора де Кастеллана.

– Передайте его величеству, – шепчет умирающий, – что я пал не от руки убийцы. Я сам был виновником несчастья, и все свершилось сообразно с правилами чести.

Таким образом, наказания не последовало; не было и судебного разбирательства; король лишь распорядился приструнить пятнадцатилетнего бретера: «Отдать его в школу юнг!»

В этом заведении потомственный дворянин де Грамон познал весь набор ругательств и особый лексикон, которым он потом широко пользовался с упорством, достойным лучшего применения. Там же он овладел начатками навигационного умения и, перейдя впоследствии в морское училище, проявил не меньше способностей к овладению маневром, чем к фехтованию шпагой. Как говорили в те времена, «он обрел репутацию».

Репутация его укрепилась еще больше после первого же крупного дела в Вест-Индии. Вооружив на одолженные деньги потрепанный фрегат, он перехватил на траверзе Мартиники голландскую купеческую флотилию. Обычно она перевозила столь богатые грузы, что ее именовали не иначе как Амстердамская биржа. Молва не ошиблась и на сей раз. Доля Грамона, составившая одну пятую добычи, равнялась 80 000 ливров.

Второй его подвиг, исполненный незамедлительно вслед за первым, прославил его по всему Флибустьерскому морю: он сумел растранжирить и прогулять эту огромную сумму (за вычетом двух тысяч ливров, отложенных на крайний случай) за одну неделю. Во всех кабаках французских владений на Антильских островах и даже на Ямайке пропойцы в восторге стучали кулаками по столу:

– Тысяча чертей, такого еще не бывало!

Восторг пиратов разросся до немыслимых пределов, когда наш герой, поставив на кон заветные 2000 ливров, выиграл в последний день столько, что мог снарядить на эти деньги пятидесятипушечный корабль. Он возвратил королю свои офицерские галуны (читатель понимает, что это выражение следует понимать не буквально) и отправился на Тортугу набирать экипаж. Авантюристы и морские волки дрались за право служить под его началом.

Крепко сбитый шатен невысокого роста, с живым взором и хорошо подвешенным языком стал кумиром флибустьеров. Они его попрекали одним-единственным недостатком – это был откровенный вольнодумец, то есть атеист.

– Покамест не увижу Бога, ангелов и дьявола собственными глазами, не поверю в них!

Подобные высказывания шокировали джентльменов удачи, считавших для себя обязательным после грабительских походов и смертоубийств каяться в грехах и просить небесного прощения. Но обаяние этого человека перевешивало все остальное.

Четыре крупных похода прославили имя Грамона: в Маракайбо (1678), Куману (1680), Веракрус (1682) и Кампече (1686).

Из Маракайбо пираты возвратились разочарованными: добыча оказалась скудной. Олоне, а затем англичанин Морган выжали из этого места все соки. Грамону мало что досталось. Тем не менее он произвел сильное впечатление на флибустьеров умением овладеть любой ситуацией. Поэтому год спустя они согласились отправиться с ним в следующий поход. Целью была Кумана, порт на том же побережье, что и Маракайбо, в пятистах морских милях восточнее.

Произошло это в бытность губернатором на Тортуге кавалера де Пуансэ. Он только что получил известие о заключении мира (Фонтенбло, 1679), предусматривавшего среди прочего взаимное прекращение враждебных действий с Испанией. Жалованная грамота, выданная Грамону перед маракайбским походом, была действительна «вплоть до особого распоряжения». Теперь, выходит, ее следовало аннулировать? Пуансэ, расстроенный массовым исходом из колонии, предпочел не вмешиваться, а в случае осложнений сообщить Парижу, что Грамон успел отплыть до прихода известий о мирных соглашениях. Как и следовало ожидать, королевские чиновники, получив после разорения Куманы причитавшуюся им мзду, не стали метать громы и молнии на заморских строптивцев. Отметим, что Грамон проявил и в этом набеге свое недюжинное мастерство, так что отныне подчиненные именовали его не иначе как «генерал Грамон».

Когда Пуансэ вернулся в подавленном состоянии из Парижа, неделю спустя «генерал» отбыл в Веракрус. Это была нешуточная цель. Крепость, построенная для защиты побережья Мексики, была добросовестно укреплена испанцами: гарнизон насчитывал три тысячи солдат, а еще 600 человек постоянно жили в цитадели Сан-Хуан-д’Ульоа; ощетинившаяся 60 орудиями фортеция запирала вход в гавань. Помимо этого, в случае нападения 15 000–16 000 солдат можно было стянуть к Веракрусу в течение ближайших дней из других гарнизонов Мексики.

Для атаки на этот крепкий орешек у «генерала» было семь кораблей, в том числе личный пятидесятипушечный мастодонт. Своими помощниками Грамон назначил двух весьма сведущих в батальном деле людей – Ван Дорна и Де Графа.

Ван Дорн, голландец на французской службе, носил ожерелье из бесценных жемчужин «поразительной величины, окружавших редкой красоты рубин». Эту склонность к украшениям, учитывая вкусы XVII века, не следует принимать за признак женственности. Доказательством тому служит биография этого человека. Начав как корсар французского короля, Ван Дорн грабил владения своих бывших соотечественников, а затем возглавил флотилию вольных добытчиков. Маленькая эскадра пиратствовала на Антильских островах, не прикрываясь уже ничьим флагом. Одно время Ван Дорн даже принял сторону испанцев, чтобы в нужный момент покинуть их, прихватив «на память» несколько купеческих галер. Предложение служить под началом Грамона он расценил как весьма лестное для себя; в свою очередь прославленный генерал высоко ценил морское умение Ван Дорна.

Имя другого голландца, Де Графа, промелькнуло в нашем повествовании, когда речь шла о замужестве неукротимой буканьерки Анны Божья Воля, вдовы Пьера Длинного. Де Граф тоже какое-то время служил у испанцев. Он слыл отменным знатоком артиллерии. В отличие от сквернослова-генерала, охотно дававшего волю рукам, и вспыльчивого Ван Дорна, Де Граф, «с лицом приятным, но не женственным, светлыми волосами без рыжины и эспаньолкой, шедшей ему замечательно», являл пример человека благовоспитанного и утонченного. На борту своего судна он держал струнный оркестр, игравший за обедом и ужином, вне зависимости от того, вкушал ли капитан трапезу один или с гостями.

Итак, Веракрус – город богатый и соблазнительный, но это орешек, о который легко было обломать зубы. Один французский историк XVIII века писал, что предприятие Грамона было столь же рискованным, как попытка тысячи двухсот басков на десяти старых посудинах напасть на Бордо.

Прежде всего Грамон совершил вещь, немыслимую по тогдашним временам: ему удалось благополучно пристать к берегу ночью в нескольких лье от цели. Десант немедля двинулся в путь и еще до зари оказался перед главными воротами города. Обалдевшие от неожиданности стражники, увидев наставленные на них дула пистолетов, послушно отворили.

Флибустьеры рассыпались по улицам Веракруса. Часть заняла цитадель, другие окружили главные здания. Знатных горожан вытаскивали из постели и гнали к городскому собору, куда Грамон велел вкатить несколько бочонков с порохом.

– Выкуп – два миллиона пиастров, иначе весь город взлетит на воздух!

Один миллион был доставлен в тот же день, второй – тремя сутками позже. Тем временем в городе шел грабеж по всем канонам флибустьерской традиции. Общая сумма добычи составила четыре миллиона пиастров плюс полторы тысячи рабов. Все было погружено на четыре больших корабля. Операция прошла без сучка без задоринки. Когда солнце поднялось над городом в четвертый раз, флотилия была готова к отплытию.

В этот момент трижды бухнула сигнальная пушка: на горизонте показался испанский флот. Семнадцать кораблей. Две минуты спустя новый сигнал, на сей раз с фортеции: с суши к городу подходил испанский полк.

Тут-то и проявилось в полной мере искусство кораблевождения, которым славились генерал и его помощники. Напрасно полк спешил бегом к городу, напрасно испанские суда на всех парусах мчались к гавани: флотилия пиратов (с Испанией ведь был заключен мир), отягощенная баснословной добычей, ускользнула из Веракруса. В спешке отплытия на борт не успели погрузить продовольствие, однако вскоре пиратам в открытом море попался галион. Завороженный страхом, как и защитники Веракруса, испанский капитан сдался без боя. Невообразимая удача: галион оказался гружен мешками с мукой! Ими был забит весь трюм.

Судя по рассказам современников, потери флибустьеров оказались минимальными, некоторые даже утверждают, что жертв вообще не было, за исключением Ван Дорна, но он погиб не от руки испанца.

Де Граф, услыхав от одного англичанина, что Ван Дорн «оскорбительно отозвался по его адресу», стал выяснять отношения с соотечественником. Ван Дорн уверял, что не говорил ничего похожего, англичанин клялся в обратном. От слов перешли к дуэли на саблях. Де Граф ранил Ван Дорна в руку, и по пути домой тот умер, по всей видимости от заражения. Его похоронили на берегу полуострова Юкатан.

Кабатчики и гулящие девицы Бас-Тера и флибустьерских портов Санто-Доминго, а также торговцы драгоценностями, скупщики, посредники и прилипалы всех мастей – те, что не успели еще покинуть французских владений, – ожидали во всеоружии и всеготовности возвращения армады «генерала». Не надо отчаиваться, будет и на нашей улице праздник; такие лихие молодцы, как Грамон со товарищи, отведут злую судьбу от колонии, решительными действиями разомкнут петлю административных запретов, и тогда острова вновь заблещут благополучием. Да-да, очень скоро дезертиры горько пожалеют, что уехали накануне великих перемен!

На берегу обыватели пережевывали эти фразы целыми днями – вначале громко и уверенно, но со временем все тише и тише. Армада не показывалась, хотя слух о сказочных сокровищах, добытых в Веракрусе, успел уже домчаться на крыльях легких парусников до Тортуги. Дни шли за днями. Тревожное ожидание воцарилось на острове.

А в это самое время песни и пьяные выкрики по-французски неслись из таверн Порт-Ройяла на Ямайке, Это было вопиющим попранием патриотизма, проявлением самой черной неблагодарности и настоящим вызовом королевской власти – люди Грамона пропивали добычу у англичан! Это ли не свидетельство того, что родина флибустьеров там, где удобнее?

Чувство безысходности, заставлявшее обывателей и флибустьеров покидать райский остров, усилилось еще пуще с приездом нового губернатора Тортуги – Пьер-Поля Тарена де Кюсси, преемника кавалера де Пуансэ. Свою резиденцию он устроил не в Бас-Тере, а в Пор-де-Пэ, на северном берегу Санто-Доминго.

Собственно, Кюсси не был новичком во Флибустьерском море; его помнили на Тортуге и Большой Земле вице-губернатором при д’Ожероне; он заправлял тогда делами на северном побережье Санто-Доминго, занятом французами. Те, кто надеялся, что при новом начальстве наступит послабление, быстро разочаровались. Де Кюсси прибыл с самыми строгими инструкциями от месье де Сеньеле, ставшего преемником Кольбера на посту статс-секретаря по морским делам! Обывателям надлежало смириться с монополией Вест-Индской компании. Что касается флибустьеров, не желавших переквалифицироваться в обывателей, то они могли поступить на службу в Королевский флот. Последнее предложение было встречено градом ругательств и самых непотребных насмешек со стороны заинтересованных лиц.

Вскоре губернатор получил письмо из Версаля, извещавшее о прибытии в колонию господина де Сен-Лорана, генерального инспектора французских островов и материковых владений в Америке, и господина Бегона, интенданта юстиции, полиции и финансов. Высокие шишки должны были ознакомиться с положением дел на Тортуге и Санто-Доминго, после чего составить подробный отчет королю.

Несколько недель они проводили ревизию, а затем написали отчет, с которым любезно предложили ознакомиться губернатору де Кюсси. Прочтя его, тот долго не мог прийти в себя. Казалось, что этот документ составили инопланетяне, пришельцы из некоего идеального мира, в котором существуют лишь добродетель, кристальная честность, послушание и уважение всякого параграфа устава. Господа де Сен-Лоран и Бегон делали открытие: оказывается, существуют такие люди – флибустьеры; они нападают на испанские корабли и владения, захватывают добычу, а в экипажи свои набирают «отъявленных головорезов, среди коих есть и беглые каторжники с галер». Далее высокопоставленные особы отмечали с возмущением, звучавшим особенно комично после вышеизложенного, что вольные добытчики «отдавали по своему хотению губернатору Тортуги лишь десятую часть награбленного». Короче, весь доклад был составлен, чтобы потрафить королю, принявшему решение искоренить заморскую нечисть, дерзко игнорировавшую его указы и волеизъявления.

Бедняге де Кюсси, конечно, нечего было возразить на обвинения авторов доклада. Разве только то, что авантюристы регулярно платили полагающуюся мзду губернатору, а тот отправлял каждый раз причитающуюся часть Вест-Индской компании, и эти деньги ни разу не были отклонены. Он поблагодарил высоких посланцев за их любезный жест и добавил, что отныне приложит все старания для исполнения воли его величества.

Вот какова была обстановка в колонии к концу 1685 года, когда де Кюсси узнал о том, что Грамон готовит новый поход.

– Он уже собрал флотилию у Коровьего острова, – сообщил информатор.

– Я сам отправлюсь туда и не допущу отплытия!

Взяв две сотни солдат, Кюсси немедленно отбыл к острову Баку на крупном судне.

Эскадра из четырех кораблей и двадцати баркасов болталась на якоре возле берега. Сам генерал с верным помощником Де Графом уточнял план операции в каюте своего фрегата. На сей раз у него под началом были тысяча сто человек. Целью экспедиции наметили город Кампече, жители которого, по слухам, сказочно разбогатели на торговле ценным кампешевым деревом. Грамон встретил де Кюсси с распростертыми объятиями:

– Я как раз собирался отправить к вам гонца – просить, чтобы вы возобновили жалованную грамоту.

Губернатор чуть не задохнулся от такой наглости. Летописцы донесли до нас состоявшийся между ними диалог, позволяющий почувствовать весь юмор ситуации.

Грамон. Как же его величество узнает о нашем намерении, если добрая часть моей флотилии еще не ведает о нем? Возможно, вы по доброте своей беспокоитесь, что мы подвергнем испанцев жестокому обращению. Так вот, клятвенно заверяю вас, господин губернатор, что у них волоса не упадет с головы. Мы рассчитываем взять город Кампече и собрать там добычу в столь малый срок, что жители не успеют и оглянуться. Острижем барана, сохранив шкуру в целости. Тот даже не заблеет.

Кюсси. Капитан Грамон, так-то вы собираетесь исполнять приказы своего государя? Помолчали бы лучше, чем нести вздор. Король категорически запретил пускаться в подобные предприятия. Его величество даже отрядил несколько фрегатов, чтобы при надобности силой призвать к порядку ослушников и бунтовщиков. Я призываю вас отказаться от своих дерзких замыслов. Взамен я обещаю всем и каждому достойное занятие сообразно с его заслугами и умениями.

Говорят, Грамон обратился к братьям с вопросом: «Ну что, отказаться от похода?» Ответом, естественно, было могучее «нет», вырвавшееся разом из луженых глоток вместе с воплями и проклятиями. Нам неизвестно, в каких условиях проходил этот референдум и где именно. Любопытно звучит юридический аргумент, выставленный ослушниками или самим Грамоном:

– Коль скоро правительство не желает давать нам поручительство добывать испанца, обойдемся жалованной грамотой на охоту и ловлю рыбы. Этого достаточно.

Дело в том, что испанцы не признавали за французами права на охоту и ловлю рыбы ни в одном из владений Нового Света. Между тем французский король настаивал на нем. Сам факт ловли рыбы в прибрежных водах испанских колоний был заведомой провокацией. Испанцы должны были напасть на нарушителя правил, а тот, соответственно, вынужден был бы прибегнуть к самообороне. И контратаковать.

Господин де Кюсси резко оборвал разговор:

– Как знаете. Советую, однако, подумать, дабы мне не пришлось силой заставлять вас подчиняться королевским приказам.

Угроза была чисто формальной. И губернатор, и Грамон прекрасно знали об этом. Губернатор не мог, да и не собирался ввязываться в бой с превосходящими силами пиратов. Ему было важно соблюсти лицо.

Нам часто приходится мириться с тем, что старинные авторы больше были озабочены эффектностью, чем строгостью изложения. Они опускают детали, кажущиеся им несущественными, и в результате многое остается неясным. Казалось бы, Грамон после легкой победы в Веракрусе должен был действовать аналогичным образом в Кампече: скрытная высадка и марш-бросок к городу. Вместо этого мы видим, как он бросает средь бела дня якорь в четырнадцати лье от Кампече, восемьсот человек садятся в шлюпки и баркасы и начинают грести к берегу. «Каждая лодка шла под своим флагом, и зрелище радовало глаз». Сойдя на берег, войско двинулось вперед «под барабанный бой на глазах изумленного противника, который не знал, что и думать: они куда больше походили на королевскую армию, чем на шайку флибустьеров».

Возможно, Грамон хотел запугать защитников Кампече демонстрацией силы. А возможно, ему просто не удалось обеспечить скрытность подхода. Как бы то ни было, у горожан было предостаточно времени для того, чтобы соорудить засеки вокруг стен города. Увы, эти хилые сооружения едва замедлили продвижение пиратов. Внутри города тоже были сооружены баррикады с пушками. Флибустьеры могли увязнуть в уличных боях, но Грамон ввел тактику, применяющуюся и поныне: он рассыпал по крышам снайперов. Стрелки-флибустьеры перебили сверху орудийную обслугу, и защитники баррикад сдались. Любопытно, что батальные рассказы и «дымящиеся» воинственные гравюры того времени весьма отдаленно соответствуют подлинной картине сражения. Оно никак не напоминало битву под Верденом: потери флибустьеров составили в итоге четыре человека, около десятка получили ранения.

Три дня спустя была взята городская цитадель, служившая также тюрьмой. Потери флибустьеров – ноль, потери защитников – тоже ноль. Гарнизон потихоньку убрался восвояси, оставив одного-единственного англичанина, который сражался как лев, был взят в плен, но тут же освобожден Грамоном, пригласившим храбреца отобедать с ним.

Пока защитники баррикад пытались сдерживать натиск, испанцы-горожане, наученные столетним горьким опытом, бежали прочь, унося с собой домашний скарб. Но пираты знали, где и как вылавливать беглецов. На следующее утро после падения Кампече 600–700 горожан были приведены под охраной назад в свои дома. Следует отметить, что никаких особых жестокостей в стиле Олоне или Моргана не совершалось.

«Эта экспедиция закончилась полным успехом, если не считать отсутствия денег», – саркастически писал Эксмелин. Денег не нашлось, быть может, именно потому, что Грамон не был заплечных дел мастером. Конечно, в момент захвата города не обошлось без тумаков и зуботычин, но дознания огнем и железом не проводились.

Около двух месяцев вольница Грамона пировала в городе; погреба и склады Кампече могли потрафить самому взыскательному любителю еды и питья. Ежедневными застольями флибустьеры пытались развеять горечь разочарования от скудной добычи. Одновременно вокруг Кампече рыскали патрули, удаляясь от города иногда на двенадцать – пятнадцать лье; они надеялись поймать богатых горожан, которые укажут им свои тайники – последние сделались навязчивой идеей у пиратов. Но улов был скуден – несколько онемевших от ужаса невольников. Самые быстрые из беглецов успели добраться до столицы провинции города Мериды, отстоявшего на сто пятьдесят километров от Кампече.

Испанский губернатор был раздражен известием о прибытии пиратов в его провинцию. Вступать в сражение с ними он не хотел, учитывая прошлый печальный опыт такого рода баталий. С другой стороны, надо было как-то реагировать. Он распорядился выслать конные дозоры, наказав им перехватывать отряженные Грамоном поисковые группы. Стоял август – сезон дождей. Флибустьерам надоело месить сапогами грязь в пампе, и они тоже сформировались в эскадроны. Только вот скакунами им служили по большей части ослы и мулы. Однажды губернатор Мериды, лично принимавший участие в боевых операциях, натолкнулся на такую группу горе-кавалеристов, убил два десятка человек, в том числе пиратского капитана, а двоих взял в плен.

Несколько дней спустя к нему явился парламентер Грамона:

– Наш генерал предлагает вам обмен: двух пленных на коррехидора[60] и офицеров совета Кампече. Если вы откажетесь, заложники будут казнены, а город сожжен.

– Понял. Свой ответ я сообщу вам. Можете быть свободны.

Губернаторы и военачальники той поры обожали переписку. Их гонцы выполняли роль средневековых глашатаев-герольдов. Ответ испанского губернатора был неожиданно грубым: «У Испании достанет денег, чтобы отстроить город, если вы сожжете его, и людей, чтобы заселить его заново. Я не веду переговоров с бандитами».

Грамон прочел записку вслух своим офицерам.

– Сеньор губернатор Мериды настроен свирепо, – добавил он. – Ну что же, порадуем его, раз ему так хочется. Жаль только, его милость не почтил Кампече своим присутствием.

Дым пожара заволок один из кварталов города. Испанский гонец увидал, как на дворцовую площадь привели пятерых его соотечественников со связанными руками.

– Я велел выбрать первых попавшихся, – сказал Грамон. – Они умрут к вящей славе вашего губернатора.

Головы пятерых несчастных слетели с плеч. Палач вытер саблю.

– А теперь ступайте и передайте своему господину, что это только начало. Если он не согласится на обмен пленными, я казню всех заложников и подпалю город с четырех сторон!

Заложники в тревожном ожидании замерли в темнице. Перед вечером прибыл новый ответ губернатора – столь же наглый и вызывающий, что и прежде. Но Грамон, очевидно, был в хорошем расположении духа. В голову ему пришла новая мысль.

– Освободите заложников и подожгите город.

Город запылал, правда не весь. Пираты уже привыкли к комфортабельному жилью, поэтому старинный центр с каменными домами они сохранили.

Вторая идея генерала заключалась в следующем:

– Через четыре дня праздник святого Людовика. Мы должны достойно отметить именины короля Франции, и у нас есть для этого все необходимое.

Действительно, ни в провизии, ни в напитках они нужды не терпели. А идея праздновать чьи угодно именины, будь то хоть самого Сатаны, была встречена флибустьерами с восторженным рвением. Еще бы! Когда речь шла о том, чтобы наесться и напиться до отвала, им не надо было повторять приглашение дважды.

Празднество началось необычно. «Король-солнце», гонитель «флибустьерской нечисти», был бы несказанно удивлен, когда б узнал, что утро 25 августа пираты встретили орудийными залпами в его честь. Затем флибустьеры сомкнутыми рядами под барабанный бой прошествовали с развернутыми знаменами по улицам опустевшего города. Головорезы были по-детски счастливы возможностью продефилировать во всем блеске и великолепии.

К концу дня приступили к банкетам. Из полусожженных домов на улицы вытащили столы, покрыли их скатертями, простынями и коврами, уставили дорогой посудой. Когда же стемнело, пир продолжался, освещенный пламенем близких пожаров. Огонь снаружи еще больше усиливал разгоравшийся жар внутри. К банкетным столам стали приглашать местных дам. Те безропотно соглашались, зная по опыту, что перечить в такие минуты небезопасно; тот же опыт, кстати, указывал, что переизбыток спиртного гасил галантные намерения флибустьеров.

Грамон в окружении своих офицеров сидел за самым богатым столом.

– А теперь, – воскликнул он, – зажжем фейерверк!

Этому салюту суждено было войти в историю. Генерал собрал для праздничного костра все запасы драгоценнейшего кампешевого дерева – он в буквальном смысле пустил на распыл сказочное сокровище. Оранжевое пламя, потрескивая, взвилось в ночи. Божественно благоухающий дым потянулся в небо. Это был последний всплеск безрассудного мотовства «классической» эпохи флибустьерства. Фраза, произнесенная Грамоном, позволяет считать, что он прекрасно сознавал символический смысл этого всесожжения:

– Ну разве смогут они в Версале тягаться с нашей затеей? Любая их выдумка покажется сущей чепухой!

Несколько дней спустя флибустьеры погрузились на корабли, и флотилия взяла курс на Санто-Доминго. Встреченные барки сообщили, что испанцы раструбили весть о пожаре в Кампече по всему свету.

– Интересно, – сказал Де Граф своим офицерам, – неужели из Франции действительно прислали фрегаты, чтобы призвать нас к порядку? Если да, то встреча выйдет погорячее, чем в Кампече…

В тот день он не велел звать музыкантов к обеду. Грамон тоже был в хмуром настроении. Вернувшись на Тортугу, он не появлялся на людях несколько недель. Когда месье де Кюсси вызвал его в Пор-де-Пэ, он уже был готов к самому худшему, перебирая в уме все возможные обвинения.

– Мне доставляет удовольствие, – сказал ему губернатор, – сообщить о назначении вас королевским наместником южной провинции Санто-Доминго. Вот ваш патент.

Что касается Де Графа, то он был помилован за убийство Ван Дорна, принял французское подданство и был назначен начальником полиции Санто-Доминго. Оба назначения были сделаны по просьбе де Кюсси, который хотел обезвредить двух знаменитых флибустьеров, поместив их в золотую клетку и тем самым превратив их, согласно королевской воле, в смирных обывателей колонии.

Грамон вежливо поблагодарил за честь, принимая из рук губернатора патент. Намеревался ли он действительно исполнять функции королевского наместника? Или же хотел просто усыпить бдительность властей? Что он сказал двум сотням флибустьеров, последовавших за ним в последний поход? Вопросы повисают в воздухе, ибо ответить на них некому.

В один прекрасный день в октябре 1686 года Грамон отчалил с Тортуги на трех кораблях курсом вест. Жители Бас-Тера долго провожали глазами исчезавшие на горизонте паруса. Солнце садилось в воду, превращая Карибское море в озеро расплавленного золота. Вдали еще какое-то время чернели три пятнышка. Больше никаких известий. Отныне флибустьер с причудливой натурой художника принадлежал истории.

Приключение в Южном море

Сидя на пятках под деревьями, индейцы молча смотрели на корабли, застывшие на ровной глади залива Ураба. Залив глубоко вдается в колумбийское побережье у самого основания Панамского перешейка, на 8° северной широты. Пышная тропическая растительность подступала со всех сторон к воде. Тучи мошкары роились над эстуариями небольших речушек.

Добрых три десятка кораблей застыли невдалеке от берега – неподвижные, как и индейцы, смотревшие на них. Паруса были подтянуты на гитовы, палубы казались вымершими, ни единого человека. Корабли появились не все разом; они подходили с интервалами, неравными группами по два, четыре, пять судов.

Потом белые люди высадились на берег. Система счисления и календарь индейцев известны нам весьма приблизительно; никто не видел, чтобы они делали какие-то записи. Тем не менее индейцы знали точную дату прибытия флотилии и число людей на борту каждого судна.

Туземцы ловили рыбу в заливе, близко подходя на пирогах к брошенным кораблям. Но ни разу им не пришло в голову подняться на палубу: эти бессильно замершие суда были табу, средоточием зла.

Возможно, другие белые люди прибудут сюда на других судах. А возможно, и нет. Индейцы залива Ураба принадлежали к самба, группе племен, слывших мирными. Они не нападали на белых, если те не пытались обратить их в рабство или в свою веру, что, в сущности, было равнозначно. Приплывшие на кораблях белые подарили им холстины, нитки, иголки, ножи, ножницы, топоры, серпы, гребешки и множество других красивых и полезных вещей – в психологии естественного человека все красивое непременно было полезным. За это индейцы проводили белых к реке Чика, название которой те без конца повторяли.

В верховьях реки кончалась территория самба. Они передали белых другому дружественному племени, а сами возвратились к заливу. Индейцы, разумеется, не могли знать, что стали невольными участниками знаменитой флибустьерской авантюры.

– Раз правительство не дозволяет нам промышлять в Карибском море, отправимся в Южное. Это море не значится ни в одном установлении, на него не распространяются запреты.

Подобные речи зазвучали по-английски на Ямайке и по-французски на Тортуге и Санто-Доминго приблизительно в одно и то же время: в конце 1684 – начале 1685 года. Южным морем флибустьеры называли Тихий океан.

Южное море омывало Перу, главный источник сокровищ тогдашнего мира. Не случайно даже реки в том краю назывались Золотыми и Изумрудными. Карибское море в сравнении с Южным выглядело нищим захолустьем. Вперед, на поиски нового Эльдорадо!

Но прежде чем двинуться вслед за этими завороженными богатством людьми, давайте проследим немного за их маршрутами по Южно-Американскому континенту.

Первыми флибустьерами, отважившимися на далекую вылазку, были англичане. Числом около 700–800 человек они отплыли из Порт-Ройяла, пересекли Карибское море курсом зюйд-ост, прошли вдоль континента 3000 морских миль до его восточной конечности, обогнули мыс, спустились до Патагонии (еще 4000 миль), попали в Тихий океан и вновь поднялись вдоль побережья до Панамы. Более 12 000 морских миль!

Вторая группа, в 120 человек, также англичане, тоже отчалившие с Ямайки, не пошла так далеко в море. Круто свернув на юг, они высадились в заливе Ураба. Это их пустые корабли стояли на якоре в ожидании владельцев. Индейцы самба довели англичан до верховья Чики, а другое племя помогло им спуститься по реке, впадающей в Тихий океан. Так они оказались в Панамском заливе.

Третья флибустьерская экспедиция, из 430 французов, под началом капитанов Гронье, Лекюйе и Пикардийца, двинулась по тому же маршруту. Вслед за ними шло еще несколько небольших банд англичан и французов. В конце концов все они, примерно 1100 человек, собрались на островах Короля в Панамском заливе. Там их ждали английские суда, обогнувшие с юга Американский континент и успевшие доро́гой захватить два-три приза. В общей сложности в Панамском заливе оказалось десять судов, из которых восемь были корабли с прямыми парусами, а два – грузовые барки.

Одиннадцатый корабль, капитана Лесажа с 200 французами на борту, присоединился к армаде чуть позже. Он тоже обогнул Южно-Американский континент. И прежде чем продолжить рассказ, воздадим должное этим парусникам.

Кругосветный подвиг Магеллана относится к 1520 году, то есть он был совершен более чем за полтора века до описываемых событий. И за все это время капитанов, отважившихся бросить вызов грозному проходу между южной оконечностью Америки и льдами близкого полюса, можно пересчитать по пальцам (я имею в виду тех, кто благополучно вышел из этого испытания). Для счета хватит пальцев одной руки. В 1577 году Дрейк (из пяти кораблей его эскадры в Тихий океан сумела пройти лишь одна «Золотая лань»), затем Грубер и в 1663 году д’Орвилль. Флибустьеры же ходили из Атлантического океана в Тихий регулярно. Добавим еще, что многие капитаны пиратских судов, добравшись до Панамы через Магелланов пролив, возвращались затем в Карибское море тем же путем.

Интересно, что историки флибустьерства упоминают об этих подлинно сенсационных свершениях вскользь, без всяких комментариев, хотя в других случаях они не упускают из виду даже крохотных деталей. Вы не найдете ни в учебнике, ни в энциклопедии списка парусных судов, бросивших вызов мысу Горн. Я полагаю, что сейчас, когда интерес к парусникам во всем мире необыкновенно велик, когда имена Чичестера и Табарли известны всем и каждому, пора воздать по заслугам первооткрывателям и первопроходцам этого сложнейшего из морских путей. Право слово, они заслужили троекратного «ура» или, если вас коробит слишком громкое изъявление чувств, почтительного кивка.

Мы не знаем ничего о перипетиях плавания этих «чемпионов» XVII века. Зато в одной из групп, шедших по суше через Панамский перешеек, находился «репортер». Равно де Люсан, гугенот, выходец из благородного французского семейства города Нима, был, судя по его запискам, человеком наблюдательным, доброжелательным и симпатичным. Я бы с удовольствием посидел с ним за рюмкой вина и поговорил о старых добрых временах. Гугенот, но без всякой склонности к постному воздержанию, человек предусмотрительный, но любящий риск, он пошел служить в армию; когда же война кончилась, попросил своего благородного отца заплатить за него карточные долги, а сам отправился в Дьепп и подрядился в портовой конторе ехать «на острова». Вербованным!

Три года каторжного труда в Вест-Индии не отбили у него охоты к приключениям, и по истечении договорного срока ему удалось устроиться на флибустьерское судно, где капитаном был Де Граф. К сожалению, первая небольшая экспедиция, в которой он участвовал, закончилась безрезультатно – доказательство того, что вольный поиск добычи отнюдь не всегда приносил дивиденды; тут скорее напрашивается сравнение с рыбным промыслом.

Флибустьерству в тот период угрожали не только внешние беды – его терзали и внутренние раздоры. Поскольку поход ничего не дал, экспедиция раскололась: Де Граф с частью людей вернулся на Санто-Доминго, а Люсан с двумястами шестьюдесятью тремя коллегами оказался в заливе Ураба. Два десятка судов уже стояли там на якоре, и морские древоточцы активно точили недвижные корпуса. Сойдя на берег, пираты двинулись к реке Чика.

Во время перехода через холмистую гряду судьба была благосклонной к флибустьерам. Дело в том, что, когда испанцы убедились, что мирные самба помогают пиратам, они, изменив свою обычную тактику, не стали «учить» туземцев огнем и каленым железом, а, наоборот, предложили солидную награду за каждую пиратскую голову. Кое-кто из индейцев согласился. Не все, конечно, и не всегда поступали так. Однако отношения флибустьеров с индейскими племенами уже не были столь радужными, как при первой высадке. Думаю, что многие повадки вольных добытчиков не пришлись по душе обитателям девственного леса. Но в тот раз, повторяю, все прошло благополучно: Люсан и вся его группа добрались до реки. Далее нужны были лодки, чтобы спуститься по течению. Индейцы, друзья самба, вызвались поставить, вернее, изготовить их по заказу флибустьеров, но, поскольку идея запасания готовой продукции на случай появления заказчика еще не охватила туземные массы, приходилось ждать. Все племя интенсивно принялось за работу, а флибустьеры пока охотились в лесу, где было полным-полно дичи – встречались даже куропатки и фазаны.

Наконец транспортные средства были готовы, можно было начинать спуск по реке. Поначалу нужно было часто выгружаться на берег и переносить пиро́ги на себе: верховья реки изобиловали мелями, порогами, иногда рухнувшие деревья перегораживали ее, как шлагбаумы. Останавливались и для того, чтобы вырыть могилу для очередного умершего от «излива крови». Этот странный диагноз, по-видимому, относился к кишечному кровотечению в результате острой дизентерии. В рассказах очевидцев встречается описание одной и той же клинической картины: больной умирал от приступов колик и обильного кровотечения.

В низовьях реки препятствий, по счастью, было меньше. Но здесь приходилось плыть лишь ночью: местные индейцы были настолько терроризированы испанцами, что из страха перед репрессиями непременно сообщили бы о приближении пиратов. Наконец, выйдя в Южное море, лодки подгребали к судам, ждавшим на якоре в устье Чики.

Общий сбор был назначен недалеко оттуда, на островах Короля, в тридцати лье восточнее Панамы. 22 марта 1685 года, в праздник Пасхи, десять кораблей стали группой. На борту, как я уже упоминал, было 1100 французов и англичан. Последние составляли большинство. Англичане продали французам один корабль и одну барку.

Главным и, пожалуй, единственным преимуществом этой маленькой армады была отчаянная смелость ее пассажиров. Их кредо выражалось девизом «Пан или пропал». Суденышки были маленькие, практически невооруженные. Так, корабль Гронье, построенный с расчетом на пятьдесят орудий, не имел ни одного. Корпуса судов, обогнувших континент, обросли ракушками и водорослями, в трещины обильно просачивалась вода. Ситуация была критическая и требовала критических же решений.

Флибустьеров осенила гениальная идея.

– Как раз сейчас испанский флот должен везти сокровища Перу в Панаму. В Южном море на него никогда еще не нападали. Экипажи настроены благодушно, охрана налажена из рук вон плохо. Надо устроить засаду и напасть на перуанский караван. Будет дьявольским наваждением, если мы не сумеем захватить два-три талиона! В результате мы не только обогатимся, но и получим хорошо вооруженную флотилию для дальнейших действий.

Несколько островков в Панамском заливе как бы самой природой были предназначены для того, чтобы служить местом засады. Испанцы называли их Сады Королевы. Действительно, на этих клочках суши, продуваемых морским ветром, росли под сенью высоких пальм фруктовые деревья и цветы, были построены виллы панамских богатеев и знатных вельмож. За ними присматривали жившие на островах черные невольники.

Флибустьеры ринулись в этот земной рай так, словно там находились сокровища Перу. Сидеть в засаде в Садах Королевы оказалось просто мечтой: удобное жилье, вкусная еда и богатые винные погреба.

Прошло шесть недель. Однажды к одному из островов подошла барка с испанцами. Они были тут же схвачены. Нетерпеливые флибустьеры забросали капитана вопросами:

– Где же перуанские галионы? Скоро они появятся?

– Вы имеете в виду Золотой флот? Он прошел неделю назад и разгрузился в Панаме.

Поток ругательств и проклятий последовал за этим сообщением. Дурная весть мгновенно облетела соседние островки. Радоваться было нечему: они упустили редчайшую возможность, причем по собственной глупости, и за нее теперь надо было расплачиваться.

Три дня спустя несколько галионов, выгрузив золото в Панаме, подошли к островам и подвергли их обстрелу. Итог: потоплена одна барка и два человека убиты. Потери были бы еще больше, если бы днем раньше французские капитаны не отвели свои суда для тщательного осмотра и ремонта в тихое место. Для этой цели был выбран остров Сан-Хуан-де-Пуэбло, в восьмидесяти лье к западу от Панамы.

Да, была упущена сказочная возможность. Однако эскадра кораблей, пусть даже небольшая, была грозным оружием в руках решительно настроенных людей. Если начать захватывать чужие суда, сила будет расти от приза к призу. Кстати, ведь «береговые братья» именно таким образом начинали свою славную эпопею во Флибустьерском море.

В войске, насчитывавшем 1100 человек, готовых начать завоевание Тихого океана, примерно две трети составляли англичане, им же принадлежали почти все корабли. Естественно, что при подобном численном превосходстве они желали взять бразды правления в свои руки.

– Командовать буду я, – объявил английский капитан Дэвид французу Гронье. – Для начала вы отдадите мне судно, которое я вам уступил: мое течет как решето. Если хотите, можете взять его себе.

Как видим, британское высокомерие давало себя знать и на далеком тропическом острове. Перед началом похода англичане и французы намеревались действовать сообща на паритетных началах. Но демарш Дэвида пробудил чувства, которые лучше было бы оставить в летаргическом состоянии.

Французских флибустьеров, в большинстве своем католиков, всегда шокировало святотатство английских собратьев: во время грабежа церквей те не задумываясь обламывали распятия, разбивали вдребезги пистолетными выстрелами статуи Пречистой Богоматери и святых. Несмотря на общий хищнический настрой и поощрения насилия, трещина между двумя основными национальными группами пиратов не зарастала даже во время совместных экспедиций; порой достаточно было одного-единственного обидного слова, а то и просто намека, чтобы вспыхнула ссора. Разбойники сходились в свирепых драках, а религиозный мотив придавал этим раздорам как бы высокий, благородный смысл.

На сей раз дело не дошло до обмена ударами. Французы отказались признать главенство англичан, тогда те забрали свои суда и уплыли к другому островку, отстоявшему в пяти лье от Сан-Хуана. Своим бывшим союзникам они оставили две барки. Таким образом, на четыреста человек у них было всего две посудины величиной со шхуну для ловли тунца. Правда, у французов остался корабль Гронье: капитан, купивший его за наличные, категорически отказался возвращать англичанам свою собственность. Но – ни одного орудия, ни запаса провианта и очень мало пороха и пуль. Приключение начиналось для французских флибустьеров не с нуля, а ниже нуля.

Испанские власти в Панаме решили не пугать население, когда верные им индейцы принесли весть о том, что пираты одолели перешеек и вышли к заливу. Но захвата Садов Королевы скрыть было невозможно. Женщины в испуге осеняли себя крестным знамением.

Стократно, тысячекратно было произнесено имя Моргана, чудовища Моргана. Взрослые рассказывали детям и подросткам леденящие кровь истории о том, как черная тьма пиратов выползла из леса и ринулась на город. Об их кровожадности и жестокости. О бесславном разгроме испанских войск и бегстве населения морем. О том, как за место на корабле отдавали сундук с золотом, а путь к причалу прокладывали шпагой. Шестнадцать лет уже минуло с тех пор. Всего шестнадцать лет.

Из губернаторского дворца твердили, что на этот раз ничего похожего не произойдет, опасность несоизмерима. И действительно, когда по прошествии трех месяцев ничего не случилось, страсти немного улеглись.

Где-то в октябре губернатору доложили, что англичане разграбили городки Реалегуа и Леон в провинции Никарагуа. Двумя неделями позже другие пираты, уже французы, прибыли в эти же городки, но, не обнаружив там ничего, кроме руин и разора, отправились грабить другое селение, дальше к югу. Затем вплоть до декабря не поступало никаких новостей.

Губернатор Гранады (разоренной Морганом в 1664 году) на озере Никарагуа сообщил, что к коменданту гарнизона неожиданно явился флибустьер-каталонец, заявив, что французские пираты намереваются напасть на город. За это известие он надеялся получить прощение всех предыдущих грехов.

Небольшое географическое уточнение. Чтобы достичь Гранады, Морган, приплывший из Карибского моря, должен был подняться по реке Сан-Хуан, вытекающей из озера Никарагуа в Атлантику. А со стороны Тихого океана озеро отделяет холмистая гряда шириной не более двадцати километров. Дезертир-каталонец сказал, что его бывшие приятели рассчитывают добраться до Гранады через эту холмистую гряду. Губернатор принял решение усилить гарнизон и повернуть орудия на бастионах в сторону Тихого океана, откуда ожидалась опасность.

Губернатор провинции держал в боевой готовности резервы, чтобы бросить их на выручку Гранаде, но несколько дней спустя матросы галиона, прибывшего из перуанского порта Гуаякиль, рассказали леденящие душу подробности о нападении английских пиратов на перуанское побережье и каботажные суда. Ценного груза им не попалось, однако верховные власти Перу, заморской жемчужины испанской короны, распорядились увеличить число пушек на галионах и, как разболтали матросы в тавернах, временно прекратить всякое морское сообщение между Перу и Панамой.

В конце января панамский губернатор отправил очередное донесение, содержание которого сводилось к следующему:

«7 дня сего месяца (января 1686 года. – Ж. Б.) французские пираты напали на Чирикиту, в двадцати лье к западу от их стоянки на Сан-Хуан-де-Пуэбло. Небольшой гарнизон оказал храброе сопротивление, однако разбойники проникли в город, разграбили его и взяли в плен знатных жителей, за которых потребовали выкуп. Отправленная по моему приказу эскадра встретила их суда на обратном пути и огнем потопила один большой корабль. На острове Сан-Хуан-де-Пуэбло французские разбойники строят пироги, которые выдалбливают из дерева акажу. Там же они охотятся и ловят рыбу для прокормления. Из-за сильных дождей они терпят всяческие неудобства, а несколько разбойников умерли от укусов змей или были разорваны кайманами. В настоящее время, похоже по всему, у них недостанет сил для нападения на Гранаду».

– Мы нападем на Гранаду. Нельзя пробавляться грабежом мелких селений. Так не соберешь денег и никогда не выберешься отсюда, будем торчать на этом проклятом берегу до скончания века. Гранада же – город богатый и старинный, заложен больше века назад. Нападать на него будем по суше, так что добывать кораблей не потребуется. Город захватим, если будем сражаться не щадя живота своего и свято подчиняться приказам. Я порешил, что те, кто без разрешения покинет строй, не получат своей доли добычи, равно как и те, кто проявит трусость и непослушание, совершит насилие или напьется.

Приказ капитана Гронье был объявлен на стоянке французских флибустьеров на острове Сан-Хуан-де-Пуэбло. Пункт, запрещавший насилие и пьянство, был совершеннейшей новостью. В Карибском море всего несколькими годами раньше подобное распоряжение вызвало бы немедленный бунт: какого черта рисковать жизнью, если потом не напиться и не потешить беса?! Но сейчас заброшенные на далеком враждебном берегу люди понимали, что их единственный шанс на спасение в том, чтобы следовать железной дисциплине.

– Чтобы сохранить порох для дела, я запрещаю отныне до момента выступления всякую охоту. С собой возьмем минимум продовольствия, добудем его по дороге. Для этого сделаем остановку на банановой плантации Кальдейра.

Отчаянные морские волки дошли до того, что жевали бананы, дабы не помереть с голоду… Подкрепившись, пираты в первых числах апреля 1686 года вышли в море. Флотилия состояла из большого корабля Гронье, барки и дюжины пирог. Дорогой она увеличилась еще на одну барку под командованием англичанина Таунли, одного из тех, кто вел себя особенно вызывающе в момент расставания у Сан-Хуан-де-Пуэбло. Встреченный у берега и грубо остановленный французами, он неожиданно попросил дозволения принять участие в экспедиции. Его экипаж из 115 человек довел общую численность флибустьерского войска до 365 бойцов.

– Корабль и барки станут под прикрытием мыса Бланке, люди пересядут в шлюпки и пироги. Дальше пойдем скрытно на веслах. Через шесть суток дежурные экипажи подведут корабль и барки к месту нашей высадки на материк.

Экспедиция без всяких осложнений выгрузилась на сушу, и проводник-индеец повел их через поросшую сельвой холмистую гряду вглубь провинции. Стояла удушающая жара. Неожиданно начинался тропический ливень, одежда промокала насквозь, но час спустя высыхала, вставала колом и покрывалась пылью. 8 апреля флибустьеры дружно ахнули от восхищения: впереди в окружении гор, величественное, словно море, расстилалось озеро Никарагуа. Посреди его скользили курсом зюйд два красивых судна под прямыми парусами.

9 апреля отряд вышел к крупной сахарной плантации всего в четырех лье от Гранады. «Кавалер Сантьяго, владелец ее, ускользнул от нас и ускакал поднимать тревогу». Впрочем, военные власти Гранады, по их собственному признанию, вот уже три месяца были в полной боевой готовности.

Центральная площадь города, называвшаяся, по обычаю, Оружейной, после вторжения Моргана была обнесена стеной и превращена в мощный узел обороны. Четырнадцать пушек и шесть стрелявших каменными ядрами мортир защищали его; внутри могли поместиться шесть тысяч солдат. В тот день, правда, там находилось всего от тысячи до полутора тысяч защитников. Шесть кавалерийских рот, рассредоточенные вблизи города, должны были ударить во фланги и тыл противника, когда он втянется в бой.

Франко-английский экспедиционный корпус атаковал город не ночью при свете луны, как моргановский отряд за двадцать два года до этого, а средь бела дня, в два часа пополудни. Командир гранадского гарнизона знал о приближении врага по меньшей мере за сутки. Но ему хватило и трех часов, чтобы проявить свою полную неспособность к ведению боя и показать деморализованность вверенных ему войск. Еще до наступления сумерек флибустьеры, у которых не было ни одного орудия, завладели Оружейной площадью и держали под прицелом весь город. Потери их исчислялись четырьмя убитыми и восьмью тяжелоранеными. Сражались они не только храбро и решительно, но и с большим тактическим умением, особенно хорошо используя такое оружие, как гранаты (небольшие глиняные горшки, начиненные порохом). Разница с современными гранатами заключалась в том, что тогда приходилось сначала поджигать торчавший из горшка фитиль и лишь потом бросать.

Нападавшим было нечего терять, наоборот, они многое выигрывали от успеха дела. Испанцы же не стремились выказывать храбрость, поскольку у них все было предусмотрено, в том числе и поражение: полтора миллиона пиастров (потенциальный выкуп за город) было замуровано в стене губернаторской резиденции. Стоило ли в таких обстоятельствах рисковать собственной жизнью?

Флибустьеры, естественно, не знали этой подробности. Они лишь выяснили, что два парусника, замеченные на озере по дороге к городу, увезли в трюмах самые драгоценные сокровища Гранады. Гнаться за этими судами на пирогах? Об этом не могло быть и речи, если учесть коварный нрав озера, а захваченные в порту баркасы были не очень надежны. Нет, оставалась испытанная не раз классическая угроза: «Платите выкуп, иначе сожжем все!» Вот тут гражданские власти испанцев проявили куда больше умения, нежели их солдаты во время штурма города.

– У нас ничего не осталось. Все было вывезено, – твердили они.

Во времена Моргана и Олоне подобные речи дорого обошлись бы знатным горожанам: тогдашние пираты были большими специалистами по развязыванию языков. Несколько часов слышались бы душераздирающие вопли жертв, а потом золото, словно по волшебству, появилось бы из земли и из тайников в стенах. Возможно, это были бы не все сокровища города, но все равно весомая добыча.

Однако эти времена канули в прошлое. Флибустьеры даже не предприняли тотального прочесывания домов. Они больше не грабили – они вели переговоры. А произнося угрозы, не подкрепляли слова покалыванием кинжалами. Разве что подожгли несколько домов. И в конечном счете удовлетворились даже не выкупом, а компенсацией – точная цифра осталась неизвестной, но сумма явно была незначительной, поскольку она целиком была распределена между ранеными.

На обратном пути на них напали пятьсот пехотинцев и всадников под командованием предателя-каталонца, того самого, что предупредил коменданта Гранады об опасности. Флибустьеры отразили натиск и добрались до места высадки. Там их ждала оставленная флотилия. Вздымаясь и пропадая из виду на груди Великого океана, суда казались крохотными и хрупкими скорлупками.

Чтобы избежать судьбы портовых нищих и вернуться в родимое Карибское море с парой горстей монет в кармане, надо было решаться на какое-нибудь крупное дело. Заработать, не потерять лица, отпраздновать как следует возвращение на Тортугу или Ямайку, соблюсти честь – это было основной темой разговоров разбойников. Громкие споры продолжались в пирогах и шлюпках, на палубах судов.

– Надо подымать паруса и идти к Панаме. Там в гавани непременно найдется пожива. Тем паче что панамцы нас не ждут: они уверены, что мы далеко.

– В Панамском заливе сейчас появляться опасно: сплошные бури и торнадо. Нет, надо двигаться к мексиканскому побережью.

– Кого мы там найдем? Крокодилов?

Капитан Гронье был в растерянности. Так хорошо подготовленный и так успешно проведенный поход не принес ни единого пиастра! С момента прихода в Южное море какое-то заклятие висело над флибустьерами, какой-то злой рок тяготел над всеми их начинаниями. Снова произошел раскол. Флотилия разделилась: 148 французов во главе с Гронье двинулись к Мексике, а остальные французы и все англичане под началом Таунли, тоже 148 человек, взяли курс на Панаму. Судьба, словно в шутку, поделила их ровно пополам.

Итак, англо-французское войско, насчитывавшее вначале 1100 человек, распалось на несколько отрядов, самыми крупными из которых были группы капитанов Таунли и Гронье, а самая маленькая не имела и четырех десятков. Отрядики эти были плохо вооружены, не имели снаряжения, ни один из них даже отдаленно не напоминал флибустьерские когорты, некогда бороздившие Карибское море. И тем не менее эти диверсанты («коммандос», как сказали бы сейчас), рассыпавшись по всему тихоокеанскому побережью Южной Америки – от Перу до Калифорнии, на расстоянии 6000 морских миль, держали в напряжении всю гигантскую испанскую империю на Тихом океане.

Куда бы ни двигались английские и французские флибустьеры, впереди бежала их слава кровожадных и безжалостных исчадий ада. Подобно бульдозеру, она сметала все укрепления и парализовывала у испанцев волю к сопротивлению. А летевшие со всех сторон тревожные известия еще пуще нагнетали панику:

– Английские и французские пираты напали, разграбили, обложили данью и сожгли селение Вилья. Защитники, несмотря на проявленную храбрость, не смогли сдержать натиска супостатов. Когда пиратам показалось, что выкуп задерживается, они отрубили головы нескольким испанским пленникам и выставили их для всеобщего устрашения.

Был конец июня 1686 года. Отрубленные в Вилье головы все чаще мерещились в кошмарных видениях панамцам. Месяц спустя на заре еще не проснувшийся город узнал, что минувшей ночью пираты, ведомые предателями, проникли в порт и увели испанскую барку. Жители, бросившиеся для проверки слуха в порт, могли увидеть собственными глазами: да, одной барки не хватало.

– А может, она вышла в море ловить рыбу?

Предположение было встречено презрительными ухмылками. Слух о предательстве, подтвержденный таинственным исчезновением одного грека, находившегося под подозрением, накалил атмосферу до крайности. Самым опасливым уже мнилось, что убийцы крадутся в ночи по городу.

Минули две недели. Пока ничего не произошло. Наоборот, пришла радостная весть: испанские солдаты перебили из засады банду пиратов, пытавшихся добраться через перешеек до атлантического побережья, и взяли в плен четверых из них. Все оказались англичане.

Но 22 августа вернувшиеся из залива рыбаки рассказали, что видели захваченный пиратами полуобгоревший испанский фрегат. При этом свидетели происшествия не могли прийти в себя от изумления: по их словам, пираты одержали победу без единого пушечного выстрела, в то время как фрегат дал мощный бортовой залп, от которого пиратское судно должно было бы разлететься в щепки. В этом крылось какое-то необъяснимое колдовство…

Рыбаки оказались достаточно храбрыми (или любопытными), чтобы заметить подробности этого морского боя. Флибустьерский корабль очень ловким маневром зашел фрегату в корму, избежав тем самым смертельного залпа, а затем быстро приблизился к нему, и, прежде чем канониры успели зарядить пушки для второго залпа, пираты забросали «испанца» гранатами. На палубе подле орудий вспыхнул порох, фрегат загорелся, поднялась паника. Дальнейшее нетрудно предугадать.

Пока рыбаки в сотый раз рассказывали об этом в портовых тавернах, из гавани вышли, никем не предупрежденные, две испанские барки. На рейде их окликнули с судна, дрейфовавшего под испанским флагом. Не подозревая ничего дурного, барки приблизились, и тут внезапный мушкетный огонь дал им понять, что это – пираты. Удирать уже было поздно. Коварно подняв чужой флаг, флибустьеры взяли в плен оба грузовых парусника.

Результатом этих двух небольших морских сражений было то, что теперь у пиратов оказалось около полусотни пленных. Они потребовали за их освобождение заплатить выкуп и отпустить четырех товарищей, захваченных в засаде у реки Чика.

Начался обмен письмами, выдержанными в пышном, цветистом стиле того времени. Первое елейное послание отправил епископ Панамы, обращавшийся к пиратам:

«Настоятельно призываю вас не проливать кровь невинных, оказавшихся у вас в руках, ибо они воевали с вами не по доброй воле, а по приказу. Доверьтесь моему слову. Уведомляю вас, что отныне все англичане обратились в римско-католическую веру, на Ямайке открыта церковь, а четверо пленников, приняв истинную веру, пожелали остаться с нами».

Последнее утверждение, лживое на сто процентов, особенно возмутило флибустьеров. Они решили было присовокупить к своему ответу несколько отрубленных голов, но в конечном счете возобладала умеренность, и после двенадцатидневных переговоров флибустьеры на несколько часов зашли в Панамский порт, где им был вручен выкуп в десять тысяч пиастров.

Горожане, знать и простолюдины, солдаты и невольники – в общей сложности больше десяти тысяч человек – с облегчением и без всякого стыда глядели, как удаляются в море пять-шесть обшарпанных посудин. Кто были их победители? От силы полторы сотни разбойников без роду и племени и без единой пушки на борту. Город был достаточно богат, чтобы позволить себе откупиться. Всегда лучше расплатиться деньгами, чем кровью, – такова была философия обитателей испанских колоний на тихоокеанском побережье. Если же посмотреть на эти события в исторической перспективе, то окажется, что востребованный пиратами «налог» в пересчете на душу населения куда меньше, чем тот, что мы платим государству. Платим, не помышляя о бунте.

Итог приключения в Южном море для многих флибустьеров оказался позитивным, кое-кто даже сколотил солидный прибыток.

– Пора уже, – говорили они, – давно пора возвращаться в Северное море. (Так они называли бассейн Карибского моря и Мексиканского залива.)

– Нет, еще не пора! – возражали другие.

Среди тех, кто желал остаться, было много заядлых игроков, просадивших в карты и кости свою часть добычи. Естественно, им не хотелось возвращаться с пустыми руками и они жаждали нового предприятия.

– Почему бы не потрясти Гуаякиль? Там наверняка найдется что взять.

Гуаякиль (сейчас в Республике Эквадор) тогда был самым северным городом провинции Перу. Флибустьеры наверняка посетили бы его, не пропусти они глупейшим образом Золотой флот, благополучно проскользнувший в Панаму.

Однако каким-то таинственным образом, не сговариваясь, весной 1687 года почти все пираты собрались в одном месте – на траверзе мыса Святой Елены (ныне мыс Париньяс), у крайней западной точки Южно-Американского континента. Низкое небо хмурилось, шел дождь – как обычно в это время года в этой части света. Флибустьерские корабли обменялись сигналами. Подойдя ближе, матросы стали окликать друг друга:

– Куда идете?

– А вы?

Было велено бросить якорь, капитаны на шлюпках отправились в гости друг к другу, чтобы за стаканом рома прощупать намерения коллег.

– Гуаякиль? Ну разумеется! Не возражаете, если отправимся туда вместе?

– Милости просим!

Казалось, добрый ангел отогнал от флибустьеров демона раздоров.

Над сегодняшним Гуаякилем, стоящим в устье реки, висят клубы заводского дыма, гудят сирены самоходных барж, курсирующих между причалами и грузовыми судами, пришедшими за бананами и какао. В прилив морские корабли заходят в устье, ближе к портовым кранам. А в XVII веке это был странного вида город, построенный почти целиком на сваях и защищенный со стороны реки высокой стеной. Богато украшенные церкви и монастыри свидетельствовали о процветании. Да, богатство жителям города приносили добыча золота в рудниках и плантации какао. Нет нужды говорить, что и под землей, и в поле трудились невольники-индейцы.

Как и в Гранаде, Оружейная площадь призвана была стать центром сопротивления возможному нападению. Как и в Гранаде, нападение флибустьеров было образцом тактического мастерства, особенно преодоление стены. Часть нападающих прикрывала густым прицельным огнем штурмовую группу, которая с кошачьей ловкостью карабкалась на стену. Затем завязался уличный бой, в котором морские разбойники не знали себе равных. Самым сложным оказалось овладеть Оружейной площадью. Однако ровно три часа спустя шум битвы стих. Потери флибустьеров – девять человек убитыми и двенадцать тяжелоранеными – позволяют считать сражение почти бескровным. Но многочисленные тела погибших испанцев свидетельствовали, что защитники города проявили гораздо больше храбрости и самоотверженности, чем гарнизон Гранады. Лежавшие на улицах трупы стали быстро разлагаться: Гуаякиль находится на 2° южной широты, так что потребовались срочные санитарные мероприятия.

Подавив сопротивление, англичане бросились за город вылавливать жителей, уносивших ноги, а заодно и свои ценности; французы же собрались в кафедральном соборе, чтобы истово исполнить «Хвалу Господу». Вознося Небесам благодарение за удачу, они одновременно прикидывали на глаз стоимость золотых и серебряных статуй и прочей драгоценной утвари. К упаковке ценностей приступили сразу после молебна. Одной из самых красивых вещей была дверца шестидесятифунтовой дарохранительницы из золоченого серебра, украшенная фигурой орла дивной работы; вместо глаз у орла были два огромных изумруда.

Мебель в губернаторском дворце была богаче, чем в покоях многих европейских монархов, – ведь сюда, в Перу, выписывали из Старого Света все самое лучшее и самое дорогое: золото обязывало. Не в силах унести с собой всю несметную добычу, флибустьеры плакали от обиды.

Как обычно, захваченный город обложили данью, заломив фантастическую сумму выкупа; в соборе собрали семьсот заложников – знатных сеньоров и горожан, мужчин и женщин, в том числе все семейство губернатора. Как обычно, переговоры, угрозы, запугивания, уловки с обеих сторон и прочее продлились довольно долго – в общей сложности добрый месяц. Вдаваться в детали этих переговоров я не рискую, боясь наскучить читателю. Кстати, флибустьерам переговоры тоже набили оскомину, и им пришла в голову замечательная мысль отправиться в ожидании исхода дела на остров Пуна, лежащий посреди Гуаякильского залива, тем более что, поскольку испанцы задержались с уборкой трупов, на улицах Гуаякиля буквально нельзя было продохнуть.

А на Пуне царила вечная весна; продуваемый ветрами зеленый остров, напоенный живительным ароматом моря, не имел ничего общего с удушающе влажным и жарким Гуаякилем. Подобно Садам Королевы перед Панамой, Пуна была дачным местом богатых горожан. Равно де Люсан не скрывая пишет, что, несмотря на снедавшее их нетерпение, несмотря на явные проволочки с выкупом (испанцы ожидали прибытия подкреплений из Кито), он и его товарищи провели на острове незабываемые дни.

Пиры на дивных виллах шли под музыку: пираты прихватили вместе с заложниками мастеров игры на лютне, теорбе, гитаре и арфе; естественно, пираты не отказывали себе и в прочих удовольствиях.

Выкуп и добыча, взятые в Гуаякиле, оказались в буквальном смысле неподъемными. Пираты с трудом погрузились на суда. Испанцы попытались было отбить добро в морском сражении при выходе из бухты. Но у них не хватило духу пойти на абордаж, а в искусстве маневрирования флибустьеры были сильнее.

Делили добычу на пустынном берегу в пятидесяти милях к северу от мыса Святой Елены. Сцена выглядела какой-то фантасмагорией: прямо на песке были расстелены куски парусины, а на них выложены, возможно, самые прекрасные на свете драгоценности. Камни продавали с аукциона, поскольку экспертов-оценщиков под рукой не было. Желающие могли купить их, заплатив золотыми монетами из своей части добычи. Кстати, камни ценились довольно высоко по одной-единственной причине: они были куда легче мешочков с монетами, поэтому нести их было не столь обременительно. Правда, владельцы этих сокровищ, став «ходячим сейфом», не без опаски ловили на себе взоры менее удачливых коллег. Зная их нравы, нельзя было с уверенностью утверждать, что они не задумываются, в какое место лучше будет всадить кинжал. Почему-то с носителями драгоценностей несчастные случаи происходили куда чаще…

2 января 1688 года двести восемьдесят французских и английских флибустьеров, измученные, в лохмотьях, с мешками и узлами на плечах, двинулись из бухты Мапала (сегодня – Амапала, на тихоокеанском берегу Гондураса) вглубь материка.

После взятия Гуаякиля пиратское воинство вновь распалось. Англичане отправились килевать свои суда на Галапагосские острова, рассчитывая возвратиться в Карибское море через Магелланов пролив. «Что касается нас, – пишет Равно де Люсан, – то наши посудины были столь мелки и ничтожны, что на них нельзя было помыслить спуститься ниже перуанского берега. На борту негде было хранить даже запас потребной нам питьевой воды».

Итак, французы на своих ничтожных посудинах двинулись на север. От Гуаякиля до Панамы, надо считать, добрых 1200 морских миль.

Высаживаться на берег под Панамой было немыслимо. Хотя перешеек в этом месте у́же всего и, в принципе, перебираться на карибскую сторону следовало именно здесь, но этот район усиленно охранялся испанцами, которые, кроме того, подкупили индейцев, обещая им в изобилии водку, если те перестанут помогать флибустьерам; за каждую пиратскую голову была объявлена награда… Нет, надо было двигаться дальше на север!

Доро́гой произошла душераздирающая встреча: они увидели большую пирогу, в которой сидели почти умирающие от голода и жажды сорок французов; в их пироге была сильная течь. Эти человеческие призраки твердили, что разыскивают пятьдесят пять своих товарищей, унесенных бурей. Сорок измученных разбойников выгрузились с группой Люсана на пляже бухты Мапала.

Оформители нынешних туристских проспектов, разрисовывая карту Центральной Америки, использовали для характеристики этой бухты фигуру пеликана. Если вам доведется побывать в тех местах, вы убедитесь, что символ правдив. Над серыми волнами неустанно накатывающего на берег Тихого океана висит крикливое облако птиц. А по пустынному берегу вышагивают пеликаны.

Такую же картину увидели и флибустьеры. Изнемогая от усталости и голода, они выбрались на берег и, сжимая ружья, стали лихорадочно оглядываться. Никакой дичи. Пришлось настрелять морских птиц, чье мясо воняло рыбой. Сорок спасшихся в пироге не переставали твердить о своих пятидесяти пяти пропавших товарищах. Призраки сгинувших пиратов являлись к ним по ночам, заставляя вскрикивать во сне:

– Надо искать! Они могут быть где-то рядом.

Робинзоны спустили на воду баркас, поставили парус и прошли еще 400 миль дальше на север, до рези в глазах всматриваясь в берег, выискивая малейший след. Пусто. Чтобы не умереть с голоду, пришлось пристать к берегу.

Кое-кто из пиратов утверждал, что знает эти места:

– В пятнадцати лье отсюда лежит город под названием Теуантепек. Там можно будет разжиться провизией. Кроме того, возьмем пленных и потребуем за них выкуп.

Взятие Теуантепека не напоминало штурм Гуаякиля. Никакого героизма с обеих сторон. Селение окружала с трех сторон река. Флибустьеры перешли ее вброд – в некоторых местах вода доходила до шеи. Натиску никто не сопротивлялся, хотя пираты были настолько голодны, что ради сытного обеда схлестнулись бы с целой армией. Набив желудок, они вынуждены были сразу ретироваться: стоял сезон дождей, вода в реке прибывала, и разлив того и гляди грозил надолго закупорить их в Теуантепеке. По дороге к морю посетили еще селение Чолутека, где практически нечего было взять, кроме кучки пленных. Затем добрались до берега, подняли парус и вновь вернулись на безлюдный пляж Мапала. Их встретило оглушительное птичье разноголосье.

Почему снова Мапала? Потому что из бухты несчастий вела дорога к Карибскому морю. Об этом пираты узнали от пленных в Чолутеке. От Мапалы можно было, перевалив через горную гряду, добраться до города Сеговия, а оттуда по реке, носившей то же имя, спуститься прямо в Карибское море: Сеговия впадала недалеко от мыса Грасьяс-а-Дьос.

– На нас могут напасть – путь неблизкий…

– Могут. Однако испанцев в этих местах немного. И потом, они не знают, что мы двинемся этим маршрутом.

Надо было решаться. Пятьдесят пять товарищей, похоже по всему, сгинули безвозвратно: поиски ни к чему не привели. Чтобы отмести колебания, пираты сожгли свои корабли, а пирогам продырявили днища. В путь!

Поклажу несли на себе. В холщовых мешках звякали не только монеты, но и позолоченные канделябры, золотые и серебряные статуэтки, распятия, чаши и дароносицы – все, что было награблено в соборах Гуаякиля после благочестивого пения «Слава Тебе, Господи».

«Что касается меня, – пишет Люсан, – то мой груз не был увесист, хотя нисколько не проигрывал в ценности с остальными, ибо я обратил тридцать тысяч пиастров в жемчуг и драгоценные каменья». Нести подобный груз было легче, хотя и много опаснее. «Поэтому я решил отделаться от имущества, раздав его на глазах у всех нескольким людям и уговорившись, что они мне вернут его по прибытии за вычетом платы, о которой я с ними условился. Этим я спас себе жизнь, заплатив за предосторожность дорогую цену». Отметим походя, что в этой среде твердо соблюдался разбойничий кодекс чести.

Маршрут от Мапалы до Сеговии вел не по дороге – это была тропа, по которой двигались через горную гряду обычно на мулах или лошадях. У пиратов не было ни тех ни других. По обе стороны частоколом вставала непроходимая чащоба. Иными словами, идеальное место для устройства засад и ловушек.

К концу первого дня флибустьеры вышли на прогалину и увидели возделанную плантацию. Господский дом был пуст. В большой зале на видном месте лежала записка: «Польщены, что вы посетили наши края. Сожалеем лишь, что при вас не так много добычи». Сквозь иронический стиль явственно сквозила угроза. Флибустьеры теперь не сомневались, что на них совершат нападение. Хорошо еще, что в имении нашлось несколько лошадей; на них навьючили мешки.

Действительно, вскоре они наткнулись на первые засады – сваленные поперек тропы стволы. Из-за барьера горстка испанцев стреляла из мушкетов. Стрелки не были ни очень умелыми, ни слишком храбрыми. Препятствие ненадолго задержало продвижение колонны.

Когда флибустьеры вышли в саванну, испанцы подожгли высохшую траву и плантации кукурузы. Черный дым не давал дышать. Лошади в страхе пятились назад. С трудом удалось прорваться через выжженное пространство. Дальше вновь тянулся лес, где пиратов поджидала неведомая опасность.

Вначале были просто звуки. Флибустьеры были не новички, они знали, что скрытное продвижение по территории противника – первый и главный залог успеха. Но тут справа и слева явственно слышались посторонние шумы: треск сухих ветвей, голоса, ржание. Посланные дозоры успевали заметить сквозь деревья всадников, уносившихся прочь. Да, испанцы двигались параллельно колонне и при первой же опасности убегали, чтобы вернуться. Ночью вокруг бивака раздавались те же звуки. Часовые до рези в глазах вглядывались во тьму. Ничего.

Наутро та же картина. Тропа, стиснутая каменистыми склонами, становилась все у́же. Отряжать на фланги дозоры становилось почти невозможным делом. Приходилось все время держаться настороже, а это изматывало нервы.

В голове колонны шли самые отчаянные головорезы. На третий день они донесли, что тревожащих звуков больше не слышно. Разбойники вздохнули с облегчением. Но ненадолго. Слева и справа вдруг затрубили трубы. Что это – сигнал к атаке? Звуки неслись, казалось, издали, но повторялись через равные промежутки времени. Невидимые трубачи не отставали от колонны.

Те, кто остался в живых после похода в Южное море, надолго запомнили эти пронзительные звуки труб. Вокруг что-то затевалось, но что именно? Труба звенела то спереди, то сбоку, то сзади. Флибустьеры каждый раз брали оружие на изготовку. Останавливались. Ничего… А четверть часа спустя – призывный звон трубы уже в другой стороне.

Они покинули побережье пять дней назад и двигались в полнейшем неведении относительно намерений противника. Наконец на шестой день удалось поймать одного испанца – без трубы, который замешкался в лесу. Допрошенный с пристрастием, он сказал, что колонну флибустьеров сопровождает отряд испанских солдат в количестве трехсот человек. Когда последует атака и где – он не знал. Его покарали за неведение пулей в голову.

Горная гряда тем временем поднималась все выше и выше. Днем нещадно пекло солнце, ночью люди дрожали от холода. По утрам густой туман на два часа заволакивал все вокруг. Флибустьеров по-прежнему вели пленники, захваченные в Чолутеке. Наконец 8 января они сказали, что вот-вот должна показаться Сеговия.

Этого города в нынешнем Гондурасе не существует. Муравьи и другие тропические насекомые давно разделались с остатками деревянных строений. А тогда эти дома предстали перед флибустьерами во всей красе. Город лежал в долине, окруженной пологими склонами, заросшими хвойным лесом. Разбойники двигались вниз с превеликой осторожностью; нервы были напряжены до крайности психологической «атакой» – трубными звуками и шумами. Кроме того, это место на дне долины прекрасно подходило для засады. Кто-то даже подал мысль обойти Сеговию, но слишком уж велик был голод. Груженные золотом и драгоценностями люди были голоднее последнего нищего.

Никакого сопротивления. Ни одной живой души в городе. Ни куска хлеба в брошенных домах, пустых складах, на вымерших улицах. Ничего. Все съестное было сожжено, испорчено, испоганено; скот, свиней и кур увели и увезли с собой. Из живности остались лишь собаки, понуро бродившие вокруг с поджатыми хвостами.

– Когда же наконец выйдем к реке?

– Еще два дня хорошего хода. Нам предстоит одолеть горный хребет.

Через полдня после того, как покинули Сеговию, вновь зазвенели трубы – сзади, спереди, сбоку. Наутро положение ухудшилось: трубы звучали все призывнее и громче. Перед заходом солнца, разбивая лагерь для ночевки, флибустьеры заметили на противоположном склоне узкой долины лошадей, которых они приняли поначалу издали за пасшихся коров. В этих диких горах не могло быть иных лошадей, кроме кавалерийских. Теперь преследователи уже не скрывались, испанцы безусловно собирались атаковать. Впереди дорога втягивалась в узкую щель между отвесными горами – настоящую мышеловку. Что делать?

Равно де Люсан приписывает себе авторство смелого и хитроумного плана, рассчитанного на то, чтобы опередить испанцев. Возможно, первоначальная идея принадлежала и не ему, но ясно, что он принимал в выработке плана самое деятельное участие. Суть его заключалась в следующем: построить укрепление, где оставить под охраной восьмидесяти защитников лошадей и всю поклажу, а остальным неожиданно обрушиться на испанцев с тыла. Правда, вначале надо было определить, где находится враг. Разведчики, поднявшись выше в горы, разглядели диспозицию испанцев. «Мы помолились вполголоса, дабы враг не услышал нас, поскольку его отделяла лишь узкая долина. Нас было двести человек, и мы выступили в час ночи при свете луны». Предстояло вскарабкаться по крутому склону, чтобы обойти испанцев.

Пробираясь по гребню, флибустьеры слышали, как испанцы молились, испрашивая у Бога победу. Подобные сцены можно было слышать во все века, но сейчас близость противников придавала ей особую пикантность. Испанцы, чувствуя себя в безопасности, молились громко, во весь голос, и даже распевали псалмы, стреляя из мушкета в воздух после каждого «аминь». Пираты были рады, что благочестивые испанцы производили столько шума: тот заглушал их продвижение. Они медленно ползли на животе, обдирая одежду о камни. Рассвет застал их в опасной зоне, но, к счастью, густой туман окутывал вершины гор.

Они ударили, как только туман рассеялся. Пороха было мало, так что стрелять надо было наверняка. Бедные испанцы! Стоило столько дней преследовать разбойников, выматывая их физически и морально, с тем чтобы самим попасть в засаду! Увы, испанская пехота, храбро сражавшаяся в Европе, похоже, теряла (вместе с кавалерией) свои боевые качества при переезде через океан… Короче, не прошло и получаса, как солдаты дрогнули и бросились врассыпную, спасаясь от метких выстрелов.

Через шестнадцать дней после сожжения судов на берегу бухты Мапала пираты благополучно добрались до реки Сеговия, нынче называемой Коко, – она служит границей между Никарагуа и Гондурасом. Кажется, они, как и обещали, освободили пленных. Верховья Сеговии оказались столь бурными и порожистыми, что пираты предпочли спускаться на «летучках» – плотах из нескольких сбитых стволов легкого дерева типа бальсы.

Недалеко от устья река успокаивалась. Бросив неудобные «летучки», флибустьеры сделали остановку, чтобы построить настоящие лодки. Они работали, снедаемые нетерпением и тревогой. Ясно было, что теперь они доберутся до своего моря. Но ведь от мыса Грасьяс-а-Дьос до Санто-Доминго семьсот морских миль. Не шутка! Найдут ли они корабль и когда? Удача не оставила их у моря.

Невдалеке появилось английское купеческое суденышко. На нем могли разместиться от силы четыре десятка человек. Первыми его заметили французы, и они же бросились как безумные на палубу. Остальные должны были ждать другой оказии. Английский капитан вначале заявил, что его пункт назначения – Порт-Ройял на Ямайке, однако, когда ему показали мешок с золотыми монетами, он был готов плыть куда угодно, хоть к черту на рога. Он сделал несколько рейсов и перевез в конечном счете всех.

8 апреля 1688 года Равно де Люсан и его товарищи по путешествию со слезами на глазах выгрузились на Санто-Доминго в бухте Пти-Гоав. В ознаменование благополучного возвращения они зажгли в храме несколько свечей. Но куда больше свечей сгорело во время пира, который они закатили по тому же поводу. А несколько месяцев спустя, уже вернувшись во Францию и осчастливив огромным вкладом своего банкира, Равно де Люсан вывел гусиным пером название книги – длинное и обстоятельное, целиком во вкусе того времени: «Дневник путешествия, совершенного в Южное море с флибустьерами Америки в 1684-го и последующие годы». В ней он описал все перипетии пережитого.

Сокровища Картахены

Жизнь гребца-галерника XVIII века можно без преувеличений назвать адовой: каторжный труд плюс грязь, голод, беспрерывные побои. Галеры, изысканные с виду, вблизи воняли так, что благородным офицерам приходилось носить в набалдашниках тросточек мускус и то и дело подносить их к ноздрям, чтобы заглушить исходивший от невольников запах. Дворяне на морской службе любили выказывать презрение к прочим смертным, в результате чего в языке появилось выражение «за версту разит кичливостью». Метко подмечено, не правда ли?

Экипажи Королевского флота содержались едва ли в лучших условиях, чем прикованные к веслам галерники, однако морские офицеры любили насмехаться и язвить по поводу неотесанности и грубых манер капитанов корсарских судов. Вряд ли стоит повторять, что в глазах высокородных господ флибустьеры, несмотря на все подвиги и успехи, оставались чернью, плебейскими выскочками. Поносить морских добытчиков сделалось особенно популярным при французском дворе, когда Людовик XIV из чисто политических соображений решил в 1681 году пресечь их деятельность. Королю достаточно было нахмуриться, а уж дальше придворные старались перещеголять друг друга в угодливом рвении.

Особо язвительными замечаниями по адресу флибустьеров отличался один аристократ по имени Жан-Бернар Луи Дежан, барон де Пуанти. Он носил звание капитана первого ранга французского Королевского флота, часто появлялся в Версале, где имел влиятельнейшие знакомства и связи. Де Пуанти не упускал случая упомянуть о своей блистательной карьере под началом адмиралов Дюкена и Турвиля. Разодетый, как сказочный принц, он приезжал ко двору не с пустыми руками и каждый раз бывал обласкан монаршим вниманием.

Хотя слухи облетали двор мгновенно, мало кому было известно, что в конце 1694 года де Пуанти после предварительной беседы с морским министром Поншартреном предложил королю лично снарядить экспедицию против испанцев в Вест-Индии. Поншартрен благожелательно относился к каперству. Адмиралы Жан Барт, Дюге-Труэн и Форбен занимались в мирное время морскими набегами, а война Аугсбургской лиги, прервав Ратисбоннское перемирие между Францией и Испанией, снова легализовала охоту за талионами.

В начале этой книги объяснялось, что каперство заключалось в нанесении ущерба морской торговле враждебной державы и что эта деятельность отнюдь не разоряла капитанов корсарских судов, равно как владельцев судов и лиц, их снаряжавших.

В июле 1696 года Людовик XIV объявил де Пуанти особые условия, при которых он был согласен принять участие в походе. Присутствие короля за спиной барона проливает свет на все последующие события. Кроме того, этот исторический эпизод дает нам представление о нравах того времени.

Итак, французское правительство намеревалось передать де Пуанти суда в хорошем состоянии, «со всем снаряжением, снастями, такелажем, якорями, пушками и огневыми припасами, достаточными для девятимесячного плавания», а также выделить морских офицеров и матросов для экипажей означенных судов, причем барон обязан был выплачивать им жалованье и обеспечивать пищевым довольствием из своего кармана. Что касается солдат десантных войск, то король сохранял за ними казенное жалованье, а кормить их должен был де Пуанти. Барона это вполне устраивало.

Добыча распределялась следующим образом. Пятая часть отчислялась королю. Офицерам и экипажам судов совокупно причиталась десятина от чистой прибыли после вычета всех расходов (эти расходы входили в десятину, полагавшуюся главе экспедиции) – при условии, что доход не превысит миллиона ливров. Сверх этого миллиона, им полагалась лишь тридцатая часть. Ну а все остальное после возмещения накладных трат предназначалось, как во всех операциях подобного рода, вкладчикам «товарищества», снарядившего поход. Таким образом, «король-солнце» Людовик XIV предоставлял барону собрать начальный капитал, львиную долю прибыли от которого он намеревался забрать себе.

Для этой цели барон связался с генеральным казначеем Ванолем, человеком оборотистым и обладавшим обширными связями. «Едва мы оповестили о будущем предприятии, – писал де Пуанти, – как у Ваноля не стало отбою от охотников вложить в него деньги, и весьма скоро нам пришлось начать отказывать желающим, ибо мы положили себе набрать некую сумму, которую не желали превышать».

Два месяца спустя, однако, Ваноль известил барона, что вкладчики забеспокоились начавшимися разговорами о замирении с испанцами (мирная конференция была назначена на май 1697 года). Соответственно, надо было торопиться, ведь заинтересованным лицам было обещано ощутимое приумножение капитала. Кстати, акционеры хотели бы знать, как именно будут употреблены их деньги и чем конкретно намерена заниматься экспедиция.

– Добывать галионы, – коротко ответил Пуанти. – Мы обратим на пользу королю то, что флибустьеры обращали лишь к своей выгоде.

Последняя часть фразы была заведомой клеветой: флибустьеры (по крайней мере те, что прикрывались жалованной грамотой) всегда отчисляли королю положенную долю. Пуанти добавил, что уже сейчас, не дожидаясь готовности всей флотилии, он отрядил кавалера де Сен-Вандрия на фрегате «Марен» («Моряк») разведать ситуацию в Карибском море. Кавалер де Сен-Вандрий должен был передать губернатору Санто-Доминго Дюкасу королевский приказ – обеспечить подмогу прибывавшей из Франции экспедиции. Подмога должна была состоять из запасов провизии и кораблей с экипажами. Антильские экипажи могли, разумеется, состоять лишь из флибустьеров.

Таким образом, король, полтора десятилетия подряд преследовавший своенравную и недисциплинированную флибустьерскую вольницу, теперь повелел возобновить разбойный промысел в Вест-Индии – при условии, что во главе похода будет стоять человек, получивший его, государево, благоволение. Пуанти ощущал себя на коне (хотя стоял на капитанском мостике); знавшие его крутой нрав не сомневались, что он расправится с каждым, кто вздумает перечить ему.

Жан Дюкас, назначенный в 1691 году губернатором Санто-Доминго вместо Тарена де Кюсси (погибшего в предыдущем году в сражении с испанцами), писал к концу срока своего правления:

«Остров Тортуга являет собой недоступный утес, где торговли происходит едва на семь тысяч экю в год. Этот остров был первым французским владением, а засим сорок лет служил прибежищем флибустьерам. Сейчас же он ни на что не пригоден».

Если бы Дюкас строго выполнял все приказы и инструкции Версаля, Санто-Доминго ожидала бы та же участь. Частично картина напоминала Тортугу. Поселенцы, опутанные по рукам и ногам бредовыми ограничениями Вест-Индской компании, покидали остров, а флибустьерам приходилось всерьез опасаться за свою голову. Новый губернатор быстро оценил ситуацию. Дюкас не был ретивым чиновником, для которого важен лишь артикул устава, а там хоть трава не расти. Сам потомственный моряк, он питал слабость к флибустьерам и старался как мог покровительствовать им, одновременно пытаясь смягчить дикие проявления их необузданного нрава. В результате ему удалось, хотя и не полностью, остановить бегство морских добытчиков из французских антильских владений.

В начале января 1697 года он встретил прибывшего Сен-Вандрия; с первых же его слов Дюкас понял, что власти весьма рассчитывают на помощь и содействие оставшихся на Санто-Доминго флибустьеров.

– Приложу все старания! – обрадовался губернатор.

Выходило, что его политика получила косвенное одобрение самого государя.

4 марта ему доложили, что флотилия барона де Пуанти из пятнадцати кораблей прибыла накануне в бухту Кап-Франсе. Кавалер де Галифе, комендант тех мест, получил приказ достойно встретить сиятельного главу экспедиции. 6 марта барон посетил резиденцию Дюкаса на Санто-Доминго. Вот содержание состоявшейся между ними беседы.

Пуанти. Я вне себя от негодования! Меня обнадежили сообщением, что ваш остров даст мне по крайней мере две с половиной тысячи человек, а их оказалось всего восемьсот, среди коих я вижу черных рабов. Весьма странный оборот! Возможно, мне лучше не мешкая вернуться во Францию и доложить обо всем королю.

Дюкас. Я полагал, месье де Галифе сообщил вам, что, помимо этих восьмисот человек, рекрутированных среди обывателей колонии, для вашей экспедиции собрано моими стараниями шестьсот флибустьеров, находившихся в порту Пти-Гоав. Ежели вы отбудете сейчас, мне, безусловно, будет невозможно собрать их вторично. Я смог убедить их участвовать в вашей экспедиции, лишь обещав, что добыча будет разделена согласно их правилам, то есть подушно, вне зависимости от того, на каком судне они шли. Дело в том, что некоторые из них служили прежде на королевских судах, где получали весьма малое жалованье, и с тех пор остерегаются этой карьеры. Вы вольны думать об этих людях что угодно, но, коль скоро вы намерены употребить их в деле, вам следует знать, что они собой представляют, и соответственно обращаться с ними.

Де Пуанти позарез нужны флибустьеры, собственных сил у него явно недоставало. Поэтому он сразу же дает задний ход (в дальнейшем ему придется производить сей маневр неоднократно):

– Прекрасно. Передайте флибустьерам, что они не останутся на меня в обиде, ибо я намерен включить их в свою флотилию для многих походов. Даю слово, что добыча будет поделена согласно их обычаю, то есть подушно, наравне с экипажами королевских судов.

И Пуанти повторил: «Подушно, наравне с экипажами королевских судов». Назавтра его эскадра соединилась в бухте Пти-Гоав с флибустьерами.

Столпившись на палубах своих судов и на причалах, джентльмены удачи разглядывали прибывавшие корабли. Лица их не выражали особого восторга, а их замечания по поводу маневра и отдачи якорей были весьма колкими: уж в чем в чем, а в тонкостях морского ремесла эта братия знала толк. Первые контакты с сошедшими на берег солдатами и матросами получились довольно натянутыми. Но когда на причал сошли офицеры и, презрительно раздвигая тросточкой толпу оборванцев – как это делали позже британские офицеры в Индии, – двинулись к поселку, среди флибустьеров не только поднялся ропот, но и раздались угрожающие выкрики. Дюкас предупредил Пуанти, что дело может принять дурной оборот. Версальский придворный лев в ответ расхохотался:

– Неужто у этих бандитов хватит наглости напасть на офицеров короля?

– Нет, но они могут этой же ночью, не предупредив, сняться с якоря, и потом мы их не сыщем.

В отчете об этой экспедиции Пуанти позже писал, что он принудил флибустьеров подчиниться, пригрозив в противном случае сжечь их корабли. Абсурдное утверждение, поскольку ответом на подобную угрозу был бы немедленный бунт. На самом деле барон, подавив в интересах дела свое чванство, «отправился в народ», пожимая руки встречным и произнося демагогические речи в тавернах. Каждый раз он во всеуслышание повторял оговоренные с Дюкасом условия дележа добычи: «Подушно, на равных с экипажами королевских судов». Надо заметить, немалое число флибустьеров, несмотря на все свое предубеждение, было польщено таким приобщением. Никто из них, и Дюкас в том числе, не ведал, что по соглашению между королем и Пуанти доля причитающейся экипажам добычи была установлена в одну десятую с первого миллиона и одну тридцатую со всех сумм сверх того. Это было в пятнадцать раз меньше того, что причиталось бы по флибустьерскому обычаю.

Руководство экспедицией было распределено следующим образом. Пуанти – главнокомандующий, и под его непосредственным началом находится вся прибывшая из Франции флотилия. Дюкас, возведенный в звание капитана первого ранга, подчинялся только де Пуанти и командовал всей подмогой, набранной в подведомственной ему колонии. Подмога, в свою очередь, делилась на три группы: флибустьеры под началом майора Пажа, обыватели и солдаты Санто-Доминго под началом кавалера де Галифе, негры-невольники под командованием капитана островного гарнизона кавалера дю Пати.

Флотилия вышла из Пти-Гоава 19 марта 1697 года. Общий тоннаж и вооружение семи флибустьерских кораблей нам неизвестны, поскольку, разумеется, эти суда не были вписаны ни в один официальный регистр. Кроме них, у Дюкаса были под началом корабли «Поншартрен», на котором он плыл, и «Франсез», одолженный одним судовладельцем из французского порта Сен-Мало, оказавшимся в тот момент на Санто-Доминго.

Зато список прибывшей из Франции королевской эскадры известен во всех подробностях. В общей сложности флотилия насчитывала до 3000 матросов, десантный корпус в 1730 солдат и 53 гардемарина.

Направление – Картахена. Пуанти сообщил Дюкасу цель экспедиции лишь накануне отплытия. В принципе, как командующий эскадрой, он имел на это право, но Дюкас сильно расстроился из-за того, что целью оказалась именно Картахена. Дело в том, что Сен-Вандрий дал ему понять – и, скорее всего, сам так считал, – что флотилия начнет охоту за талионами. Как раз в это время испанский Золотой флот, покинув Пуэрто-Бельо, где загрузился слитками, частично отправился на Кубу, а частично в Картахену. С такими силами, как у Пуанти, ничего не стоило устроить заслон перед обоими пунктами назначения и перехватить драгоценный груз. Теперь же вместо этой легкой задачи предстояло штурмовать грозную твердыню, какой слыла Картахена.

– Повторяю, идем к Картахене, – отчеканил барон де Пуанти.

Эскадра стала на якорь в день Пасхи, 7 апреля, возле Самбе, в десяти морских лье по ветру от крепости. Жители поселка Самбе, обезумев от страха, кинулись, бросив свои дома и имущество, спасаться под защиту грозных стен Картахены.

Если вы посмотрите на карту, то увидите, что Картахена расположена на тонком перешейке и выходит одновременно на море и на широкую полузакрытую бухту, глубоко вдающуюся в берег. Сразу скажем, что со стороны моря крепость была неуязвима, поскольку подход к берегу был закрыт рифами и скальными выступами. Добраться до стен можно было лишь со стороны бухты, но вход в нее защищали три форта: в горловине – Бокачико, а в самой бухте – Санта-Крус и Сан-Ласар (непосредственно перед городом). Таким образом, штурмовать Картахену было немыслимо, не подавив вначале эти три цитадели.

У Пуанти возникла другая мысль:

– Не имеет смысла сразу заходить в бухту. При виде такой огромной флотилии испанцы начнут спешно отправлять свои сокровища – золото и изумруды – вглубь континента, в удаленные от моря городки. Поэтому флибустьерам надлежит высадиться обочь Картахены прежде, чем в крепости заметят наши корабли. Пройдя через лес, они должны будут захватить монастырь Пречистой Девы, что на холме у скрещения дорог, ведущих из Картахены вглубь материка. Таким образом, мы будем держать беглецов под огнем.

Барон, будучи прекрасным администратором, никогда не упускал из виду ни интересы своих акционеров, ни свои собственные.

– С наступлением темноты флибустьеры спустятся в шлюпки, а высадку начнем в полночь. Мы с месье Дюкасом лично выберем место выгрузки.

Несколько часов спустя после отдачи этого приказа гребцы его разведывательного баркаса, с трудом держась носом к волне, изо всех сил работая веслами, уходили прочь от берега. Огромные валы с грохотом разбивались о прибрежные камни. О высадке не могло быть и речи. Пуанти удрученно отдал приказ вернуться к наиболее логичному стратегическому плану: войти в бухту и захватить сторожевые форты.

Отчет об операции, широко разрекламированный его стараниями, живописует взятие Картахены как серию шумных баталий, смелых вылазок, громоподобных канонад и так далее. По счастью, он был не единственным, оставившим свидетельство об этом походе.

Не дойдя до горловины бухты, Пуанти высадил десант позади форта Бокачико. К удивлению французов, противник даже не пытался помешать им. Ни одного испанского солдата не оказалось и в лесу, отделявшем морское побережье от форта. На ночь там разбили лагерь. Пуанти выслал разведку, чтобы измерить ширину наполненного водой рва, опоясывавшего форт. Разведка возвратилась с известием, в которое трудно было поверить:

– Во рву нет воды. Перейти его – плевое дело. А в самом форте не видно никаких признаков жизни.

Наутро нападавшие убедились, что это не так, когда форт начал – правда, весьма вяло – отвечать на орудийные залпы кораблей флотилии. Продвигаясь по берегу к Бокачико, французы перехватили пирогу, в которой находился монах-иезуит. Оказалось, он плыл из Картахены.

– Вы отправитесь к коменданту Бокачико, – сказал де Пуанти, – и скажете ему, что я предлагаю сдать форт. Всякое сопротивление бессмысленно. Вы сами убедитесь, что это безумие.

И барон провел перед Божьим служителем свои войска, причем так, чтобы каждый ряд продефилировал дважды, обойдя вокруг рощицы.

– Да, – ответил иезуит, на которого демонстрация произвела сильное впечатление, – я передам ваши слова.

Комендант форта ответил, что оружия он не сложит. Барон отдал приказ штурмовать.

Нападавшие потеряли около двух десятков убитыми и ранеными, причем было трудно установить, результат ли это стрельбы испанских мушкетеров или бомбардировки французских канониров: корабли по-прежнему били бортовыми залпами по стенам фортеции, куда лезли свои. Во время штурма был ранен Дюкас: осколок каменного ядра – испанского или французского – ударил его в бедро, и ему пришлось покинуть поле брани.

Через два часа испанские солдаты стали бросать вниз свои мушкеты, и комендант сообщил, что он сдается.

Капитан Санчес Хименес, лысый, с седой бородой, согбенный семьюдесятью годами жизни и службой во влажном климате, командовал фортом Бокачико двадцать пять лет. Пуанти отпустил его и четырех офицеров на волю. Старый служака выехал из крепости во главе целой процессии. Нет, его сопровождали не солдаты – они оставались в плену, – а слуги и невольники, гнавшие небольшой караван мулов с личным имуществом капитана. Хименес сказал, что намерен ждать развития событий на другой стороне бухты, «в расположении своих владений».

Конец первого эпизода. Далее предстояло захватить форт Санта-Крус. Флотилия осторожно втянулась в неглубокую, изобиловавшую песчаными мелями бухту-лагуну. На этот маневр ушло двое суток, в течение которых французские солдаты и флибустьеры отдыхали. Впрочем, не совсем: за это время среди вольных добытчиков едва не вспыхнул бунт. Дело в том, что в отсутствие Дюкаса (он лежал в своей каюте) барон де Пуанти ущемлял их достоинство. В частности, командующий запретил впускать флибустьеров в захваченный форт, словно опасаясь, что недосчитается затем трофеев. Пуанти счел за благо сгладить конфликт с помощью незатейливой комедии: приговорив к смерти «зачинщика» бунта, он тут же с отеческой улыбкой помиловал его. Напряжение спало, но обе стороны продолжали держаться настороже.

Итак, войско двинулось к форту Санта-Крус. Разведка вернулась с сообщением, повторявшим первое: как и Бокачико, форт выглядел вымершим. На сей раз, к изумлению французов, это соответствовало действительности: испанцы эвакуировали Санта-Крус.

Одновременно флибустьеры, действуя по плану Пуанти, вышли через лес к монастырю Пречистой Девы. Обитель на холме тоже оказалась пустой. Теперь перед Картахеной оставалось последнее укрепление – форт Сан-Ласар. Вперед!

Дозорные головного отряда услыхали звон колоколов. Они звонили неторопливо, словно вызванивая к вечерне. Но это не был вечерний звон – не только потому, что было раннее утро. По мере приближения к городу колокола стали бить чаще. Звонари явно предупреждали Картахену о подходе вражеского войска: когда солдаты выбрались на равнину перед цитаделью, внутри уже неистовствовал настоящий набат. В его грохоте потонуло несколько орудийных выстрелов – их можно было угадать лишь по черному пороховому дыму, взметнувшемуся над стенами. Затем вдруг наступила тишина.

Когда головной отряд осторожно приблизился к форту, там не оказалось ни одного защитника. «Ворота были открыты, – писал Дюкас, – а на земле мы нашли одного раненого солдата и убитого коменданта форта. Он погиб, исполняя свой долг, пытаясь, как мы предположили, удержать гарнизон от бегства. Храбрый воин и человек чести, он не пожелал оставить свой пост». Не думаю, чтобы Дюкас, сам храбрый воин и человек высокого долга, написал это ради красного словца. Трагическая фраза побуждает нас пристальнее вглядеться в происходящее и попытаться представить Картахену более реальной, нежели она выглядит на старинных гравюрах.

Десятый градус северной широты, влажная жара, которую почти не разгоняет ветер с моря: город лежит в окружении холмов; шесть месяцев длится сезон дождей, когда все покрывается плесенью.

В самой Картахене, где галионы Золотого флота делали остановку, перед тем как двинуться через океан в Испанию, богатые идальго жили хорошо (по меркам эпохи): каменные дома с высокими потолками хранили прохладу, тенистые сады защищали от солнца; ласковые супруги оберегали семейный очаг, снисходительное духовенство, падкое на деньги и прочие мирские удовольствия, прощало малые и большие грехи. Но вокруг, в мрачных стенах фортов, зеленых от плесени, жизнь тянулась монотонно и беспросветно. Никаких происшествий. Лишь ящерицы ползали по амбразурам.

Трудно представить себе, какова должна была быть степень любви к родине, чтобы заставить рядовых солдат, затерянных на краю света, подставлять свою голову под пули. Ради кого? Ради чего? Вот явились враги – огромная флотилия, целая армия. Неужели же они должны умирать, в то время как старый Санчес Хименес преспокойно удалился в свое имение, а гарнизон Санта-Круса без выстрела покинул форт? Ударим в колокола, чтобы предупредить Картахену, а дальше – ноги в руки, чем мы хуже других! И если комендант пытается остановить бегущих, то пусть пеняет на себя…

Картахена состоит из двух частей, каждая из которых обнесена крепостной стеной: нижнего города, носящего индейское имя Ихимани, и верхнего города, собственно Картахены. Форт Сан-Ласар был выстроен прямо напротив нижнего города, так что, когда он пал, настала очередь Ихимани.

Странное впечатление «невсамделишности» исходит от старинных картин и гравюр, изображающих сцены осады или подготовки к штурму. Вот солдаты тащат фашины, строят туры или деревянные лестницы с площадками наверху; другие вдесятером втаскивают на толстых канатах орудия на бруствер. А осажденные спокойно наблюдают со стен за происходящим, будто оно не имеет к ним никакого отношения. Поразительная безмятежность!

Между тем примерно так происходила среди тропических декораций подготовка к штурму Картахены. Операция растянулась на восемь дней, с 22 по 30 апреля 1697 года. Погода стояла еще хорошая, то есть жаркая, только во второй половине дня небо разражалось ливнем – предвестником затяжного сезона дождей. Войска разбили лагерь на пологом склоне, обращенном к нижнему городу. Ежеутренне под барабан начинались работы. Солдаты сгружали с кораблей орудия и волоком тащили их под стены; офицеры с озабоченным видом сновали взад и вперед, отдавая приказания и размахивая шпагой. Здесь, как и при дворе, надо все время быть на виду. Ведь потом в своей реляции королю барон де Пуанти упомянет тех, кого он видел чаще других.

– Кстати, я как раз вижу барона. Что он делает в той стороне?

– Наблюдает, как возводят бруствер для прикрытия мортиры.

Пойдем туда. Другие, привлеченные движением, тоже направляются к месту работ; образуется группа, живописная группа благородных господ, чьи узорчатые камзолы переливаются атласом на солнце, а шляпы с перьями хорошо видны издали. И тут – бум! Испанский канонир тоже засек привлекательную цель и открыл огонь. Какой ужас! Месье де Пуанти падает, «пораженный осколком в живот». По счастью, одежда и пояс ослабили удар. Его уносят, перевязывают рану, лекарь говорит, что ничего страшного, нужно лишь несколько дней полного покоя. Но как тут отдыхать, когда в этот самый момент на поле появляется Дюкас?! Он еще сильно хромает, но уже передвигается от батареи к батарее, раздает приказания, короче, забирает бразды правления в свои руки. Пуанти, лежа в своем шатре, яростно сжимает кулаки.

Орудия, оставшиеся на кораблях и снятые на берег, начинают обстреливать город. Испанские пушкари вяло отвечают им, не отличаясь рвением от собратьев из форта Бокачико. Нападающим требуется особое невезение, чтобы оказаться убитым или раненым.

28 апреля Дюкас приказал сосредоточить огонь всех орудий на городских воротах. К полудню те рухнули. Соблюдая чинопочитание, Дюкас посылает гонца предупредить командующего, что брешь достаточно широка, чтобы начать штурм.

– Через три дня! – кричит де Пуанти, рассчитывавший полностью поправиться за это время.

Однако на следующее утро становится ясным, что штурм откладывать нельзя, поскольку испанцы пытаются заложить кирпичом зияющую брешь. Пуанти, которому доложили об этом, велит отнести себя в кресле на поле боя, к батарее, откуда рассылает ординарцев с приказаниями:

– Выдвинуть вперед гренадеров! За ними пойдет кавалер Дюкас во главе подмоги Санто-Доминго, потом батальон флибустьеров, а за ними остальные войска колонной.

Когда спустя столетия начинаешь анализировать исторические документы, то поражаешься, насколько же мал был участок, на котором разворачивался бой. Так, перед воротами французам надо было бежать по настилу шириной четыре фута, то есть метр двадцать, переброшенному через отведенный из лагуны рукав, причем главной трудностью здесь было рьяное соперничество господ офицеров. Я уже говорил, что их основной заботой было находиться на виду, но оказаться первым у бреши – это уже было залогом будущей блестящей карьеры. Это все равно что сейчас оказаться первым в списке выпускников Национальной школы администрации.

Шитые камзолы теснились и мешались в кучу, словно при выходе из метро в часы пик. Испанцы, защищавшие брешь, не целясь, тыкали длинными пиками в гущу, каждый раз поражая кого-либо. Гренадеры топтались сзади, не в силах добраться до стены. Наконец, ступая по трупам офицеров, они опрокинули испанский заслон, и Дюкас со своими островитянами ринулся в проход. «Будучи весьма тяжелой комплекции, кавалер Дюкас с большим трудом пролез в брешь. При этом он дышал так часто, что, казалось, вот-вот задохнется». Читатель, конечно, догадался, что эти любезные строки принадлежат перу Пуанти. На самом деле Дюкас, несмотря на тучность, быстро преодолел брешь. А Пуанти оставалось лишь сучить ногами от ярости, сидя в отдалении и наблюдая за штурмом из кресла. Вытесненные из Ихимани испанцы побежали спасаться в верхний город, ворота которого немедленно закрылись за ними.

Через день, 1 мая, начался орудийный обстрел этой части Картахены. Пуанти велел поставить свое кресло на балконе одного из домов Ихимани. Едва его устроили там, как примчался сияющий ординарец:

– Испанцы сдаются!

Да, четыре белых флага появились между зубцами крепости. Они выглядели очень жалко под проливным дождем. Пуанти велел прекратить огонь. Дюкас встретил возвращавшегося в верхний город испанского офицера. Тот был в парадном мундире и при всех регалиях.

– Губернатор передал, что он готов на почетную сдачу, – сказал барон Дюкасу. – Я прошу вас сделать вот что.

Дюкас подумал: «Сейчас он предложит мне вести переговоры».

– Я только что получил известие от нашего офицера, оставленного в форте Бокачико, – продолжал Пуанти. – Он сообщает, что вдоль лагуны в тыл нам движется испанский полк в тысячу двести солдат. Вам с флибустьерами надлежит задержать их.

Бредя в надвигавшихся сумерках по заболоченному берегу лагуны навстречу испанцам, Дюкас вслушивался в реплики, которыми обменивались в сердцах вольные добытчики:

– Нас погнали прочь, а сами кинулись в город…

– Кому достанется добыча? Господам офицерам короля.

– Нас проведут как пить дать!

Они шагали, увязая местами по щиколотку и с трудом вытягивая сапоги из грязи. Прошел час, потом другой. Где же испанцы? Их не было ни у лагуны, ни в прибрежном лесу. Вся эта история начинала принимать подозрительный оборот.

Дюкас возвратился в Ихимани и доложил обо всем Пуанти.

– Хорошо, – сказал барон. – Пусть ваши люди возвращаются в лагерь и отдыхают.

Флибустьеры метали громы и молнии. Дюкасу удалось успокоить их лишь сообщением, что Пуанти поручил ему лично вести наутро переговоры с губернатором о сдаче Картахены.

– Я вас никогда не обманывал и не обману на сей раз, – добавил он.

Да, они доверяли ему. К вечеру 3 мая Дюкас возвратился из Картахены с готовым соглашением. Оно было собственноручно подписано губернатором, что, кстати, умели делать далеко не все благородные господа того времени; затейливый росчерк тянулся за его именем – граф Уньес де Лас Риос.

Условия были следующие.

Губернатор мог покинуть крепость со всеми солдатами и офицерами при оружии, с развернутыми знаменами и под барабан, забрав с собой четыре орудия.

Вся денежная наличность доставалась барону де Пуанти в качестве главнокомандующего войсками французского короля. Движимое и недвижимое имущество всех отсутствующих или покинувших крепость также становилось собственностью барона де Пуанти. Жители, пожелавшие остаться в Картахене, сохраняли свое имущество и привилегии – кроме денег, которые надлежало сдать, – и отныне считались подданными короля Франции.

Церкви и монастыри оставались в неприкосновенности.

Испанский губернатор долго воевал за этот последний пункт. Дюкас опасался, что он вызовет кислую гримасу у барона, но тот, внимательно выслушав зачитанный ему вслух документ, согласно кивнул.

Как жаль, что в Картахене 6 мая не оказалось художника, чтобы запечатлеть выход испанцев из крепости. Военный парад являл нелепую в своей торжественности церемонию, одинаково триумфальную как для победителей, так и для побежденных.

Пуанти, все еще страдавший от раны, велел взгромоздить себя вместе с креслом на коня. По его приказу французские войска выстроились по обе стороны ворот двумя шеренгами лицом друг к другу. Флибустьеров вызвали из лагеря, для того чтобы усилить впечатление.

Из уважения к дамам испанское шествие открыли супруги офицеров в сопровождении детей и рабынь. Элегантно одетые гарнизонные красавицы плыли под зонтиками, которые держали над ними негритянки, – время еще только перевалило за полдень и дождь не капал, но зонтик был символом их общественного положения. Торжественность момента не мешала им стрелять глазами в сторону бравых победителей. Они еще не знали, что Пуанти разместил при выходе на дорогу заставы с наказом обыскивать всех без исключения. Барон, превозмогая боль от неудобного сидения в кресле верхом, подкручивал усики, обозревая чернооких испанок.

Ближе к трем часам раздалась барабанная дробь и разодетый в пух и прах губернатор показался на лошади во главе своего войска в две тысячи человек, маршировавшего с развевающимися знаменами и штандартами. Он отсалютовал шпагой Пуанти, тот ответил на приветствие, оба командующих обменялись несколькими вежливыми фразами, после чего граф Уньес де Лас Риос двинулся дальше за знаменосцем. Позади везли четыре орудия, остальные ему пришлось оставить «из-за недостатка тягловой силы».

Вскоре начал накрапывать дождь. Пуанти велел снять себя с коня: лицезреть процессию гражданских лиц, решивших уйти с войсками, ему было неинтересно. Шествие замедлилось, поскольку на заставах не успевали обыскивать уходивших. Вечером примчался посыльный с сообщением, что у застав участились инциденты, часть гражданских пыталась проскользнуть мимо под покровом темноты.

– Пусть перестанут обыскивать и побыстрее пропустят всех, – распорядился барон. Ему не терпелось войти в покоренный город.

Конец церемонии оказался смыт проливным дождем. Барон приказал отнести себя в кафедральный собор и начать богослужение. Пуанти восседал в кресле в окружении факельщиков прямо перед аналоем. Испанские певчие драли глотку так, будто славили победу своего оружия, тревожно глядя на плотные ряды французских военных, заполнивших храм. Они обратили внимание, что Пуанти отвел гардемаринам места, полагавшиеся у испанцев лишь капитанам и адмиралам. В соборе присутствовала делегация флибустьеров. Дюкас добился, чтобы сотне его людей разрешили войти в город; остальным было приказано оставаться под стенами. Естественно, этот запрет вызвал недовольство. Адъютант доложил барону, что разбойники угрожают взять город силой.

– Передайте им следующее…

Офицер отправился объяснять флибустьерам, что их оставили снаружи только из-за того, чтобы не перепугать насмерть жителей Картахены: репутация пиратов говорила сама за себя.

– Однако сия мера – временная. Губернатор поручил мне передать вам, господа, что ваши представители будут присутствовать при подсчете добычи.

После молебна Пуанти велел отнести себя в ратушу. Начиналась деловая часть операции «Картахена». Барон сам признавал позднее, что главной трудностью для него был сбор золотых и серебряных монет, ювелирных украшений и прочих ценностей:

«Как поступить? Доверить поиск офицерам? Но их было явно мало, чтобы методично обыскать каждый дом, – на это бы ушло полгода. Пустить солдат? Но их самих пришлось бы всякий раз обыскивать. Поверить в порядочность жителей?» Последнее предположение выглядело уже просто смехотворным.

– У меня есть идея, – сказал Дюкас. – Надо объявить, что тем, кто сдаст ценности добровольно, будет оставлена десятая часть. А у тех, кто этого не сделает, заберут все.

– Что ж, неплохая мысль для начала. Но затем ваш метод надо будет усовершенствовать.

Усовершенствование заключалось в следующем. Барон оповестил город, что десять процентов скидки получат и те, кто донесет оккупационным властям о лицах, скрывающих свое имущество или сдавших свои ценности не полностью.

«Желание получить назад эту десятину, страх перед соседями и завистниками, кои увидели для себя случай поживиться и одновременно рассчитаться за прошлые обиды, – все это дало замечательнейшие результаты, так что вскоре дю Тийель, отвечавший за финансовые дела, не успевал принимать деньги и взвешивать драгоценности», – с удовлетворением отмечал Пуанти.

Над одной из дверей ратуши прибили вывеску: «Казначейство», и туда картахенцы стали сносить свои ценности; им возвращали одну или две десятины (в зависимости от заслуг) и выдавали расписку, которая служила им пропуском, если они желали покинуть город с остатками имущества. Расписки по поручению Пуанти выдавал Дюкас. Конфискация, начатая 7 мая, продлилась до 19-го. Однако уже через несколько дней один из помощников губернатора Санто-Доминго тихонько предупредил своего шефа:

– По городу ходит навет на вас. Пуанти всем твердит, что он нисколько не верит в него, но я не удивлюсь, если он же первым и пустил его. Поговаривают, что вы за вознаграждение оставляете испанцам больше положенного.

Дюкас побелел как полотно. Все, он больше не желает заниматься никакими делами! Хлопнув дверью, он удалился в один из домов предместья. Туда к нему явилась депутация флибустьеров.

– Ваш гнев, безусловно, справедлив, – сказали они. – Но теперь у нас не осталось никакой возможности узнать, что происходит в казначействе. Попросите, чтобы кого-нибудь из наших допустили присутствовать при подсчете добычи.

Дюкас отправил Пуанти записку с соответствующей просьбой. Ответ прибыл час спустя: «Моя честность не нуждается в контроле, тем паче со стороны таких бандитов, как флибустьеры. Я дал им слово, и в надлежащий момент они получат сполна свою долю». Дюкас постарался скрыть от своих подчиненных начало, прочтя им лишь последнюю фразу. Однако атмосфера накалялась все больше.

Ректор ордена иезуитов Картахены, худой человек с суровым взглядом, выглядел под стать аскетическому убранству своего кабинета: грубо оштукатуренные стены украшало лишь распятие. Ректор внимательно слушал доклад настоятеля монастыря.

– Мы полагали, что параграф в соглашении о сдаче города относительно церквей и монастырей будет соблюдаться, и поначалу так оно и было. Как вам известно, представители лучших семей города передали нам на хранение свои главные ценности. В дальнейшем щедрые вклады и пожертвования вознаградили бы нас за хлопоты. К несчастью, вскоре барон де Пуанти, бесчестно попирая подписанные им самим условия, заявил во всеуслышание, что все картахенцы попрятали сокровища в церквах и монастырях, и приказал настоятелям отнести в казначейство имеющееся у них золото и серебро. Нам следовало, по моему разумению, воспротивиться этому лихоимству, и мы отнесли лишь малую толику. Тогда барон впал в гнев и пригрозил обыскать святые обители.

– Эта угроза, – вздохнул ректор, – уже сама по себе есть смертный грех.

– Так и ответил барону наш отец Гранелли, чей темперамент вам известен. Увы, должен с прискорбием известить вас, что вчера отец Гранелли был арестован, мне только что сообщили об этом.

– Где его содержат? – встрепенулся ректор.

– Неведомо. Солдаты схватили его прямо у казначейства и увели с собой. Но вот еще более тягостные вести. Час спустя был арестован настоятель монастыря францисканцев, отказавшийся выплатить более того, что он уже отдал. И барон пригрозил ему в назидание другим жестоким обращением. Это его собственные слова.

Ректор иезуитов закрыл лицо руками и застыл неподвижно, быть может молясь.

– Должен добавить еще вот что, – продолжил настоятель. – Барон де Пуанти направил отряд флибустьеров обыскивать монастырь францисканцев.

– Флибустьеров!

– В городе еще не знают, какие нечестивые деяния успели совершить эти демоны. Но, я полагаю, следует действовать быстро, дабы уберечь нашу обитель от столь ужасной участи. Я составил краткую опись нашего имущества. Решите, монсеньор, чем мы можем пожертвовать, не нанеся ордену непоправимого ущерба.

Ректор взял бумагу и стал внимательно изучать ее. Лицо его хранило непроницаемое выражение. Он глубоко вздохнул:

– Отнесите в казначейство двадцать тысяч пиастров.

Несколько часов спустя отец Гранелли был освобожден. Но и Пуанти не терял времени даром. Поскольку главы остальных церковных общин не проявили такой сообразительности, как ректор иезуитов, французский командующий распорядился обыскать все религиозные учреждения:

– Я приказал капитанам возглавить обследование монашеских обителей, дабы соблюсти благопристойность и порядок.

Не удивлюсь, если при этих словах на лице барона обозначилась ехидная улыбка: поищите-ка в истории грабителей, действующих в рамках «благопристойности»! Дюкас уверяет, что Пуанти велел обшаривать даже склепы, а у монахов прощупывать рясы.

Работа шла медленно, морские и пехотные капитаны были плохо подготовлены к обыску божьих обителей. Барон решил тогда отрядить в помощь мирянам людей, лучше знакомых с топографией церквей и местонахождением потенциальных тайников. «Поскольку я был озабочен тем, чтобы подчиненные не касались святых даров, сосудов и прочего, я присовокупил к разыскным отрядам наших священников, наказав им забирать одни лишь украшения».

Быть может, кто-то из моих читателей ожидает, что французские капелланы с негодованием откажутся участвовать в этом богомерзком святотатственном обыске. Должен разочаровать их. Наша задача – строго придерживаться исторической правды, поэтому возьмем для примера монаха-доминиканца отца Поля. Во время операции «Картахена» он был исповедником флибустьеров. Странно? А почему, собственно, этим грешникам было не иметь исповедника? Среди них было немало искренне набожных людей.

Пуанти писал об отце Поле, что тот «действовал сообща с другими», его видели в первых рядах «потрошителей монастырей» – до той минуты, пока трофейные команды не подступили к обители доминиканского ордена в Картахене. «Внезапно охваченный ужасом перед подобным осквернением, он попытался остановить солдат, а затем прибежал ко мне и грозил карой небесной. Но мы продолжили обыск».

Привязанность монахов к своему ордену, порой доходящая до самозабвения, до фанатизма, известна. Поэтому отказ отца Поля грабить своих картахенских собратьев не вызывает сомнений. Столь же достоверно и то, что, когда чуть позже отец Поль попал в плен к англичанам, он оказался нищ как церковная крыса. Так что, хотя доминиканец и помогал грабить чужие монастыри, он не позарился ни на одно су. Барон де Пуанти завершает описание эпизода сбора испанской церковной казны элегантным намеком: «Нам воздалось по заслугам за все тяготы и старания в этом многотрудном деле».

На публике, однако, он не переставал жаловаться:

– Мы теряем деньги! Как я предвидел, обитатели города при приближении флотилии бежали прочь. Знатные женщины уехали со всеми своими драгоценностями, а монахини – со всеми сокровищами своих обителей. Сто двадцать мулов, груженных золотом, покинули Картахену! И это еще не все. Мне доложили, что и сейчас еженощно испанцы бегут из города с мешками драгоценностей и золотых монет, подкупив стражу у ворот. Какой позор!

Слушавшие эти сетования воздерживались от комментариев, поскольку речь шла о весьма щекотливом предмете. Злые языки утверждали, что сам Пуанти, утаив полученную от испанцев огромную мзду, соорудил лазейку, по которой шла утечка капитала. К этим слухам мне нечего добавить, разве только что поведение барона в финансовых вопросах оставляет много простора для толкований…

18 мая к Пуанти в помещение казначейства явился посланный Дюкасом Галифе.

– Нам известно, что каждый день на ваши корабли грузят добычу. Месье Дюкас полагал, что вначале следовало бы провести общую оценку и дележ.

Барон, вспыхнув от гнева, ответил, что Галифе следовало взвесить свои слова, прежде чем вести столь наглые речи.

– Я хорошо взвесил их, тем паче что больше мне нечего добавить. Наши люди рвутся громить казначейство. И если бы месье Дюкас не удержал их, это бы уже случилось.

Пуанти писал затем, что после этого разговора он успокоил флибустьеров, раздав часть денег их капитанам. При этом, подчеркивал барон, «не были ущемлены попечители». Попечителям, то есть акционерам экспедиции, в сущности, и предназначалась реляция командующего, надеявшегося получить очистку счета. Честность флибустьерских капитанов в вопросах дележа добычи не подлежит сомнению: для них это был в буквальном смысле вопрос жизни и смерти. Поэтому следует сразу же отмести предположение о том, что кто-либо из них согласился принять взятку от Пуанти. Думаю, что барон и не пытался предлагать ее. Скорее всего, эта выдумка нужна была ему, чтобы повысить сумму «накладных расходов».

Между тем события ускоряли свой бег.

20 мая. Пуанти погрузил на свои суда остатки добычи, сложенной в казначействе. Встревоженный Дюкас лично прибыл к командующему:

– Я подсчитал часть, причитающуюся моим людям. Добыча составляет, как вы известили нас несколько дней назад, восемь-девять миллионов ливров. Наша доля, таким образом, равна двум миллионам. Прикажите получить ее безотлагательно.

– Все должно быть совершено по правилам. Я не могу выплатить ничего без того, чтобы главный казначей не произвел полного подсчета. Вы получите полагающееся вам ровно через три дня.

Дюкас – уже в который раз – успокаивает своих людей, рвущихся брать на абордаж плавучий сейф, в который превратился флагман де Пуанти «Скипетр». Ворча и бранясь, они слоняются вокруг, хмуро наблюдая, как королевские солдаты тащат через город к причалам пушки, ядра, порох, провизию, переносят на носилках больных; по утверждению Пуанти, лихорадкой и дизентерией заболело восемьсот человек, хотя многим историкам цифра кажется завышенной. Барон не скрывает своего недовольства тем, что флибустьеры праздно глазеют на хлопоты, вместо того чтобы помочь. В ответ он слышит:

– Только когда получим свои деньги!

24 мая. Все погружено, последние шлюпки с солдатами отваливают от причала, в городе остаются лишь флибустьеры, что не настраивает жителей Картахены на оптимистический лад. Но флибустьерам не до горожан: они во все глаза следят за стоящими на якоре в лагуне французскими судами, на борту которых находится их доля добычи. Они знают, что эскадра Пуанти вряд ли попытается незаметно улизнуть: тяжело сидящим судам пришлось бы медленно идти по мелководной лагуне к выходу в море и легким маневренным суденышкам пиратов не составило бы труда нагнать их. Однако раздражение растет.

Проходит еще два дня настороженного выжидания. Наконец 26 мая ординарец Пуанти прибывает в предместье Картахены к Дюкасу с извещением о том, что главный казначей ожидает его на борту «Поншартрена» для вручения денег. Дюкас летит туда. Чиновник сидит в капитанской каюте, дверь караулят часовые. На столе, стульях, на койке и прямо на полу разложены холщовые мешочки.

– Сколько тут?

Казначей берет в руки опись:

– Итак, барон де Пуанти увольняет ваших людей со службы первого июня. Каждому со дня их найма начислено жалованье в размере пятнадцати ливров в месяц, итого – двадцать четыре тысячи ливров. Что касается добычи, то дележ производился подушно, наравне с королевскими матросами, в соответствии с распоряжением, данным его величеством барону де Пуанти. Таким образом, вашим людям причитается еще сумма в сто тридцать пять тысяч ливров.

Пауза. Дюкас просит повторить цифру. Нет, он не ослышался.

– Этого не может быть! Здесь какая-то ошибка. Наша доля составляет по меньшей мере два миллиона. Я давеча назвал эту цифру месье де Пуанти, и он не стал оспаривать ее. Два миллиона при самом приблизительном подсчете!

Читателю, конечно, известно, как разводят руками люди, вынужденные, к своему великому сожалению, подчиняться приказу свыше.

– Барон де Пуанти сам указал размер вашей доли и поручил мне передать ее вам…

В течение всего похода Дюкас разрывался между чувством долга по отношению к своим подданным и верностью королю. В конце концов верх всегда брала последняя, несмотря на вероломство барона.

– Надо выполнять решения королевских наместников, – твердил он флибустьерам, то и дело призывавшим разнести в щепки «Скипетр». – Это куда достойней скоропалительной выходки, продиктованной обидой и отчаянием.

После беседы с главным казначеем губернатор Санто-Доминго понял, что бессилен предупредить бунт в Картахене. Он сел на корабль и самолично начал объезжать свою эскадру, храбро внося на борт каждого судна дымящуюся «бомбу»: 135 000 ливров вместо двух миллионов. Реакция рыцарей удачи была однозначной:

– Вперед, на «Скипетр»! Через четверть часа дело будет улажено.

– Если вы нападете на королевское судно, последствия будут самыми тяжкими! – взывал Дюкас.

В ответ неслись вопли:

– Барон де Пуанти повел себя не как королевский генерал, а как презренный вор!

– Он нарушил слово!

Значение данного слова огромно в любом примитивном обществе или группе; слово приобретает особую важность и необходимость постольку, поскольку писаных законов там нет либо их мало знают, игнорируют или презирают. Изменить своему слову было для этих профессионалов грабежа и убийства непростительной подлостью, так что их желание кинуться на «Скипетр» было вполне естественным. Экипажу флагмана королевской флотилии, да и самому барону крупно повезло, что на каком-то из флибустьерских судов – на каком именно, я не знаю, название не фигурирует в хронике – чей-то могучий бас перекрыл весь остальной шум:

– Братья! Напрасно мы взъелись на эту собаку Пуанти! Он оставил нашу долю в Картахене! Вперед – в городе нас ждет добыча!

Всякая толпа – это жидкая масса в состоянии неустойчивого равновесия. Порой достаточно одного крика, жеста или появления чьего-либо лица, чтобы она превратилась в неудержимый поток. Для пиратов, сбившихся в кучу на палубе, призыв наверстать свое в Картахене прозвучал как трубный глас. Он разом пробудил сжигавшее их тайное желание кинуться очертя голову туда, где их ждет богатство, выпивка и женщины. Весть искрой мгновенно облетела флибустьерскую эскадру. Пуанти был забыт, спасен – хотя в тот момент кичливый барон не удержался от выговора Дюкасу: почему губернатор не открыл огонь из пушек по взбунтовавшимся подчиненным! Флибустьеры попрыгали в шлюпки и, бешено работая веслами, помчались назад к Картахене.

Дюкас, не дожидаясь конца событий, снялся с якоря и поплыл на своем «Поншартрене» к Санто-Доминго. А Пуанти во главе эскадры прошел горловину бухты и, взорвав форт Бокачико, в котором он раньше думал оставить гарнизон, взял курс в открытое море. Для барона Картахена была уже выжатым лимоном.

Тяжелые капли дождя рябили воду лагуны. Жители Картахены, поднявшись на опустевшие укрепления, смотрели с нескрываемым страхом, как от флибустьерских кораблей отделились шлюпки и двинулись назад – хищные черные рыбины на серой воде. Зло, которое, казалось, уже пронесло мимо, теперь неотвратимо надвигалось на город и от этого казалось еще страшнее.

Флибустьеры вспрыгивали на дощатый причал, из лодок им подавали ружья и сабли. Это отмело последнюю теплившуюся надежду. Что оставалось теперь? Забиться в дома и молиться, чтобы Бог отвел от них худшее. Четверть часа спустя кулаки замолотили в запертые двери.

Первый сюрприз: пираты заходили в дома, но ничего не забирали, никого не убивали и не насиловали. Довольно беззлобно, часто с прибаутками, они выводили мужчин на улицу и приказывали идти к городскому собору. Туда на площадь стекались люди со всех сторон.

В корректности обращения сказался авторитет Дюкаса: перед самым отплытием он успел послать к флибустьерам офицера с наказом не совершать преступлений и не проливать невинной крови, обещав им (в который раз!), что «король поступит с ними по справедливости, буде они окажутся достойными милости его величества». Пираты уважали своего губернатора, и поэтому вместо грабежей и бесчинств они провели в беззащитной Картахене операцию, которую в современных терминах можно вполне обозначить как полицейскую облаву.

Когда мужчины были собраны в церкви, флибустьеры направили к ним депутатов, сообщивших картахенцам, что от них требовалось. Отец иезуит Пьер-Франсуа-Ксавье де Шарлевуа в своей «Истории испанского острова, или Санто-Доминго» изложил этот ультиматум в выражениях, настолько созвучных веку Людовика XIV, что я не могу отказать себе в удовольствии процитировать его:

«Нам ведомо, что вы нас полагаете существами без чести и веры и называете чаще диаволами, чем людьми. Оскорбительные слова, кои вы употребляете при всяком случае по нашему поводу, а также ваш отказ впустить нас в форт Бокачико и обсуждать с нами сдачу города, вполне доказывают ваши чувства. Но вот мы прибыли во всеоружии и готовы отомстить за себя, если пожелаем, и вы ожидаете самого жестокого возмездия, сколь можно понять по вашим бледным лицам. Но мы разочаруем вас и докажем, что мерзкие звания, коими вы нас награждали, относятся вовсе не к нам, а к генералу, под чьим началом вы нас видели в сражении. Сей генерал коварно обманул нас, ибо, будучи обязан лишь нашему усердию при взятии этого города, отказался, вопреки своему слову, разделить с нами плоды виктории и тем самым принудил нас нанести вам визит вторично. Мы сожалеем об этом случае. Однако даем вам слово, что удалимся, не причинив вам ни малейшего беспорядка, как только вы соберете выкуп в пять миллионов пиастров. А ежели вам угодно будет не принять столь разумное предложение, то пеняйте на себя, ибо нет такой беды, от которой вы будете избавлены. Можете посылать любые самые страшные проклятия генералу де Пуанти».

Конечно, флибустьеры выражались куда короче и менее цветисто, нежели ученый рассказчик, но их слова были предельно понятны слушателям. Среди последних нашлись люди, наделенные здравым умом. Один священник поднялся на кафедру и произнес проповедь на вечную тему о том, что жизнь дороже денег. Паства тут же порешила отправить ходоков по домам для сбора денег.

– Внесите что можете в счет пяти миллионов за освобождение!

Результат вышел весьма посредственный – явно потому, что до тех пор флибустьеры вели себя в Картахене корректно вопреки своей грозной репутации. Им вручили собранное:

– Господа, поверьте, это все, что у нас осталось! Ни у кого за душой нет и ломаного гроша!

Подобные речи не однажды доводилось слышать поколениям флибустьеров, и всякий раз они побуждали их проявлять дар убеждения. Так вышло и на сей раз. И хотя «многие авантюристы выказали жестокость», число подвергнутых дознанию жителей оказалось куда меньше, чем в эпоху Моргана и Олоне, а хитрость часто заменяла варварство. Скажем, нескольких знатных горожан уводили из собора, после чего неподалеку раздавался ружейный залп; флибустьеры возвращались в храм со свирепым видом:

– Кто следующий?

Нельзя не признать, что в сравнении с костром и каленым железом подобное обращение выглядит вполне гуманным. В целом же за четыре дня самым разнообразным способом была собрана сумма, из которой на каждого участника пришлось по тысяче экю, не считая товаров и рабов, выручку от продажи которых должны были поделить позднее.

Пора было поднимать паруса: от Дюкаса прибыл гонец с сообщением, что на обратном пути губернатор заметил возле Барбуды английскую эскадру в составе двадцати четырех кораблей. Она явно намеревалась перехватить в море картахенскую добычу. Дюкас назначил местом встречи бухту на Коровьем острове.

В сезон дождей тропики превращаются в парную. Иногда ливень не прекращается ни днем ни ночью. От лагуны и набухшей земли поднимается тяжелый пар. Паруса флибустьерских судов бессильно поникли: окрестные холмы не пропускают в бухту даже слабый ветерок с моря.

Несмотря на весомую добычу, на судах вместо веселья царит гнетущая тишина, как после неудачи или проигранного сражения. Раньше флибустьеры шли на дело вместе, вместе бились в бою против общего врага. На этот раз они были преданы и унижены своими же. Горький осадок от этого не смогла бы развеять и вдесятеро бо́льшая добыча.

Корабли поодиночке выходили из лагуны. Плотный дождь скрывал все вокруг, и марсовые уныло кричали сверху: «Горизонт закрыт!»

Горизонт закрыт – это могло бы стать девизом для эпохи заката флибустьерства. Ну вернутся они на Санто-Доминго, а что дальше? Затевать новый поход под водительством этой змеи де Пуанти? Не могло быть и речи. Продолжать добывать «испанца»? Да, но теперь в море появился еще один противник, посерьезнее испанцев, – англичане. С тех пор как Англия и Испания заключили союз против Франции, британские фрегаты не нападали открыто на испанские суда, однако не успевали французы захватить испанский галион, как тут же появлялись три-четыре бандита с Ямайки и пытались отбить приз. А надо признать, флот его британского величества был идеально отлаженной машиной, крепкой, надежной и неутомимой, с вышколенными экипажами, подчинявшимися малейшему движению офицерского стека или свистку боцманской дудки; что до английских капитанов, то им не было равных в искусстве маневра. Кто еще оставался? Голландцы? Замечательные профессионалы эти голландцы, столько лет они жили с ними душа в душу, а теперь вдруг заделались врагами из-за идиотской войны, затеянной французским королем! Пиратский хлеб становился все горше, а ремесло вольного добытчика все менее прибыльным…

Горизонт закрыт, неба не видать, ни одной благосклонной звезды. Одна беда тянет за собой другую. Первая случилась буквально в виду Картахены. Внезапный ветер разметал корабли в стороны, нарушив строй; один капитан растерялся, и судно вынесло на прибрежные камни, хотя о них было известно после первой неудачной попытки высадиться с моря. В таких случаях не успеваешь ничего понять и сообразить, главная мысль – не утонуть, уцепиться за обломки. Когда, с трудом дыша, вымокнув до костей, бедняги вылезли на берег, к ним устремились, злорадно хохоча, размахивая палками и кинжалами, «спасатели». Конечно, эти чертовы испанцы могли радоваться – настал их черед. Флибустьеры приготовились к смерти. Нет, пленников не убили. Их заставили восстанавливать взорванный де Пуанти форт. Возможно, этой милостью они были обязаны мягкому обращению с захваченной Картахеной. Но до чего же горька неволя и как тяжело рабство! Будь проклято твое имя, Картахена!

Остальные флибустьеры ничего не заметили. Когда позже чуть развиднелось, они пересчитали свои суда. Одного корабля не было. Ничего, море велико, еще встретимся подальше или попозже, а может, и никогда, на все Божья воля…

Вахтенный офицер английского фрегата долго всматривался в цель, замеченную матросом, сидевшим в «вороньем гнезде», затем опустил подзорную трубу и двинулся к капитанскому мостику:

– Корабли на горизонте, сэр. Семь-восемь мачт. Два румба по левому борту, идут встречным курсом.

Адмирал не скрывает своего удовольствия:

– Это Пуанти.

Английская эскадра из двадцати четырех кораблей неделю назад вышла с острова Барбуда. Сначала она полетела на запад, подгоняемая пассатом. Не обнаружив никого, адмирал подумал: «Барон де Пуанти все равно должен будет возвращаться во Францию – с заходом на Санто-Доминго или без. Подождем его на обратном пути». Его эскадра заняла позицию к востоку от Багамских островов.

Расчет оказался верен. Пуанти, покинув Картахену, взял курс на Санто-Доминго, но Дюкас успел сообщить ему об англичанах, поэтому барон решил идти западнее, в обход Ямайки, с тем чтобы свернуть затем на север и проскочить в Атлантику между Багамами. Тут-то он и напоролся на англичан.

Было 7 июня 1697 года. Небо наполовину закрывала облачность, дул свежий вест-норд-вест. Пересчитав противостоявшие ему корабли, Пуанти понял, что единственный шанс на спасение – это «сесть на ветер», иными словами, удирать. Решение нисколько не роняло его достоинства, учитывая соотношение сил, обилие больных на борту, а главное, ценность добытого груза.

Следует отметить, что барон выказал себя незаурядным мастером маневра. Продолжая двигаться курсом норд-вест, он начал забирать бейдевинд. Английский адмирал недооценил скорости противника и, замешкавшись, поздно лег на другой галс. В результате он смог догнать и захватить лишь отставшую от французской эскадры барку. Пуанти, лавируя по ветру, удерживал дистанцию. Британский адмирал, видя, что его основным силам не догнать противника, пустил за ним вдогонку лишь три фрегата – на всякий случай. Но ночью барону удалось скрыться из виду, и 27 августа 1697 года он вошел в порт Брест на побережье Франции.

Английский же адмирал отправился искать других «клиентов»: ведь флибустьеры, грабившие с Пуанти Картахену, не могли никуда уйти. К нему присоединились дорогой два «голландца», и они начали методично прочесывать Карибское море. На юге горизонт был по-прежнему закрыт плотной завесой дождя. На сей раз фортуна отвернулась от флибустьеров: они столкнулись буквально нос к носу с ищущими их англичанами и оказались застигнутыми врасплох. Дело в том, что пираты привыкли всегда проявлять инициативу, и эта привычка обернулась сейчас против них. Они не были подготовлены к бою.

Подробности разыгравшегося сражения остались неизвестны. Результат же его таков: два корабля, на которых находилась основная часть пиратской добычи, были захвачены, один – англичанами, второй – голландцами. Пленных флибустьеров посадили в трюм на цепь рядом с черными невольниками. Возможно, пираты страдали бы меньше, знай они, что свобода не за горами: по условиям Рисвикского мира (20 сентября 1697 года), завершавшего войну Аугсбургской лиги[61], они будут отпущены на волю. Что касается рабов, то их судьба была поистине ужасной. Добрый губернатор Дюкас обещал, что за участие в картахенской экспедиции они получат высшее благо – свободу. Но в результате встречи с английской эскадрой они вновь стали товаром, который победители продадут на рынке, – на них мирное соглашение не распространялось. Уникальный шанс был потерян.

Остальным флибустьерским судам удалось ускользнуть, и они прибыли к условленному месту встречи в бухту Коровьего острова. Под занавес не повезло еще одному судну – его выбросило на берег Санто-Доминго столь же необъяснимым образом, как и тот корабль, что разбило о камни возле Картахены. Рыбаки видели, как парусник шел на юг, и тут неожиданный порыв ветра, словно гигантская рука, швырнул его на мель.

Вскоре в месте крушения к небу поднялся столб дыма. Зарево было видно издалека всю ночь. Рыбаки вошли в соседний порт Кай, где сообщили о происшествии, но жители крохотного поселка побоялись отправиться на место. Пожар казался подозрительным, а за минувшие годы немалое число поселенцев поплатилось за излишнее любопытство. Позже, утром, они все-таки подплыли к месту крушения, обнаружив там лишь обгоревший остов, в котором нечего было взять. Уцелевшие флибустьеры пешком добрались до поселка Леоган. От них-то и стало известно название погибшего судна.

«Самым выдающимся событием в войне Аугсбургской лиги, – читаем мы в учебниках истории, – было взятие города Картахены адмиралом де Пуанти». Действительно, за этот удачный поход барону было пожаловано адмиральское звание. Он не лишился королевской милости даже после случившейся вскоре неприятности. Дело в том, что Дюкас, неустанный воитель за права флибустьеров, отправил в Версаль своего помощника, сьера Галифе, с подробным рассказом об обстоятельствах экспедиции и дележа добычи. Галифе удалось добиться приема у короля, и в результате акционеров картахенского похода обязали выплатить флибустьерам оставшуюся часть двухмиллионной доли добычи. Таким образом, они добились своего. На бумаге.

Королевский рескрипт о выплате причитавшейся компенсации датирован 20 ноября 1697 года. Но, как известно, должники редко когда торопятся расстаться с деньгами. К тому же заботливый Дюкас, резонно опасаясь, что столь огромная сумма пробудит в его строптивых подданных загульные замашки, попросил, чтобы компенсация была выдана в форме земельных участков и сельскохозяйственного инвентаря. Это было для должников прекрасным предлогом тянуть с выплатой до бесконечности. Со своей стороны, флибустьеры Санто-Доминго, которых становилось все меньше и меньше, не были особенно заинтересованы в плугах и надворных постройках. Когда с ними заговаривали о государевой справедливости, они лишь пожимали плечами. Они пожимали плечами и когда Дюкас спрашивал их: «Почему вы уезжаете?» Зачем спрашивать перелетных птиц, почему они улетают? Их влечет неодолимый инстинкт.

Четвертая эпоха. Последний флибустьер

«Милая сестрица»

18 апреля 1804 года поутру два тяжело груженных купеческих парусника в сопровождении элегантно покачивавшегося брига медленно входили в устье Миссисипи у Плакмайн-Бенд, что в пяти милях ниже Нового Орлеана. Бриг шел под французским флагом, как и один из «купцов»; над вторым развевался испанский флаг. Небо успело поблекнуть, свинцовое солнце безжалостно жгло равнину, раскинувшуюся насколько хватало глаз по обоим берегам. Черные рабы на плантациях и солдаты форта Сен-Филипп, прищурившись, следили, как три суденышка храбро одолевали течение великой реки.

Индейцы называли ее Мешасебе – Родитель Вод. На последнем отрезке перед впадением Миссисипи расходится вширь на полтора километра, и ветры там порой не уступают свирепостью знаменитым ураганам Мексиканского залива. Даже сегодня, глядя на реку из Новоорлеанского порта, где громоздятся высоченные мосты и краны, поражаешься мощи этого колоссального творения природы. Бурые воды каштанового оттенка от вымываемой из берегов почвы несут вырванные с корнем деревья, а между этими плавучими таранами лавируют десятки буксиров, туеров и толкачей, с утра и до вечера снующих вдоль нескончаемых причалов; забитые автомобилями квадратные паромы, пыхтя от натуги, пересекают в облаке водяной пыли бугристую от волн огромную поверхность. Могучим океанским судам требуется добрых полчаса для захода в порт, когда ветер и течение гонят их прочь. Немудрено, что три крохотных парусника начала XIX века выглядели жалкими козявками на спине мастодонта. Казалось, он вот-вот стряхнет их. Но нет, они ползли вперед, дальше и дальше, наперекор могучим стремнинам.

Три парусника лавировали по ветру, явно стараясь не удаляться от левого берега, где впереди вырисовывались контуры порта. Черные невольники, трудившиеся на хлопковых плантациях, заметили на палубах своих собратьев вперемежку с белыми матросами. Внезапно все они – и стоявшие на суше, и теснившиеся на борту – разом повернули головы в сторону форта: на крепостной стене грохнул холостой орудийный выстрел. Эхо отозвалось на другом берегу, и вновь наступила тишина. То был сигнал трем судам немедленно остановиться.

Парусники развернулись носом к ветру, их паруса опали, а три якоря, подняв фонтаны брызг, почти одновременно плюхнулись в буро-каштановую воду. Суда замерли примерно в ста метрах от берега.

Минут через пятнадцать из крохотной бухточки у подножия форта вышла шлюпка с полицейским офицером. Гребцы лишь слегка подправляли веслами ее ход по течению.

Шлюпка по очереди подошла к двум купеческим судам. Визиты были краткими: офицер ограничился беглым досмотром – не более пятнадцати минут на каждого «купца». Вскоре оба судна вновь подняли паруса и продолжали медленный путь против течения. Зато осмотр брига затянулся на час. Наконец шлюпка отвалила от борта и двинулась на веслах назад к форту, а бриг остался стоять на якоре.

В тот день после полудня капитан Купер, комендант форта Сен-Филипп, отправил губернатору Нового Орлеана Вильяму Ч. К. Клейборну донесение следующего содержания:

«Мною выдано разрешение войти в порт испанскому купеческому судну „Санта-Мария“, следующему из Гаваны, и французскому купеческому судну „Эктор“, следующему с Сент-Кристофера. Документы обоих судов оформлены должным образом, а капитаны заявили о намерении грузиться различным товаром. Что касается французского брига „Милая сестрица“, имеющего на борту три орудия, то он поставлен мною на якорь. Капитан оного судна, месье Пьер Лафит, заявил о желании войти в порт Новый Орлеан для ремонта корпуса, переконопачивания пазов, укрепления мачт и замены парусов, поскольку, по его словам, был застигнут бурей в заливе. Вышедший из Санто-Доминго бриг „Милая сестрица“ вооружен для нападения на английские суда. Месье Лафит предъявил поручительство, подписанное от имени французского правительства губернатором Мартиники. Поскольку дежурным офицером было отвечено, что вооруженным судам воспрещен заход в Новоорлеанский порт, месье Лафит заявил, что намерен добиваться такового разрешения, о чем я имею честь предуведомить Вас. Имея экипаж всего из четырнадцати человек, половина из коих негры, судно, по моему разумению, мало подходит для каперства. Бриг действительно понес некоторый ущерб от непогоды, хотя повреждения не столь серьезны, как заявляет месье Лафит. Дано в форте Сен-Филипп 18 апреля 1804 года».

Минуло всего четыре месяца и два дня, как французское правительство продало Луизиану Соединенным Штатам и звездный флаг был поднят на плацу Нового Орлеана. Губернатор, занимавший свой пост несколько недель, получил инструкцию соблюдать всяческую осторожность по отношению к иностранным подданным. Он еще раз перечел донесение капитана Купера. Замечания касательно малочисленности экипажа «Милой сестрицы», якобы вышедшей в корсарский рейд, и несуществующие повреждения брига, на которых настаивал капитан, показались ему достойными внимания.

На следующее утро, 19 апреля, рабы, пришедшие на плантацию Плакмайн-Бенд, увидели, что бриг по-прежнему стоит на якоре. Прошел день, за ним другой. Палуба «Милой сестрицы» казалась вымершей. На третьи сутки на мачте брига взвился сигнал: «Нуждаюсь в пресной воде». Из форта доставили на шлюпке несколько бочонков с водой. Вновь потянулись дни. Лишь 24 апреля около девяти утра комендантский ялик подошел к бригу, и тот, подняв паруса, двинулся вверх по течению к порту.

Капитан Пьер Лафит получил разрешение войти в Новый Орлеан, стоянку ему определили напротив Мясного рынка. Сейчас это место называется Французским рынком, и по утрам там всегда царит большое оживление. Такую же пеструю и многоликую толпу можно было видеть там и в апреле 1804 года.

Гигантский бассейн Миссисипи покрывает добрую треть Соединенных Штатов. В Новоорлеанский порт стекалась продукция богатейших сельскохозяйственных районов, в том числе урожаи хлопка с плантаций Луизианы и прилегающих к Миссисипи штатов. Круглый год суда спускались по течению реки, выгружая в порту горы товаров, за которыми с моря приходили заграничные суда. Целый сонм работников и невольников трудился на причалах и в огромных пакгаузах, куда складывался излишек товаров, чтобы не сбить цену. Морская торговля и связанный с ней спекулятивный ажиотаж сделали Новый Орлеан богатейшим городом американского Юга. Никто даже отдаленно не мог составить ему конкуренцию.

Едва бриг причалил, как на борт к Пьеру Лафиту поднялся чиновник канцелярии капитана порта, сообщивший условия, на которых «Милой сестрице» дозволялось пребывать в Новом Орлеане. Разрешение было дано строго на срок, необходимый для ремонта; запрещалось увеличивать количество орудий, а также закупать иное оружие и боеприпасы; запрещалось нанимать в экипаж матросов из числа американских подданных. Капитан «Милой сестрицы» заверил, что будет соблюдать все условия и безотлагательно договорится с судовым поставщиком о производстве ремонта.

В любом порту толпится множество народа, за которым наблюдают полицейские в форме и агенты в штатском. Осторожный губернатор Клейборн распорядился установить за Пьером Лафитом особую слежку. Полиция отдала соответствующий приказ осведомителям, владельцам гостиниц и притонов, хозяевам кафе и таверн, не считая проституток и прочих темных личностей: без их помощи проследить за человеком в коловращении Нового Орлеана было столь же непросто, как не потерять из виду пчелу в рое. Мы же тем временем оглядим с высоты птичьего полета место действия нашего рассказа.

Дельта Миссисипи – это целый мир. Река впадает в Мексиканский залив бесчисленным множеством рукавов, ответвлений и проток, с которыми у нас будет случай познакомиться поближе. Эрнандо де Сото, испанец, приплывший из Флориды в 1540 году, оказался первым европейцем, увидавшим Родителя Вод. Сто сорок лет спустя Кавелье де ла Салль, монах-расстрига ордена иезуитов, ставший отважным первопроходцем, проплыл по Миссисипи больше тысячи миль и объявил ее французским владением: «Сия земля отныне будет наречена Луизианой в честь нашего государя».

Однако проникнуть в русло великой реки со стороны моря оказалось делом безнадежным: путешественники, не видя ориентиров, плутали и терялись в болотистом лабиринте. Первым это удалось сделать Лемуану д’Ибервилю в 1699 году, а в 1717 году его брат заложил город Новый Орлеан. Название было дано не в честь французского города, который защищала Жанна д’Арк, а в честь регента Луи-Филиппа Орлеанского.

Две-три сотни авантюристов, частью прибывших с Антильских островов, а частью из Франции – среди последних было восемьдесят незаконных солеваров, пожизненно изгнанных из страны, под руководством горстки плотников сколотили сотню хибар на берегу, кишевшем змеями и аллигаторами. Эти первые поселенцы, прозванные креолами, не имели еще понятия о креольском языке. Когда Франция в 1762 году уступила Испании все свои владения к западу от Миссисипи, включая Новый Орлеан, креолы единодушно решили, что сделка к ним не относится.

– Раз французский король отказался от нас, будем отныне править сами!

Бунт, вспыхнувший при первом испанском губернаторе (1768), свидетельствовал о строптивости нрава жителей Луизианы. Их привязанность к французскому языку и традициям была очень сильна. Тем не менее 20 декабря 1803 года Наполеон, забрав провинцию у Испании, продал ее Соединенным Штатам; восемьдесят миллионов франков – во столько оценил он заморскую территорию, размерами превосходившую Францию. Нет нужды говорить, какой горечью отозвалась эта рыночная сделка в сердцах креолов, едва успевших возрадоваться своему воссоединению с Францией. Неудивительно, что новоорлеанцы встретили американских чиновников с тем же восторгом, с каким встречают разносчиков холеры.

Тем временем первые шаткие хижины уступили место кирпичным домам под кровлей из кипарисовой дранки, а потом появились и черепичные крыши. Бессмертная римская черепица соседствовала там с более элегантным материалом, ввозившимся из Нанта и Гавра, – плоской зеленой черепицей, отливающей зеркальным блеском после дождя.

Многие из этих жилищ имели балконы, и почти все – внутренние дворики, или патио. На улицу выходили ворота с низким сводом, куда въезжали экипажи; при этом черному кучеру приходилось торопливо сдергивать с головы цилиндр, чтобы не задеть потолка. В патио были разбиты садики, на центральной клумбе непременно рос цветок, который поливала, холила и лелеяла сама хозяйка: согласно поверью, пока «памятный цветок» (это был розмарин) не увял, муж в разлуке хранил верность своей суженой. А в те времена долгих мореплаваний разлука нередко длилась годами.

Два страшных пожара, случившихся при испанцах в 1788 и 1794 годах, уничтожили бо́льшую часть города. Согласно губернаторскому приказу, все сгоревшие дома надлежало отстраивать из кирпича и покрывать штукатуркой для защиты от сырости, а деревянные балки пилить не из первого попавшегося дерева, а только из кипарисов, срубленных в новолуние. Можно сколько угодно смеяться над нелепостью этого распоряжения, но факт налицо: эти дома стоят и поныне, прекрасно сохранившись во влажном субтропическом климате, к тому же в месте, часто посещаемом ураганами.

Фасады были украшены балконами, причем по роскоши их убранства можно было судить о достатке владельцев. Поскольку в Луизиане не было железной руды, балконы заказывали в Испании и привозили в готовом виде в Новый Свет. Затем, когда черные невольники обучились кузнечному ремеслу, из Испании стали доставлять лишь железо.

Процент черного населения Нового Орлеана в начале XIX века мне выяснить не удалось, но он должен был быть весьма солидным, поскольку, не считая рабов на плантациях, вся домашняя прислуга была негритянской. Еще сегодня в домах Старого города – во Французском квартале – можно видеть жилища рабов; они помещались в первом этаже рядом с конюшней, каретным сараем и кухнями. Эти помещения ничем не отличаются от трущоб в современных западноевропейских бидонвилях или жилья батраков на фермах – кроме вделанных в стену железных колец, куда прикреплялись цепи. И эти цепи живы в памяти американских негров поныне…

Резюмируя, скажем, что город, в котором ежеутренне терялись следы капитана «Милой сестрицы», хлопотавшего якобы по ремонту, жил кипучей деловой жизнью и был наполнен самой пестрой публикой; архитектура его была на четверть французской и на три четверти испанской, а говорили там в большинстве по-французски. Испанский режим любезно разрешил оставить оригинальные названия улиц: Королевская, Орлеанская, Шартрская (в честь старшего из принцев Орлеанских), Бурбонская, Бургундская, Тулузская и Менская (в честь побочных королевских отпрысков, сыновей Людовика XIV и мадам де Монтеспан, носивших титулы герцогов Тулузского и Менского), улица Людовика Святого, улица Урсулинок и полсотни других. Лето в Луизиане жгуче жаркое, поэтому старинные улицы не превышали 12–15 метров в ширину. Узкие эти улочки сохранили до наших дней свои французские наименования; теперь они покрыты асфальтом, а в начале XIX века их покрывали, как во всех городах мира, пыль или грязь, в зависимости от сезона. Узкие дощатые тротуары называли в Новом Орлеане «банкетками»; любопытно, что и это наименование дожило до настоящего времени.

Через несколько дней после прибытия в каюту к Пьеру Лафиту явился утренний посетитель:

– Доктор Джон Уоткинс. Вот письмо от губернатора Клейборна с поручением осмотреть ваше судно и задать вам несколько вопросов.

– Я к вашим услугам.

Визит-допрос продлился два часа, и на следующее утро губернатор получил от доктора Уоткинса – это был его старый друг и личный врач – отчет, дополнявший донесение капитана Купера. В докладе, в частности, говорилось следующее:

«По заявлению капитана Пьера Лафита, при отплытии с Санто-Доминго его экипаж насчитывал 60 человек. 46 из них, в основном негры, якобы дезертировали с судна после входа в дельту Миссисипи. Что до пушек, то при отплытии их было 10. Капитан пояснил, что семь орудий ему пришлось выбросить за борт во время бури».

Как и капитан Купер, доктор считал, что судно потрепано непогодой гораздо меньше, чем утверждал Пьер Лафит.

– По моему разумению, – заключил опытный в делах сыска Уоткинс, – исчезновение семи орудий и сомнительное дезертирство негров означают следующее: судно занималось контрабандой оружия, которое сбывалось пиратам прибрежных островов, и работорговлей. Капитан «Милой сестрицы» жалуется, что судовые поставщики перегружены работой, поэтому ни один из них до сих пор еще не приступил к ремонту. Он не препятствовал досмотру и охотно отвечал на все вопросы.

Следователь и допрашиваемый расстались на дружеской ноте, Пьер Лафит был превосходно настроен. Возможно, он держался бы менее уверенно, кабы знал, что донесение капитана Купера вместе с отчетом доктора Уоткинса будут отправлены губернатором Клейборном министру юстиции Соединенных Штатов в железном ящике, хранившемся в капитанской каюте военного шлюпа, отошедшего на всех парусах из Нового Орлеана в Вашингтон. Одновременно, вопреки первоначальным инструкциям, ограничивавшим срок стоянки «Милой сестрицы», полиции порта было приказано следить, чтобы судно потихоньку не улизнуло.

В чем дело? Из-за чего такие предосторожности? Чтобы понять поведение Клейборна, нам придется кратко описать ситуацию, сложившуюся к тому времени во Флибустьерском море и прилегающих областях.

Флибустьерство классического толка угасло на Санто-Доминго и Ямайке к концу XVII века, а Утрехтский мир (1713) между Францией, Англией и Испанией, узаконив раздел Нового Света, превратил последних флибустьеров в обыкновенных пиратов: отныне им не от кого было получать жалованных грамот.

Один из самых предприимчивых джентльменов удачи, англичанин Дженнингс, устроил на одном из островов Багамского архипелага, Нью-Провиденсе, свою базу, ставшую местом притяжения антильских пиратов. Дело дошло до того, что английскому королю Георгу I пришлось отрядить на Багамы мощную эскадру с ультиматумом: прощение раскаявшимся, петля всем прочим. Дженнингс посоветовал коллегам раскаяться, поскольку это их ни к чему не обязывало. Строптивцев повесили, а новоявленные «честные мореходы», выждав какое-то время, вновь вернулись к своему промыслу, правда уже не на Нью-Провиденсе.

Снова – в который уже раз – вспыхнул огонь над пепелищем флибустьерства, которому, казалось, давным-давно полагалось угаснуть. Появилось второе поколение пиратов, не ведавшее традиций «береговых братьев» и не соблюдавшее законов корпорации. Именно эти анархисты от пиратства стали плавать под «веселым Роджером» – черным флагом с черепом и двумя костями.

Одним из самых известных приверженцев этой эмблемы был Эдвард Тич, по прозвищу Черная Борода. Прозвище родилось не случайно: волосяной покров начинался на физиономии Тича от глаз и спускался до пояса. Для удобства владелец заплетал бороду в косицы и украшал ленточками. Несколько лет Тич со своей бандой разорял побережье Северной и Южной Каролины, прячась в заросших густой растительностью бухточках, перехватывая купеческие суда, нападая на поселки и плантации, грабя и убивая. Любимейшим развлечением падкого до спиртного Тича было погасить во время пиршества свечи и начать наугад палить в присутствующих из пистолетов. Ущерб усугублялся ответными выстрелами соперников, пытавшихся под покровом темноты укокошить самого «затейника»; увы, это им никак не удавалось. Однажды, когда на борту у него появились больные, Черная Борода высадился с отрядом в порту Чарлстон, схватил заложников и пригрозил перебить их, если ему не принесут лекарств. Пока отцы города совещались, пираты безнаказанно разгуливали по городу.

В тех же местах – у атлантического побережья Штатов – оперировали Льюис, Лоу и Флай. Льюис, бегло говоривший, кроме английского, по-французски, испански и на нескольких карибских диалектах, был круглый сирота – в десятилетнем возрасте его нашли на палубе захваченного пиратского судна. Своим покровителем Льюис считал не Бога, а дьявола и именно ему ежевечерне адресовал свои молитвы, стоя на коленях и повернувшись лицом к двери каюты. Лоу был садистом по призванию – наподобие Олоне; по рассказам очевидцев, одного пленника он заставил съесть собственные уши, посыпанные солью и перцем. Флай, птица того же полета, прославился среди пиратов отборной руганью и богохульствами – известность, которую, согласитесь, нелегко заслужить в подобной среде.

Большинство этих бандитов с большой океанской дороги были в конечном счете пойманы и благополучно повешены в Бостоне, Нью-Йорке, Чарлстоне и других местах. Но они сумели достаточно напугать население прибрежных поселков.

Иные пираты, например Бартоломью Роджерс, появлялись в американских водах изредка, через долгие интервалы, проносясь по ним, словно кометы. Их поле деятельности было поистине необъятным. Кроме Новой Англии и Луизианы, Роджерс взимал дань с побережья Бразилии и Гвинеи. Другие держались в Индийском океане вблизи Мадагаскара, где возникла целая пиратская республика, основанная на началах равенства и братства. Третьи проникли в Китайские моря[62] и там виртуозно грабили неповоротливые купеческие суда. Любопытно, что сплавлять товар они предпочитали в Северной Америке, где за контрабанду платили хорошую цену.

В эпоху, когда «Милая сестрица» стояла у причала в Новоорлеанском порту, пираты уже не нападали на прибрежное население; они довольствовались исключительно морским разбоем. Но воспоминания о тех тревожных днях еще не стерлись в памяти жителей атлантических городов Америки. В Чарлстоне, Сейлеме, Норфолке и Бостоне бабушки пугали пиратами внучат, а появление чужого паруса на горизонте вызывало у людей настороженное, если не враждебное отношение.

На смену великим пиратам первой половины XVIII века пришли капитаны менее жестокие и менее знаменитые, менее способные на крупные начинания. Зато их было гораздо больше, и власти с горечью убеждались в том, что огромный объем контрабанды чувствительно сказывается на доходах казны. Кроме того, как это станут делать сто с лишним лет спустя гангстеры типа Аль Капоне, пираты подкупали чиновников и полицию. Взятки они чередовали с угрозами смерти и, кстати, эти угрозы нередко приводили в исполнение в отношении тех, кто отказывался играть с ними в одну игру. Наконец, пираты набирали в американских портах – иногда насильно сажая на борт людей – свои экипажи, в то время как военно-морские силы США страдали от хронического недобора. Теперь ясно, почему Клейборн запретил Пьеру Лафиту вербовать американских граждан и почему подозрения, что этот корсар занимается торговлей оружием и рабами, заставили губернатора незамедлительно известить обо всем Вашингтон.

Из столицы не торопились с ответом. Клейборн в ожидании инструкций не торопил Пьера Лафита, а тот тянул с ремонтом. В июле – августе губернатор получил два донесения от капитана порта. В первом говорилось, что Пьер Лафит пополнил свой экипаж французами с Санто-Доминго. На это было нечего возразить, однако следовало держать ухо востро: «Милая сестрица» теперь была в состоянии отчалить в любой момент.

Вторая информация касалась купеческого судна «Санта-Мария»: испанский капитан продал в дельте Миссисипи, в районе Плакмайн-Бенд, контрабандный груз кофе. Тот же капитан неоднократно встречался в кафе, посещаемом контрабандистами и прочими темными личностями, с Пьером Лафитом, хотя тот по прибытии в Новый Орлеан заявил, что незнаком с испанцем. Клейборн подумал, что надо бы поближе заняться испанским «купцом». Но последующие события опередили его.

Портовая полиция периодически получала от центральных властей полезную информацию, в частности список и технические данные всех судов, не вернувшихся в порт приписки и, возможно, ставших жертвами моря. Капитан Новоорлеанского порта, где стояла «Милая сестрица», с особым тщанием изучал все поступавшие из Вашингтона информационные бюллетени. Однажды утром в августе конторские служащие услыхали, как из кабинета шефа донеслись возбужденные восклицания. Появившись на пороге, капитан порта потребовал регистр захода кораблей за апрель месяц, быстро пролистал его, сделал кое-какие пометы, после чего распорядился седлать ему коня. Четверть часа спустя он входил в губернаторскую резиденцию.

– Описание купеческого судна «Эктор», плавающего под французским флагом и якобы вышедшего с Санто-Доминго, полностью совпадает с описанием английского парусника «Эктив», захваченного, по заявлению владельца, французским корсаром в Юкатанском проливе. Что же касается «Санта-Марии», то ее характеристики в точности соответствуют характеристикам американского парусника «Мэри», исчезнувшего в конце марта во время рейса из Гаваны в Чарлстон.

В памяти Клейборна промелькнули силуэты трех парусников, появившихся 17 апреля возле форта Сен-Филипп, несообразности между заявлениями Пьера Лафита и оценками доктора Уоткинса. Внезапно все эти разрозненные детали сложились в четкую картину, не оставлявшую уже никаких сомнений. Французский корсар и контрабандист обнаглел настолько, что появился в его порту с двумя призами, не удосужившись даже изменить их облик, а лишь слегка подменив судовые документы. К тому же – немыслимое нахальство! – одно из захваченных судов было американским. Последнее обстоятельство являло собой акт недвусмысленного пиратства, и никакая жалованная грамота не могла затушевать серьезность преступления.

Капитан порта не принял никаких мер до того, как повидал Клейборна. Сам губернатор тоже промедлил несколько часов, и причины такой нерешительности можно понять. Да, он олицетворял власть в Новом Орлеане, но в этом городе, только что ставшем американским, еще находился французский поверенный в делах, который хотя и не имел юридической власти, но обладал обширными связями среди влиятельных горожан и чиновников. Поэтому Клейборну очень хотелось, прежде чем арестовывать французского корсара, получить официальное «добро» Вашингтона. Увы, в те времена еще не существовало ни телеграфа, ни телефона. Поразмыслив как следует, взвесив все за и против, он наконец принял решение.

Капитан порта в сопровождении вооруженного караула прибыл на причал Мясного рынка, взбежал на борт «Милой сестрицы» и потребовал капитана. Капитана не оказалось, равно как и никого из офицеров. На палубе осталось лишь несколько матросов и горстка перепуганных негров, из которых ничего не удалось вытянуть. Другие наряды полиции бросились к месту стоянки фальшивой «Санта-Марии» (бывшей «Мэри»). Ее капитана тоже простыл след. Вместе с судном. Грузчики на причале сообщили, что парусник отплыл на заре, двинувшись вниз по течению. Американский корабль, захваченный пиратами и приведенный ими средь бела дня в американский порт, исчез в неизвестном направлении!

Капитан известил о неприятной развязке губернатора. Вдвоем они принялись обсуждать положение. Корсары, пираты, контрабандисты были явно предупреждены, но кем? Откуда могла произойти утечка информации – из канцелярии порта, полиции или губернаторской резиденции? Кого следовало опасаться?

Пока новоорлеанские чиновники ломали голову в поисках ответа, капитан бывшей «Мэри», стоя на корме своего приза, смотрел, как впереди на горизонте обозначилась четкая голубая линия – место впадения Миссисипи в залив. Река здесь заканчивалась. Судно двинулось вдоль низкого берега, покрытого густой растительностью, и неожиданно исчезло в укромном убежище.

Клейборну было бы стократ досаднее, знай он подлинное имя ускользнувшего от него человека – имя, которое в дальнейшем ему придется не раз слышать и произносить самому, иногда с яростью и гневом, а иногда с большим почтением. Мы не станем томить читателя и сообщим, что это был младший брат Пьера Лафита – Жан. Жан Лафит – герой нашего повествования.

Баратария

В начале XIX века самыми популярными кафе в Новом Орлеане были «Масперо», «Сосущий теленок», «Кафе беженцев», «Колокольчик» и «Джокунделла». Там пекли булки и подавали напиток, которому эти заведения обязаны своим позднейшим наименованием – «Абсентные дома». Но тогда, в начале столетия, там пили не абсент, а кофе, вино и, конечно, ром, тафью и прочие крепкие напитки. Хозяева гнали собственный спирт, настаивали его на тропических травах и фруктах и подавали фирменные изделия под экзотическими наименованиями типа «Наповал» или «Поросенок со свистом» (последним славилось «Кафе беженцев»).

В этих заведениях с десяти утра до глубокой ночи, а кое-где и всю ночь напролет заседала компания, отличавшаяся необыкновенной общительностью нрава и веселостью. Там были штурманы дальнего плавания, моряки с плоскодонных судов Кентукки, прорвавшиеся мимо английских сторожевых фрегатов, переселенцы с Санто-Доминго, известные корсары и флибустьеры, высланные из Европы революционеры и целая армия дезертиров с военных судов; здесь также порой можно было видеть – и мы увидим их – новоорлеанцев с громкими фамилиями и представителей самой настоящей знати. Кого там нельзя было встретить, так это женщин. Порядочные женщины не ходили в кафе, да и вообще редко покидали дом: многочисленная черная прислуга делала закупки и выполняла все поручения. Что же касается портовых дам, то они были сосредоточены в специализированных заведениях на Бассейной улице.

Завсегдатаи «Кафе беженцев» сидели за столиками или стояли, облокотившись о стойку, часто ощущая плечо соседа: в заведении всегда было тесно. Кстати, стойка с прибитой снизу деревянной балкой, на которую можно было опираться ногой, была новинкой, появившейся недавно в самых модных кафе. Сверху стойка была покрыта мрамором. Разговоры возле нее велись в основном по-французски, иногда по-испански и редко когда по-английски.

Человек, входивший с улицы в длинный зал с обшитыми деревом стенами, вдоль которых стояли кожаные диваны, неминуемо должен был сощуриться от плававших в воздухе густых клубов сигарного дыма. Вошедшего оглушали рокот могучих голосов, всплески дружного хохота и призывные оклики. Кто-нибудь из забулдыг заботливо вел новичка в глубину зала в расчете на даровое угощение. Свежий посетитель непременно обращал внимание на картины, которыми были сплошь завешаны стены. Тут были и пейзажи берегов Миссисипи, и сцены из старинной жизни Нового Орлеана, и рисунки кораблей, и портреты знаменитых пиратов.

– У меня собирается самое аристократическое общество Северной Америки, – с гордостью говорил владелец.

В подтверждение он вытаскивал Книгу почетных посетителей, куда заносил имена знаменитостей, оказавших честь его заведению. В списке значились граф Луи-Филип де Рофиньяк, барон Анри де Сен-Жем, Бернар де Мариньи де Мандевиль, за которыми следовали фамилии лучших семейств Луизианы, судьи, банкиры, высокопоставленные чиновники, судовладельцы и негоцианты. На самом почетном месте, возглавляя колонну знаменитостей, стояли имена Пьера и Жана Лафитов. Дело в том, что именно братья создали «Кафе беженцев» реноме модного места встреч и нередко появлялись там под руку с кем-нибудь из клиентов, занесенных в Книгу почетных посетителей.

Жан Лафит жил в лучшей гостинице города, где устраивал роскошные приемы. Теплыми октябрьскими вечерами в патио ставили роскошно убранный стол, напоминавший празднично расцвеченный галион; мерцали свечи, вышколенные слуги подавали изысканнейшие блюда креольской кухни. Если к ужину приглашались дамы, играл оркестр.

Кстати, дамы внимательно приглядывались к Жану Лафиту с тех пор, как их мужья стали вести с ним дела. Он блистательно прошел испытания на знание светских манер. Жан Лафит свободно и весьма элегантно изъяснялся по-французски, по-английски, по-испански и по-итальянски. В то время ему было около тридцати. Красивый статный мужчина с лицом, обрамленным аккуратно подстриженной бородкой, и пронзительным взором черных глаз, тревожащих женскую душу, был вдовцом и не имел никакой громкой связи. В частном порядке он охотно рассказывал о своей жизни до прибытия в Новый Орлеан.

Родился он в Бордо, но вскоре его родители переехали на Санто-Доминго, где занялись торговлей. После смерти отца он унаследовал его дело, женился и в 1803 году, продав все имущество, решил вернуться в Европу. В Мексиканском заливе на их судно напали испанские корсары, ограбили пассажиров до нитки, а его с женой высадили на пустынном островке. Жена вот-вот должна была родить. Им повезло: проходившая мимо американская шхуна подобрала несчастную пару и привезла ее в Новый Орлеан. Здесь мадам Лафит умерла при родах, оставив мужу новорожденную девочку. Рассказ вдовца неизменно трогал сердца слушательниц.

– У меня не осталось никакого состояния, и я буквально вынужден был просить подаяния. Но мне посчастливилось встретить нескольких отважных парней, столь же бедных, как я. Сообща мы купили на последние гроши шхуну и объявили крестовый поход против испанцев. Впоследствии я убедился, что коммерция предпочтительнее войны, и вновь занялся торговлей.

Да, официально Жан Лафит числился купцом. Мужчины, слушавшие без комментариев его автобиографию, не отказывали себе в удовольствии обменяться за его спиной едкими замечаниями о специфическом характере торговых операций Лафита; но в большинстве своем они были так или иначе обязаны ему, к тому же молодой француз умел вести дела незаметно, а в поведении был образцовым джентльменом.

Его брат Пьер, которого он всюду представлял как своего компаньона, тоже был принят в лучших домах Нового Орлеана. Жена Пьера Лафита, Франсуаза, была дочерью художника-миниатюриста Жана Батиста Селя с Санто-Доминго, хорошо известного по всему Карибскому бассейну; в частности, в Новом Орлеане жили многие его заказчики.

О Жане Лафите долго ходили самые таинственные слухи. Лишь недавно его подлинная биография стала достоянием гласности благодаря изысканиям английского историка Стенли Клисби Артура, опубликовавшего о нем солидный труд.

Итак, настоящим местом рождения Жана Лафита был не Бордо, а Порт-о-Пренс на острове Санто-Доминго (ныне столица Республики Гаити). Случилось это в 1782 году. Жан был младший из восьми детей в семье. Само же семейство достойно отдельного рассказа. Его отец, Мариус Лафит, жил в провинциальном французском городке Понтарлье, где занимался выделкой кож. В возрасте двадцати двух лет он женился на Зоре Надримал, семнадцатилетней испанской еврейке.

Мариус и Зора Лафит покинули Францию и перебрались на Санто-Доминго, где у них родились восемь детей, в том числе наш герой. Родители взяли с собой в Новый Свет бабушку – мать Зоры. Именно она воспитывала младших детей, поскольку Зора умерла молодой, и Жан Лафит сохранил о ней самые теплые воспоминания:

– Я научился относиться к окружающим с терпимостью благодаря своей бабке, помнившей времена инквизиции. Она обладала поразительным чутьем на людей.

В семнадцатилетнем возрасте Жан женился на Кристине Левин, жившей в датских владениях на Антильских островах, и та родила ему дочь. Кристина действительно умерла от послеродовой лихорадки на борту судна, шедшего с Санто-Доминго в Новый Орлеан, но корабль благополучно добрался до места назначения, и никакие испанские корсары не нападали на него в пути.

Сегодня во Французском квартале в центре Нового Орлеана, на улице Бурбон, можно видеть длинное низкое строение из кирпича с деревянными балками. На нем висит табличка: «Кузня Лафитов». Да, именно здесь обосновались братья Лафит в начале 1805 года, менее чем через год после злополучного инцидента с захваченными парусниками. Новоорлеанская полиция не беспокоила ненужными расспросами пиратов-контрабандистов, переквалифицировавшихся в… кузнецов. Почему американские власти не стали расследовать случай захвата американского судна в американских территориальных водах? Об этом надо было спросить Клейборна. Но у губернатора хватало иных забот, да и сам инцидент в ту эпоху не был из ряда вон выходящим. Происходили вещи куда более достойные внимания администрации.

Братья обосновались в кузне. Разумеется, они не махали молотом – на американском Юге белому джентльмену никак не пристало заниматься физическим трудом. Лафиты лишь наблюдали за работой нескольких кузнецов-негров, принимали заказы и вели бухгалтерские книги. Всегда любезные и услужливые, они не имели недостатка в заказчиках, особенно когда те выражали желание приобрести контрабандой десяток невольников в хорошем состоянии и по разумной цене.

В следующем, 1806 году братья Лафит даже приобрели патент на право работорговли, не перестав, однако, заниматься контрабандной поставкой «черного товара». В Новом Орлеане купить невольников можно было официально или неофициально – все зависело от готовности уплатить подходящую цену за качественный товар. Лучшие дома города пользовались услугами кузни Лафитов; среди их клиентов числились даже настоятель собора Святого Людовика и сестра-экономка монастыря урсулинок.

Сейчас уже невозможно установить, сколько времени братья Лафит занимались этим бизнесом. Весьма вероятно, постепенно они передали работорговлю управителю, поскольку присмотрели себе иное занятие. Для того чтобы понять события, нам вновь придется обратить взор на море.

Война между наполеоновской империей и Испанией опять придала легальный характер пиратским операциям в Карибском море: французские губернаторы Мартиники и Гваделупы стали выдавать грамоты любому корсару, желавшему добывать «испанца» под флагом Французской империи.

Однако после оккупации обоих островов англичанами (1809, 1810) поручительства оказалось выдавать некому. Но тут эстафету переняла Колумбия, стряхнувшая с себя испанское иго:

– Патриоты и авантюристы, мой порт Картахена открыт для вас! Здесь вы сможете без всяких хлопот обзавестись жалованной грамотой и плавать под колумбийским флагом.

Дело пошло на лад. Нельзя не посочувствовать Испании, землю которой оккупировала наполеоновская армия, а флот трепали на морях бандиты всех мастей; сплошь и рядом они не брали никакого поручительства, поскольку за испанский флаг некому было вступиться, а просто грабили встреченное испанское судно, после чего спокойно продолжали плыть своей дорогой.

Новая вспышка флибустьерской активности не могла пройти мимо внимания капиталистов, готовых вложить деньги в любое прибыльное предприятие. Именно в те времена на американском Юге возникли состояния, которые затем были приумножены наследниками, мало обеспокоенными вопросом, откуда вдруг взялись у их родителей бешеные деньги. Отдельные газеты и благочестивые ассоциации пытались было поднять голос против «узаконенного грабежа», возбудить общественное мнение. Куда там! Проценты на вложенный капитал были столь ошеломительными, что о прекращении разбоя не могло быть и речи. Капиталисты разве что стали действовать чуть менее открыто: зачем дразнить окружающих?

Что касается исполнителей, то для них главная проблема вырисовывалась четко: найти укромные базы, закрытые от яростных ветров, куда не могли бы войти крупные военные корабли и откуда было бы удобно сплавлять награбленный товар.

Однажды неприметным днем 1811 года Жан Лафит вышел с рассветом из своего дома в сопровождении двух молодцов, весьма смахивавших на телохранителей; возле Мясного рынка он спустился на дебаркадер и перескочил на палубу парусного баркаса, который сразу же отвалил, держа курс вниз по течению.

Путь был недолгий, о прибытии Лафита знали, потому что в месте, куда он причалил, уже ждали три лошади под седлом. Хозяин с телохранителями проскакали около двух лье до одного из рукавов Миссисипи. Рукава отходят от главного русла задолго до слияния и самостоятельно впадают в Мексиканский залив, если только не упираются в озеро или болото, коим несть числа в покрытой густыми зарослями гигантской дельте.

Рукав, куда прибыл Жан Лафит, называется Баратария. Я спускался по нему на моторной лодке сто пятьдесят лет спустя. За исключением трех первых миль, где ныне высятся судостроительные верфи, пейзаж изменился мало. Жан Лафит сел в длинную лодку, и тотчас восемь гребцов мощными взмахами весел вывели ее на середину протоки.

Этот рукав – самый значительный из ответвлений Миссисипи: местами он достигает ширины Сены близ Парижа. Справа и слева тянется непроглядная густо-зеленая полоса растительности, откуда несутся печальные крики птиц; огромные старые дубы едва не гнутся под тяжестью длинных шлейфов испанского мха.

Заросли иногда вдруг расступаются и даже вовсе исчезают, уступая место плоским участкам ярчайше-зеленого цвета: это болота, откуда поднимаются в воздух стаи диких уток и белых цапель. И вновь заросли смыкаются непроницаемой стеной. Вот у подножия дерева, высунувшись из тины, застыл аллигатор; плеск весел заставляет его нырнуть. Гребцы Жана Лафита не обращают на него никакого внимания. Чуть дальше под сенью деревьев в небольшой излучине показывается несколько хижин под коническими крышами – индейская деревушка. Перед ней в пироге сидят рыбаки. На их выбритых головах видна оставленная посередке черная прядь; бронзовые лица даже не поворачиваются в сторону проходящей шлюпки.

Справа начинается приток, за ним – другой, потом еще один слева и опять справа. До бесконечности. Рукава смыкаются, расходятся, ныряют в узкие туннели в девственной растительности. Умопомрачительное сплетение, в котором способен разобраться лишь опытный глаз, утомляет внимание. Солнце уже близится к зениту, и гребцы берут ближе к берегу, чтобы оказаться в тени нависающих ветвей. В полдень Лафит приказывает остановиться на отдых. Потом экипаж продолжит путь до темноты; заночуют они в бухточке в сложенном из ветвей бунгало.

Наутро по мере спуска рукав будет расширяться все больше и больше. Впереди меж разошедшихся берегов засверкает на солнце светлая полоса. Уже море? Нет, озеро. Широкое, дикое, окруженное лесом, подходящим почти вплотную к воде. Лишь кое-где на узких песчаных пляжах виднеются островерхие индейские хижины и вытащенные на берег пироги. Мы оказались в озере Большая Баратария. Это крупный водоем: двадцать километров в длину и десять в ширину. Издали озеро кажется непроточным, но это не так. Из его южной оконечности вытекает очередной рукав. Лодка Жана Лафита направляется туда, спускается еще с десяток километров вдоль острова, на котором возвышается странный пирамидальный холм, после чего рукав впадает еще в одно озеро – Малая Баратария, меньших размеров, чем его старший брат, и также заканчивающееся протокой.

Все эти топографические подробности рискуют утомить нас, хотя, в отличие от гребцов Жана Лафита, мы не гнулись двое суток на веслах. Но без этого трудно будет понять ход разыгравшихся здесь событий.

Итак, мы проехали два озера, прошли еще одну протоку, и перед нами открылась третья водная гладь шириной с Большую Баратарию; ее можно было бы принять за озеро, но морской запах не позволяет ошибиться – это уже не озеро. Мы в бухте Баратария, выходящей в Мексиканский залив. Впрочем, «выходящей» слишком громко сказано. Два плоских песчаных острова почти полностью закрывают доступ в нее со стороны моря. Острова носят названия Большая Земля (в память о Санто-Доминго) и Большой Остров. Узкий проход между ними скорее угадывается, но именно в труднодоступности и заключалась ценность бухты Баратария.

Как и озера того же названия, она окаймлена лесом. Если смотреть издали, то из-за островов, на внутренней стороне бухты, тоже виднелись строго вертикальные голые стволы: то были мачты кораблей. Целая флотилия скрывалась в Баратарии, причем это не были речные или озерные суда. Хотя паруса их были спущены, по длине мачт и высоте корпусов можно было легко догадаться, что корабли предназначены не только для каботажного плавания в Карибском море, но и для далеких океанских походов. В открытом море они наводили страх, а здесь, спрятанные за песчаными островами, выглядели буднично и мирно.

Если бы вам довелось побывать на островах бухты Баратария в ту эпоху, вы бы удивились странным деревянным строениям, похожим на жилища покорителей американского Дальнего Запада. Еще пуще удивила бы вас публика, сидевшая в тени навесов или слонявшаяся по солнцепеку. Внешне она была похожа на уже знакомое нам разбойное население Тортуги, разве что вычурной пестротой костюмов напоминала нынешних отпускников, устремляющихся вкусить «первозданной» жизни у моря. Но одежды баратарийцев были оборваны по-настоящему, а лица покрывал стойкий морской загар с белым налетом соли. Если бы вы из любопытства стали исследовать остров, то на оконечности, обращенной к узкому проливу, обнаружили бы предметы, призванные отбить охоту у непрошеных визитеров, – пушки.

Это было классическое пиратское логово, тайное убежище Жана Лафита и одновременно источник его богатства и влияния.

Горстка пиратов-кустарей обосновалась в протоках и потайных рукавах миссисипской дельты еще в 80-х годах XVIII века; промышляли они мелкими нападениями, чувствительными не более, чем комариные укусы. В начале нового столетия опытные профессионалы разбоя уяснили, что запутанная водная сеть Баратарии представляла собой идеальное убежище: с моря в нее можно было с трудом протиснуться между двумя песчаными островами, зато из бухты водный путь вел далеко вглубь континента, доходя чуть ли не до предместий Нового Орлеана. Разбойничье логово идеально отвечало трем главным условиям: укрыто от ураганов, недоступно для крупных боевых кораблей и удобно для отправки добычи к местам сбыта.

Верткие суда входили в бухту, пираты тут же перегружали товар на баркасы или лодки, поднимавшиеся по протокам и рукавам через два озера Баратария к Новому Орлеану. Сбыв награбленное, разбойники растекались по притонам Бассейной улицы, где к ним тут же прилипали, словно кровососы, представительницы древнейшей профессии всех оттенков кожи и собутыльники, готовые ночи напролет слушать их хвастливые рассказы о лихих подвигах на море.

Режим свободной конкуренции продлился несколько лет, неизбежно породив смуту. Пираты всех национальностей стали стягиваться в Баратарию. Старожилы начали ворчать: «В бухте и так тесно!» Капитаны стали обвинять друг друга в переманивании матросов, бесчестной конкуренции и даже кражах награбленного. Ссоры переросли в стычки, пролилась кровь. Постепенно примитивное сообщество разбойников пришло к заключению: «Нам нужен вождь!» Взоры всех обратились к Жану Лафиту.

Братья Лафит, снарядив свою первую пиратскую шхуну, быстро поставили дело на широкую ногу. Жан командовал шхуной, предоставляя другим пиратам отвозить добычу из Баратарии в Новый Орлеан, где не было недостатка в покупателях. Братья Лафит обзавелись в городе посредниками, работавшими с полной нагрузкой. Бизнес процветал. Вскоре братья купили вторую шхуну, потом еще несколько судов. Неудивительно, что, когда баратарийцы почувствовали необходимость в главаре, они обратились к человеку, наиболее преуспевшему в делах. Жан был предпочтительнее Пьера, поскольку имел больший опыт как на морском, так и на коммерческом поприще. Кстати, Пьер, став отцом семейства, все реже появлялся в Баратарии.

– Кузнец, стань нашим босом!

Лафитов все еще называли в Баратарии кузнецами, памятуя об их первом предприятии. А бос (с одним «с»), слово неизвестного происхождения, на жаргоне пиратов означало «хозяин», «шеф». Любопытная этимология, не правда ли?

Жан Лафит без колебаний согласился. С этого момента начинается новый этап в его карьере, которую по размаху можно сравнить с эпопеей Генри Моргана в новых обстоятельствах. Именно талантом Жана Лафита отмечена заключительная страница в истории Флибустьерского моря.

Это был умелый командир и храбрый боец, без колебаний бросавшийся в гущу абордажной схватки, опытный капитан, не страшившийся штормового моря, и прозорливый тактик, умеющий предугадывать ходы противника. И эти таланты, как мы увидим, он проявит не только в занятии пиратством.

Выбранный босом, он тотчас же снабдил всех капитанов Баратарии жалованными грамотами от антииспанских властей Картахены, тем самым легализовав сообщество. Лафит намеревался превратить пиратский промысел в крупномасштабное предприятие. Несколько недель спустя после того, как он взял в свои руки бразды правления, посредникам в Новом Орлеане было объявлено, что пираты больше не намерены тайком доставлять им товары. Если маклеры хотят продолжать вести дело, пусть изволят отныне являться сами на пиратский оптовый рынок.

Спустившись по рукаву Баратарии, пройдя большое и малое озера, новоорлеанские дельцы добирались до острова со странным пирамидальным холмом, который мы мельком заметили по дороге. Холм носил наименование Храмового: на вершине его выступали из растительности несколько сложенных камней, указывающих на то, что здесь некогда находилось святилище индейцев. Теперь на холме было святилище богу наживы – обширные склады, куда поступала добыча с судов, возвращавшихся из удачных пиратских рейдов. Здесь устраивались торги, на которых с аукциона шли партии награбленного товара; отдельные сделки маклеры заключали лично с Жаном Лафитом, главой баратарийского треста. Результаты новшества были весьма впечатляющими: за год прибыли пиратов удвоились.

Братья Лафит по-прежнему владели личной флотилией, составленной из лучших кораблей и экипажей. В нее входили: «Мизер» и «Дорада» под командованием Жана Лафита (он продолжал выходить в море); «Пти Милан» капитана Гамби по прозвищу Гамбино; «Шпион» капитана Рене Белюша, дяди Лафитов; «Сенси Джек» капитана Пьера Сикара и «Виктори» капитана Франсуа Сапиа.

Свой авторитет боса Жан Лафит утвердил с самого начала. Первым и единственным инакомыслящим оказался капитан Гамбино, свирепый итальянец, почему-то возмутившийся по поводу терминологии:

– Зачем это нам зваться корсарами? Я был пират и им останусь. Пусть все знают!

Один из подпевал Гамбино тут же подхватил реплику и стал громогласно бахвалиться, что он не признаёт никакого боса. Как гласит легенда, Жан Лафит на глазах у всех заколол его кинжалом в назидание будущим выскочкам. Убийство это осталось недоказанным, но о нем упоминают в своих заключениях несколько судейских лиц, позже проводивших расследование деятельности Лафита, в том числе судья Уокер. Мне лично этот поступок кажется вполне вероятным при тех обстоятельствах. Любой главарь банды, допускающий, чтобы его публично поносили, недолго удержит власть.

Жан Лафит проводил несколько дней в Баратарии, после чего возвращался в Новый Орлеан, появлялся в «Кафе беженцев», приглашал на ужин полезных людей, которым был полезен и сам. Благодаря кузнецу они делали хорошие деньги и, пользуясь своим влиянием, улаживали отношения с таможней и полицией в случае каких-то осложнений. Жан Лафит прекрасно знал пути к сердцу чиновников, делающие их более понятливыми и готовыми к «сотрудничеству». Новая американская администрация не составляла в этом смысле исключения. И не только в ту эпоху.

Сказать, что Жан Лафит вел двойную жизнь, было бы неверно. У него была тройная, если не четверная жизнь. Он появлялся не только в городе и в Баратарии. В сезон, когда спадала жара, в деревнях выше по течению Миссисипи устраивали танцы; частенько к вечеру там раздавался радостный возглас: «Жан Лафит приехал!» Он прибывал на маленьком паруснике в сопровождении нескольких молодцов, улыбающийся, веселый, щедрый, угощая направо и налево, и проходил круг-другой в танце с местной красавицей, чье сердце чуть не выпрыгивало из груди от счастья. Такой праздник запоминался надолго. Босу льстила популярность. Пользуясь случаем, он успевал шепнуть сельским парням, что морской промысел куда веселее и прибыльнее полевой работы.

Я говорил уже, что тридцатилетний герой, умевший скрыть от посторонних глаз свою вторую, третью и четвертую жизнь, был вдов. Городские дамы усиленно присматривали для него подходящую партию, но джентльмен-корсар с милой улыбкой пока отвергал попытки сватовства.

В описании событий нам еще часто будет встречаться название Баратария. Ряд американских историков утверждают, что это слово означало раньше «обман». Я склонен полагать, что оно восходит к старинному французскому термину из морского права, бывшему синониму пиратства. Баратария фигурирует на французских картах начиная с 1732 года, но есть основания предположить, что морские разбойники гнездились в дельте Миссисипи и раньше. Тем не менее, возможно, американцы и правы, поскольку слово этого корня, помеченное XIII веком, зарегистрировано французскими словарями в значении «обман». Сойдемся на том, что никакого положительного оттенка этот термин не несет.

В описываемую эпоху в Новом Орлеане выходили три французские газеты: «Луизианский курьер», «Новоорлеанская пчела» и «Луизианская газета». Редактор последней, некто Леклерк, был одним из преданнейших друзей Лафита. В конце апреля 1812 года на первой странице его газеты появились две статьи. Одна была напечатана под заголовком «Драгуны заснули» и представляла собой ироническое описание экспедиции, затеянной таможенниками против Баратарии. Сорок драгун под командованием капитана Холмса отправились на баркасах вниз по рукаву с целью перехватить контрабандистов, перевозивших по ночам нелегальный груз в Новый Орлеан.

Вовремя предупрежденный своими подручными, Лафит той же ночью доставил в город – только другой протокой – огромное количество товара, прибывшего именно тогда, когда незадачливый Холмс возвратился назад несолоно хлебавши. Редактор «Луизианской газеты» не без сарказма писал, что драгуны ничего не заметили потому, что, «будучи более привычны к лошадиному галопу, чем к баюканью баркаса», просто-напросто заснули во время выполнения ответственного задания. Статья вызвала немало смешков, номер шел нарасхват, речистому Леклерку даже пришлось срочно допечатать дополнительный тираж в тысячу экземпляров.

Вторая короткая заметка тоже фигурировала на первой странице под заголовком «Вскоре война». В ней не содержалось никакой иронии.

Сейчас из нашего далека забавно читать, что в то время практически никто в Европе не верил, что Версальский мир (1783), подытоживший Войну за независимость Соединенных Штатов Америки, продлится долго. Меньше всех верила в это Англия и делала все, чтобы подорвать статьи мирного договора. Англичане открыто поддержали восстание индейцев под руководством вождя Текумсена (1810–1811) в Индиане; под предлогом объявленной против наполеоновской Франции блокады британские корабли грубо задерживали американские суда в территориальных водах Соединенных Штатов; английские капитаны рекрутировали американских матросов в их собственных портах. Уже произошло несколько стычек между английскими отрядами и войсками Штатов.

Новоорлеанцы без особого волнения читали публикуемые газетами сообщения на эту тему: предвестники войны имели место «на Севере», иными словами, далеко от дома. Куда больше их интересовали местные новости. Даже летом 1812 года, когда война действительно разразилась и англичане подожгли в Вашингтоне Капитолий, новоорлеанцы нисколько не взволновались. Они продолжали заниматься своими делами, ведь война была где-то за многие сотни километров. Как раз в то лето деятельность пиратов-контрабандистов расцвела особенно пышным цветом.

После смехотворной попытки Холмса досадить нелегальным бизнесменам все вновь вошло, если так можно выразиться, в чинное русло. Храмовый холм превратился в шумное торжище, захваченные товары текли в изобилии и с похвальным постоянством. Баратарийскому тресту «Жан Лафит и К°» впору было начать котироваться на бирже.

«Адвокат Пьер Морель, долголетний поверенный в делах господ братьев Лафит, сообщил, что его клиенты, арестованные в результате недоразумения с таможенными властями, будут немедленно освобождены». Эта коротенькая заметка появилась на второй странице «Луизианской газеты» в последний день ноября 1812 года. Прочтя ее, владелец «Кафе беженцев» во всеуслышание заявил:

– Завтра они появятся здесь!

Это мнение разделяли все.

Однако на следующее утро «Новоорлеанский курьер» напечатал подробности, наводившие на размышления. Никакого недоразумения не было. Просто капитан Холмс повторил операцию, потерпевшую фиаско в апреле, а на сей раз закончившуюся успехом. Двадцать четыре флибустьера плюс их бос с братом оказались за решеткой в Калабусе – построенном испанцами величественном массивном замке, где, кроме тюремных камер, помещались также суд и городская ратуша.

Прошла неделя, за ней другая. Горожане старались не особенно обсуждать сенсационное происшествие; многие опасливо задавались вопросом: «Как обернется дело? Кто еще окажется замешан?» Всеобщий вздох облегчения раздался к концу второй недели, когда адвокат Пьер Морель совершенно официально заявил: «Мои подзащитные будут освобождены завтра». У ворот Калабуса собралась небольшая толпа, чтобы поздравить обоих «кузнецов» с благополучным разрешением инцидента.

Жан Лафит устроил грандиозный банкет в гостинице, а оттуда проследовал в «Кафе беженцев», где его ждала триумфальная встреча. Никто из вежливости не упоминал и намеком, что братьев отпустили под залог. Морель твердил как заведенный: «Никакого обвинения не предъявлено». Действительно, обвинения не было. Пока еще не было.

Дикие утки и гуси плескались на болотах Луизианы, ночи становились прохладными; новоорлеанцы наслаждались своей мягкой зимой. Вести о войне были отрывочными и не внушали беспокойства. Потом гладь реки зарябил ветер с моря, верный предвестник скорой весны.

Где-то в середине марта прохожие застыли, на банкетках читая расклеенные на заре по городу объявления:

«Губернатор штата призывает честных граждан очистить доброе имя Луизианы от попреков в том, что она приютила компанию, которая нападает на корабли держав, находящихся в мире с Соединенными Штатами, не чтит собственности, без зазрения совести подрывает законную коммерцию и не платит налогов штату. Всякое лицо, уличенное в том, что оно делит неправедно добытый доход с членами означенной компании, будет подвергнуто суровому наказанию».

Комментарии прохожих по поводу напыщенного стиля губернаторского объявления были весьма едкими. Текст опубликовали все городские газеты. Общую реакцию можно было резюмировать так:

– Все это сущая ерунда. Лафиты не названы по имени. Власти бессильны что-либо сделать с ними.

Однако в Новом Орлеане был человек, считавший, что Лафитов необходимо остановить. Это был окружной прокурор по имени Джон Рэндолф Граймз, человек молодой и пылкий, горевший желанием зарекомендовать себя с лучшей стороны на только что полученном посту. По его настоянию губернатор Клейборн согласился предъявить обвинения братьям Лафит в суде штата. В зале и коридорах теснилась любопытствующая публика.

– Пристав, введите обвиняемых.

Судебный пристав могучим голосом выкликнул имена и фамилию знаменитых братьев. Ответом было полное молчание. Потом раздалось несколько смешков, тут же пресеченных председательствующим. Лафиты, выпущенные на свободу под залог, отсутствовали; они даже не удосужились прислать вместо себя адвоката, что было уже открытым вызовом. Дж. Р. Граймз невозмутимо заявил, что братья Лафит обязаны внести в казну двенадцать тысяч четырнадцать долларов и пятьдесят центов в счет налога за продажу необъявленного товара, в противном случае им грозит судебное преследование. На этом заседание было закрыто.

Неделю спустя суд собрался вновь. Отсутствие Лафитов вызвало еще больше смешков: видно, братья-разбойники чувствовали свою силу, раз осмелились обращаться с судьями столь пренебрежительно.

Еще через неделю было устроено третье заседание. Зал был забит до отказа, зрители не скрывали иронического настроя. Но что это? В коридорах появилась вооруженная охрана, и председательствующий объявил, что при первом же проявлении неуважения к суду он силой очистит зал. Пристав дважды выкликнул имена Лафитов, после чего поднялся прокурор Граймз:

– Суд вынес постановление доставить сьеров Жана и Пьера Лафитов в зал заседания силой. Судебный исполнитель сообщил, однако, что означенные лица не находятся в городе. Каково будет решение, ваша честь?

Судья прочистил горло и произнес будничным тоном:

– Освобождение под залог сьеров Жана и Пьера Лафитов объявляется недействительным. Заседание закрыто.

На сей раз в зале воцарилась мертвая тишина. Слова судьи означали, что на арест обоих братьев выписан ордер.

В последующие дни никто в городе не видел их.

– Они там, где положено, – отвечал хозяин «Кафе беженцев» клиентам, осаждавшим его вопросами.

Три дня спустя весь город знал: Лафиты в Баратарии, их можно видеть на Храмовом холме, где полным ходом идут торги.

Это была правда. Братья Лафит, удалившись в свои владения, попросту игнорировали судебное постановление, словно на них не распространялись законы штата Луизиана. Их бизнес процветал, от покупателей не было отбоя. Словом, все шло как прежде.

В конце июня Жан Лафит подтвердил феодальный характер своего владения. Британское сторожевое судно погналось за двумя парусниками флибустьерской флотилии, скрывшимися в Баратарийской бухте. Встреченный прицельным огнем орудий Большой Земли, сторожевик ретировался, унося разодранный в клочья флаг с Георгиевским крестом. Жан Лафит с полным правом мог именовать себя «баратарийским императором» – этот титул он присвоил себе в полушутливой прокламации, которую опубликовал в «Луизианской газете».

«Поощряемые безнаказанностью своих деяний, злоумышленники наносят законным властям афронт средь бела дня. Так, действуя под началом некоего Жана Лафита, они тяжело ранили помощника таможенного инспектора Уокера Гилберта.

Настоящим распоряжением губернатор Луизианы приказывает всем гражданским и военным мастям штата бдительно следить за соблюдением закона и задерживать всякого, уличенного в нарушении его. Губернатор предупреждает о серьезных последствиях, которые будет иметь оказание какой-либо помощи или содействия Жану Лафиту и прочим злоумышленникам.

Объявляется награда в 500 (пятьсот) долларов тому, кто передаст Жана Лафита в руки шерифа Нового Орлеана или любого другого округа.

Совершено в Новом Орлеане 24 ноября 1813 года. Вильям Ч. К. Клейборн, губернатор».

Объявление было напечатано в местных газетах. А два дня спустя по всему городу разошлась во множестве экземпляров листовка такого содержания: «Жан Лафит предлагает награду в 5000 (пять тысяч) долларов тому, кто доставит к нему губернатора Вильяма Ч. К. Клейборна. Баратария, 26 ноября 1813 года». Ответ немало потешил горожан; как передают, даже Клейборн оценил юмор этого документа. Престиж Лафитов поднялся необыкновенно высоко.

Через месяц маклеры братьев-негоциантов открыто сообщили, что на 15 января 1814 года на Храмовом холме назначена широкая распродажа рабов и мануфактурных товаров, «доставленных» из Европы. Приглашались все желающие из Нового Орлеана и его окрестностей.

Торги состоялись. Правда, они были слегка нарушены инцидентом, о котором сообщил «Курьер» (леклерковский листок обошел его молчанием):

«Таможенное ведомство отрядило двенадцать человек под командованием лейтенанта Стаута для конфискации нелегального товара и разгона покупателей. По прибытии на место отряд был атакован. Лейтенант Стаут был убит, двое солдат тяжело ранены, остальные взяты в плен, но несколько дней спустя отпущены на свободу».

В газете замалчивалась деталь, о которой в городе знали все: пленники при выходе на свободу получили по роскошному подарку лично от Жана Лафита.

Через два месяца окружной прокурор Граймз явился к губернатору с докладом, в котором содержались следующие сведения.

За последние полгода пиратами было завезено в Баратарию товаров на миллион долларов. Они хранились не только на складах Храмового холма, но и в самом городе. По меньшей мере десятая часть взрослого населения Нового Орлеана связана с нелегальной торговлей и извлекает из нее немалую прибыль. В иные дни на Храмовом холме собиралось до пятисот новоорлеанцев, среди них немало знатных горожан и чиновников. Инспектор таможни Гилберт конфиденциально сообщал, что у братьев Лафит есть сообщники в таможенном ведомстве.

– Не кажется ли вам, – спросил окружной прокурор, – что чаша терпения переполнилась?

– Я считаю, что она переполнилась уже давным-давно. Но как быть? Я перепробовал все возможности. Законодатели штата отказываются предоставить мне полномочия для посылки войск против Баратарии.

– В таком случае следует обезглавить банду. Мне известно, что Пьер Лафит нагло появляется в городе. Можно арестовать его.

– И что это даст? Он внесет двенадцать тысяч в казначейство, заплатит какой угодно штраф, после чего мы будем вынуждены отпустить его.

– Я найду более серьезное обвинение, от которого он не открутится!

– В таком случае я с вами.

Граймзу пришлось дожидаться своего часа еще два месяца. Но он не упустил его. В июне судно федеральной полиции задержало в территориальных водах баратарийца по прозвищу Джани Огненная Борода, который, не имея поручительства, ограбил два испанских купеческих парусника.

– Я берусь доказать, – сказал Граймз губернатору, – что этот тип действовал по наущению главарей банды. При первой же возможности арестуйте Пьера Лафита.

Две недели спустя он был арестован средь бела дня на улице, и шериф препроводил его в Калабус. Адвокат Лафита тотчас подал прошение о выпуске своего клиента под залог, но Граймз отказал: никакого залога. 18 июля судья Холл уведомил Пьера Лафита, «в настоящее время содержащегося в заключении в городской тюрьме, что пират и контрабандист Джани Огненная Борода признал, что действовал по его, Лафита, совету и наущению», посему ему предстоит ответить за свои преступления перед Большим жюри.

Адвокат попросил аудиенции у судьи Холла:

– Мой подзащитный болен, недавно он перенес апоплексический удар, парализовавший часть лица. Тем не менее его содержат в камере в цепях. Я настаиваю на снятии цепей.

Джон Рэндолф Граймз был начеку, он делал все, чтобы не дать судье Холлу смягчить участь Лафита. Двое врачей были командированы в тюрьму для освидетельствования узника; они пришли к выводу, что содержание в цепях не отразится на его здоровье.

– Вот увидите, – потирая руки, говорил Граймз Клейборну, – недалек тот день, когда мы закуем и второго братца, после чего их останется лишь повесить!

Губернатор ничего не отвечал. Создавалось впечатление, что эта блистательная перспектива не особенно радовала его.

Черная неблагодарность

3 сентября 1814 года. Пьер Лафит все еще прикован к стене тюремной камеры в Новом Орлеане. В этот день перед Баратарией появляется бриг под флагом британского Королевского флота. Корсары не успевают поднять тревогу, как «англичанин» стреляет в упор из орудия по флибустьерскому паруснику у входа в бухту. Получив пробоину в корпусе, парусник садится на мелководье. А «англичанин» спокойно отходит на три кабельтовых от берега, вне пределов досягаемости батареи. Он словно бы ожидает чего-то.

От берега отваливает шлюпка – Жан Лафит направляется к необычному визитеру. Бриг спускает на воду ялик под парламентерским флагом. Обе лодки сходятся вплотную. Англичане подают голос первыми:

– Где мистер Лафит?

– На берегу.

Жан Лафит отвечает решительно, не задумываясь ни секунды.

– У нас для него пакет.

– Передайте мне.

Англичанин отдает пакет с наказом вручить его адресату в собственные руки.

– Не беспокойтесь. Впрочем, если угодно, можете убедиться сами, что пакет доставлен по назначению. Прошу следовать за мной.

Англичане гребут к берегу. Когда до него остается метров пятьдесят, глава баратарийцев сообщает:

– Жан Лафит – это я. Буду иметь честь принять вас в своем доме.

На острове англичан тут же окружила вопящая, разъяренная толпа. Похоже по всему, баратарийцам не пришелся по нраву выстрел из пушки: подобное начало не предвещает хорошего знакомства. Если бы не решительность боса, гостям было бы несдобровать.

«Нас ждал весьма изысканный прием у мистера Лафита», – писали они затем в отчете. Хозяин жил на затерянном среди болот и проток песчаном острове на широкую ногу. Были поданы великолепные французские вина. Мы забыли упомянуть, что гостями в тот день были командовавший бригом капитан первого ранга Локкайер, имевший при себе в качестве переводчика пехотного капитана Маквильямса. На врученном Жану Лафиту пакете значился написанный по-французски адрес: «Месье Ла Фиту, командующему Баратарией, либо персоне, возглавляющей флибустьеров на острове Большая Земля, что у побережья Луизианы».

– Пакет, – сказал Локкайер через переводчика, – направлен вам командующим войсками ее величества во Флориде генералом Николсом. Не угодно ли вскрыть его и ознакомиться с вложенной корреспонденцией?

Лафит вытащил первое письмо, распечатал его и мельком взглянул на текст:

– Оно написано по-английски.

С начала разговора Жан делал вид, что не понимает ни слова на этом языке. Он протянул письмо переводчику, и тот начал читать:

«Ставка в Пенсаколе, 31 августа 1814 года. Сэр, я прибыл во Флориду с намерением начать военные действия против единственного врага Англии. Как вам известно, Франция и Англия вновь стали дружественными державами…»

Для уяснения последующих событий напомним, что война между Соединенными Штатами и Англией тянулась уже почти полтора года. Англичане разработали стратегический план захвата богатой Луизианы; первым объектом нападения должен был стать город Мобил. Опытный Николс высадился во Флориде, принадлежавшей в то время испанцам. Испанский губернатор наотрез отказался сотрудничать с англичанами, но это не смутило Николса. Он решил прощупать настроение жителей Флориды и Луизианы по отношению к американцам и нанять лоцманов, хорошо знающих побережье. Его письмо Жану Лафиту преследовало именно эти цели.

Николс предлагал Лафиту и его «храбрым сподвижникам» поступить на службу британской короне. За это главе баратарийцев был обещан чин капитана первого ранга. А после заключения мира всем участникам военных действий обещались земельные участки – в зависимости от их звания и заслуг.

Баратарийская флотилия должна была поступить в распоряжение британского командующего; в случае ущерба владельцам судов гарантировалась компенсация из английской казны.

«Ожидаю немалую пользу от нашего сотрудничества, – писал в заключение Николс. – Прошу вас не медлить с решением. Податель сего даст вам любые разъяснения касательно данного предприятия. В ожидании скорейшего ответа остаюсь ваш преданный слуга Э. Николс, командующий войсками Ее Величества по Флориде».

Жан Лафит выслушал перевод с большим вниманием, не проронив ни слова. Когда капитан закончил чтение, он сделал знак слугам наполнить бокалы.

– Второй документ, – сказал Локкайер, – представляет собой обращение к населению Луизианы. Мы только что отпечатали его в Пенсаколе. Капитан Вильямс прочтет вам.

«Жители Луизианы! – начал декламировать переводчик. – Мы обращаемся к вам с призывом помочь освободить земли ваших предков из-под власти глупого и бесчестного правительства. Испанцы, французы, итальянцы и англичане! Я призываю вас принять участие в справедливом деле освобождения провинции от американских узурпаторов, после чего земли будут возвращены их законным владельцам…»

Далее следовал аналогичный призыв к жителям штата Кентукки, где уже шли военные действия. Лафит выслушал все с прежней невозмутимостью.

– Я вижу здесь еще один документ, – сказал он.

– Это уже не столь важно, – чуть замявшись, сказал Локкайер. – Протест капитана брига «Гермес» Генри Перси. Он жалуется на захват вашими людьми нескольких своих матросов. Прошу вас не обращать внимания на форму письма. Капитан Перси – старый морской волк, не привыкший к церемониям…

Жан Лафит все же попросил прочесть ему письмо. Тон его действительно был грубым и даже угрожающим. Желая разрядить неловкость, Локкайер осведомился, что Лафит думает о предложении генерала Николса.

– Предложение весьма лестно и почетно, – добавил англичанин. – Столь высокое воинское звание редко когда дается иностранцу. Кроме того, я уполномочен сообщить вам еще одно условие, не упомянутое в письме.

Лафит оставался непроницаем. Локкайер кашлянул и продолжил:

– Лично вы получите сумму в тридцать тысяч долларов. Выплата по вашему выбору может быть произведена в Пенсаколе или Новом Орлеане.

Глава Баратарии молчал. Гости, переглянувшись, заговорили разом, один по-английски, второй по-французски. Ей-богу, предложение Николса настолько привлекательно, что человек в здравом уме не станет отказываться. Целое состояние плюс почетное звание капитана королевских военно-морских сил! Англичане не скупясь расхваливали сделку. Такой шанс выпадает раз в жизни.

– Мне нужно время, чтобы подумать, – промолвил наконец Жан Лафит.

– Полноте, что тут думать! Вы ведь француз, а значит, друг Англии. К тому же американский губернатор объявил вас вне закона, подверг всяческому позору и поношению, а ваш брат коварным образом заточен в тюрьму, где его держат в цепях. Разве не так?

Оба англичанина были до глубины души возмущены несправедливостями, сотворенными с братьями Лафит.

– Вас ожидает блистательная карьера. Детальное знание вами Нижней Луизианы будет иметь важнейшее значение при захвате Нового Орлеана. Как только город будет взят, наши войска двинутся вглубь территории на воссоединение с британскими частями, идущими с севера, из Канады…

Короче, стоит Жану Лафиту сказать «да», как война будет выиграна в мгновение ока, а сам он удостоится вечной благодарности английской короны.

– Мне нужно по крайней мере обсудить ваши предложения с моими капитанами, – сказал Лафит. – Я отправлюсь к ним на Большой Остров. А вас попрошу ожидать меня здесь. Я распоряжусь, чтобы вы ни в чем не терпели недостатка.

Не прошло и часа после его ухода, как в помещение ворвалась группа флибустьеров, схватила обоих англичан и без всяких церемоний затолкала их в сарай, навесив на двери амбарный замок. Нет нужды говорить, что парламентеры возмущенно требовали месье Лафита.

Жан Лафит, действительно отправившийся в лодке на Большой Остров, узнал о недопустимом обращении с парламентерами по возвращении. Одним из главных мятежников оказался его старший брат Доминик, по прозвищу Капитан Доминго, флибустьер, пришедший в Баратарию на своей шхуне «Пандора». Будучи членом клана, он сохранял автономию в действиях. Капитан Доминго с приятелями жаждал отомстить англичанам за обиды, причиненные им британским флотом в Мексиканском заливе. Жану Лафиту пришлось целую ночь терпеливо успокаивать горячие головы:

– Я люблю англичан не больше, чем вы. Но мне нужно потянуть время, чтоб выведать их планы. Нам подворачивается случай прославить Баратарию. Может быть, совсем скоро мы станем разгуливать по улицам Нового Орлеана с поднятой головой. Доверьте это дело мне.

Английский бриг стоял на якоре перед Большой Землей. Рано утром Жан Лафит освободил узников и, рассыпаясь в извинениях, проводил их до ялика. Когда капитан Локкайер уже сидел в лодке, бос передал ему запечатанное письмо Николсу. Копия этого письма сохранилась в архиве окружного суда Луизианы, и по ней мы можем судить о дипломатической ловкости «императора» баратарийцев:

«Сэр, смятение, царившее вечером в нашем лагере и отразившееся на удобствах ваших посланцев, не позволило мне продумать в деталях ваше любезное предложение. Поэтому я не могу сейчас дать удовлетворительный ответ. Если вам угодно подождать две недели, я к этому времени буду в вашем полном распоряжении. Данный срок необходим мне для того, чтобы отправить из лагеря людей, сеющих смятение, и привести в порядок свои личные дела. К указанному сроку я буду ожидать ваше судно у входа в бухту».

6 сентября некто Жан Бланк явился в канцелярию губернатора Клейборна и попросил принять его по срочному делу государственной важности.

Упоминая о Бланке, новоорлеанские газеты непременно добавляли: «фигура, широко известная в нашем городе». Банкир, купец, юрист, член законодательного собрания штата Луизиана – одного этого уже было достаточно для известности. Но люди посвященные знали, что Бланк финансирует «деликатные» операции своих сограждан и пользуется в этой связи огромным влиянием. Губернатор распорядился немедленно проводить его в кабинет.

Раскланявшись, посетитель сказал Клейборну, что он только что получил от Жана Лафита письмо, заслуживающее самого тщательного внимания. Адресованное Бланку письмо начиналось следующим образом:

«Милостивый государь! Будучи объявлен вне закона моей приемной родиной, я тем не менее продолжаю служить ей верой и правдой. Доказательством тому служат следующие обстоятельства. Вчера, 3 сентября, перед Баратарией появилось судно…» Далее Лафит подробно рассказывал о приезде англичан и сделанном ему предложении. В конце он прикладывал копию врученного ему Локкайером письма генерала Николса, а также текст английской прокламации к жителям Луизианы и Кентукки.

«Вы можете убедиться, читая эти документы, сколь выгоден был бы мне подобный союз. Возможно, я не всегда аккуратно уплачивал таможенную пошлину, но всегда оставался лоялен по отношению к Америке, а все отступления от закона, кои мне доводилось совершать, проистекали от несовершенства этих законов.

Короче, сударь, я посвящаю Вас в тайну событий, от которых, возможно, будет зависеть спокойствие в стране. Можете распорядиться этими сведениями, как Вам подсказывает разум. Не считаю нужным распространяться далее о своих патриотических чувствах. Пусть факты говорят сами за себя».

Жан Лафит выражал лишь надежду, что его поступок облегчит участь несчастного брата, и заключал так: «Ввиду того что англичане прибыли ко мне под парламентерским флагом, мне пришлось действовать с крайней осторожностью. Выставив благоразумный предлог, я попросил двухнедельной отсрочки и полагаю, что этот срок будет выдержан. В ожидании ответа смею надеяться на Ваши юридические советы в столь сложном и запутанном деле».

Клейборн не стал спрашивать Жана Бланка, отчего главарь баратарийцев выказывает ему такое доверие. Возможно, он знал, что тесное сотрудничество между ними началось еще в 1804 году, когда Бланк купил весь груз захваченной «Милой сестрицы». Губернатор прекрасно понимал, что сейчас не время ворошить прошлое. Английская угроза, о которой сообщал Жан Лафит, не вызывала сомнений.

– Я сейчас же соберу Комитет обороны Луизианы, – сказал Клейборн. – Что касается Жана Лафита, то у вас есть возможность передать ему устное сообщение?

– Да, я могу связаться с его посыльным.

– Передайте от меня Лафиту, чтобы он не давал никакого ответа англичанам до решения Комитета обороны. Я же не намерен взыскивать с него за прошлые прегрешения.

Посыльного звали Раушер. Поздно ночью Бланк вызвал его к себе и передал слова губернатора.

– Хорошо, – ответил Раушер. – Я сейчас же выезжаю.

На рассвете он покинул Новый Орлеан. И не в одиночку, поскольку на следующий день «Луизианский курьер» напечатал на видном месте такое объявление: «1000 долларов награды тому, кто задержит Пьера Лафита, минувшей ночью оборвавшего цепи и бежавшего из городской тюрьмы. Приметы Пьера Лафита: рост 5 футов 6 дюймов, сложения крепкого, оттенок кожи светлый, немного косит. Более подробное описание вышеназванного Пьера Лафита не требуется, поскольку он хорошо известен в городе. Сообщаем, что он забрал с собой трех негров, содержавшихся с ним в одной камере, чьи имена, как и фамилии владельцев, сообщаются. Нижеподписавшийся выплатит 1000 долларов за поимку Пьера Лафита и по 50 долларов за каждого из негров. Подписано: Холланд, тюремный надзиратель».

История «бегства» Пьера Лафита покрыта тайной. Можно лишь догадываться об участии в нем Жана Бланка и Раушера, безусловно действовавших с ведома и согласия самого губернатора.

7 сентября днем Клейборн собрал Комитет обороны Луизианы. Зачитав присланные Лафитом письма, губернатор попросил членов комитета ответить на следующие вопросы: 1. Можно ли считать эти письма подлинными? 2. Если да, то должен ли губернатор вступить в контакт или переписку с Жаном Лафитом или кем-либо из его компаньонов?

Трое членов комитета ответили на оба вопроса решительным нет. Это были коммодор американского флота Дэниел Т. Паттерсон, командир 44-го пехотного полка полковник Джордж Т. Росс и казначей федерального таможенного ведомства Пьер Ф. Дюбур. Единственный голос за подал командир национальной гвардии Луизианы майор Жак Виллере:

– Я уверен в подлинности писем англичан. И думаю, что братья Лафит со своими баратарийцами могут решить ход сражения, если противник двинется на Новый Орлеан.

– Надо немедленно напасть и уничтожить это осиное гнездо! – запальчиво воскликнул Дюбур.

Коммодор Паттерсон добавил:

– Я уже получил инструкции морского министра атаковать сборище баратарийцев. Мы подготовили к походу шхуну «Каролина». Я условился с полковником Россом о поддержке его полком нападения на остров Большая Земля. Операцию следует начать без промедления.

Клейборн сказал, что сожалеет о таком решении, поскольку сам полностью разделяет мнение майора Виллере. Но он не может отменять приказов военных властей. С этими словами он закрыл заседание.

Между тем Жан Лафит, не зная еще о «бегстве» брата, с нетерпением ожидал возвращения гонца Раушера. В тот день, когда в Новом Орлеане заседал Комитет обороны, капитан одного флибустьерского судна, вернувшегося из Пенсаколы, вручил Лафиту письмо от верного друга, в котором тот подтверждал намерение англичан в скором времени вторгнуться в Нижнюю Луизиану. Это сообщение тоже было незамедлительно отправлено Бланку. Лафит добавил от себя, что, если англичане нападут на Баратарию, он со своими людьми будет обороняться.

Корсарская база казалась вымершей; часть дозорных наблюдали с высоко поднятых дощатых настилов за горизонтом, другие – за протокой. Нападения можно было ожидать и с моря, и с суши. 9-го числа, уже в темноте, с причала Большой Земли донеслись радостные восклицания. Мгновением позже Жан Лафит сжимал брата в объятиях. Добрую часть ночи баратарийцы праздновали чудесное освобождение Пьера, забыв обо всех предосторожностях. Утром Жан сообщил брату о попытке англичан переманить пиратов на свою сторону.

– Ты поступил очень умно, упредив американцев, – одобрил Пьер. – Но, мне кажется, надо отправить Клейборну личное письмо с предложением услуг нашей корпорации. Оно произведет должное впечатление.

Пьер считал, что такое предложение смягчит в городе впечатление от его подозрительного бегства. Письмо было написано и отправлено, судя по дате, 10 сентября. В нем Жан Лафит предлагал употребить его людей для защиты родины от врага; в качестве единственной награды он просил отменить положение вне закона для «моих приверженцев и меня самого». Письмо было выдержано в цветистых тонах эпистолярного стиля XVIII века. В конце его Жан заявлял, что, если губернатор откажет ему в доверии, он покинет Баратарию, дабы не быть обвиненным в том, что он добровольно предоставил свою базу англичанам.

11 сентября поздно вечером, когда гонец с этим письмом поднимался по протокам к Новому Орлеану, из города отплыла карательная экспедиция янки под командованием Паттерсона. По плану коммодора шхуна «Каролина» с тремя прицепленными пехотными баржами должна была спуститься по главному руслу Миссисипи. В устье реки солдат предполагалось разместить на шести канонерках, после чего флотилия должна была двинуться к бухте Баратария.

Жан Лафит все еще ожидал ответа на свое послание американским властям, когда 15 сентября рано утром дозорные сообщили, что возле входа в бухту, в установленном Лафитом месте, ходит британская шхуна «София».

Глава баратарийцев медленно двинулся пешком по берегу. Английская шхуна ходила короткими галсами взад и вперед, словно девушка, ожидающая запаздывающего на свидание любимого. Молча постояв на берегу и поглядев на британский флаг, Жан Лафит вернулся назад. Немного погодя ему доложили, что шхуна ушла в море. «Англичанка» явно была разочарована, что корсар не клюнул на ее чары.

Нескончаемо тянулись часы ожидания. Жан Лафит был настроен оптимистически:

– Не может быть, чтобы Клейборн не ответил. А ответ наверняка будет положительным.

После полудня дозорные, сторожившие подходы с суши, заметили в протоке пирогу. Соскочив на берег, сидевший в ней человек, задыхаясь, потребовал боса.

– Я только что с Храмового холма. У меня ужасные вести… Солдаты Паттерсона заняли склады.

С минуты на минуту Баратария должна была подвергнуться нападению.

Жан Лафит велел собрать капитанов.

Здесь мы приступаем к описанию события, уникального в анналах флибустьерства. Жан Лафит, не являясь американским гражданином, отвергает из лояльности к Соединенным Штатам британское предложение, предупреждает американские власти и предлагает им свою помощь. В награду те посылают в Баратарию карательную экспедицию. Что же Лафит предложит и даже прикажет своим капитанам? Не оказывать сопротивления.

Непостижимо, но факт. Ему удается убедить флибустьеров, для которых добыча всегда была превыше всего, позволить янки забрать корабли, имущество, все товары на складах и отдаться на милость властей, которых он сам чуть ли не десятилетие обкрадывал, обманывал и выставлял на посмешище. Неужели опытный и тертый в политике корсар действительно рассчитывал такой ценой купить себе и своим соратникам прощение? Давайте проследим за событиями.

Большинство капитанов, в их числе старший брат Жана, капитан Доминго, решительно заявили, что о сдаче не может быть и речи; напротив, они намерены дать янки бой.

– Сражения я не допущу, – отрезал Жан Лафит. – Я не позволю применить оружие против солдат Соединенных Штатов.

Тогда возникло другое предложение, на первый взгляд вполне приемлемое.

– Мы грузим оставшиеся товары на суда и плывем в Картахену или любой другой нейтральный порт.

– Нет. Мы должны остаться здесь со всеми кораблями и орудиями, чтобы оборонять Баратарию от англичан, – сказал бос. – Поскольку я отказался пристать к ним, они нападут.

Рене Белюш, дядя братьев Лафит, задал вопрос, беспокоивший многих присутствующих:

– Если мы позволим американцам забрать все наше добро, есть ли у нас шанс возвратить его при условии, что мы запишемся добровольцами в их армию?

Ответ Жана:

– Нет сомнений, что Соединенные Штаты по достоинству оценят такой шаг баратарийцев.

Эти реплики, безусловно, набрасывают лишь канву. На самом деле дискуссия, разгоревшаяся на песчаном берегу под мерный плеск волн залива, была долгой и бурной. Время от времени кто-нибудь из флибустьеров покидал субтропический форум, чтобы остудить – в буквальном и переносном смысле – голову в тени хижин или в каюте своего корабля. Потом они возвращались, чтобы с новыми силами вступить в нескончаемый спор, затянувшийся до глубокой ночи.

Наутро, едва взошло солнце, корабли карательной экспедиции появились перед горловиной бухты. Орудия береговой батареи и пушки на флибустьерских судах были изготовлены к бою; корсары зарядили мушкеты; никто не знал, какой оборот примут события.

Жана Лафита на берегу не было. Он не стал дожидаться прихода американцев, а еще ночью вместе с Пьером покинул Большую Землю. Их лодка поднялась по протоке и вскоре свернула к плантации, чей владелец был с братьями в крепкой дружбе. Жан Лафит поступил так, как и обещал в письме губернатору Клейборну: покинул Баратарию.

А пиратские капитаны рассматривали в подзорную трубу головную шхуну.

– Американский флаг на грот-мачте, белый парламентерский флаг на фок-мачте.

Последнее показалось многим добрым предзнаменованием. Капитан Доминго распорядился:

– Всем судам поднять флаг Картахены!

В отсутствие Жана и Пьера он взял на себя командование. Однако на берегу в умах царило полное смятение, приказы повисали в воздухе. Часть флибустьеров решила удирать, другие храбрились: «Пусть только сунутся!» – третьи в отчаянии не знали, как быть. Одно из корсарских судов, «Леди залива», подняло на грот-мачте американский флаг, белый флаг на фоке и флаг Картахены на гафеле!

– Янки спустили белый флаг!

На минуту все застыли, словно пораженные молнией. Затем на мачте американской шхуны взвился другой белый флаг. Тотчас все подзорные трубы уставились на него. На флаге черными буквами было выведено: «Прощение дезертирам». Это не был сигнал, специально предназначенный для баратарийцев, да они и не были дезертирами; на каждом американском судне в ту пору был такой флаг, настолько дезертирство было широко распространено. Корсары решили, что прощение обещалось им.

«Каролина» в сопровождении конвоя канонерок нарочито медленно потянулась в бухту. Коммодор Паттерсон с мостика всматривался в берег. «Я видел, как пираты бросали свои суда и разбегались прочь, – писал он в отчете. – Я распорядился отрядить за ними погоню. К полудню я завладел всеми судами в бухте. Полковник Росс с отрядом высадился на берег и захватил все находившееся там имущество».

Внесем уточнения. Три-четыре сотни баратарийцев рассыпались мелкими группами по лабиринту проток и болот Баратарии. Американские солдаты не стали их преследовать – во-первых, потому, что это было делом безнадежным, а во-вторых, все они, включая офицеров, куда больше стремились завладеть вожделенной добычей. Около восьмидесяти флибустьеров, поверивших сигналу янки, были взяты в плен. Среди них находились и капитан Доминго, и дядя Лафитов Рене Белюш. «Прощение дезертирам» оказалось уловкой Паттерсона: флибустьеры были отправлены в Калабус и там закованы в цепи. Коварные янки громко сожалели лишь о том, что Пьер и Жан Лафиты избежали кандалов.

Четверо суток американские солдаты и матросы перетаскивали в трюмы своих судов собранную на складах Большой Земли контрабанду. В принципе, все эти товары должны были пойти с молотка, а выручка передана в казну (об ограбленных владельцах никто не вспоминал). Однако при виде такого богатства военные решили потребовать себе четверть стоимости возвращенного товара. Позже коммодор Паттерсон и полковник Росс оценили свои услуги в половину стоимости контрабанды. Такой счет они и предъявили таможне по возвращении в город. Между тем в Новом Орлеане ходили упорные слухи, что бравые военные, не дожидаясь компенсации, щедро отоварились натурой еще при погрузке.

Пушки Большой Земли и Большого Острова были сняты, а укрепления срыты. На песчаных берегах бухты не осталось живой души. Солнце, дожди и ураганы вскоре доконали хижины и домики флибустьеров. Так закончила свои дни Баратария…

– Баратарийцы в бегах или в тюрьме!

– Англичане угрожают Новому Орлеану!

Обе новости разлетелись одновременно, породив в городе смешанные чувства, главным из которых было беспокойство. Собравшись в кафе, группа активистов учредила Гражданский комитет из восьми членов под председательством юриста Эдварда Ливингстона, бывшего мэра Нью-Йорка, перебравшегося на Юг. Первым актом комитета было опубликование патриотической прокламации, призывавшей всех на защиту города. Вторым действием была отправка командующему военным округом генералу Джэксону предупреждения Жана Лафита и всех приложенных им документов.

Рыжеволосый генерал Эндрю Джэксон, прозванный солдатами Старым Дубом, не сомневался, что целью англичан было нападение на Новый Орлеан. Разведка доставляла ему все новые и новые данные. К тому же из Вашингтона поступили неутешительные известия: на Ямайке собиралась мощная английская флотилия. На судах находился экспедиционный корпус, составленный из ветеранов битвы при Ватерлоо. Были сформированы и гражданские власти, готовые взять бразды правления в Новом Орлеане, как только «британская колония Луизиана» будет очищена от американских войск. Намерения англичан не оставляли никаких сомнений. Согласно их версии, Луизиана, «незаконно» проданная президенту Джефферсону Бонапартом, должна быть возвращена Испании. А поскольку Испания сама была не способна отвоевать провинцию, Англия брала эту задачу на себя. Со всеми вытекающими последствиями.

Джэксон располагал для обороны Нового Орлеана всего-навсего четырьмя ротами федеральных войск и полудюжиной слабовооруженных судов. Не было для него секретом и что командиры морских и сухопутных сил – коммодор Паттерсон и полковник Росс – были куда больше озабочены прибыльной распродажей баратарийских товаров, чем приведением своих войск в боевую готовность. Поэтому участие любых добровольцев, в том числе и вчерашних баратарийцев, в защите Нового Орлеана было бы весьма кстати. Между тем, судя по составленному генералом обращению к населению Луизианы, флибустьеры были ненавистны бравому вояке не меньше англичан:

«Луизианцы! Коварные англичане бесстыдно пошли на сговор с пиратами и ворами. Британцы предложили бандитам из Баратарии соединиться с ними! И после этого вас посмели оскорбить предложением побрататься с дьявольским отродьем!»

Миновали октябрь и ноябрь. Была ровно полночь 30 ноября 1814 года, когда вошедший в устье Миссисипи пакетбот причалил в порту Нового Орлеана. На борту его находился генерал Джэксон в измятом черном мундире; вид у Старого Дуба был еще более свирепый, чем обычно. Наутро он принял на себя командование гарнизоном.

– Положение серьезное. Мне нужен человек, знающий толк в фортификационных работах, чтобы создать линию обороны вокруг города, – у вас здесь хоть шаром покати!

Глава Гражданского комитета Ливингстон порекомендовал ему архитектора по имени Жерар-Каликст-Жан-Батист-Арсен Лакарьер, сьер де Латур-Фалес. Джэксон, не дослушав имени до конца, буркнул, что он согласен, коль скоро человек знает дело, и тотчас назначил Арсена Латура (для краткости) главным инженером оборонных работ Нового Орлеана, присвоив ему звание майора.

Время гонцов и посланий кончилось: новоорлеанцы поняли, что война у ворот. 14 декабря пять парусников федерального флота были атакованы стаей из 43 английских шлюпок, в которых находилось около тысячи морских пехотинцев. Парусники были захвачены после ожесточенного боя, стоившего американцам 98 человек убитыми и 77 ранеными.

«Родина в опасности!» – раздался клич в городе. Добровольцы образовали очередь у арсенала.

– Всякий способный носить оружие получит его, – распорядился Джэксон.

Однако, когда с ним заговорили о баратарийцах, он резко замотал головой, громыхая: «Дьявольское отродье!» Это было излюбленное выражение генерала. Немало видных горожан возмутились отказом командующего принять под ружье несколько сот закаленных бойцов, к тому же жаждавших заслужить прощение в бою. Они имели по этому поводу беседу с губернатором, который в свою очередь отправился на переговоры к Джэксону. После часа уламывания Джэксон признал, что в сложившейся ситуации всякое лыко было в строку. Клейборн воспользовался этим, чтобы подсунуть ему на подпись приказ об отсрочке судебного разбирательства по делу братьев Лафит и призыве их на военную службу. Губернатор дополнил приказ распоряжением выпустить из тюрьмы всех баратарийцев, изъявивших желание сражаться. Более того, генерал Джэксон обещал пиратам, что, если они проявят доблесть на поле брани, он представит президенту США прошение о полном помиловании бывших джентльменов удачи. Как видим, отношение командующего изменилось на сто восемьдесят градусов.

Приказ был датирован 17 декабря. А три дня спустя Жан Лафит был представлен архитектором Латуром лично генералу Джэксону. Эта встреча, названная «исторической», имела место в ставке генерала в доме номер 106 по Королевской улице. О содержании беседы мы можем судить по мемуарам Латура. Архитектор пишет, что Жан Лафит подтвердил горячее желание своих людей сражаться под американским знаменем и Джэксон пожал ему руку.

Людская молва и легенды представляют флибустьеров как специалистов по вылазкам и внезапному нападению, как мастеров ближнего боя. Это соответствует действительности, но в силу богатой и постоянной практики они были еще и непревзойденными стрелками и бомбардирами. Джэксон резонно рассудил, что такие таланты не должны пропадать втуне. Он распределил баратарийцев по батареям, поставив командовать над ними капитана Доминго и Рене Белюша. Что касается Жана и Пьера Лафитов, то они оставались при ставке: никто лучше их не знал хитросплетения водяного лабиринта, которому предстояло стать театром военных действий.

Записанным в артиллеристы баратарийцам была доверена охрана форта Сент-Джон у северной части города. Джэксон считал это укрепление стратегически важным пунктом. Туда же он выдвинул Орлеанский батальон – пять рот волонтеров, хорошо вооруженных молодых людей из семей креольской аристократии; их желание защищать фамильное имущество было очевидным.

Волонтеры с восторгом смотрели на вчерашних корсаров, о подвигах которых были наслышаны. Правда, и те и другие были слегка обижены, что их поставили сторожить форт, вместо того чтобы задействовать в бою. 23 декабря после полудня прибыл связной от Джэксона: «Орлеанскому батальону незамедлительно вернуться в город». Противник высадился у города ниже по течению.

Десять километров отделяли форт от города. Триста семьдесят два добровольца совершили марафонский бросок под пение «Янки Дудл» и «Марсельезы». Это событие запечатлелось в памяти у новоорлеанцев, и сейчас ежегодно 23 декабря устраивается забег молодежи от старинного форта до площади, ныне носящей имя Джэксона, с конной статуей генерала посредине.

– Почему не мы? – ворчали баратарийцы.

– Нам приказано ждать распоряжений генерала! – прикрикнул капитан Доминго, сделавшийся образцом дисциплинированности.

Настала ночь, ни один защитник форта не спал, даже часовые. На западе погромыхивали орудия, иногда доносился сухой треск ружейной перестрелки.

– Чего мы здесь торчим, как бараны!

Капитану Доминго стоило немалых трудов удержать своих молодцов, жаждавших выказать в бою пиратскую удаль. Некоторые даже обвиняли генерала Джэксона в предательстве!

Наутро стало известно, что Джэксон внезапной фланговой атакой остановил продвижение британцев. Братья Лафит, прекрасно знакомые с местностью, сумели скрытно подвести американцев почти вплотную к противнику. Успех дал Джэксону передышку и возможность перегруппировать силы на левом берегу Миссисипи. За пять дней, что длилась пауза, защитники форта Сент-Джон дошли почти до отчаяния. Хорошо началось Рождество, которое они отметили, опорожнив несколько ящиков бутылок и пропев весь репертуар разбойничьих песен.

Воздвигнутые второпях вдоль заброшенного дренажного канала «фортификации» – в работах участвовали все здоровые лица, гражданские и военные, включая офицеров, – не являли собой внушительного зрелища; это была просто глинистая насыпь, обращенная крутой стороной к противнику. 28 декабря на рассвете Джэксон прибыл на укрепление. Он с тревогой прислушался к звукам, доносившимся с той стороны.

– Будут атаковать, – буркнул он адъютанту. – Передайте сигнал приготовиться.

Через несколько минут тот доложил, что все на местах. Адъютант добавил, что орудийная прислуга насчитывает, к сожалению, всего двенадцать человек. Джэксон выругался сквозь зубы.

В восемь утра на дороге показалась группа людей. Американцы насторожились, но тут же их лица расплылись в улыбке.

Двигавшаяся группа походила на что угодно, только не на воинскую часть. Разодранные штаны были забраны в сапоги – когда они были, потому что многие шли босиком; голубые и красные рубахи распахнуты на волосатой груди, на шее красовались платки, волосы у людей были всклокочены. Сейчас, пожалуй, как никогда, они соответствовали любимому выражению Джэксона «дьявольское отродье». Успев промокнуть под дождем, флибустьеры согрелись от быстрого бега, и от них валил пар. Получив приказ покинуть форт Сент-Джон, баратарийцы домчались до города быстрее, чем это сделал Орлеанский батальон несколькими днями раньше.

– Третья батарея! – скомандовал им начальник артиллерии.

Баратарийцы с привычной сноровкой начали суетиться возле орудий.

В 8.25 в пепельно-серое небо взмыла сигнальная ракета. Загрохотали британские пушки, пехотинцы колонной бросились в атаку. Компактная масса красных мундиров двигалась по болотистой равнине. Раздалась команда, и американские орудия ответили на огонь англичан. Когда дым рассеялся, стало видно, что компактная масса нападавших распалась, а многие тяжелые пушки англичан смолкли, подавленные метким огнем баратарийцев. Корсары, приникнув к мушкетам, теперь били англичан, как зайцев. Несколько залпов в упор, и атака захлебнулась; пехота бросилась назад, а вслед ей еще раз грохнули орудия баратарийцев.

В первый день нового, 1815 года окрестности Нового Орлеана окутал густой, как вата, туман. В десяти шагах люди не могли разглядеть друг друга; желтые костры биваков едва просвечивали сквозь сырую мглу. В восемь утра юные креолы Орлеанского батальона, работавшие над укреплением фортификаций, отрядили к Джэксону депутацию с просьбой разрешить отпраздновать Новый год. Рыжий генерал взглянул на заполненную туманом долину и сказал: «Хорошо. Устроим смотр войскам».

В десять часов заиграла музыка, развевались флаги, войска строились к параду. Внезапно туман рассеялся, словно его и не было. Две минуты спустя тридцать британских орудий обрушились на американскую оборону. Ядра упали в гущу солдат, громко закричали раненые.

Наконец заговорили и американские пушки. Над английскими позициями взвились две ракеты – сигнал к атаке.

Американских пушек было всего десять. Ясно, что англичане неминуемо выиграли бы артиллерийскую дуэль, если бы не меткая стрельба американских бомбардиров, в основном баратарийцев. В полдень англичане остановили стрельбу, начальник американской артиллерии тоже отдал приказ прекратить огонь: надо было охладить орудийные стволы. Дым рассеялся, явив результаты сражения.

Все пространство перед американскими укреплениями было усеяно телами британских пехотинцев, брошенных в атаку под пушечным огнем: 2230 убитых, раненых и пропавших без вести. Американские потери исчислялись 13 убитыми, 12 пропавшими без вести и 39 ранеными. Около половины английских пушек было повреждено или разбито; на американской стороне пострадало лишь несколько орудий. Новая атака английского командующего не отличалась тактической гибкостью от предыдущих.

В воскресенье, 8 января 1815 года, генерал Джэксон велел денщику разбудить его в три часа ночи; встав, он начал бриться при свече.

– Пошлите за генералом Батлером!

Батлер был его заместителем. Уже целую неделю они с Джэксоном пытались угадать, когда начнется новое наступление англичан и что лучше – ждать его или самим перейти в контрнаступление. Дело осложнялось тем, что необыкновенно дождливая и туманная зима превратила почву в сплошное болото. Солдаты и волонтеры восстанавливали поврежденный британской артиллерией рубеж и возводили новую линию обороны вдоль канала на правом берегу Миссисипи.

– Ага, вот и вы, Батлер. Вчера поздно вечером мне доложили, что раки опять запо́лзали на передовой. Возможно, они решат предпринять что-нибудь сегодня. Давайте осмотрим позиции.

«Раки» было презрительной кличкой англичан, носивших красные мундиры. На дворе была темная ночь. Промозглый холод пробирал до костей. Генералы направились поначалу к ближайшей линии обороны.

– Третья батарея, – сказал Джэксон. – Баратарийцы.

Он знал диспозицию с закрытыми глазами. Тьму прорезали огни небольших костерков. Приятный запах щекотал генеральские ноздри. Джэксон подошел ближе:

– Кофе куда лучше того, что пью я. Черт подери, он черный как смоль!

– Не угодно ли кружечку, генерал?

Это был голос капитана Доминго. Старый Дуб сурово взглянул на него:

– Откуда у вас такой кофе? Небось контрабанда?

– Не могу знать!

Джэксон улыбнулся и отхлебнул из кружки. Батлер последовал его примеру. Затем оба генерала, сопровождаемые ординарцами, двинулись дальше.

– Будь у меня полсотни пушек и пятьсот таких дьяволов, как они, меня бы не выкурил отсюда сам сатана, – пробурчал Джэксон.

День занимался медленно, густой туман покрывал все вокруг, как 1 января. Из молочного месива выплыла тень и приблизилась к Джэксону. Это был архитектор Латур, возглавлявший строительство оборонительных укреплений.

– Господин генерал, на этой позиции мы восстановили редуты. На том берегу фортификации тоже вполне способны выдержать атаку.

– А что вы думаете об этом тумане? Вы ведь местный…

– Он может рассеяться через час.

Генералы пошли по брустверу, Джэксон – впереди. Как обычно, от реки потянул ветер, растаскивая клочья тумана. Становилось все светлее. Внезапно Джэксон воскликнул:

– Вот они!

Да, можно уже было различить первый ряд красных мундиров. Высоко в небе вспыхнули две ракеты. Грохнули английские пушки. Джэксон отдал короткое распоряжение ординарцу, и тот бросился бегом вдоль укрепления:

– Генерал велел без приказа не стрелять! Целиться выше медной пряжки на поясе.

Масса красных мундиров дрогнула и двинулась вперед. Солдаты высоко поднимали ноги, чтобы не увязнуть в болотистой почве. Американские пушки дали первый залп. Несколько зарядов картечи угодило прямо в плотную колонну англичан. Пехотинцы сомкнули ряды и, переступая через убитых, зашагали дальше со штыками наперевес, не стреляя.

Джэксон спустился с бруствера, его окружили офицеры.

– Они уже совсем близко… Огонь!

Над укреплением взвились клубы порохового дыма. Американские стрелки были поставлены в четыре ряда, чтобы не мешать друг другу. Первый ряд давал залп и тотчас отходил назад; на его место становился второй ряд и, выстрелив, повторял маневр. Таким образом, когда четвертый ряд прицеливался, первый уже успевал зарядить ружья. Огонь не прекращался. Английские пули не могли нанести и десятой части того урона, который производили выстрелы солдат Джэксона в рядах красных мундиров.

Людская масса остановилась, но сзади на нее напирали новые войска: тупая тактика британского командующего, казалось, заключалась в том, чтобы бросить в бойню как можно больше своих солдат.

Атака началась в шесть утра. К восьми англичане остановились, а полчаса спустя стало ясно, что наступление захлебнулось. Джэксон приказал прекратить стрельбу. Луг перед укреплением опять был покрыт красным ковром из валявшихся тел. Но убитые и тяжелораненые были и в американском лагере. Баратарийцы своими жизнями скрепили контракт, заключенный Жаном Лафитом с властями.

Джэксон оставался настороже, опасаясь, как бы противник не предпринял атаку в другом месте. Но в час дня англичане возвратились в свой лагерь, а с противоположного берега Миссисипи прибыл посыльный с известием, что и там британцы отходят. Битва за Новый Орлеан кончилась.

Несколькими неделями позже защитники и нападавшие узнали, что сражение было совершенно напрасным. Полномочные представители двух стран, собравшись в Бельгии, в городе Генте, выработали соглашение о перемирии еще к Рождеству. Но вести в то время поступали медленно…

Генерал Джэксон отдал приказ, в котором официально поздравил капитана Доминго и Белюша, командовавших третьей и четвертой батареями, укомплектованными членами их экипажей:

«Генерал с полным удовлетворением отмечает боевые действия этих джентльменов в течение всего времени, что они находились под его командованием. Он также с высокой похвалой отзывается о храбрости лиц, принявших на себя обязательство участвовать в кампании по защите страны. Братья Лафит проявили мужество и верность. Генерал обещает, что об их поведении будет должным образом доложено правительству».

31 марта в Новом Орлеане с утра царила странная атмосфера. Некоторые улицы опустели, лавки были закрыты, ставни захлопнуты, ворота на запоре. Казалось, обыватели ожидали уличных беспорядков. Издалека доносился шум. Толпа окружила приземистое строение под красной черепичной крышей, в котором помещался окружной суд. Раздавались громкие крики: «Позор!», «Требуем справедливости!» Баратарийцев было легко узнать по огромным бакенбардам и свирепому выражению лиц.

К девяти часам в толпе наметилось движение, понеслись крики: «Вот он!» Прибывший затерялся в скопище людей, но мы не станем интриговать читателя, а скажем, что это был генерал Джэксон, дело которого должен был рассматривать окружной суд.

Обвинения, выдвинутые против него судьей Холлом, были следующими: генерал после завершения кампании несколько недель не выпускал французов из Нового Орлеана, тем самым причинив им моральный и материальный ущерб; генерал оскорбил правосудие в лице судьи Холла, приказав арестовать его; генерал спровоцировал дипломатический инцидент, арестовав французского консула.

Немало событий произошло после славного дня победы 8 января. Была всеобщая радость, возросшая еще пуще после того, как английские суда принесли весть о мире. Волонтеры, естественно, с нетерпением ожидали демобилизации.

– Ни под каким видом! – ответил Джэксон. – Слухи могут оказаться уловкой врага. Я буду ждать официального объявления о мире президентом Соединенных Штатов.

Сотни исторических примеров доказывают, сколь опасно для властей тянуть с демобилизацией. Напомним, что значительная часть добровольцев были французы, не принявшие американского гражданства и плохо переносившие установленную Джэксоном железную дисциплину. Они не желали шагать по струнке в мирное время. Семьи волонтеров осаждали французского консула. Тот отправился к Джэксону. Ответ генерала гласил: никаких бесед с иностранными консулами! Ах, он настаивает? Арестовать его. Губернатор Клейборн отказался вмешаться:

– Мы не получили официального объявления о мире, поэтому генерал осуществляет в штате верховную власть.

Джэксон поставил при выезде из города заставы и велел не выпускать волонтеров из Нового Орлеана. Поскольку протесты не утихали, генерал распорядился арестовать одного из тех, кто возмущался громче других. Им оказался судья Холл. А через три дня после этого события ударила пушка, возвещая о мире; на рассвете в город прибыл правительственный курьер с известием, что президент Мэдисон подписал мирное соглашение.

Все приказы Джэксона отменялись. Консула выпустили, судья вернулся к своим обязанностям и сразу же возбудил дело против генерала.

Толпа, собравшаяся у здания суда, не была единодушна. Конечно, гонения на французов и арест их консула вызвали раздражение. С другой стороны, Джэксон был героем недавней битвы, спасителем отечества, и эти патриотические чувства разделяли все жители Нового Орлеана, в том числе и те, что говорили по-французски. Тащить в суд боевого генерала – какой позор!

Среди собравшихся 31 марта у здания суда были капитан Доминго, Белюш и множество других баратарийцев. Они громко приветствовали своего недавнего командира. Еще бы! Он публично назвал их в своем приказе джентльменами, а что может быть дороже такого признания для пирата, вечного изгоя общества.

Едва Джэксон занял свое место на скамье подсудимых, где до него перебывали сотни преступников, как зал взорвался такими аплодисментами, что казалось, рухнут стены и кровля. Генерал поднял руку, требуя тишины.

Впрочем, ему не понадобилось произносить защитительную речь. Судья Холл сказал, что забыть заслуги генерала перед страной нельзя и посему, несмотря на оскорбление, нанесенное правосудию, речь не может идти о суровом наказании. Он приговорил генерала к штрафу в тысячу долларов.

Приговор показался присутствующим справедливым. Он возмещал арестованным ущерб и не умалял достоинства героя. Джэксон вытащил из кармана чековую книжку.

По выходе из зала суда ему понадобилось добрых полчаса, чтобы добраться до пролетки. Лошади были выпряжены, постромки держали люди. Кто именно? Баратарийцы – капитан Доминго и его артиллеристы с третьей батареи. Триумфальная колесница проехала по улице Людовика Святого, потом по Шартрской – прямо к кафе «Масперо». Джэксона на руках внесли в зал и здесь потребовали сказать речь.

– Мы все обязаны соблюдать законы! – выкрикнул генерал. – Даже если они кажутся нам несправедливыми. Призываю вас, храбрецы, следовать моему примеру и всегда склонять голову перед законом!

Баратарийцы хлопали как безумные, вопя во всю глотку: «Да здравствует генерал Джэксон!» Они тут же начали сбор пожертвований для уплаты тысячедолларового штрафа за своего кумира.

Жан и Пьер Лафиты не были в тот день среди баратарийцев ни у здания суда, ни в кафе при чествовании героя. Они вообще стали редко появляться в «Масперо» и в «Кафе беженцев», которое в свое время ввели в моду. Их почти не видели в городе.

Нет, они не прятались. После того как угроза английского вторжения миновала, они разгуливали как свободные граждане. Жан Лафит носил в бумажнике копию документа, официально реабилитировавшего баратарийскую братию.

В середине марта фельдъегерь доставил из Вашингтона огромную бумагу, под которой стояли подписи президента Соединенных Штатов Джеймса Мэдисона и государственного секретаря.

В бумаге говорилось следующее: «Иностранцы основали в Баратарии компанию, занимавшуюся нелегальной торговлей; правительство Соединенных Штатов приказало распустить указанную компанию и примерно наказать злоумышленников. Однако президенту доложили о полном раскаянии баратарийцев и их самоотверженном поведении при обороне Нового Орлеана. Учитывая все необыкновенные обстоятельства этого дела, я, Джеймс Мэдисон, настоящим декретом объявляю полное прощение за совершенные до 8 января 1815 года нарушения закона касательно уплаты налогов, торговли и мореплавания как по отношению к собственности подданных штата, так и к коммерции США с другими государствами всем лицам, проживающим в Новом Орлеане и его окрестностях либо на острове Баратария». Для получения права на помилование следовало предъявить справку от губернатора, подтверждавшую участие в обороне города.

Кроме того, у Пьера Лафита было письмо от Джэксона, в котором генерал с похвалой отзывался о выдающихся услугах, оказанных братьями Соединенным Штатам. Письмо заканчивалось уверениями в «личной дружбе и высоком уважении».

Означенные документы были единственным состоянием, оставшимся у Лафитов. Все остальное было конфисковано. Более того, теперь их осаждали со всех сторон кредиторы. Бывший глава баратарийцев не смирился с разорением и подал иск в суд. Но его иск был отклонен.

Жан Лафит понял, что единственным его достоянием оставались таланты организатора и морехода, а также великолепное знание Мексиканского залива, всех его потаенных мест и убежищ. Там было его поле деятельности.

Заход солнца в Галвестоне

Каждую пятницу богатые жители Хьюстона (полтора миллиона жителей, нефть, газ, электроника, космический центр) отправляются сейчас по скоростному шоссе в порт Галвестон (100 тысяч жителей, университет), где у причалов стоят их прогулочные яхты.

В 1816 году Хьюстона еще не существовало, а Галвестоном называли длинный (50 километров) низкий песчаный остров, совершенно безжизненный, если не считать западной оконечности, где были болота и росла чахлая трава. Там паслись стада диких оленей и ползали в огромном количестве змеи. Время от времени на острове высаживались индейцы-охотники с запасом питьевой воды: на Галвестоне ее не было.

В 1816 году Техас, известный тогда под индейским названием Тешас, теоретически был, как и вся Мексика, частью вице-королевства Новая Испания. На самом деле он, как и бо́льшая часть Мексики, был охвачен восстанием против испанского владычества. Мексиканское республиканское правительство находилось на территории Соединенных Штатов. Одним из видов его деятельности было расстройство испанской морской торговли с помощью корсаров, плававших под флагом Мексиканской республики. Видной фигурой среди последних был француз по имени Луи д’Ори. Своей базой он избрал Галвестон – по той же причине, по которой Лафит облюбовал Баратарию: там была хорошо укрытая бухта.

Д’Ори действовал в Мексиканском заливе настолько успешно, что в сентябре 1816 года республиканское правительство произвело его в звание «гражданского и военного губернатора Техаса и Галвестона». Под его началом было около полутысячи человек. Над островом реял мексиканский флаг.

Однажды в ноябре 1816 года д’Ори увидал те же флаги на мачтах четырех парусников, прибывших к входу в бухту. На остров сошел смуглый мексиканец и представился:

– Франсиско Минья. Я возглавляю республиканскую армию освобождения. Правительство распорядилось, чтобы ваши войска вместе с моими частями двинулись на освобождение Мексики.

– Впервые слышу, – отозвался д’Ори. – А кто будет командовать походом?

– Я.

Это заявление не вызвало энтузиазма у д’Ори.

Сидение в Галвестоне затянулось на несколько месяцев. Когда наконец экспедиция выступила, д’Ори сохранил командование над своим войском. Обе флотилии отплыли порознь 7 апреля 1817 года.

Паруса исчезли вдали, и тогда в виду острова показалась маленькая шхуна, до этого терпеливо державшаяся в тени берега. Капитаном этой шхуны был человек, значившийся в списке шпионов испанской королевской службы под номером 13–2. Настоящее его имя было Жан Лафит.

Не много найдется приключенческих романов, чей сюжет был бы столь запутан, как похождения братьев Лафит. Но переписка, хранящаяся ныне в Гаване в Кубинском историческом архиве, доказывает, что все это не выдумка.

Первым в этих документах упоминается монах-капуцин отец Антуан, священник собора Святого Людовика в Новом Орлеане, назначенный еще при испанцах и с тех пор остававшийся на месте. Еженедельно в тиши своей ризницы отец Антуан строчил подробный отчет обо всем происходившем в городе и деятельности американской администрации. Надежным каналом этот отчет через несколько дней попадал на Кубу и ложился на стол испанского губернатора.

Кроме того, святой отец занимался вербовкой агентуры. Когда братья Лафит оказались на мели, священник при встрече с ними повел разговор об одном интересном и весьма прибыльном занятии.

– Кстати, один из ваших друзей уже сотрудничает с нами, – обронил он.

Лафиты с удивлением узнали, что речь идет об архитекторе Латуре, поставленном генералом Джэксоном возводить фортификации Нового Орлеана. В конце разговора братья согласились оказывать услуги испанцам. Отец Антуан тотчас присвоил им кодовый номер 13 (13–1 для Пьера и 13–2 для Жана) и дал первое весьма незатейливое задание, с тем чтобы они освоились с техникой агентурной работы. Заключалась она в составлении карты одного приморского района Техаса, весьма интересовавшего испанцев.

В феврале 1817 года Латур съездил в Гавану, чтобы отчитаться о выполнении задания.

– Сейчас нас больше всего интересует, – сказал ему испанский губернатор, – возможность справиться с пиратами. Разбойники не дают прохода нашим судам в Мексиканском заливе.

– Я уже думал об этом. Мне представляется разумным внедрить в среду флибустьеров верных людей, которые станут предупреждать вас о готовящихся нападениях и распускать между пиратами фальшивые сведения. Сей способ должен возыметь действие.

Говоря о верных людях, Латур, естественно, имел в виду Лафитов. Пока шли переговоры с испанскими властями в Гаване, братья успели сориентироваться в новой обстановке. Жана снедало желание поскорее выйти в море. Как всякий умный командир, еще во времена процветания Баратарии он подыскал резервную базу. Бухту Галвестон он знал хорошо – это было надежное убежище.

23 марта 1817 года он прибыл с братом на шхуне «Кармелита» к песчаному острову и повел беседу с д’Ори и Миньей. Командиры не могли договориться, кто у кого будет в подчинении. Умелый дипломат, Жан Лафит сумел уговорить их поделить власть и двинуться не мешкая в Мексику. Как мы помним, соперники действительно отплыли вместе.

Покидая Галвестон, подозрительный д’Ори сжег за собой все мосты. В данном случае это означало, что он спалил все хижины и сараи на острове. Губы Жана Лафита тронула улыбка при виде пепелища.

Три недели спустя испанский тайный агент 13–2 собрал «граждан» Галвестона и заставил их подписать клятву на верность свободной Мексиканской республике. Поскольку на суше не осталось ни одного строения, собрание состоялось на борту «Кармелиты». Участниками его были члены экипажа шхуны и несколько человек, оставленных д’Ори, в общей сложности сорок «граждан». Добрая часть из них, не разумея грамоты, поставила под документом крест. Этот любопытный документ, датированный 15 апреля 1817 года, находится ныне в архивах окружного суда в Новом Орлеане. Самое интересное, что под ним нет подписей ни Жана, ни Пьера Лафитов: опытные политики, они не любили оставлять ненужных следов…

Захват политической власти прошел благополучно. Но для морских операций бывшему главе баратарийцев нужны были средства. Видимо, с этой целью он отправился в Новый Орлеан, где пробыл с 18 апреля до конца месяца. Краткий визит был насыщен деловыми переговорами.

– Любезный друг, – сказал ему отец Антуан, – я хочу представить вас испанскому консулу, только что прибывшему из Гаваны. Он весьма интересовался нашими общими планами.

Испанский представитель сообщил Жану Лафиту, что гаванские власти с нетерпением ждут сведений о борьбе с пиратством в заливе. Осуществить ее надлежало агентам 13–1 и 13–2.

– Без денег ничего не получится, – без обиняков ответил Жан Лафит.

– Вот восемнадцать тысяч долларов. Остальные вы получите чуть позже.

Испанские власти не могли, конечно, знать о дальних замыслах Лафита. О том, что отныне джентльмен флибустьерства будет действовать исключительно в собственных интересах.

– Мы оборудуем большой и удобный лагерь, – объявил он гражданам острова Галвестон по возвращении из Нового Орлеана, – и назовем его Кампече.

Наименование было дано в память о лагере легендарного «генерала» Грамона. Несколькими днями позже, 4 мая, Луи д’Ори, так и не сумевший поладить с Миньей (который вскорости погиб в сражении в Мексике), возвратился в Галвестон. Там он с изумлением увидел, как несколько десятков молодцов занимались строительными работами, сооружая на острове дома и склады.

– У нас сейчас новое начальство, – сказал первый человек, встреченный им на берегу.

Луи проводили к Жану Лафиту.

– Все, что было сделано в мое отсутствие, весьма похвально, – сказал д’Ори. – Но я по-прежнему остаюсь губернатором.

Размах строительных работ показывал, что новые граждане Галвестона не стеснены в средствах, поэтому д’Ори добавил:

– И казначеем.

– Решать будет правительство, – сухо ответил Жан Лафит.

Луи д’Ори успел потерять свой авторитет. Холодно принятый республиканским правительством, он двинулся в океан на своем паруснике, окрещенном им в свое время из патриотических чувств «Мексиканским конгрессом».

Утверждать, что мексиканский конгресс республиканцев сделал ставку на Жана Лафита, было бы неверно. Революционеры, конечно, не подозревали, что имеют дело с тайным испанским агентом 13–2; им просто не нравилось слишком независимое поведение Жана Лафита. Однако приходилось признать: это был, как сейчас говорят, «пробивной человек». Что ни день новые флибустьеры прибывали в лагерь Кампече; к концу 1817 года там жило уже около сотни людей. Испанские власти засыпали правительство Соединенных Штатов жалобами на галвестонских пиратов, сеявших ужас в Мексиканском заливе.

Мексиканские республиканцы могли убедиться: Жан Лафит знал свое дело. Они даже выдали ему поручительство действовать официально от имени «независимой Мексики». Что касается гаванского губернатора, то, по его мнению, агент 13–2 слишком уж тянул с началом выполнения ответственного поручения. Кампече процветал. Жан Лафит построил для себя комфортабельный домик, выкрасив его в красный цвет – память о кузне, оставшейся в Новом Орлеане. При входе в бухту вырос небольшой каменный форт, окруженный складами и домами. Все стройматериалы и всю провизию, включая питьевую воду, доставляли из Нового Орлеана. Снабжение обеспечивали бесперебойно курсирующие суда.

Флибустьеры выписали в Галвестон своих жен и подружек. Добыча от нападений на испанские купеческие суда делилась строго поровну – за этим Жан Лафит следил особо. Его авторитет был столь же непререкаем, как в Баратарии. В частности, он распорядился, чтобы холостяки и женатые жили в разных частях острова, предупредив, что первый, кто обеспокоит замужнюю женщину, будет повешен. «Он насаждал мораль веревкой и пистолетом», – напишет о нем один современник.

Можно предположить, что эти меры были продиктованы не только высокими соображениями, но и необходимостью. Так, флибустьерские нравы привели к серьезному конфликту с индейцами. Как мы помним, индейцы высаживались регулярно на острове Галвестон для охоты на оленей. Прельстившись индейскими женами, пираты похитили нескольких скво. В ответ индейцы убили четырех корсаров, а вскоре Лафиту доложили, что, сосредоточившись возле болот, триста индейцев собираются напасть на Кампече. Лафиту пришлось выступить против них с отрядом в двести человек при двух орудиях. Бессильные противостоять орудийному и ружейному огню, индейцы покинули остров, оставив около трех десятков убитых. Но семена ненависти грозили дать новые всходы.

Среди галвестонцев поселились старые корсары из числа ветеранов Баратарии, в их числе Джани Огненная Борода, Венсан Гамби и дядя Лафитов, Рене Белюш. Братья Лафит поддерживали контакт с Белюшем и после того, как он начал новую карьеру, поразительную даже для флибустьера.

Белюш получил жалованную грамоту от великого освободителя Латинской Америки Симона Боли́вара и сражался с испанцами повсюду, где встречал их. Его бриг крейсировал вдоль побережья под флагом «Объединенных колоний», то есть Венесуэлы и Новой Гранады. Виртуозность действий капитана Белюша вызывала восхищение во всех портах Нового Света. Нередко американские корабли просто дежурили у дельты Миссисипи, ожидая, когда он появится там со своими призами.

В 1819 году его бриг участвовал в походе Боливара на Гаити. Поскольку адмирал, командовавший флотом вторжения, заболел, Белюш принял командование и блестяще справился с операцией. Боливар часто прибегал к его услугам и называл его «отважный Белюш».

В эти годы Жан Лафит, интенсивно занимаясь делами флибустьерской колонии, часто выходил с братом Пьером в море, перехватывал испанские купеческие суда и вступал в бой с испанскими боевыми кораблями охранения. Его престиж морехода и политика был необыкновенно высок как среди друзей, так и среди врагов. Гаванскому губернатору он сообщал, что действует «по плану».

Между рейдами он наведывался в Новый Орлеан. Американизация Луизианы – янки все в большем числе прибывали с Севера в богатую южную провинцию – заставляла новоорлеанских французов держаться теснее. Они всегда находили понимание у Лафитов, когда речь шла об оптовой покупке партий контрабандного товара. Клиенты приезжали за ним в Галвестон, но вскоре для удобства коммерции Лафиты открыли факторию в Доналдсонвилле, городке в двухстах милях от Галвестона, на берегу бокового ответвления Миссисипи. Там же, в Доналдсонвилле, братья встречались со своими адвокатами, все еще продолжавшими судебную тяжбу о возвращении конфискованного в Баратарии имущества.

В Вашингтоне чиновники Министерства иностранных дел и юстиции пытались найти выход из парадоксального положения, приносившего Лафитам огромную выгоду.

Испанское правительство по-прежнему заваливало Вашингтон жалобами: «Почему вы даете приют правительству мексиканских мятежников, которые натравливают пиратов на наши суда и подрывают морскую торговлю?» Обходя молчанием вопрос о мексиканском правительстве, американцы отвечали: «Главное логово пиратов расположено в Галвестоне. Угодно ли вам, чтобы мы направили туда свои войска?» Испании, естественно, это было неугодно, поскольку это означало бы фактическую оккупацию Соединенными Штатами Техаса. К тому же гаванский губернатор обещал своему правительству, что агент 13–2 вот-вот взорвет пиратское гнездо изнутри. Тем временем фирма «Лафит и Лафит» продолжала преспокойно заниматься своим промыслом.

Летом 1818 года американский госсекретарь вручил президенту Монро меморандум следующего содержания: «Нам следует твердо настаивать на том, что остров Галвестон является частью Луизианы, проданной нам Францией. Испанское королевское правительство до сих пор не смогло противопоставить каких-либо серьезных аргументов, опровергающих наш тезис. А так как территория между реками Сабина и Рио-Браво является Луизианой, Галвестон принадлежит нам. Прекрасным случаем подтвердить наш суверенитет была бы посылка экспедиции против Лафитов».

Монро начертал на полях меморандума две строчки:

«Согласен, но действуйте без ажиотажа. Уведомите Лафитов, что им надлежит убраться».

Приказ очистить бухту и остров Галвестон был вручен Жану Лафиту в конце лета полковником Грэмом, прибывшим на невооруженном судне таможенной службы. Адресат ознакомился с бумагой и дал обстоятельный ответ в письменном виде. Лафит писал, что обосновался в Галвестоне с разрешения республиканского правительства Мексики. Он никогда не знал, что американское правительство заявляет свои права на эту территорию. А посему, питая безграничное уважение к американскому правительству, он незамедлительно исполнит волю президента Монро.

Полковник отбыл, очарованный приятным знакомством. Лафиту только это и требовалось. Если не считать налетевшего несколько дней спустя урагана, причинившего немалые разрушения Кампече – эти разрушения были вскоре ликвидированы, и поселок стал еще краше, – все пошло как прежде. У американского правительства были другие, более важные заботы. Фирма «Лафит и Лафит» увеличила оборот, а весной следующего года республиканское правительство Мексики, довольное размахом морских операций корсаров, официально назначило Жана Лафита губернатором острова Галвестон.

Флибустьер не забывал кормить посулами и испанцев. Думаю, что сложившаяся ситуация его немало забавляла. Подтверждением может служить найденное в Королевском архиве в Севилье письмо вице-короля Новой Испании, датированное 18 апреля 1819 года. Там упоминается о том, что агент 13–2 изложил кубинскому губернатору свой план управления островом и для этой цели просил официально объявить его «губернатором острова Галвестон»!

Надо сказать, что письмо вице-губернатора своему правительству поражает не меньше, чем смелая выходка Жана Лафита. «Несмотря на подозрения нашего военного командования относительно агента 13–2, – говорилось там, – полагаю, что ему можно доверить губернаторство до той поры, пока мы не вышлем в Галвестон карательную экспедицию. Это логово следует уничтожить. Кстати, остров представляет собой нездоровое место, лишенное каких бы то ни было ресурсов, и Лафит должен там влачить жалкое существование, терпя всяческую нужду». Если все сообщения, приходившие в Мадрид из американских владений, были того же качества, то причины краха Испанской империи становятся более понятны: предприятие Лафита никогда еще так не процветало, как весной 1819 года.

Возможно, даже слишком. Думая о последующих событиях, трудно отказаться от мысли, что человек столь разнообразных и замечательных талантов пересек некий незримый предел. Властелин маленькой галвестонской империи не был наказан впрямую, но, как это часто случается с теми, кому повезло и кто хочет усложнить игру уже из чистого удовольствия, удача отвернулась от него. А без помощи этой прихотливой дамы даже самый большой талант бессилен…

Летом 1819 года один авантюрист, которого Лафит принял совсем недавно, ночью улизнул тайком с бандой из Галвестона. Десять дней спустя в бухту вошла сторожевая шхуна «Рысь». Сошедший на берег лейтенант военно-морских сил США Макинтош потребовал незамедлительно проводить его к Жану Лафиту.

– Некто Браун, один из ваших людей, напал с сообщниками на плантацию Джона Лайонса возле протоки Черепаховый Хвост, – сказал он. – Бандиты избили и ограбили хозяев. Власти Луизианы требуют выдачи этих людей для суда и наказания.

– Я в курсе события, – ответил Жан Лафит. – Эти люди по возвращении были допрошены, их судил галвестонский трибунал. Браун был признан главным зачинщиком. Кстати, вы можете взглянуть на него.

Он подвел лейтенанта к берегу, где стояла высокая виселица. Тело Брауна, болтавшееся в петле, было уже расклевано птицами.

– Прекрасно, – сказал лейтенант. – Но с ним было еще четверо сообщников.

Полчаса спустя эти четверо были выведены из подвала, служившего на острове тюрьмой, и поднялись на борт «Рыси» со связанными за спиной руками.

Лейтенант Макинтош написал в отчете, что Жан Лафит – «человек, обладающий манерами истинного джентльмена, а в обхождении с ним трудно сравниться и невозможно превзойти».

1 сентября 1819 года все газеты Нового Орлеана напечатали примерно в одних и тех же выражениях следующее сообщение:

«Судно „Храбрец“ под мексиканским флагом и командованием капитана Жана Дефоржа, члена пиратской корпорации Галвестона, напало и захватило 29-го числа прошлого месяца испанскую шхуну „Филомена“, вышедшую из Пенсакола в Гавану. Обращение с офицерами и экипажем шхуны было самое ужасное. Груз „Филомены“ принадлежал двум негоциантам из нашего города, гражданам Соединенных Штатов.

Через короткое время „Храбрец“, перехваченный двумя вооруженными тендерами американской таможенной службы, вступил с ними в бой и, будучи обездвижен, сдался. Сейчас он стоит на якоре под надежной охраной в порту, а капитан Дефорж и восемнадцать членов его экипажа сидят в Калабусе».

Несколько дней спустя те же газеты сообщили, что защищать пиратов будут адвокаты Э. Ливингстон и Дж. Граймз. «Утверждают, что Жан Лафит лично прибыл в Новый Орлеан из Галвестона для организации защиты капитана и экипажа „Храбреца“. Лафит поручил своим поверенным сделать все возможное». С затратами те могли не считаться.

Дело «Храбреца» выглядело довольно скверно. Окружной прокурор Джон Дик предъявил суду два документа, захваченные на корсарском судне: написанную рукой Лафита инструкцию капитану Дефоржу, какие сигналы тот должен подать при входе в бухту Галвестон с призом, а также написанную рукой Лафита фрахтовую грамоту – ее флибустьеры все еще называли фартовой, – предусматривающую порядок дележа добычи.

Жан Лафит попал в переплет. «Курьер» напечатал статью, в которой выражал сожаление, что «главный злоумышленник вышел сухим из воды». Тем не менее Жан Лафит употребил остатки своего влияния для того, чтобы склонить нескольких видных бизнесменов города подписать петицию президенту Монро о помиловании приговоренных; он даже сам отправился в Вашингтон, чтобы вручить этот документ высоким инстанциям. Единственное, чего он смог добиться, – это продлить жизнь своим бывшим соратникам еще на полгода.

25 мая 1820 года в полдень они были повешены на рее таможенного тендера, вставшего напротив причала Оружейной площади. Огромная толпа присутствовала при казни. Во время ее произошел душераздирающий инцидент. Воспользовавшись тем, что стража на несколько секунд засмотрелась, как первую жертву вздергивали на рею, капитан Дефорж бросился головой вперед с борта судна в реку. Его выловили и, мокрого, дрожащего, рыдающего, умоляющего о пощаде, казнили. «Военный парад, сопровождавший экзекуцию, – писала газета, – был самым значительным за весь мирный период. Никакие крамольные акции не нарушили общественного спокойствия».

Газета намекала на слухи о том, что галвестонские пираты готовили вылазку для освобождения сотоварищей и вообще были намерены мстить за них. Факты опровергают это. Судя по ним, у Жана Лафита были совсем иные намерения. В архиве его праправнука было обнаружено письмо, датированное маем 1820 года и отправленное из Сент-Луиса неким Мануэлем Лиса, считавшимся в ту пору «крупнейшим торговцем мехами на американском Западе». В этом письме, где многие фразы звучат загадочно, Лиса уведомлял Лафита, что он «схоронил карты, планы и инструменты в надежном месте», туда же положил «дублоны в количестве двадцати тысяч».

Да, с конца 1819 года Жан Лафит начал устраивать тайники вдали от Мексиканского залива – в Филадельфии, Нью-Джерси, Сент-Луисе. Таким образом, он уже тогда понимал, что галвестонская база перестала внушать доверие. Против него ополчились не только американские власти; флибустьеры были злы на него за то, что он не сумел спасти от петли экипаж, работавший на него и выполнявший его прямые указания. Упоминание о «картах, планах и инструментах» свидетельствует, что Лафит предполагал перенести поле деятельности в другое место. Но события, как и прежде, распорядились по-иному.

3 января 1821 года шхуна «Энтерпрайз» под флагом военно-морских сил США шла вдоль длинного песчаного берега острова Галвестон. Капитан-лейтенант Кирни и его помощник Макенни пристально разглядывали берег в подзорную трубу.

– Прибыли, – сказал Кирни. – Вижу вход в бухту. – Несколькими минутами позже он добавил: – А вот и Кампече.

Даже невооруженным глазом были видны деревянные строения. Отчетливо выделялся выкрашенный в красный цвет двухэтажный дом и небольшая фортеция при входе в бухту.

– По-моему, ничего серьезного, – заметил помощник капитана.

– Гнездо разбойников всегда выглядит так, пока его не потревожишь.

– Командовать «Всем по местам», сэр?

– Да. Якорь отдавать не будем. Ляжем в дрейф возле входа в бухту. Распорядитесь поднять сигнал «Просим связи с берегом!». Орудия навести на форт.

«Энтерпрайз» не успел лечь в дрейф, как из бухты выскочил парусный баркас и ловко подошел к шхуне. Человек, стоявший на палубе суденышка, снял шляпу.

– Я капитан Жан Лафит, – прокричал он. – Прошу вашего капитана быть моим гостем.

Лейтенант Кирни велел спустить собственный ялик. На берегу он отклонил предложение войти в дом «губернатора Галвестона».

– Я обязан сообщить вам важное известие, капитан Лафит. И предпочитаю сделать это здесь.

Из домиков вышли люди и начали собираться вокруг прибывшего. Лафит жестом удержал их на расстоянии. Кирни стоял по стойке смирно на песчаном пляже лицом к деревянным баракам.

– Правительство Соединенных Штатов поручило мне передать вам следующее…

Галвестонское предприятие должно полностью прекратить свои действия, более того – исчезнуть. Строения должны быть снесены, а суда должны покинуть бухту и никогда туда не возвращаться.

– Я вернусь через два месяца, дабы проверить исполнение этого приказа. К этому времени вы тоже должны покинуть остров. В случае неповиновения или промедления мои орудия откроют огонь.

Жан Лафит выслушал ультиматум без малейшего возражения.

– Я приму все меры к разрушению и эвакуации Кампече в указанный срок, – сказал он.

– Я вернусь ровно через два месяца, день в день, – повторил Кирни.

День в день, рано утром 2 марта, «Энтерпрайз» появился перед входом в бухту. Шхуна бросила якорь, спустила шлюпку, и капитан-лейтенант Кирни с помощником Макенни отправились к берегу. Восемнадцать лет спустя, в июле 1839 года, Макенни опубликовал в журнале «Демократическое обозрение» рассказ об этом памятном дне.

В бухте шлюпка миновала готовый к отплытию бриг. «Целые „гроздья“ белых, черных и желтых лиц, увенчанных колпаками, фуражками, сомбреро и островерхими мексиканскими шляпами, свесившись за борт, без малейшей любезности во взоре смотрели на наши треуголки и эполеты». Кирни спросил, где Жан Лафит; ему указали капитанский корабль. «Это была черная шхуна вытянутой формы с низкой осадкой – идеальное судно для погони и пиратских нападений».

Лафит принял гостей у себя на борту. Он сказал, что условия, объявленные ему два месяца назад, выполнены. Беседа тотчас приняла дружественный характер.

– Пятнадцать лет я воюю против Испании и буду продолжать сражаться, покуда жив, – говорил Жан Лафит.

Американцы согласно кивали. У них не было никакого приказа касательно защиты испанских интересов, а свое задание они выполнили.

– Да, – продолжал бос. – Меня часто называли пиратом, а между тем я не напал ни на одно английское или французское судно. Когда у меня завелись было бандиты, ограбившие американскую плантацию, я их повесил. В Новом Орлеане все знают, что я большой друг Америки. Не угодно ли кофе, господа?

После кофе офицеры вышли на палубу. Расставаясь, они долго жали руку «пирату-джентльмену», словно расставались с желанным другом.

Наутро Кирни с помощником, стоя на корме «Энтерпрайза», смотрели, как последние флибустьеры покидали Галвестон. Один за другим суда выбирались из горловины бухты и распускали паруса. И хотя на палубах суетились оборванные нечесаные люди, напоминавшие скорее нищий сброд, чем бравых моряков, все маневры производились образцово.

– Вижу на берегу человека, – сказал Кирни, не отрываясь от подзорной трубы.

Это был Жан Лафит. Главарь флибустьеров подошел к крайнему домику и поднес к нему факел. Огонь быстро пополз по крыше, перекинулся на соседнюю хижину, оттуда – на большой красный дом. Ветер раздувал пламя, пожиравшее остатки галвестонского лагеря…

Эпилог

Более чем стотридцатилетняя история последнего флибустьера прерывалась здесь. «Жан Лафит уплыл навстречу неведомому, откуда он некогда явился» – это фраза из Британской энциклопедии. Лишь благодаря кропотливому труду историка Стенли Клисби Артура, имя которого уже упоминалось, теперь установлено, что вторая половина жизни Жана Лафита была не менее насыщенной, чем первая. Знаменитый флибустьер всегда был человеком скрытным и намеренно напускал туман на ту часть своей деятельности, которую он хотел уберечь от посторонних глаз.

7 июня 1832 года под именем Джон Лафлин (небольшая трансформация имени показалась ему достаточной) он сочетался в Чарлстоне браком с Эммой Мортимер, дочерью богатого оптового торговца. 4 апреля 1834 года у четы родился сын Жюль, а два года спустя – второй, нареченный Гленном. В 1836 году супруги поселяются на берегу Миссисипи, в Сент-Луисе. В этом городе по адресу: Норт-Уотер, 29, отец семейства открыл контору, на бронзовой табличке которой значилось: «Джон Лафлин, фабрикант и торговец орудийным порохом».

Торговля подобным изделием может показаться странной для человека, живущего под чужим именем, старающегося остаться незаметным и порвавшим прежние связи с пиратами. Но тут, как и раньше, нам следует делать ссылку на эпоху, когда подобные вопросы не возникали.

Джон Лафлин много времени проводит в разъездах. В частности, в Европе. И тут кроются указания на его вторую жизнь. Его следы отыскиваются во Франции в 1834 и 1848 годах. Именно тогда, когда там происходят революционные выступления. По возвращении в Штаты Лафлин рассказал своему другу художнику Дефранку о возмущении, которое у него вызвала бойня, учиненная правительственными войсками в Париже 13–14 апреля 1834 года на улице Транснонен. Рабочие вышли на демонстрацию по призыву Общества прав человека.

«Мой отец, – вспоминал много позже его старший сын Жюль, – говорил, что в год моего рождения он вступил в общество, провозгласившее равенство и братство людей». Не об этом ли обществе идет речь? Гипотезу подтверждает деловая поездка Жана Лафита – уже под собственным именем – во Францию накануне гражданской войны 1848 года. Он доставил туда груз пороха «неизвестному покупателю». Если бы сделка была легальной, ее не надо было бы скрывать. Стенли Клисби Артур нашел указания, что Лафит поставлял порох республиканцам.

Он пишет, что эволюция бывшего флибустьера в эти годы шла довольно быстро. Жан Лафит был и прежде сторонником равноправия, понимаемого, правда, своеобразно. Он был сыном своего века и продуктом определенной среды. Но идеи свободы и справедливости всегда были близки ему. Вот факты.

11 ноября 1847 года Авраам Линкольн пишет тестю Лафита Джону Мортимеру: «Дорогой Джон! Я все еще нахожусь под большим впечатлением от бесед об эмансипации работников, что мы вели в доме Вашего зятя в Сент-Луисе две недели назад…» Далее он останавливается на «агитации в пользу отмены рабства и облегчения жизни неимущих» и добавляет: «…слова Вашего зятя не оставили меня равнодушным».

Жан Лафит финансирует издание книг и брошюр, клеймящих рабство, дает деньги в фонд организации, занимающейся выкупом черных невольников и переселением их на север Штатов. Богатый опыт в налаживании тайных каналов связи пригодился ему и тут. Шестидесятилетний Лафит через верных людей переправляет беглых рабов в Сент-Луис, а позже в Олтон, штат Иллинойс, где он поселяется в начале 50-х годов после трагической гибели младшего сына Гленна.

Последний флибустьер, чья жизнь была насыщена тысячью опасностей, умер в своей постели 5 мая 1854 года, простудившись на реке, где в непогоду встречал тайный транспорт с бывшими рабами. Говоря «река», я имел в виду Миссисипи…

Краткий словарь морских терминов

А

Авианосец – класс военных кораблей, основной ударной силой которых является палубная авиация.

Алидада – приспособление для измерения углов (вращающаяся часть) в угломерных приборах.

Арматор – судовладелец или его доверенное лицо, эксплуатирующее морское судно без права собственности.

Б

Банка – отдельно расположенная мель ограниченных размеров, глубина которой значительно меньше глубины моря в данном районе.

Барк – большое парусное судно с прямыми парусами на всех мачтах, кроме кормовой (бизань-мачта), несущей косое парусное вооружение.

Баркас – 1) большая многовесельная шлюпка; 2) самоходное судно небольших размеров для портовых перевозок.

Бейдевинд – ход судна при встречно-боковом ветре.

Бейфут – толстая, обшитая кожей веревка, которая служит для прикрепления реи или гафеля к мачте.

Бизань – 1) кормовая мачта; 2) нижний косой парус, ставящийся на бизань-мачте.

Брандер – судно, нагруженное горючими и взрывчатыми веществами, предназначавшееся для сожжения неприятельских кораблей (имели приспособления для сцепления с вражескими судами). Подожженные брандеры пускались по ветру или течению на неприятельский флот.

Брас — снасть, поворачивающая реи в горизонтальном состоянии.

Брасовать – поворачивать рею брасами в горизонтальном направлении.

Бриг – двухмачтовое судно с прямым парусным вооружением фок-мачты и грот-мачты, но с одним косым гафельным парусом на гроте – грот-гаф-триселем.

Бригантина — 1) легкое пиратское судно наподобие мелкой галеры с палубой; 2) двухмачтовое парусное судно со смешанным парусным вооружением – прямыми парусами на передней мачте (фок-мачта) и косыми на задней (грот-мачта).

Броненосец — броненосный артиллерийский корабль, предназначенный для уничтожения кораблей всех типов.

Бушприт – наклонная мачта на носу судна, выступающая вперед, за водорез.

Ватерлиния – линия соприкосновения спокойной поверхности воды с корпусом плавающего судна.

В

Вельбот – быстроходная, узкая шлюпка с острым носом и кормой.

Г

Гакаборт — верхняя закругленная часть кормовой оконечности судна.

Галеас — тип парусно-гребных судов, промежуточный между галерой и парусным кораблем. Отличался от галеры большими размерами и улучшенной мореходностью, наличием орудийной палубы. Как самостоятельный тип корабля находился в составе европейских флотов в XVI–XVII вв.

Галера – гребно-парусное военное судно с одним рядом весел, двумя-тремя мачтами и острым носом, заканчивавшимся надводным тараном.

Галеон (галион) – крупное трех– или четырехмачтовое грузовое судно XVII в., оборудованное для военных действий.

Галиот – изначально средиземноморское парусно-гребное судно, родственное галере. Впоследствии чисто парусное судно, получившее распространение в XVII–XVIII вв. в рыболовных и военных флотах Балтийского и Северного морей.

Галс – движение судна относительно ветра; различают левый (ветер дует в левый борт) и правый (ветер дует в правый борт) галс.

Гафель – рея, одним (нижним) концом упирающаяся в мачту (сзади нее), а другим подвешенная к ней под углом; служит для прикрепления верхней кромки паруса; на гафель также поднимают сигналы и иногда флаг.

Гондола – 1) традиционная венецианская лодка; 2) корзина для пассажиров воздушного шара; 3) подвесное помещение для экипажа, пассажиров или механизма дирижабля.

Гитовы – снасти, которые служат для уборки парусов.

Гироскопический компас (гирокомпас) – компас, указывающий направления в море и работающий независимо от сил земного магнетизма и магнитного поля на судне.

Градшток — старинный деревянный инструмент для измерения высоты светил.

Грот – 1) средняя (самая высокая) мачта парусного судна; 2) нижний прямой парус на грот-мачте (если нет прямых парусов – нижний косой).

Гукор – парусное двухмачтовое судно с широким носом и круглой кормой, водоизмещением 60–200 тонн.

Д

Диера – гребно-парусное военное судно с двумя ярусами весел. Римское название диеры – бирема.

Драккар – деревянный корабль викингов, длинный и узкий, с высоко поднятыми носом и кормой.

Дромон – быстроходное парусно-гребное судно византийского военно-морского флота.

K

Каботажное плавание – плавание коммерческого грузового или пассажирского судна между морскими портами одного и того же государства.

Канонерка (канонерская лодка) – класс небольших боевых кораблей с мощным артиллерийским вооружением; предназначена для боевых действий на реках, озерах и в прибрежных морских районах.

Каравелла – двух-, трех– или четырехмачтовое легкое судно со сложной системой парусов. Высокобортное, с высокими надстройками на носу и корме. Один из наиболее известных типов кораблей, с которых началась эпоха Великих географических открытий.

Каяк — традиционная гребная лодка народов Арктики, изготовлявшаяся из кож моржей и тюленей, натянутых на каркас из дерева, кости или китового уса.

Квадрант – старинный угломерный инструмент для измерения высоты небесных тел над горизонтом и угловых расстояний между светилами.

Квадрирема – гребно-парусное военное судно с четырьмя ярусами весел.

Квинкирема – гребно-парусное военное судно с пятью ярусами весел.

Кильватер – 1) струя воды по линии киля позади движущегося судна; 2) строй кораблей, следующих один за другим, «по одной воде». Идти в кильватере – идти вслед за другим судном.

Кливер – косой треугольный парус в носовой части судна.

Клотик – деревянная или металлическая деталь закругленной формы, насаживается на верх мачты или флагштока. Внутри клотика расположены ролики фалов для подъема фонаря.

Корбита — римское тихоходное грузовое парусное судно небольших размеров.

Корвет – 1) в XVII–XIX вв. трехмачтовый военный корабль с прямым парусным вооружением, имевший 18–30 орудий малого и среднего калибра; 2) современный корвет – многоцелевой корабль прибрежного действия, а также эскортные корабли специальной постройки.

Коч — деревянное, одномачтовое, однопалубное промысловое, парусно-гребное судно XI–XIX вв., распространенное на Русском Севере и в Сибири.

Крейсер – класс боевых кораблей, способных выполнять задачи независимо от основного флота. В эпоху парусного флота название «крейсер» подразумевало предназначение корабля, а не его устройство. В качестве крейсеров использовались, например, фрегаты, корветы и бриги.

Крейсировать – вести разведывательную и дозорную службу.

Крейсерская глубина – глубина погружения атомных подводных лодок на 150–250 м.

Кубрик – жилое помещение для команды на корабле.

Л

Лаг – прибор для определения скорости судна и пройденного им расстояния.

Легкий крейсер – боевой корабль, подкласс крейсеров, появившийся в начале XX в., вооруженный преимущественно артиллерией среднего калибра.

Леер – ограждение вдоль бортов и вокруг люков.

Либурна — древнеримское легкое военное судно с одним или двумя рядами гребцов.

Линейный корабль (парусный) – класс парусных боевых кораблей, водоизмещением от 500 до 5500 тонн, несущих от 30 до 150 орудий и с численностью экипажа от 300 до 800 человек.

Линейный крейсер – класс артиллерийских кораблей, имеющих вооружение, близкое к линкорам, но более быстроходных за счет более легкого бронирования.

Линкор (линейный корабль) – класс бронированных артиллерийских кораблей водоизмещением от 20 до 70 тысяч тонн, длиной от 150 до 280 м, вооруженных орудиями главного калибра от 280 до 460 мм, с экипажем 1500–2800 человек. Предшественниками линкоров были броненосцы второй половины XIX в.

Линь – судовой трос.

Лоция — справочное пособие для мореплавателей с подробным описанием навигационных особенностей указанного водного бассейна (река, море, залив). Служит руководством для плавания и при составлении маршрута.

Люгер – быстроходное двух– или трехмачтовое парусное судно.

М

Марсель – прямой парус, ставящийся на марсе-рее, то есть второй снизу рее на фок– и грот-мачтах.

Мористее – дальше от берега.

Марсовой – несущий вахту на марсе, небольшой площадке на мачте корабля для наблюдения за горизонтом, а также для постановки и уборки парусов.

Марсовый – специалист, обученный парусному и такелажному делу.

Морская миля – 1852 м.

Морская сажень – 1,83 м.

Морское лье – 5555,5 м.

О

Обводы корпуса корабля – внешние очертания корпуса корабля, зависящие от назначения корабля, его размера и скорости. В большой степени определяют сопротивление воды движению судна, всхожесть на волну, остойчивость, заливаемость, управляемость и т. д.

Обрасопить реи – повернуть реи (перекладины на мачтах, к которым привязывают паруса) при помощи брасов в одно из крайних положений под углом к диаметральной плоскости корабля. Поворачивание рей называется брасопкой (от глагола брасопить).

Октант (октан) – морской угломерный прибор, подобный секстанту, но меньших размеров. Применяется обычно в тех случаях, когда наблюдения не могут претендовать на большую точность.

П

Пакгауз – складское помещение для временного хранения грузов при железнодорожных станциях, таможнях и портах.

Пентеконтора – древнегреческая пятидесятивесельная галера.

Перископ – оптический прибор для наблюдения из укрытия, с подводной лодки.

Перископная глубина – неточная величина, характеризующая глубину погружения подводной лодки, при которой возможно пользоваться перископом. Принято усредненно считать равной 10 м.

Пинасса — 1) в XVI в. парусно-гребное судно, часто разборное; 2) в XVII–XVIII вв. трехмачтовое парусное судно.

Плавучий якорь – приспособление для замедления дрейфа судна, используется также для удержания дрейфующего судна носом против ветра.

Планшир – верхний брус на фальшборте.

Полакра – трехмачтовое парусное судно со смешанным парусным вооружением, распространенное на Средиземноморье в XVI–XIX вв.

Понто – римское грузовое парусное судно.

Принайтовать — прикрепить с помощью веревки или троса.

Р

Реи – толстые перекладины, прикрепляемые поперечно к мачтам и служащие для крепления парусов.

Румб – каждое из 32 делений на круге компаса, соответствующее 1/32 части горизонта. В каждом из румбов – 11,25º. Четыре из них – север (N), юг (S), запад (W), восток (Е) – называются главными; четыре – северо-восток (NE), юго-восток (SE), юго-запад (SW), северо-запад (NW) – четвертными. Восемь румбов, расположенных между главными и четвертными (NNE, ENE, ESE и т. д.), – так называемые трехбуквенные румбы. Остальные шестнадцать румбов относятся к промежуточным. Направления в море традиционно читаются на голландский манер: север – норд, юг – зюйд, восток – ост, запад – вест. Напр.: держать курс (идти) по румбу ост-норд-ост.

С

Секстант (секстан) – навигационный измерительный инструмент, используемый для измерения высоты Солнца и других космических объектов над горизонтом с целью определения географических координат.

Стапель – наклонный помост на верфях для постройки судов и спуска их на воду.

Стеньга – вертикальное продолжение мачты.

Сторожевой корабль – класс боевых кораблей, предназначенных для несения дозорной службы, охраны крупных кораблей от атак подводных лодок, торпедных катеров и авиации противника во время морских переходов и стоянок на открытых рейдах.

Т

Такелаж – общее название всех снастей на судне или вооружения отдельной мачты.

Талион – большое многопалубное парусное судно XVI–XVIII вв. с достаточно сильным артиллерийским вооружением, использовавшееся как военное и торговое.

Тартана – небольшое средиземноморское судно XVI–XIX вв. с косым парусным вооружением.

Тендер (тендера) – 1) тип парусного судна с косым парусным вооружением, одной мачтой и бушпритом; 2) в эпоху парусного флота тендером назывался малый парусный военный корабль с 10–12 пушками, предназначенный для разведывательной, дозорной и посыльной службы.

Топенант – снасть, поддерживающая концы реи.

Триера – гребно-парусное военное судно с тремя ярусами весел. Римское название триеры – трирема.

У

Узел – единица измерения скорости, равная одной морской миле в час.

Ф

Фал – снасть, предназначенная для подъема и спуска парусов, отдельных деталей рангоута (рей, стеньг и т. д.), флагов, вымпелов.

Фальшборт – продолжение борта выше открытой верхней палубы, которое служит ограждением, предохраняющим от падения за борт.

Фелюга – небольшое парусное судно прибрежного плавания.

Фок – самый нижний прямой парус на передней мачте (фок-мачте).

Фок-мачта – первая, считая от носа к корме, мачта на судне с двумя или более мачтами.

Форштевень – носовая оконечность судна, являющаяся продолжением киля.

Фрегат – трехмачтовый военный корабль, второй по величине после линейного корабля.

Ш

Швартов – канат, которым привязывается судно или летательный аппарат на стоянке.

Шебека – парусно-гребное вооруженное судно.

Ширстрек – верхний пояс наружной обшивки корпуса судна.

Шкала Бофорта – двенадцатибалльная шкала, принятая для оценки скорости ветра по его воздействию на наземные предметы или по волнению в открытом море. (0 – штиль, 1 – тихий, 2 – легкий, 3 – слабый, 4 – умеренный, 5 – свежий, 6 – сильный, 7 – крепкий, 8 – очень крепкий, 9 – шторм, 10 – сильный шторм, 11 – жестокий шторм, 12 – ураган.)

Шлюп – трехмачтовый корабль с прямыми парусами, не имеющий ранга и потому не требующий командира в звании капитана. В отличие от более крупных кораблей шлюпы могли иметь и весла.

Шлюпбалка – устройство для спуска шлюпки с борта корабля и подъема ее на борт.

Шлюпка – малое беспалубное мореходное судно для транспортировки людей и грузов, а также для спасения команды.

Шноркель – устройство для забора свежего воздуха. Используется на подводных лодках и на современных танках, форсирующих водную преграду по дну.

Шпангоут – поперечное ребро корпуса судна.

Шпиль – механизм на судне типа «ворот» с вертикальной осью вращения, служит для подъема якоря и выбирания швартовых концов.

Шпринтов – тонкий шест, упирающийся одним концом в нижнюю часть мачты, а другим в верхний угол паруса, растягивая его.

Шхуна – тип парусного судна, имеющего не менее двух мачт и косые паруса на всех мачтах.

Э

Эсминец (эскадренный миноносец) – многоцелевой боевой быстроходный корабль, предназначенный для борьбы с подводными лодками, летательными аппаратами и кораблями противника, а также для обороны соединений кораблей и конвоев судов.

Эсперонада — небольшой мальтийский парусник для каботажного плавания типа тартаны.

Ю

Ют – кормовая надстройка на судне.

Я

Яхта — парусное, парусно-моторное или моторное судно для водного спорта и прогулок.

Алфавитный указатель основных судов и летательных аппаратов

А

«Аврора» (Aurora) – промысловая шхуна, судно Австралийской антарктической экспедиции (1911–1914).

«Агамемнон» (Agamemnon; 1781–1809) – английский 64-пушечный линейный корабль.

«Адмирал Хиппер» (Admiral Hipper; 1937–1945) – немецкий тяжелый крейсер.

«Адмирал Шеер» (Admiral Scheer; 1933–1945) – немецкий тяжелый крейсер.

«Александр» (Alexander; упом. 1818) – парусник экспедиции Джона Росса.

«Алкен» (Alken; упом. 1897) – норвежское китобойное судно.

«Альжери» (Algérie; упом. 1905) – грузо-пассажирское судно.

«Андонтед» (Undaunted; 1807–1860) – английский фрегат, на котором Наполеон отправился в ссылку на остров Эльба.

«Антарктика» (Antarctic; 1871–1903) – шведское парусно-паровое судно, участвовавшее в нескольких арктических и антарктических экспедициях.

«Аргус» (Argus; 1917–1946) – британский авианосец.

«Арк Ройял» (Ark Royal; 1937–1941) – британский авианосец.

«Ассистанс» (Assistance; упом. 1688) – английский фрегат.

«Аякс» (Ajax; упом. 1947) – британский легкий крейсер.

Б

«Бархем» (Barham; 1914–1941) – британский линкор.

«Беар оф Окленд» (Bear of Auckland; упом. 1933–1935) – экспедиционное судно Ричарда Бэрда.

«Бель-ами» (Bel-Ami) – яхта Ги де Мопассана.

«Бельжика» (бывш. «Патрия») (Belgica; 1884–1940) – трехмачтовое парусно-паровое судно, принадлежавшее Адриену Жерлашу в 1896–1902 гг.

«Блюхер» (Blücher; упом. 1910) – лайнер фирмы «Гамбург – Америка».

«Бона Конфиденсия» (Bona Confidentia; без вести пропала 1556) – британское торговое судно.

«Бона Эсперанса» (Bona Esperanza; без вести пропала 1556) – британское торговое судно.

«Бонанца» (Bonanza; упом. 1905) – американское китобойное судно.

«Братвааг» (Bratvaag; упом. 1930) – норвежское судно, участвовавшее в поисках дирижабля «Италия».

«Бреслау» (Breslau; спущен 1911) – немецкий легкий крейсер.

«Британия» (Britannia) – британский учебный корабль.

«Бродд» (Brodd; упом. 1928) – французская шхуна.

«Буве» (Bouvet; 1896–1915) – французский броненосец.

В

«Валборг» (Walborg) – норвежское промысловое судно.

«Вангард» (Vanguard; 1787–1821) – английский линейный корабль.

«Вашингтон» (Washington; затонул 1942) – американский сухогруз, шедший в конвое PQ-17.

«Вега» (Vega; 1873–1903) – парусно-паровой барк, корабль экспедиции Норденшёльда, впервые прошедшей Северо-Восточным проходом из Атлантического океана в Тихий.

«Велкам» (Welcome; упом. 1672) – английский фрегат.

«Вера» (Foi; упом. 1941) – мальтийский истребитель типа «гладиатор».

«Виктори» (Victory; упом. 1780-е) – корабль флотилии Жана Лафита.

«Виктори» (Victory; постр. 1765) – английский 104-пушечный линейный корабль. Участвовал в Трафальгарском сражении. С 1922-го – на вечной стоянке в Портсмуте.

«Виктори» (Victory; упом. 1828) – один из первых пароходов Джона Росса.

«Вэлиант» (Valiant; потоплен 1941) – британский линкор.

Г

«Габриэль» (Gabriel) – шлюп экспедиции Мартина Фробишера.

«Гаусс» (Gauss; 1901–1925) – немецкое парусно-паровое судно, построенное для арктических исследований.

«Гёбен» (Goeben; спущен 1912) – немецкий линейный крейсер.

«Гейдон» см. «Гувернер-женераль-де-Гейдон»

«Гермес» (Hermes; упом. 1812–1814) – английский бриг.

«Голден Хинд» (Golden Hind; 1577–1600-е) – галеон Фрэнсиса Дрейка.

«Голиаф» (Goliath; 1781–1815) – английский 74-пушечный корабль.

«Грайпер» (Griper; упом. 1819) – парусник Вильяма Парри.

«Гувернер-женераль-де-Гейдон» (Gouverneur-Général de Gueydon; упом. 1942) – французское пассажирское судно.

«Гувернер-женераль-Шанзи» (Gouverneur-Général-Chanzy; упом. 1942) – французское пассажирское судно.

Д

«Дамьен» (Damien; упом. 1969–1973) – яхта Жанишона и Понсе.

«Дельфин» (Dauphin; упом. 1668) – парусник Мигеля Баска.

«Джейкоб Руперт» (Jacob Rupert; упом. 1933–1935) – экспедиционное судно Ричарда Бэрда.

«Дискавери» (Discovery; спущен на воду до 1602) – парусник британской Ост-Индской компании.

«Дойчланд» (Deutschland; упом. 1911–1912) – экспедиционное судно Фильхнера.

«Дорада» (Dorada; упом. 1780-е) – бриг флотилии Жана Лафита.

«Дрейк» (Drake; упом. 1688) – английский фрегат.

Ж

«Жан де Вьен» (Jean de Vienne; упом. 1942) – французский крейсер.

«Жаннетта» (бывш. «Пандора») (Jeannette; 1861–1881) – исследовательское парусно-паровое судно Делонга.

«Жюмьеж» (Jumièges; затонул 1942) – французское грузовое судно.

З

«Зефир» (Zéphir; упом. 1815) – французский парусник.

«Золотая лань» см. «Голден Хинд»

И

«Изабелла» (Isabella; упом. 1818) – парусник экспедиции Джона Росса.

«Иисус из Любека» (Jesus of Lübeck) – флагманский корабль Джона Хокинса.

«Илластриус» (Illustrious; 1939–1954) – британский авианосец.

«Иль-де-Франс» (Ile de France; упом. 1871) – французский пакетбот.

«Импайр тайд» (Empire Tide; 1941–1966) – британское военно-транспортное судно, участник конвоя PQ-17.

«Инвестигейтор» (Investigator; 1848–1853) – английское парусное исследовательское судно.

«Иризистэбл» (Irresistible; 1902–1915) – британский броненосец.

«Исход» см. «Президент Уорфилд».

«Италия» (Italia; 1927–1928) – итальянский дирижабль, пролетевший над Северным полюсом и потерпевший крушение на обратном пути.

Й

«Йена» (Iéna; спущен 1898) – французский броненосец.

«Йоа» (Gjøa; 1872–1906) – парусно-моторный шлюп Амундсена с 1900 г.; первое судно, прошедшее Северо-Западным проходом из Атлантического в Тихий океан; на вечной стоянке в Осло.

К

«Кармелита» (Carmelita; упом. 1817) – шхуна Жана Лафита.

«Каролина» (Caroline; упом. 1814) – американская шхуна.

«Каролина» (Caroline; упом. 1815) – эсперонада Наполеона.

«Каррер» (Carrère; упом. 1799) – французский фрегат венецианской постройки.

«Квест» (Quest; упом. 1921) – судно Шеклтона.

«Кения» (Kenya; 1939–1958) – британский крейсер.

«Королева Елизавета» (Queen Elizabeth; потоплен 1941) – британский линкор.

«Красин» («Святогор» до 1927) (спущен 1916) – арктический ледокол русского и советского флотов; с 1992 г. является ледоколом-музеем.

«Кристина» (Christina; постр. 1943) – яхта Аристотеля Онассиса.

Л

«Ламорисьер» (Lamoricière; 1920–1942) – французское грузо-пассажирское судно.

«Лафайетт» (La Fayette; упом. 1936) – французский лайнер.

«Лена» (1875–1967) – русское и советское парусно-паровое судно.

«Летучий змей» (Cerf volant; упом. 1669) – французский корсарский корабль.

«Либерте» (Liberté; затонул 1911) – французский броненосец.

«Лиллуаз» (Lilloise; потерпел крушение 1833) – французский парусник.

«Линуа» (Linois; упом. 1905) – французский крейсер.

М

«Магдалена» (Magdalena; упом. 1669) – испанский фрегат.

«Маджестик» (Majestic; 1895–1915) – британский броненосец.

«Майкл» (Michael) – шлюп экспедиции Мартина Фробишера.

«Марен» (Marin; упом. 1696) – французский фрегат.

«Маркеса» (Marquesa; упом. 1669) – 14-пушечный испанский корабль.

«Мейфлауэр» (Mayflower; упом. 1670) – корабль из флотилии Генри Моргана.

«Меканисьен Мутт» (Mécanicien Moutte; упом. 1942) – французское грузовое судно.

«Мельпомена» (Melpomène; упом. 1815) – фрегат.

«Мермейд» (Mermaid; упом. 1947) – британский эсминец.

«Мизер» (Miser; упом. 1780-е) – корабль флотилии Жана Лафита.

«Милая сестрица» (Sœur chérie; упом. 1804) – бриг Жана Лафита.

«Милосердие» (Charité; упом. 1941) – мальтийский истребитель типа «гладиатор».

«Мод» (Maud; 1917–1930) – экспедиционное судно Руаля Амундсена.

«Монжуа» (Montjoie; упом. 1248) – корабль Людовика IX Святого.

«Мюрион» (Muiron; постр. 1796) – французский 44-пушечный фрегат венецианской постройки.

Н

«Надежда» (Espérance; упом. 1941) – мальтийский истребитель типа «гладиатор».

«Наутилус» (USS Nautilus (SSN-571); 1954–1980) – американская атомная подводная лодка и первый в мире корабль, достигший Северного полюса своим ходом (3 августа 1958 г.).

«Наутилус» (USS O-12 Nautilus (SS-73); 1917–1931) – американская подводная лодка, переоборудованная для исследовательских целей, на которой была предпринята первая попытка добраться до Северного полюса подо льдом.

«Нимрод» (Nimrod; 1867–1919) – британское парусно-паровое судно 1-й экспедиции Шеклтона.

«Норвегия» (Norge; постр. 1923–1926) – дирижабль, на котором в 1926 г. состоялся первый трансарктический перелет.

О

«Оксфорд» (Oxford; упом. 1668–1669) – английский 36-пушечный корабль.

«Олимпик Челленджер» (Olympic Challenger; упом. 1950-е) – плавучий завод для переработки китового жира, принадлежавший Аристотелю Онассису, перестроен из танкера «Уиттон».

«Олопана» (Olopana; 1920–1942) – американское торговое судно, участник конвоя PQ-17.

«Орел» (Örnen; 1896–1897) – воздушный шар экспедиции Андре.

«Ориан» (Orient; 1791–1798) – французский линейный корабль Наполеона.

«Оушен» (Ocean; 1898–1915) – британский броненосец.

«Оушен Вигор» (Ocean Vigour; упом. 1942) – британский грузовой корабль.

П

«Партридж» (Partridge; упом. 1815) – английский фрегат Кемпбелла.

«Патри» (Patrie; упом. 1907) – французский броненосец.

«Патрия» см. «Бельжика».

«Поншартрен» (Pontchartrain; упом. 1697) – корабль флотилии Дюкаса.

«Президент Уорфилд» (President Warfield; спущен 1928) – изначально речной пассажирский пароход, во время Второй мировой войны плавал под британским и американским флагами, в 1947 г. реконструирован для перевозки еврейских нелегальных иммигрантов в Палестину и переименован в «Исход 1947».

«Принц Уэльский» (Prince of Wales; 1939–1941) – британский линкор.

«Пти Милан» (Petit Milan; упом. 1780-е) – корабль флотилии Жана Лафита.

«Пуркуа па?» (Pourquoi pas?; 1908–1936) – трехмачтовый барк Шарко, построенный для полярных исследований.

Р

«Ра» (Ra; постр. 1968) – папирусная лодка Тура Хейердала.

«Ра II» (Ra II; постр. 1970) – папирусная лодка Тура Хейердала.

«Раннимед Парк» (Runnymede Park; упом. 1942) – британский грузовой корабль.

«Реал» (Real; упом. 1571) – галеас дона Хуана Австрийского.

«Реванш» (Revanche; упом. 1799) – французская шебека.

«Редутабль» (Redoutable; 1791–1805) – французский 74-пушечный линейный корабль.

«Рипалс» (Repulse; 1915–1941) – британский линейный крейсер.

«Ровер» (Rover; 1874–1893) – британский корвет.

«Роз-Марин» (Rose Marine; упом. 1902) – прогулочная шхуна Жан-Батиста Шарко.

«Рон» (Rhône) – французский парусник.

«Рысь» (Lynx; упом. 1819) – американская сторожевая шхуна.

С

«Сан-Луис» (San Luis; упом. 1669) – 20-пушечный испанский корабль.

«Санта-Мария» (Santa Maria; упом. 1804) – захваченный и переименованный американский парусник «Мэри».

«Санта-Мария» (бывш. «Гальега») (Santa Maria; упом. 1492) – каравелла Христофора Колумба.

«Сан-Яго» (San Iago; упом. 1668) – испанский галеон, захваченный Мигелем Баском.

«Сатисфекшн» (Satisfaction; потерпел крушение 1671) – корабль из флотилии Генри Моргана.

«Святой Гавриил» (1728–1755) – русский бот.

«Святой Павел» (спущен 1740) – русский пакетбот.

«Святой Петр» (1740–1741) – русский пакетбот.

«Сен-Жозеф» (Saint-Joseph; упом. 1815) – шебека Наполеона.

«Сенси Джек» (упом. 1780-е) – корабль флотилии Жана Лафита.

«Сент-Эспри» (Saint-Esprit; упом. 1815) – полакра Наполеона.

«Свенсксунд» (Swensksund; упом. 1896–1897) – шведский корабль.

«Сирия» (Syrie; упом. 1952) – французский пароход.

«Сити оф Нью-Йорк» (City of New York; упом. 1928–1930) – экспедиционное судно Ричарда Бэрда.

«Скейт» (USS Skate (SSN 578); 1958–1986) – американская атомная подводная лодка.

«Скипетр» (Sceptre; упом. 1697) – флагманский корабль барона де Пуанти.

«Скотия» (бывш. «Хекла») (Scotia; 1972–1916) – норвежский китобоец, переоборудованный Брюсом в научно-исследовательское судно.

«Солид» (Solid; упом. 1871) – норвежский парусник.

«София» (Sophia; упом. 1814) – американская шхуна.

Т

«Теодор Рузвельт» (Theodore Roosevelt; спущен 1905) – трехмачтовое парусно-паровое судно Роберта Пири.

«Терра нова» (Terra Nova; 1884–1943) – британский деревянный трехмачтовый паровой барк.

«Террор» (Terror; 1813–1848) – грузо-пассажирский парусник Джона Франклина.

«Тирпиц» (Tirpitz; 1939–1944) – немецкий линкор.

«Томмазо ди Савойя» (Tommaso di Savoia; спущен 1909) – итальянский пассажирский лайнер.

«Тоннан» (Tonnant; 1789–1821) – французский 80-пушечный линейный корабль.

«Триумф» (Triumph; затонул 1915) – британский броненосец.

«Тускалуза» (Tuscaloosa; 1933–1959) – американский крейсер.

У

«Уиндворд» (Windward; упом. 1896–1899) – английское парусно-паровое судно экспедиции Джексона; впоследствии принадлежавшее Роберту Пири.

«Уинстон Салем» (Winston Salem) – американское торговое судно, участник конвоя PQ-17.

«Уругвай» (Uruguay; упом. 1904) – аргентинская канонерка.

Ф

«Фалькон» (Falcon; упом. 1683) – английский корабль.

«Филомена» (Filomena; упом. 1819) – испанская шхуна, захваченная Жаном Дефоржем.

«Флер-де-Лис» (Fleur-de-Lys; упом. 1815) – фрегат.

«Фокс» (Fox; 1854–1912) – британский парусник с паровым двигателем.

«Фортуна» (Fortune; упом. 1799) – французская шебека.

«Фрам» (Fram; 1893–1914) – норвежская деревянная парусно-моторная шхуна, построенная для полярных исследваний.

«Франсе» (Français; 1903) – шхуна Жан-Батиста Шарко.

«Франсез» (Franҫais; упом. 1697) – корабль флотилии Дюкаса.

«Фудройант» (Foudroyant; 1798–1897) – английский 80-пушечный корабль, флагманский корабль адмирала Нельсона в 1799–1801 гг.

«Фьюри» (Fury; потерпел крушение 1823) – парусник Вильяма Парри.

Х

«Ханзеат» (Hanseat; упом. 1930) – судно, участвовавшее в поисках дирижабля «Италия».

«Ханс Эгеде» (Hans Egede; упом. 1909) – датское судно.

«Хекла» (Hecla; упом. 1819–1824) – парусник Вильяма Парри.

«Хобби» (Hobby; упом. 1925) – норвежский китобоец, переоборудованный под экспедиционное судно.

«Храбрец» (El Bravo; упом. 1819) – пиратское судно Жана Дефоржа.

Ч

«Читта ди Милано» (Citta di Milano; упом. 1928) – итальянский пароход.

Ш

«Шампольон» (Champollion; 1924–1952) – французское пассажирское судно.

«Шанзи» см. «Гувернер-женераль-Шанзи».

«Шёлив» (Sjøliv; упом. 1925) – норвежское китобойное судно.

«Шпион» (Spy; упом. 1780-е) – корабль флотилии Жана Лафита.

Э

«Эвадбьорнан» (Evidbjornan; упом. 1936) – датский сторожевой корабль.

«Эгль» (Aigle; упом. 1869) – французская императорская яхта.

«Эдуард Бонавентура» (Edward Bonadventure; 1551–1556) – британское торговое судно.

«Эйд» (Ayde; 1562–1599) – английский военный корабль, участвовавший во второй экспедиции Фробишера.

«Эктор» (Hector; упом. 1804) – захваченный и переименованный английский парусник «Эктив».

«Элеанор Боллинг» (Eleanor Bolling; упом. 1928–1930) – экспедиционное судно Ричарда Бэрда.

«Элизабет» (Elisabeth; 1923) – самолет Руаля Амундсена.

«Эмиль-Миге» (Emile-Miguet; 1937–1939) – французский танкер.

«Эмпайр Райвел» (Empire Rival; упом. 1942) – британский грузовой корабль.

«Эмпетюоз» (Impétueuse; упом. 1942) – французский сторожевой корабль.

«Эндьюренс» (Endurance; потерпел крушение 1915) – грузо-пассажирский парусник Эрнеста Шеклтона.

«Энконстан» (Inconstant) – французский бриг, на котором Наполеон покинул о. Эльба в 1815 г.

«Энтерпрайз» (Enterprise; упом. 1821) – шхуна военно-морского флота США.

«Энтерпрайз» (Enterprise; спущен на воду 1848) – английский научно-исследовательский барк.

«Эребус» (Erebus; 1826–1848) – грузо-пассажирский парусник Джона Франклина.

«Этуаль» (Etoile; упом. 1815) – шебека Наполеона.

Ю

«Южный Крест» (Southern Cross; 1886–1914) – парусно-паровой китобоец, принадлежавший Карстену Борхгревинку в 1886–1901 гг.

Я

«Язон» (Jason; упом. 1890-е) – норвежское промысловое судно.

Словарь имен

А

Аббас I Хильми (1813–1854) – вице-король Египта, внук Мехмета Али.

Август см. Октавиан Август.

Агриппа, Марк Випсаний (63–12 до н. э.) – римский государственный деятель и полководец, сподвижник Октавиана Августа. Одержал победу над Марком Антонием и Клеопатрой в битве при мысе Акций.

Азиний Поллион, Гай (76 до н. э. – 5/4 н. э.) – римский полководец, государственный деятель, писатель и историк.

Айдин – соратник османского пирата Хайр-ад-дина Барбароссы.

Александр VI (до интронизации Родриго Борджиа; 1431–1503) – папа римский (с 1492).

Александр Гелиос (40 – между 29 и 25 до н. э.) – сын Марка Антония и Клеопатры VII.

Александр Македонский (356–323 до н. э.) – македонский царь, полководец, создатель мировой державы.

Алексей (ум. 1881) – охотник, присоединившийся на Аляске к экспедиции Делонга.

Алексей III Ангел (1153–1211) – византийский император, правивший в 1195–1203 гг.

Алексей IV Ангел (ок. 1183–1204) – византийский император, соправитель отца, Исаака II Ангела, в 1195–1203 гг.

Алексей V Дука Мурзуфл (ум. 1205) – византийский император с 5 февраля по 12 апреля 1204 г.

Али-паша Муэдзинзаде (ум. 1571) – адмирал, командующий турецким флотом в битве при Лепанто в 1571 г.

Альба, герцог (Фернандо Альварес де Толедо; 1507–1582) – испанский государственный деятель и военачальник.

Альбемарль, 1-й герцог (Джордж Монк, 1608–1670) – английский полководец, адмирал и политик, герой Англо-голландской войны 1652–1654 гг.; сыграл ключевую роль в реставрации королевской власти в Англии в 1660 г., за что был удостоен герцогского титула и звания кавалера ордена Подвязки.

Альбемарль, 3-й герцог (Кристофер Монк, 1653–1688) – депутат палаты общин (1667–1670), пэр Англии (1670–1688), губернатор о. Ямайка (1687–1688).

Альбер I (1848–1922) – князь Монако с 1889 г.

Амундсен, Йенс (1820–1886) – норвежский судовладелец и судостроитель, отец Руаля Амундсена.

Амундсен, Руаль (1872–1928) – норвежский полярный исследователь, первый человек, достигший Южного полюса.

Анакреон (ок. 570 – ок. 478 до н. э.) – древнегреческий лирический поэт.

Анго, Жан (1480/81–1551) – крупный французский судовладелец, влиятельный вельможа при дворе короля Франциска I; с его именем связаны многие эпизоды противостояния Франции и Португалии в Новом Свете.

Ангулемский герцог (Луи-Антуан; 1775–1844) – генералиссимус, великий адмирал Франции.

Андерсон, Вильям Роберт (1921–2007) – офицер военно-морского флота США, командир первой атомной подводной лодки «Наутилус».

Андре, Саломон Август (1854–1897) – шведский инженер, естествоиспытатель, аэронавт, исследователь Арктики.

Андрисон, Клас (ум. 1597) – голландский матрос, участник третьей экспедиции Баренца.

Андрье (упом. 1815) – капитан французского брига «Зефир».

Анна Божья Воля (ок. 1654/61–1710) – уроженка Бретани (или, возможно, Нормандии), буканьер, одна из первых женщин, прибывших на о. Тортуга (Тортю) из Европы; была замужем за Пьером Длинным и Лоренсом де Графом.

Анна Иоанновна (1693–1740) – российская императрица с 1730 г.

Антигон Одноглазый (382–301 до н. э.) – полководец Александра Македонского, диадох, получивший после его смерти в управление часть Малой Азии.

Анто, Пьер, по прозвищу Пьер Пикардиец – французский флибустьер (2-я пол. XVII в.), участвовал в походах Олоне и Генри Моргана.

Антуан – монах-капуцин, священник собора Св. Людовика в Новом Орлеане (1-я пол. XIX в.).

Анфантен, Проспер (1796–1864) – французский философ-утопист, последователь Сен-Симона. Один из авторов проекта Суэцкого канала.

Аполлодор – воспитатель и советник Клеопатры VII.

Арк, Жанна д’ (Орлеанская дева, 1412–1431) – одна из командующих французскими войсками в Столетней войне; национальная героиня Франции.

Арлингтон, Генри Беннет, граф (1618–1685) – английский лорд, статс-секретарь (c 1662 г.), влиятельный политик и дипломат.

Артиньи, Мишель д’, по прозвищу Мигель Баск – французский флибустьер, в 1666 г. участвовал в захвате испанской колонии Маракайбо; в 1667 г. почти без боя захватил испанский галеон, груженный золотом, благодаря чему вошел в историю пиратства.

Артур, Стенли Клисби (1881–1963) – американский историк и писатель, автор книг о Жане Лафите.

Арудж (1473–1518) – османский корсар, промышлявший в Средиземном море.

Арчер, Колин (1832–1921) – норвежский кораблестроитель.

Ататюрк, Мустафа Кемаль (1881–1938) – османский и турецкий реформатор, политик, государственный деятель и военачальник; первый президент Турецкой Республики, основатель современного турецкого государства.

Ахарулунгуак – эскимоска, участница 5-й экспедиции Расмуссена.

Ашер, Томас (1779–1848) – британский контр-адмирал, сопровождавший в 1814 г. Наполеона в ссылку на остров Эльба.

Б

Бабенко А. – советский полярный летчик, участник экспедиции «Северный полюс – 3» (1954).

Баден-Пауэлл, Роберт (1857–1941) – британский военачальник, основатель скаутского движения, писатель и художник.

Байлот, Роберт (XVII в.) – английский мореплаватель, участник четырех арктических экспедиций.

Балхен, Бернт (1899–1973) – норвежский полярный летчик, штурман, инженер-механик.

Бальпажи, Махмуд – ливанский лоцман, спасавший пассажиров «Шампольона».

Бальпажи, Радван – ливанский лоцман, спасавший пассажиров «Шампольона».

Бальпажи, Салах – ливанский моряк, спасавший пассажиров «Шампольона».

Бальфур, Артур Джеймс (1848–1930) – британский государственный деятель, премьер-министр Великобритании в 1902–1905 гг., министр иностранных дел в 1916–1919 гг.

Барадель – французский капитан, флибустьер XVII в.

Баратье, Эдуард (1923–1972) – французский историк и архивист.

Барберино, Франческо да (1264–1348) – итальянский новеллист и поэт.

Баренц, Виллем (1550–1597) – голландский мореплаватель и исследователь; руководитель трех арктических экспедиций.

Барлетт, Джеймс (1848–1892) – кочегар, участник экспедиции Делонга.

Барроу, Джон, 1-й баронет (1764–1848) – английский государственный деятель, секретарь Адмиралтейства, один из основателей и вице-президент Королевского географического общества, организатор множества исследовательских экспедиций, «отец освоения Арктики».

Барт (Бар), Жан (1650–1702) – французский корсар фламандского происхождения; в 1679 г. произведен в капитан-лейтенанты Королевского флота, национальный герой Франции.

Бартлет, Роберт (1875–1946) – американский исследователь Арктики, капитан, участник экспедиции Пири к Северному полюсу.

Баск, Мигель см. Артиньи, Мишель д’.

Батлер, Джон (ум. до 1818) – американский военачальник, соратник Эндрю Джексона, один из участников битвы за Новый Орлеан, последнего крупного сражения Англо-американской войны 1812–1815 гг.; впоследствии занялся пиратским промыслом.

Бауэр, Бернард (1829–1903) – доктор теологии, посол Ватикана во Франции, духовник императрицы Евгении.

Бауэрс, Генри (1883–1912) – британский морской офицер, полярный исследователь, участник экспедиции к Южному полюсу Скотта.

Баффин, Уильям (ок. 1584–1622) – английский мореплаватель, обнаруживший в 1616 г. море, названное его именем, и остров Баффинова Земля.

Бевин, Эрнст (1881–1951) – британский государственный деятель, министр иностранных дел Великобритании в 1945–1951 гг.

Бегон – интендант юстиции, полиции и финансов во Франции в 1680-е гг.

Бегоунек, Франтишек (1898–1973) – чешский физик, участник экспедиции на дирижабле «Италия» (1928).

Белинзани – королевский интендант французской компании островов Америки (2-я пол. XVII в.).

Белчер, Эдвард (1799–1877) – британский адмирал, географ и полярный исследователь.

Белюш, Рене – дядя Лафитов, капитан корсарского корабля «Шпион», впоследствии один из соратников Симона Боливара (конец XVIII – 1-я пол. XIX в.).

Беннетт, Джеймс Гордон (младший) (1841–1918) – издатель газеты «Нью-Йорк геральд», основанной его отцом.

Бенуа-Мешен, Жак (1901–1983) – французский историк и писатель.

Беринг, Витус Ионассен (1681–1741) – датский мореплаватель на русской службе, офицер русского флота, капитан-командор.

Беркли, Джон (1602–1678) – английский лорд, дипломат, военачальник, государственный деятель; во время гражданской войны командовал силами роялистов. После Реставрации (1660) введен в совет Адмиралтейства, член королевского Тайного совета (1663); один из основателей американской колонии Нью-Джерси.

Бернар Клервоский, св. (1091–1153) – французский богослов, мистик, вдохновитель Второго крестового похода, составил устав ордена тамплиеров.

Бернар, Сара (1844–1923) – французская актриса.

Бертолле, Клод Луи (1748–1822) – французский химик, специалист по вопросам обороны, участник Египетского похода Наполеона.

Бертран, Анри Гасьен (1773–1844) – французский дивизионный генерал, адъютант Наполеона.

Бертье, Луи Александр (1753–1815) – маршал империи с 1804 г., вице-коннетабль наполеоновской Франции в 1807 г., военный министр в 1799–1807 гг., начальник штаба Наполеона в 1799–1814 гг. Разработал основы штабной службы, использованные во многих европейских армиях.

Бидо, Жорж (1899–1983) – французский государственный деятель, премьер-министр Франции в 1946 и в 1949–1950 гг.

Биндлосс, Чарльз Морган – племянник Генри Моргана, сын подполковника Роберта Биндлосса, члена совета Ямайки.

Биско, Джон (1794–1843) – британский мореплаватель и путешественник, возглавил первую из известных экспедиций к землям Антарктики.

Бланк, Жан (ок. 1771 – ок. 1815) – банкир, коммерсант (по слухам – работорговец), юрист, член законодательного собрания штата Луизиана, друг флибустьера Жана Лафита.

Бланка Кастильская (1188–1252) – королева Франции. Регентша при малолетнем сыне Людовике IX в 1226–1236 гг. Управляла Францией во время участия Людовика IX в Седьмом крестовом походе в 1248–1252 гг.

Бланки, Луи Огюст (1805–1881) – французский революционер, основоположник французского социализма.

Блейк, Роберт (1599–1657) – британский адмирал.

Бломберг, Барбара (1527–1597) – дочь бургомистра Регенсбурга, любовница императора Карла V, мать Хуана Австрийского.

Блоссвиль, Жюль де (1802–1833) – французский мореплаватель и исследователь.

Блэквуд, Генри (1770–1832) – британский вице-адмирал.

Богарне, Евгений (1781–1824) – французский генерал, вице-король Италии в 1805–1814 гг.; пасынок Наполеона.

Богарне, Жозефина (1763–1814) – императрица Франции в 1804–1809 гг., первая жена Наполеона.

Бодуэн II Иерусалимский (ок. 1058–1131) – король Иерусалима с 1118 г.

Бойд, Джордж (ум. 1881) – участник экспедиции Делонга.

Боливар, Симон (1783–1830) – государственный деятель, один из руководителей борьбы за независимость испанских колоний в Южной Америке.

Большая Луиза – модель Огюста Ренуара.

Бомбар, Ален (1924–2005) – французский врач, биолог и путешественник, первый человек в мире, пересекший Атлантический океан под парусом на надувной резиновой лодке, снабженной лишь стандартным набором для потерпевших кораблекрушение.

Бонапарт см. Наполеон I Бонапарт.

Бонапарт, Жозефина см. Богарне, Жозефина.

Бонапарт, Жозеф (1768–1844) – старший брат Наполеона I, король Неаполя в 1806–1808 гг., король Испании в 1808–1813 гг. под именем Иосиф I Наполеон.

Боннар, Пьер (1867–1947) – французский художник.

Бордонов, Жорж (1920–2007) – французский писатель и биограф.

Боруп, Джордж (1885–1912) – американский исследователь Арктики, участник экспедиции Пири к Северному полюсу.

Борхгревинк, Карстен (1864–1934) – норвежский полярный исследователь; первый человек, ступивший на Антарктический материк и проведший там первую успешную зимовку.

Бракамонте, Агустин де – испанский аристократ, в 1667–1669 гг. губернатор г. Панама.

Браун – бандит, повешен в 1821 г. в Луизиане.

Браун, Ричард – английский хирург, участник походов Генри Моргана (2-я пол. XVII в.).

Бриджмен, Герберт Лоренс (1844–1924) – американский исследователь и журналист, один из организаторов экспедиции Пири к Северному полюсу.

Броклсби, Хорейс Николас (1895–1956) – американский биолог, профессор Лос-Анджелесского университета.

Брум, Генри (1778–1868) – британский государственный деятель и оратор, лорд-канцлер в 1830–1834 гг.

Брут, Марк Юний (85–42 до н. э.) – римский политический деятель, один из организаторов заговора против Цезаря.

Брэдли, Джозеф (ум. 1671) – английский капитан, в 1671 г. участвовал в походе на Панаму под командованием Генри Моргана.

Брюс, Уильям Спирс (1876–1921) – шотландский гидробиолог, зоолог, арктический и антарктический исследователь; организатор и руководитель Шотландской национальной антарктической экспедиции (1902–1904).

Брюэс (Брюйе) д'Эгалье, Франсуа Поль (1753–1798) – французский адмирал.

Бурде, Анри – французский моряк, капитан «Шампольона».

Бурьенн, Луи Антуан Фовель де (1769–1834) – секретарь Наполеона.

Буссиньоль, Жан-Луи (1883–1943) – французский художник.

Бут, Феликс (1775–1850) – богатый английский производитель пива, финансировавший арктические исследования.

Бьоланд, Олав (1873–1961) – норвежский полярник, участник экспедиции Амундсена к Южному полюсу (1910–1913).

Бьяджи, Джузеппе (1897–1965) – радист, участник экспедиции на дирижабле «Италия».

Бэрд, Ричард Ивлин (1888–1957) – американский адмирал, авиатор и полярный исследователь, первым пролетевший над Южным полюсом (1929).

В

Вагнер, Рихард (1813–1883) – немецкий композитор и дирижер.

Ван Дорн (Хорн), Николас (ок. 1632–1683) – голландец по происхождению, прошел путь от французского корсара до флибустьера.

Ваноль, Бартельми (1684–1770) – генеральный казначей Франции во времена Людовика XIV.

Ваше, Жан ле (1619–1683) – миссионер-лазарист, консул Франции в Тунисе, а затем в Алжире.

Вега, Лопе де (1562–1635) – испанский драматург, поэт и прозаик.

Вейгалл, Артур (1880–1934) – английский египтолог, писатель.

Венсан (Викентий) де Поль (1581–1660) – католический святой, апостолический викарий, основатель конгрегаций лазаристов и дочерей милосердия (викентианцев).

Верн, Жюль (1828–1905) – французский географ и писатель, один из основоположников жанра научной фантастики.

Вивон, де – капитан военного французского корабля «Летучий змей» (2-я пол. XVII в.).

Вик, Густав Юл (ум. 1906) – норвежский военно-морской офицер; участник экспедиции Амундсена (1903–1906).

Виктор, Поль-Эмиль (1907–1995) – французский полярный исследователь, географ и этнограф, директор частного научно-исследовательского института «Французские полярные экспедиции».

Виктория (1819–1901) – королева Соединенного Королевства Великобритании и Ирландии (с 1837), императрица Индии (с 1876).

Виллере, Жак (1761–1830) – майор, командир национальной гвардии Луизианы, губернатор Луизианы (1816–1820).

Виллис – капитан, предводитель англичан, которые в 1639 г. изгнали испанцев с о. Тортуга и основали там британскую колонию.

Вильгельм I Завоеватель (ок. 1027–1087) – герцог Нормандии с 1035 г. и король Англии с 1066 г., предводитель нормандского завоевания Англии.

Вильгельм Тирский (ок. 1130–1186) – французский историк.

Вильямс, Вильям Ллуэлин (1867–1922) – английский (валлийский) политик, юрист, журналист.

Вильямсон, Джозеф (1633–1701) – английский государственный деятель, статс-секретарь (1674–1679).

Вистинг, Оскар (1871–1936) – норвежский морской офицер, полярник, участник экспедиций Амундсена.

Воклен, Мозес – флибустьер еврейского происхождения (2-я пол. XVII в.).

Волович В. – советский врач, полярник, участник экспедиции «Северный полюс – 3» (1954).

Вэгхорн, Томас (1800–1850) – британский военно-морской офицер, пионер в области наземных почтовых сообщений, разработал маршрут Каир – Суэц.

Г

Габриэль см. Ренар Габриэль.

Галеви, Леон (1802–1883) – французский поэт, писатель, журналист и историк.

Галифе, Жозеф Донон де (ум. 1703) – комендант на о. Санто-Доминго (Эспаньола, Гаити), впоследствии губернатор (1700–1703); один из участников экспедиции французского флота по захвату Картахены в 1697 г.

Гама, Васко да (1460/69–1524) – португальский мореплаватель, командующий морской экспедицией, впервые в истории проплывшей из Европы в Индию.

Гамби, Венсан, по прозвищу Гамбино – капитан корсарского корабля «Пти Милан»; начало XIX в.

Гамильтон, Уильям Дуглас (1730–1803) – британский дипломат, археолог и вулканолог. Супруг Эммы Гамильтон.

Гамильтон, Эмма (урожд. Эмили Лайон; 1765–1815) – супруга Уильяма Гамильтона, возлюбленная Горацио Нельсона.

Гантом, Оноре Жозеф Антуан (1755–1818) – французский военно-морской офицер, вице-адмирал.

Гаона, Хуан – коммерческий директор крупной табачной фирмы в Буэнос-Айресе.

Гарнье, Шарль (1825–1898) – французский архитектор.

Гассан – помощник османского пирата Хайр-ад-дина Барбароссы; евнух.

Гед — еврей, один из пассажиров парохода «Президент Уорфилд», впоследствии староста лагеря беженцев в Поппендорфе.

Гейзерих (ок. 389–477) – король вандалов, правил в 428–477 гг.

Генрих II Наваррский (1503–1555) – король Наварры с 1517 г., из династии Альбре, сын короля Жана (Хуана) III д’Альбре и королевы Екатерины де Фуа.

Генрих IV (1553–1610) – король Франции с 1589 г.

Генрих VIII (1491–1547) – король Англии с 1509 г.

Георг I (1660–1727) – король Англии с 1714 г.

Герни – американский промышленник.

Геродот (490–480 – ок. 425 до н. э.) – древнегреческий историк, прозванный «отцом истории».

Гёрц, Карл (1844–1881) – матрос, участник экспедиции Делонга.

Герцль, Теодор (Биньямин Зеэв; 1860–1904) – писатель, журналист, еврейский общественный и политический деятель, идеолог политического сионизма.

Гийомен, Арман (1841–1927) – французский художник.

Гилберт (упом. 1881) – репортер «Дейли телеграф»; участник спасательной экспедиции, направленной на поиски Делонга, опубликовавший его дневник.

Гилберт, Уокер – таможенный инспектор в Новом Орлеане (нач. XIX в.).

Гитлер, Адольф (1889–1945) – вождь Национал-социалистической немецкой рабочей партии в 1921–1945 гг., рейхсканцлер Германии в 1933–1945 гг., верховный главнокомандующий вооруженными силами Германии во Второй мировой войне.

Гомер (VIII в. до н. э.) – легендарный древнегреческий поэт-сказитель.

Гомпеш, Фердинанд фон (1744–1805) – последний Великий магистр Мальтийского ордена.

Гонзага, Джулия (1513–1566) – графиня Фонди, итальянская аристократка, покровительница художников и поэтов.

Гонидек, Эжен – матрос, единственный выживший из команды «Пуркуа па?» Шарко, корабля, потерпевшего крушение в 1936 г.

Гонорий II (1060–1130) – папа римский с 1124 г.

Горт, лорд (Джон Верекер; 1886–1946) – британский военный деятель, военный губернатор Мальты в 1942–1944 гг.

Готье, Гийом (XVII в.) – священник-ренегат, принявший в Тунисе ислам и вновь возвращенный в лоно Церкви Венсаном де Полем.

Готье, Теофиль (1811–1872) – французский писатель.

Граймз, Джон Рэндолф – окружной прокурор в Новом Орлеане; в 1819 г. выступил в качестве адвоката, нанятого Жаном Лафитом для защиты пиратов (капитана Дефоржа и членов его команды).

Грамон (Граммон), Мишель де (ок. 1645–1686) – французский флибустьер, промышлявший в Карибском море в 1670–1686 гг.; в 1686 г. назначен лейтенантом короля в южной части о. Санто-Доминго.

Гранелли (отец Гранелли) – священник-иезуит в Картахене, арестованный флибустьерами при захвате города в 1697 г.

Гревиль, Френсис Чарльз (1749–1809) – британский антиквар, коллекционер и политик.

Гредаль – капитан корабля «Ханзеат».

Грин, Джон – лондонский поверенный Генри Моргана, выступавший его защитником в суде (1685).

Гронье, Франсуа (ум. 1687) – французский флибустьер, промышлявший в Карибском море и Тихом океане в 1680-е гг.

Грубер (1623–1680) – отец-иезуит.

Грэм – американский полковник (1-я пол. XIX в.).

Гудзон (Хадсон), Генри (1570–1611?) – английский мореплаватель и исследователь.

Гудолл, Сэмюэл (ум. 1801) – британский адмирал.

Гудселл, Джон Уолтер (1873–1949) – американский врач, участник экспедиции Пири к Северному полюсу (1908–1909).

Гуно, Шарль Франсуа (1818–1893) – французский композитор, музыкальный критик, писатель-мемуарист.

Гурад — соратник османского пирата Хайр-ад-дина Барбароссы.

Гусман, Хуан Перес де – губернатор и главнокомандующий г. Панама (1665–1667).

Д

Дáвила, Педрариас (Педро Ариас де Авила; ок. 1440–1531) – испанский конкистадор, основатель г. Панама (1519).

Дандоло, Энрико (1107–1205) – 41-й дож Венеции.

Дансер, Симон де (Зимен Дансекер; ок. 1579 – ок. 1615) – голландский капер и корсар.

Даррак, Александр (1855–1931) – французский автомобильный инженер, основатель компании «Даррак», владелец отеля в Ницце.

Дафф, Реджинальд Юстас Блуетт – английский писатель, автор книги «Сто лет Суэцкого канала: 1869–1969».

Де Граф (Графф), Лоренс (Лоренсилло; ок. 1653–1704) – знаменитый флибустьер голландского происхождения, участник походов Мишеля де Грамона, в 1686 г. принял французское подданство и был назначен начальником полиции Санто-Доминго.

Дебриер, Эдуард (р. 1859) – французский военный историк.

Деде (Кэтрин Хесслинг; 1900–1979) – французская актриса, модель Огюста Ренуара и жена режиссера Жана Ренуара.

Дежнёв, Семен Иванович (1605–1673) – русский путешественник, землепроходец, мореплаватель, исследователь Северной и Восточной Сибири, первый известный мореплаватель, прошедший по Берингову проливу.

Дейвис, Джон (ок. 1550–1605) – английский мореплаватель, исследователь Арктики и первооткрыватель, чье имя носит пролив Дейвиса между Гренландией и Канадой.

Дейни см. Шинд, Зеэв.

Делонг, Джордж Вашингтон (1844–1881) – американский мореплаватель и полярный исследователь.

Делькассе, Теофиль (1852–1923) – французский государственный деятель, министр военно-морских сил.

Деметрий Полиоркет (336–283 до н. э.) – сын Антигона Одноглазого, правивший Македонией в 294–288 гг. до н. э.

Демокед (VI в. до н. э.) – врач, философ и политик.

Дерен, Андре (1880–1954) – французский художник.

Дефорж, Жан (ум. 1820) – пират, промышлял в Мексиканском заливе.

Дефранк – американский художник, друг Жана Лафита (1-я пол. XIX в.).

Дешан де ла Плас, Фредерик – племянник Жереми Дешана дю Россе, временный губернатор о. Тортуга (1662–1665).

Дешан дю Россе, Жереми (ок. 1610 – ок. 1670) – французский флибустьер, губернатор о. Тортуга (1659–1662).

Дешан, Губер (1900–1979) – французский историк, специалист по вопросам французской колониальной политики, в прошлом сам колониальный администратор.

Джани Огненная Борода – пират и контрабандист, один из сообщников братьев Лафит (нач. XIX в.).

Джекман (Якоб Фокман) – флибустьер с Ямайки, промышлявший в Карибском море в 1660-е гг., еврей или голландец по происхождению; англичане называли его Джекобом Фэкменом, по некоторым источникам – Джекманом.

Джекмен, Чарльз (упом. 1580) – английский мореплаватель, один из руководителей экспедиции по поиску Северо-Восточного прохода.

Джексон, Фредерик (1860–1938) – английский полярный исследователь и географ.

Джексон, Эндрю (1767–1845) – американский государственный и военный деятель, первый американский губернатор Флориды (1821); 7-й президент США (1829–1837), один из основателей Демократической партии; в 1814 г. возглавил оборону Луизианы.

Дженнингс, Генри (ум. 1745?) – английский пират, промышлявший в Атлантическом океане и устроивший свою базу на одном из островов Багамского архипелага, Нью-Провиденс (нач. XVIII в.).

Джефферсон, Томас (1743–1826) – американский политический деятель, дипломат и философ, один из авторов Декларации независимости (1776), 3-й президент США (1801–1809).

Джуэт, Роберт (ум. 1611) – британский матрос, участник экспедиции Гудзона.

Джюн, Харольд Ирвинг (1895–1962) – американский авиатор, летчик-испытатель, радист, исследователь Антарктики.

Дзено, братья, Николо (ок. 1326 – ок. 1402) и Антонио (ум. ок. 1403) – венецианские путешественники, совершившие плавание к Ньюфаундленду, Гренландии и Исландии.

Ди, Джон (1527–1608/09) – английский математик, географ, астроном и философ, один из основателей «Компании купцов-предпринимателей для открытия стран…».

Диаш, Бартоломеу (ок. 1450–1500) – португальский мореплаватель. Первым из европейцев обогнул Африку с юга, открыл мыс Доброй Надежды и вышел в Индийский океан.

Дибич, Джозефина (1863–1955) – американская писательница, полярный исследователь, жена Роберта Пири.

Дизраэли, Бенджамин (1804–1881) – премьер-министр Великобритании в 1868 и 1874–1880 гг.

Дик, Джон (1788–1824) – американский юрист, судья, участник обороны Луизианы; окружной прокурор в Новом Орлеане (1815–1821).

Диксон, Оскар, барон (1823–1897) – шведский предприниматель, организатор нескольких полярных экспедиций.

Дитриксон, Лейф Рагнар (1890–1928) – норвежский морской летчик.

Дмитриев А. – советский гидролог, полярник, участник экспедиции «Северный полюс – 3» (1954).

Добби, Уильям Джордж (1879–1964) – британский военный деятель, генерал-лейтенант, военный губернатор Мальты в 1940–1942 гг.

Долабелла, Публий Корнелий (ок. 55 – после 20 до н. э.) – римский офицер.

Дориа, Андреа (1466–1560) – адмирал генуэзского флота и государственный деятель.

Дориа, Джованни Андреа (1539–1606) – адмирал генуэзского флота; внучатый племянник адмирала Андреа Дориа.

Дориа, Джьянеттино – племянник Адреа Дориа.

Драгут (Тургут-рейс; ок. 1485–1565) – мусульманский корсар, командующий флотом Османской империи.

Дрейк, Фрэнсис (1540–1596) – английский мореплаватель, корсар, вице-адмирал (1588).

Дрейф (прозвище) – французский флибустьер, один из самых необузданных в истории флибустьерства (2-я пол. XVII в.).

Дрейфус, Альфред (1859–1935) – французский офицер, еврей по происхождению, ложно обвиненный в шпионаже в пользу Германии.

Дригальский, Эрих фон (1865–1949) – немецкий географ, геофизик, путешественник и полярный исследователь.

Друо, Антуан (1774–1847) – французский военный деятель, артиллерист, дивизионный генерал; последовал за Наполеоном на остров Эльба, в битве при Ватерлоо командовал авангардом.

Дэвид (Дэвис), Эдвард (род. ок. 1645) – английский флибустьер фламандского происхождения.

Дэвид, Эджуорт – австралийский геолог; участник 1-й экспедиции Шеклтона (1907–1909), ассистент при научных исследованиях, возглавил поход к магнитному полюсу.

Дюбур, Пьер Ф. – казначей федерального таможенного ведомства, член комитета обороны Луизианы (1814).

Дюге-Труэн, Рене (1673–1736) – французский адмирал, прославленный корсар.

Дюкас (Дю Кас), Жан-Батист (1646–1715) – французский буканьер и адмирал, губернатор о. Санто-Доминго (1691–1697), один из главных участников экспедиции французского флота по захвату Картахены в 1697 г.

Дюкен, Авраам, маркиз дю Буше (1610–1688) – лейтенант-генерал французского флота, легендарный морской герой Франции.

Дюма, Вито (1900–1965) – аргентинский мореплаватель, совершивший в одиночку кругосветное плавание (1942–1943).

Дюмон, Мэг – пассажирка судна «Ламорисьер», автор воспоминаний о кораблекрушении.

Дюмон-Дюрвиль, Жюль Себастьен Сезар (1790–1842) – французский мореплаватель.

Дюпети-Туар, Аристид Обер (1760–1798) – французский военно-морской офицер, герой битвы при Абукире (1798).

Дюран-Рюэль, Поль (1831–1922) – французский коллекционер и торговец картинами.

Е

Евгения (урожд. графиня Монтихо; 1826–1920) – последняя императрица Франции, супруга Наполеона III.

Елена (Флавия Юлия Елена Августа; ок. 250–330) – мать римского императора Константина, почитается как святая в лике равноапостольных.

Елизавета I (1533–1603) – королева Англии и Ирландии с 1558 г.

Ж

Жанишон, Жерар (р. 1945) – французский яхтсмен, штурман, исследователь, совершивший кругосветное путешествие на яхте «Дамьен» (1969–1973).

Жанна д'Арк (1412–1431) – одна из командующих французскими войсками в Столетней войне; национальная героиня Франции; святая Католической церкви.

Жерлаш, Адриен де (1866–1934) – бельгийский полярный исследователь, офицер военно-морского флота.

Жессен, Роберт (1907–1986) – французский врач и антрополог.

Жуанвиль, Жан (ок. 1224–1317) – французский хронист.

Жюно, Жан Андош (1771–1813) – французский военный деятель.

З

Змагинский А. – советский геофизик, полярник, участник экспедиции «Северный полюс – 3» (1954).

Золя, Эмиль (1840–1902) – французский писатель.

И

Иаков Зеведеев св. (ум. 44) – апостол Иисуса Христа, чьи мощи, согласно преданию, покоятся в испанском городе Сантьяго-де-Компостела.

Ибн Хальдун (1332–1406) – арабский мусульманский философ и историк.

Ибсен, Генрик (1828–1906) – норвежский драматург, поэт и публицист.

Иван Грозный (1530–1584) – русский царь с 1547 г.

Иверсен, Нейлс (1848–1881) – матрос, участник экспедиции Делонга.

Изабелла I Кастильская (1451–1504) – королева Кастилии и Леона, супруга Фердинанда II Арагонского.

Иннокентий III (1160/61 – 1216) – папа римский с 1198 г.

Ирас – служанка Клеопатры.

Исаак II Ангел (ок. 1156–1204) – византийский император в 1185–1195 и 1203–1204 гг.

Исмаил-паша (1830–1895) – правитель Египта в 1863–1879 гг.

Ист, Майкл Лэмбтон (1779–1844) – английский судовой врач.

Й

Йенсен, Кристиан (упом. 1917) – норвежский кораблестроитель.

Йехиэль Ицхак Аронович (Айк) – капитан «Президента Уорфилда».

Йоркский, герцог см. Яков II.

Йохансен, Ялмар (1867–1913) – норвежский полярный исследователь, участник экспедиции Нансена и антарктической экспедиции Амундсена.

К

Каак, Хейнрик (1857–1881) – участник экспедиции Делонга.

Кабот, Джон (Джованни; ок. 1450–1499) – итальянский и французский мореплаватель и купец на английской службе, исследовавший побережье Канады.

Кабот, Себастьян (ок. 1474–1557) – итальянский мореплаватель и исследователь, один из основателей «Компании купцов-предпринимателей для открытия стран…».

Кавелье де ла Салль (де Ла Саль), Рене-Робер (1643–1687) – французский иезуит, исследователь Северной Америки, проплывший по реке Миссисипи и объявивший ее бассейн владением французского короля под именем Луизианы.

Кавигарссуак – эскимос, участник 5-й экспедиции Расмуссена.

Калверт, Джеймс Фрэнсис (1920–2009) – офицер военно-морского флота США, командир атомной подводной лодки «Скейт».

Калигула (12–41) – римский император с 37 г.

Каликст III (1378–1458) – папа римский с 1455 г.

Кампо-и-Эспиноса, Алонсо дель – испанский вице-адмирал (2-я пол. XVII в.).

Камуан, Шарль (1879–1965) – французский художник.

Канаки В. – советский аэролог, полярник, участник экспедиции «Северный полюс – 3» (1954).

Капоне, Аль (Альфонсо Габриэль Капоне; 1899–1947) – американский гангстер, действовавший в 1920–1930-х гг. в Чикаго.

Каркопино, Жером (1881–1970) – французский историк.

Карл I Анжуйский (1226–1285) – король Сицилийского королевства в 1268–1282 гг., Неаполитанского королевства в 1282–1285 гг., основатель Анжуйской династии.

Карл I Великий (742?–814) – король франков с 768 г., король лангобардов с 774 г., герцог Баварии с 788 г., император Запада с 800 г.

Карл II Стюарт (1630–1685) – король Англии и Шотландии с 1660 г., старший сын Карла I и Генриетты Французской.

Карл V (1500–1558) – король Испании под именем Карл I c 1516 г., император Священной Римской империи в 1519–1556 гг.

Карл VII (1403–1461) – король Франции с 1422 г.

Карл IX (1550–1574) – король Франции с 1560 г.

Карл Мартелл (ок. 688–741) – майордом и фактический правитель Франкского королевства с 715 г.

Карлайл, Чарльз Ховард, 1-й граф (1629–1685) – крупный государственный деятель эпохи Протектората в Англии (1653–1658), впоследствии присягнувший на верность Стюартам и занимавший видные посты после реставрации королевской власти; губернатор Ямайки (1678–1680).

Карлсен, Эллинг (1819–1900) – капитан норвежского промыслового судна, обнаруживший в 1871 г. место зимовки третьей экспедиции Баренца.

Картье, Жак (1491–1557) – французский мореплаватель, основоположник французской колонизации Северной Америки, один из первооткрывателей Канады.

Кассий, Гай Лонгин (85–42 до н. э.) – римский политический деятель, один из организаторов заговора против Цезаря.

Кастеллан, де – майор французской королевской гвардии (2-я пол. XVII в.).

Кастеллани, Отто — член капитула Тулузы (1442–1445), казначей Франции.

Кастельон (ум. 1668) – испанский аристократ, губернатор г. Пуэрто-Бельо (Портобело) в Панаме в 1660-е гг.

Кацев, Майкл (1939–2001) – американский археолог.

Кемпбелл, Нил (1776–1827) – британский офицер, осуществлявший негласный надзор за Наполеоном на острове Эльба.

Кёр, Жак (1400–1456) – французский негоциант, банкир и промышленник, государственный деятель, советник Карла VII.

Керуаль, Луиза Рене де (1649–1734) – француженка, фаворитка Карла II.

Кин, Джон – английский капитан, в 1670-е гг. командовал фрегатом «Велкам».

Кир II Великий (ок. 593–530 до н. э.) – царь Персии, правил в 559–530 гг. до н. э.

Кирни – американский капитан-лейтенант (1-я пол. XIX в.).

Кларендон, Джордж Вильерс (1800–1870) – английский дипломат и государственный деятель.

Клебер, Жан-Батист (1753–1800) – французский генерал, участник Наполеоновских войн, главнокомандующий французской армией в Египте.

Клейборн, Вильям Чарльз Коул (1775–1817) – первый губернатор Луизианы (1803–1816).

Клеопатра II Селена (40 до н. э. – 6 н. э.) – дочь Марка Антония и Клеопатры VII, царица Киренаики.

Клеопатра VII (69–30 до н. э.) – последняя царица эллинистического Египта.

Клиффорд, Джордж (граф Камберлендский; 1558–1605) – английский пэр, придворный королевы Елизаветы I, морской капитан, участник Англо-испанской войны (1585–1604), кавалер ордена Подвязки (1592); принимал участие в создании британской Ост-Индской компании (1600); известный флибустьер.

Клиффорд, Томас (1-й барон Клиффорд Чудли; 1630–1673) – английский государственный деятель, при Карле II – влиятельный сановник, член Тайного совета.

Клюбер, Иоганн Людвиг (1762–1837) – немецкий правовед, юрист-международник, публицист.

Кокто, Жан (1889–1963) – французский писатель, художник, кинорежиссер, сценарист.

Колайос Самосатский (VII в. до н. э.) – купец и мореплаватель.

Коллер, Франц фон (1767–1826) – австрийский генерал, сопровождавший в 1814 г. Наполеона в ссылку на остров Эльба.

Коллиер, Эдвард – английский капитан; в 1669–1672 гг. участвовал в походах Генри Моргана.

Коллинс, Джером (1841–1881) – метеоролог, корреспондент «Нью-Йорк геральд», участник экспедиции Делонга.

Коллинсон, Ричард (1811–1883) – британский адмирал, исследователь Арктики.

Колумб, Христофор (1451–1506) – мореплаватель, родился в Генуе. Пересек Атлантический океан и 12 октября 1492 г. достиг острова Сан-Сальвадор (официальная дата открытия Америки).

Кольбер, Жан-Батист (1619–1683) – французский государственный деятель, генеральный контролер (министр) финансов Франции с 1665 г.

Комарес, маркиз (Диего Фернандес де; 1482–1564) – губернатор Орана, возглавивший поход против Аруджа.

Комме де – друг и покровитель Венсана де Поля.

Конкас, Виктор – испанский капитан второго ранга; под его командованием в 1893 г. каравелла, точная копия «Санта-Марии» (флагманского корабля Христофора Колумба), пересекла Атлантический океан.

Константин I Великий (272–337) – римский император с 306 г. В 330 г. перенес столицу государства в Византий (Константинополь).

Король Наваррский см. Генрих II Наваррский.

Корт, Владимир Григорьевич (1913–1994) – доктор географических наук, член-корреспондент Российской академии наук (1991; член-корреспондент АН СССР с 1979), директор Института океанологии (1953–1965).

Кортес, Эрнан (1485–1547) – испанский конкистадор, завоевавший Мексику и уничтоживший империю ацтеков.

Кох, Роберт (1843–1910) – немецкий микробиолог.

Кренкель, Эрнст Теодорович (1903–1971) – советский полярник, радист, участник арктических экспедиций.

Крозье, Фрэнсис (1796–1848) – британский военно-морской офицер; участник шести арктических экспедиций.

Крокер, Джон Уилсон (1780–1857) – первый секретарь Британского Адмиралтейства; ирландский государственный деятель и литератор.

Кромвель, Оливер (1599–1658) – английский государственный деятель, полководец, вождь Английской революции.

Ксеркс (520–465 до н. э.) – царь Персии, правивший в 486–465 гг. до н. э.

Кук, Джеймс (1728–1779) – английский мореплаватель, исследователь, картограф.

Кук, Фредерик (1865–1940) – американский врач и бизнесмен, полярный путешественник, заявивший, что первым в истории человечества достиг Северного полюса.

Купер – капитан, комендант форта Сен-Филипп в Новом Орлеане (нач. XIX в.).

Купер, Дафф (1890–1954) – британский политик и дипломат, посол Великобритании во Франции в 1944–1948 гг.

Курко К. – советский радист, полярник, участник экспедиции «Северный полюс – 3» (1954).

Кэмпбел, Виктор (1875–1956) – британский морской офицер, участник экспедиции Скотта «Терра нова» (1910–1913), руководитель так называемой Северной партии на Земле Виктории.

Кюсси, Пьер-Поль Тарен де (ум. 1691) – маркиз, французский губернатор о. Тортуга и о. Санто-Доминго (1684–1691).

Л

Ла Валетт, Жан Паризо де (1494–1568) – Великий магистр Мальтийского ордена с 1557 г.

Ла Варанд, Жан де (1887–1959) – французский писатель.

Лайон, Эмили см. Гамильтон, Эмма.

Лайонс, Джон – плантатор из Луизианы (1-я пол. XIX в.).

Лайтгоу, Уильям (1582–1645) – английский путешественник и писатель.

Лакарьер, Жерар-Каликст-Жан-Батист-Арсен, сьер де Латур-Фалес (Арсен Лакарьер-Латур, 1778–1837) – франко-американский архитектор, главный инженер оборонных работ Нового Орлеана в 1814 г.

Ланде, Дениза — пассажирка «Шампольона», спасшаяся вплавь.

Ланде, Франсуаза – пассажирка «Шампольона», спасшаяся вплавь.

Ларсен, Карл Антон (1860–1924) – основоположник антарктического китобойного промысла, внесший значительный вклад в исследование Антарктики.

Лас Касас, Бартоломе де (ок. 1484–1566) – испанский священник-доминиканец и историк Нового Света; известен своей борьбой за права коренного населения Америки, которые попирались испанскими колонистами.

Лас Риос, Уньес де (Диего де Лос Риос-и-Кесада) – губернатор Картахены в 1697 г.

Латур, Арсен см. Лакарьер.

Лафит, Доминик, по прозвищу Капитан Доминго – пират французского происхождения, промышлявший в Мексиканском заливе, родился на о. Санто-Доминго; один из братьев Жана Лафита (нач. XIX в.).

Лафит, Жан (Джон Лафлин, 1782–1853) – пират французского происхождения, «последний флибустьер», торговец и контрабандист; родился на о. Санто-Доминго; промышлял в Мексиканском заливе; в 1819 г. назначен губернатором о. Галвестон; в последние годы жизни активно выступал против отмены рабства в США.

Лафит, Зора (урожд. Надримал) – испанская еврейка; с мужем Мариусом Лафитом переехала из Франции на о. Санто-Доминго, где у них родилось восемь детей, в том числе Жан и Пьер Лафиты (2-я пол. XVIII в.).

Лафит, Кристина (урожд. Левин) – первая жена Жана Лафита (кон. XVIII – нач. XIX в.).

Лафит, Мариус – француз по происхождению, вместе с женой Зорой Лафит переехал из Франции на о. Санто-Доминго, где у них родилось восемь детей, в том числе Жан и Пьер Лафиты (2-я пол. XVIII в.).

Лафит, Пьер (ум. 1821?) – пират французского происхождения, родился на о. Санто-Доминго, в 1809–1821 гг. промышлял в Мексиканском заливе и Карибском море; один из братьев Жана Лафита.

Лафит, Франсуаза (урожд. Сель) – жена Пьера Лафита, дочь художника-миниатюриста Жана Батиста Селя с о. Санто-Доминго (кон. XVIII – нач. XIX в.).

Лафлин, Гленн (род. 1836) – сын Джона Лафлина (Жана Лафита) и Эммы Лафлин.

Лафлин, Жюль (род. 1834) – сын Джона Лафлина (Жана Лафита) и Эммы Лафлин.

Лафлин, Эмма (урожд. Мортимер) – вторая жена Джона Лафлина (Жана Лафита), дочь богатого оптового торговца (1-я пол. XIX в.).

Лафосс, Адольф (1810–1879) – французский художник, гравер и иллюстратор, друг Фердинанда де Лессепса.

Лашамбр, Анри (1846–1904) – французский изобретатель, инженер-аэронавт.

Лашдесед — французский лейтенант, участник битвы при Абукире (1798).

Ле Конньа, Гийом (1884–1936) – французский морской офицер, капитан-полярник.

Ле Пер, Грасьен (1769–1826) – французский инженер.

Лебаск, Анри (1865–1937) – французский художник.

Лебон, Гюстав (1841–1931) – французский психолог, социолог, антрополог и историк.

Лев IX (1002–1054) – папа римский с 1049 г.

Левассер (Ле Вассёр), Франсуа (сеньор де Рене де Буадуфле и де Летр; ум. 1652) – дворянин из Нормандии, гугенот, морской офицер и военный инженер, 1-й французский губернатор о. Тортуга (1640–1652).

Легран, Пьер (Пьер Великий; настоящее имя неизвестно) – нормандец, французский флибустьер XVII в.

Лейбниц, Готфрид Вильгельм (1646–1716) – немецкий философ, математик, историк, дипломат, изобретатель. Основатель Берлинской академии наук, иностранный член Французской академии наук.

Леклерк, Жан – главный редактор «Луизианской газеты» в Новом Орлеане, один из друзей Жана Лафита (нач. XIX в.).

Леклерк, Франсуа, по прозвищу Деревянная Нога (ум. 1563) – французский корсар, уроженец Нормандии, промышлял в Атлантическом океане и Карибском море, получил известность благодаря нападениям на испанские колонии на Канарских и Антильских островах.

Леконт, Жорж – бельгийский геофизик, первый помощник капитана в экспедиции Жерлаша.

Лекюйе – французский флибустьер, промышлявший в Карибском море и Тихом океане в 1680-е гг.

Лемуан д’Ибервиль, Пьер (1661–1702/6) – французский моряк, корсар, исследователь, рыцарь ордена Святого Людовика, один из основателей Луизианы, французской колонии в Новой Франции.

Лесаж (Ле Саж), Франсуа – французский флибустьер, промышлявший в Карибском море и Атлантическом океане в 1680-е гг.

Лессепс, Матье де (1771–1832) – французский дипломат, отец Фердинанда Лессепса.

Лессепс, Фердинанд де (1805–1894) – французский дипломат, руководитель строительства Суэцкого канала.

Лессепс, Шарль де (1840–1923) – французский инженер, один из руководителей акционерного общества «Панама»; сын Фердинанда Лессепса.

Лестер, Патрик – матрос торгового флота США, уцелевший участник конвоя PQ-17.

Летестю (Ле Тестю), Гийом (ок. 1509–1573?) – французский флибустьер; напал на сухопутный испанский караван, везущий сокровища в порт Номбре-де-Диос, был ранен, захвачен в плен и казнен.

Леша – священник, сопровождавший паломников на борту «Шампольона».

Ли, Уолтер (1840–1881) – матрос, участник экспедиции Делонга.

Ливингстон, Давид (1813–1873) – шотландский миссионер, исследователь Африки.

Ливингстон, Эдвард (1764–1836) – американский юрист и политик, адвокат в Новом Орлеане, участник обороны Луизианы; госсекретарь США (1831–1833).

Линдберг, Чарльз Огастес (1902–1974) – американский летчик, первым в одиночку перелетевший Атлантический океан (1927).

Линдстрём, Адольф Хенрик (1866–1939) – норвежский полярный путешественник, кок и провиантмейстер; участник экспедиций Свердрупа (1898–1902) и Амундсена (1903–1906 и 1910–1912).

Линкольн, Авраам (1809–1865) – американский государственный деятель, 16-й президент США (1861–1865); в ходе Гражданской войны в США правительство Линкольна провело ряд демократических преобразований, в частности приняло закон об отмене рабства.

Линлей, Томас (1756–1778) – английский композитор и постановщик, директор театра Друри-лейн.

Лински, Марк – французский яхтсмен.

Линч, Томас (1630–1684) – колониальный английский администратор, губернатор Ямайки.

Лиса, Мануэль – американский торговец мехом (1-я пол. XIX в.).

Ложье, Луи де (упом. 1777) – марсельский коммерсант.

Лозани, Стефан (1874–1958) – французский журналист, директор и главный редактор газеты «Матэн».

Локкайер – английский военный моряк, капитан первого ранга (нач. XIX в.).

Лоррен, Жан (Поль Дюваль; 1855–1906) – французский поэт, писатель, журналист.

Лоу – пират, промышлявший у берегов Атлантического океана, известный своей кровожадностью (XVIII в.).

Лоуренс Аравийский (Томас Эдвард Лоуренс; 1888–1935) – британский офицер и разведчик. По образованию археолог. Вел разведывательную работу в Сирии, Палестине, Аравии, Египте.

Лубе, Эмиль (1838–1929) – французский политический деятель, президент Франции (1899–1906).

Луи-Наполеон Бонапарт (Наполеон III; 1808–1873) – первый президент Французской республики в 1848–1852 гг., император французов в 1852–1870 гг.

Луи-Филипп Орлеанский см. Филипп II, герцог Орлеанский.

Лукулл (ок. 117–56 до н. э.) – римский полководец, политик и консул.

Лунд, Антон (1864–1945) – норвежский шкипер и гарпунщик; участник экспедиции Амундсена (1903–1906).

Лундборг, Эйнар (1896–1931) – шведский летчик.

Льежар, Стефан (1830–1925) – французский поэт и писатель, автор книги «Лазурный Берег».

Льюис – пират, промышлявший у берегов Атлантического океана; известно, что он был круглым сиротой – в десятилетнем возрасте его нашли на палубе захваченного пиратского судна (XVIII в.).

Людовик IX Святой (1214–1270) – король Франции в 1226–1270 гг.

Людовик XI (1423–1483) – король Франции с 1461 г.

Людовик XIII (1601–1643) – король Франции с 1610 г.

Людовик XIV де Бурбон (Людовик Великий, «король-солнце»; 1638–1715) – король Франции и Наварры с 1643 г.

Люсан, Жак Равно (Равено) де (р. 1663) – гугенот, выходец из благородного французского семейства, флибустьер, автор книги «Дневник путешествия, совершенного в Южное море с флибустьерами Америки в 1684-м и последующие годы».

М

Магеллан, Фернан (1480–1521) – португальский и испанский мореплаватель; руководил экспедицией, совершившей первое кругосветное путешествие (1520); открыл пролив, впоследствии названный его именем, став первым европейцем, проследовавшим из Атлантического океана в Тихий.

Маддалена, Умберто (1894–1931) – итальянский офицер, летчик.

Майоль, Аристид (1861–1944) – французский скульптор.

Маквильямс (Вильямс) – английский пехотный капитан (начало XIX в.).

Макенни – американский морской офицер (1-я пол. XIX в.).

Макинтош – лейтенант военно-морских сил США (1-я пол. XIX в.).

Маккей, Алистер – участник 1-й экспедиции Шеклтона (1907–1909), ассистент врача, участник похода к магнитному полюсу.

Мак-Клинток, Фрэнсис Леопольд (1819–1907) – британский полярный исследователь, адмирал.

Мак-Клюр, Роберт (1807–1873) – британский полярный исследователь, первооткрыватель Северо-Западного прохода.

Мак-Миллан, Дональд Бакстер (1874–1970) – американский исследователь, моряк, участник более 30 арктических экспедиций.

Мальмгрен, Финн (1895–1928) – шведский геофизик, участник нескольких океанографических и арктических экспедиций.

Мальтус, Томас – лондонский издатель книги Эксмелина «Пираты Америки» в переводе на английский язык с нидерландского (1684).

Манген, Анри Шарль (1874–1949) – французский художник.

Мансфельт, Эдвард (ум. 1667) – голландец, адмирал, знаменитый флибустьер.

Мансфельт, Эрнст ван (1580–1626) – граф, немецкий военачальник; в начале Тридцатилетней войны (1618–1648) сражался во главе чешских повстанцев, а затем был одним из военных руководителей протестантов.

Марвин, Росс Джилмор (1880–1908) – американский исследователь Арктики, участник экспедиции Пири к Северному полюсу.

Маргарита Пармская, герцогиня Пармская (1522–1586) – штатгальтер Испанских Нидерландов (1559–1567), внебрачная дочь Карла V и фламандки Иоханны ван дер Гейнст.

Маргарита Прованская (1221–1295) – жена Людовика IX, королева Франции в 1234–1270 гг.

Маргри, Пьер (1818–1894) – главный архивариус военно-морского министерства в Париже (с 1844 г.).

Мариано, Адальберто – штурман, участник экспедиции на дирижабле «Италия».

Мариньи де Мандевиль, Бернар де (Бернар де Мандевиль; 1785–1868) – уроженец Нового Орлеана, плантатор, политик, президент сената Луизианы (1822–1823).

Мария, донна – жена Хайр-ад-дина Барбароссы.

Мария-Анна Австрийская (1643–1696) – испанская королева, вторая жена Филиппа IV, мать Карла II, последнего испанского короля из династии Габсбургов.

Мария-Антуанетта (1755–1793) – французская королева, супруга Людовика XVI с 1770 г.

Мария-Каролина Габсбургская (1752–1814) – королева обеих Сицилий, супруга Фердинанда IV.

Марк Антоний (83–30 до н. э.) – римский полководец и консул.

Марке, Альбер (1875–1947) – французский художник.

Мармон, Огюст Фредерик Луи (1774–1852) – маршал империи, герцог Рагуза, пэр Франции с 1814 г.

Мартен, Анри (1810–1883) – французский историк и политик.

Мартен, Робер – французский капитан; в 1652 г. участвовал в убийстве Левассера.

Массне, Жюль (1842–1912) – французский композитор.

Матаге (упом. 1942) – капитан французского грузового судна «Жюмьеж».

Матисс, Анри (1869–1954) – французский художник.

Маттер, Фред – фотограф, участник экспедиции Шарко (1934–1936).

Мезьер, Филипп де (ок. 1327–1405) – французский писатель, советник короля Карла V.

Мейра, Жан – французский морской историк, специалист по античным судам.

Мекетра (ХХ в. до н. э.) – древнеегипетский вельможа.

Мелвилл, Герман (1819–1891) – американский писатель и моряк.

Мелвилл, Джордж Уоллес (1841–1912) – инженер-механик, исследователь Арктики, участник экспедиции Делонга, контр-адмирал.

Мерц, Ксавьер (1882–1913) – швейцарский геолог, альпинист и лыжник, участник Австралийской антарктической экспедиции.

Мехмет Али (Мухаммед Али; 1769–1849) – вице-король Египта в 1805–1848 гг.

Мехмет Саид (Мухаммед Саид, Саид-паша; 1822–1863) – сын Мехмета Али, вице-король Египта с 1854 г.

Мийассо, Жозеф (1893–1942) – французский моряк, капитан-лейтенант «Ламорисьера».

Милн, Дэвид (1763–1845) – адмирал британского военно-морского флота, командующий флотом в Суэце.

Мимачи (упом. 1815) – итальянская графиня.

Мингэм, Фрэнсис – английский капитан судна, незаконно конфискованного Генри Морганом в 1669 г. на Ямайке.

Минос (III тыс. до н. э.) – полулегендарный царь города Кносса (о-в Крит), которому приписывается введение законодательства и утверждение морского могущества острова.

Минья, Франсиско (1789–1817) – испанский военный моряк, участник Мексиканской войны за независимость (1810–1821).

Митридат VI Евпатор (132–62 до н. э.) – царь Понта, правивший в 120–63 гг. до н. э.

Мишле, Жюль (1798–1874) – французский историк и публицист.

Могг, Уильям (упом. 1905–1906) – капитан американского китобойца «Бонанца».

Модильяни, Амедео (1884–1920) – итальянский художник и скульптор.

Модифорд, Джеймс – брат сэра Томаса Модифорда; губернатор (1666–1667) о. Санта-Каталина (Провиденсия).

Модифорд, Томас (1620–1679) – англичанин, губернатор Ямайки (1664–1670); покровительствовал флибустьерам, в частности Генри Моргану.

Молина, Антонио Франческа Мезиа, граф де – полномочный посол Испании в Лондоне (1665–1669).

Мон, Хенрик (1835–1916) – норвежский астроном и метеоролог, создатель метеорологии как точной науки.

Монбар, Даниэль (Монбар Губитель; 1645–1707?) – французский дворянин из Лангедока, флибустьер, непримиримый враг испанцев, известный своей жестокостью.

Моне, Клод (1840–1926) – французский художник.

Монж, Гаспар (1746–1818) – французский математик, геометр, государственный деятель, морской министр.

Монк, Джордж, герцог Альбемарль см. Альбемарль, 1-й герцог.

Монро, Джеймс (1758–1831) – американский политический и государственный деятель, 5-й президент США (1817–1825).

Монтгомери, Бернард Лоу (1887–1976) – британский фельдмаршал с 1944 г., крупный военачальник Второй мировой войны.

Монтеспан, Франсуаза-Атенаис, маркиза де (1640–1707) – официальная фаворитка короля Франции Людовика XIV, мать его семерых детей.

Монтихо, графиня (Мария Мануэла Киркпатрик; 1794–1879) – испанская дворянка, мать Евгении Монтихо, последней императрицы Франции.

Монферрат, Бонифаций I де (1150–1207) – организатор Четвертого крестового похода, первый король Фессалоники.

Мопассан, Ги де (1850–1893) – французский писатель.

Морган, Генри (1635–1688) – знаменитый английский флибустьер, родом из Уэльса, адмирал, вице-губернатор Ямайки.

Морган, Мария Елизавета (Мэри Элизабет; ум. 1696) – жена Генри Моргана, вторая дочь его дяди, полковника Эдварда Моргана.

Морган, Эдвард (ок. 1616 – после 1665) – английский полковник, родом из Уэльса, убежденный роялист, вице-губернатор Ямайки в 1660-е гг., дядя и тесть Генри Моргана (Генри женился на дочери Эдварда Марии Елизавете).

Морель, Пьер – адвокат, поверенный в делах братьев Лафит (нач. XIX в.).

Морисон, Сэмюэл Элиот (1887–1976) – американский контр-адмирал, морской историк.

Морни, Шарль де (1811–1865) – французский политический деятель и финансист, брат императора Наполеона III.

Моро, Люк-Альбер (1882–1948) – французский художник.

Моррис, Джон – английский флибустьер (1660-е – нач. 1670-х), одним из первых совершавший набеги на испанские владения в Мексике и Никарагуа.

Мортимер, Джон – американский оптовый торговец, отец Эммы Мортимер, второй жены Жана Лафита (1-я пол. XIX в.).

Моусон, Дуглас (1882–1958) – австралийский геолог, исследователь Антарктики; участник трех антарктических экспедиций.

Мур, Джон (1761–1809) – британский генерал-лейтенант.

Муссолини, Бенито (1883–1945) – итальянский государственный деятель, лидер Национальной фашистской партии, диктатор, правивший в Италии в качестве премьер-министра в 1922–1943 гг.

Мушерон, Балтазар де (1552 – ок. 1630) – голландский купец и судовладелец; один из организаторов экспедиции Виллема Баренца.

Мэдисон, Джеймс (1751–1836) – 4-й президент США, один из создателей американской конституции.

Мэнсел, Роберт (1573–1656) – британский адмирал, член парламента.

Мюлиус-Эриксен, Людвиг (1872–1907) – датский писатель, этнограф и полярный исследователь.

Мюр, Жан Батист (упом. 1782) – французский консул в Каире.

Мюрат, Иоахим (1767–1815) – наполеоновский маршал, король Неаполитанского королевства в 1808–1815 гг.

Н

Нансен, Фритьоф (1861–1930) – норвежский полярный исследователь, ученый, зоолог, основатель новой науки – физической океанографии, политический и общественный деятель.

Наполеон I Бонапарт (Наполеон Буонапарте; 1769–1821) – французский император в 1804–1815 гг., полководец и государственный деятель.

Наполеон III см. Луи-Наполеон Бонапарт.

Неверский, граф (Жан Тристан Французский; 1250–1270) – французский принц, сын Людовика IX.

Негреско, Анри Александр (1868–1920) – румын, директор первого отеля и ресторана в Ницце.

Нельсон, Горацио (1758–1805) – командующий британским флотом, вице-адмирал.

Нельсон, Горация (1801–1881) – дочь Горацио Нельсона и Эммы Гамильтон.

Нельсон, Уильям (1757–1835) – старший брат Горацио Нельсона.

Немезиан, Марк Аврелий Олимпий (ум. после 283) – древнеримский дидактический и буколический поэт.

Нехо II – фараон Древнего Египта, правивший приблизительно в 610–595 гг. до н. э.

Николай II (?–1061) – папа римский с 1059 г.

Николай V (1397–1455) – папа римский с 1447 г.

Николс, Эдвард (1779–1865) – английский генерал ирландского происхождения, участник Наполеоновских войн, командующий британскими войсками в испанской Флориде во время Англо-американской войны 1812–1815 гг.

Нильсен, Торвальд (1881–1940) – норвежский мореплаватель, полярник, капитан «Фрама», участник экспедиции Амундсена к Южному полюсу (1910–1913).

Ниндеманн, Вильям Фридрих (1850–1913) – американский моряк немецкого происхождения, участник арктических экспедиций.

Ниннис, Белгрейв Эдвард Саттон (1887–1912) – британский офицер, исследователь Антарктики, участник Австралийской антарктической экспедиции.

Нисбет, Фанни (Фрэнсис) (1761–1831) – жена Горацио Нельсона.

Но, Жан-Давид, по прозвищу Франсуа Олоне (то есть француз из области Сабль-д’Олон) (1630–1671) – французский флибустьер, известный своей кровожадностью.

Нобель, Альфред (1833–1896) – шведский химик, инженер, изобретатель динамита.

Нобиле, Умберто (1885–1978) – итальянский дирижаблестроитель, исследователь Арктики, генерал.

Ноймайер, Георг фон (1826–1909) – немецкий полярный исследователь и ученый, директор Гамбургской обсерватории.

Норденшёльд, Адольф Эрик (1832–1901) – шведский геолог и географ, мореплаватель, исследователь Арктики; первым прошел по Северному морскому пути из Атлантики в Тихий океан.

Норденшёльд, Нильс Отто Густав (1869–1928) – шведский полярный исследователь и геолог.

Норос, Луис П. (1850–1927) – участник экспедиции Делонга.

Нуньес де Бальбоа, Васко (1475–1519) – испанский конкистадор, который основал первый европейский город в Америке и первым из европейцев во главе испанского отряда вышел на берег Тихого океана.

О

Ожерон, Бертран д’ (1613–1676) – французский флибустьер, купец и плантатор, губернатор о. Тортуга и французской части о. Санто-Доминго (1665–1675).

Окли — англичанин, проданный в рабство в Алжире.

Октавиан Август (63 до н. э. – 14 н. э.) – первый римский император, основатель Римской империи.

Октавия Младшая (69–11 до н. э.) – римская матрона, старшая сестра Октавиана Августа, жена Марка Антония.

Олоне, Жан-Франсуа см. Но, Жан-Давид.

Омар I (Умар ибн аль-Хаттаб; 585–644) – второй праведный халиф Арабского халифата, правил в 634–644 гг.

Омдаль, Оскар (1895–1927) – офицер военно-морского флота Норвегии, пилот.

Онассис, Аристотель (1906–1975) – греческий судовладелец, миллиардер.

Онассис, Сократ – отец Аристотеля Онассиса.

Оппиан (II в. н. э.) – греческий дидактический поэт.

Орвилль, Альбер д’ (1621–1662) – отец-иезуит.

Ори, Луи д’ – французский корсар, плавал в Мексиканском заливе под флагом Мексиканской республики; в 1816 г. назначен губернатором Техаса и Галвестона.

Орсини, Феличе (1819–1858) – итальянский революционер, совершивший в 1858 г. покушение на императора Наполеона III.

Орст, Одиль (упом. 1942) – медсестра французского Красного Креста.

Ортелий, Абрахам (1527–1598) – фламандский картограф, автор первого в истории географического атласа современного типа.

Оскар II (1829–1907) – король Швеции с 1872 г.

Отвиль, Гийом де (ум. 1046) – граф Апулии с 1046 г.

Отвиль, Дрого де (ок. 1010–1051) – граф Апулии с 1046 г.

Отвиль, Онфруа де (ок. 1010–1057) – граф Апулии с 1052 г.

Отвиль, Робер Гюискар (1016–1085) – граф Апулии с 1057 г.; герцог Апулии, Калабрии и Сицилии с 1059 г.

Отвиль, Роже I де (1031–1101) – великий граф Сицилии с 1072 г.

Отвиль, Роже II де (1095–1154) – великий граф Сицилии с 1105 г., герцог Апулии, Калабрии и Сицилии с 1127 г., первый король Сицилийского королевства с 1130 г.

Отвиль, Танкред де (ок. 980–1041) – нормандский дворянин, основатель династии Отвилей, правившей в Сицилийском королевстве и Антиохии.

Отс, Лоуренс Эдвард (1880–1912) – британский офицер, исследователь Антарктики, принимавший участие в экспедиции к Южному полюсу Роберта Скотта.

П

Павел, св. (5/10–64/67) – апостол.

Паж – майор-флибустьер, один из участников экспедиции французского флота по захвату Картахены в 1697 г.

Пальмерстон, Генри Темпл (1784–1865) – государственный деятель Великобритании, премьер-министр в 1855–1858 гг. и с 1859 г.

Паоло Виктор (упом. 1594) – капитан папских галер.

Папанин, Иван Дмитриевич (1894–1986) – советский исследователь Арктики, доктор географических наук, контр-адмирал.

Пардал, Мануэль Риверо (ум. 1671) – испанский корсар, португалец по национальности.

Парк, Джеймс Лодер (1895–1959) – вице-консул США в Смирне.

Парри, Вильям Эдвард (1790–1855) – британский контр-адмирал и исследователь Арктики, организатор одной из первых экспедиций на Северный полюс.

Парсеваль де Гранмезон, Франсуа Огюст (1759–1834) – французский поэт и художник, участник Египетского похода.

Паскаль, Блез (1623–1662) – французский математик, физик, литератор и философ.

Пастер, Луи (1822–1895) – французский микробиолог и химик, один из основоположников микробиологии и иммунологии.

Пати, дю – кавалер, один из участников экспедиции французского флота по захвату Картахены в 1697 г.

Паттерсон, Дэниел Тодд (1786–1839) – коммодор американского флота, участник войны, герой битвы за Новый Орлеан (1814); совершил рейд на пиратскую базу Лафита в Баратарии (1814).

Патти, Аделина (1843–1919) – итальянская певица.

Педрариас см. Дáвила.

Пейен, Гуго де (ок. 1070–1136) – первый великий магистр ордена тамплиеров в 1119–1136 гг.

Пейрюсс, Гийом Жозеф (1776–1860) – казначей Наполеона.

Пенцо, Пьер Луиджи (упом. 1928) – итальянский офицер, летчик.

Перейра, Изак (1806–1880) – французский экономист, банкир и журналист.

Перейра, Эмиль Жакоб (1800–1875) – французский экономист, банкир и журналист.

Перес, Мишель – швейцарский геолог, участник экспедиции Шарко (1934–1936).

Перрье, Эдмон (1844–1921) – французский биолог.

Перси, Генри (1788–1855) – капитан английского брига «Гермес» (1812–1814), который принимал участие в морских операциях у берегов Северной Америки.

Персиньи, Жан Жильбер Виктор (1808–1872) – французский государственный деятель.

Петр I (1672–1725) – русский царь (с 1682), первый российский император (с 1721).

Петр Нолаский (1189–1256) – католический святой, основатель ордена мерсидариев (милосердия), основной целью которого был выкуп христиан из мусульманского плена.

Петр Пустынник (Петр Амьенский; ок. 1050–1115) – монах, которому приписывается организация «народного Крестового похода».

Пий V (1504–1572) – папа римский с 1566 г.

Пикар, Эмиль (1856–1941) – французский математик.

Пикардиец, Пьер см. Анто, Пьер.

Пил, Роберт (1788–1850) – британский государственный деятель, премьер-министр Великобритании (1834–1835; 1841–1846).

Пири, Мэри Анихито (1893–1978) – дочь Роберта Пири.

Пири, Роберт Эдвин (1856–1920) – американский исследователь Арктики; первый человек, достигший Северного полюса.

Писслё, Анна де, герцогиня д’Этамп (Этампская) (1505/8–1576/80) – фаворитка французского короля Франциска I.

Пит, Артур (упом. 1580) – английский мореплаватель, один из руководителей экспедиции по поиску Северо-Восточного прохода.

Пифей (IV в. до н. э.) – древнегреческий купец, путешественник, географ, происходивший из колонии Массалия (современный Марсель).

Пияле-паша (1515–1578) – командующий флотом Османской империи в 1553–1569 гг.

Планкт — римлянин, арбитр пари, заключенного Антонием и Клеопатрой.

Платон (428/27 – 348/47 до н. э.) – древнегреческий философ.

Плутарх (ок. 45 – ок. 127) – древнегреческий философ, биограф.

Поликрат (ум. 522 до н. э.) – пират, тиран острова Самос в 538/35–522 гг.

Поль (отец Поль) – монах-доминиканец, исповедовавший флибустьеров во время захвата Картахены в 1697 г.

Помелла, Винченцо (ум. 1928) – механик, участник экспедиции на дирижабле «Италия».

Помпей Великий, Гней (106–48 до н. э.) – римский полководец и консул.

Помпей Младший, Гней (ок. 75–45 до н. э.) – римский политик и военачальник, старший сын Гнея Помпея Великого.

Понс де л’Эро, Андре (1772–1853) – французский писатель, политик, революционер. С 1809 г. начальник шахт на Эльбе.

Понсе, Жером – французский яхтсмен, штурман, исследователь, совершивший кругосветное путешествие на яхте «Дамьен» (1969–1973).

Поншартрен, Луи Фелипо де (1643–1727) – морской министр Франции (1690–1699).

Птолемей I – сатрап, а затем царь Египта, правил в 323–283/82 гг. до н. э. Родоначальник династии Птолемеев.

Птолемей XII Авлет – царь Египта из династии Птолемеев, правил в 80–51 гг. до н. э.

Птолемей XIII – царь Египта из династии Птолемеев, младший брат Клеопатры VII, правил в 51–47 гг. до н. э.

Птолемей XIV – царь Египта из династии Птолемеев, младший брат Клеопатры VII, правил в 47–44 гг. до н. э.

Птолемей XVI Филадельф (р. 36 г. до н. э.) – младший сын Марка Антония и Клеопатры VII.

Пуанкаре, Анри (1854–1912) – французский математик, механик, физик, астроном и философ.

Пуанкаре, Раймон (1860–1934) – французский государственный деятель, президент Франции (1913–1920).

Пуанси, Филипп де Лонвилье де (командор Пуанси; ок. 1584–1660) – французский морской офицер, командор Мальтийского ордена, генерал-лейтенант французских Антильских островов, губернатор о. Сент-Кристофер (Сент-Китс) (1638–1660).

Пуансэ, Жак Невё (Непве), кавалер де (ум. 1683) – французский дворянин, губернатор о. Тортуга (1668–1669, 1676–1681), племянник Бертрана д’Ожерона.

Пуанти, Жан Бернар Луи де Сен-Жан (Дежан), барон де (1645–1707) – офицер французского флота, командир эскадры; в 1697 г. руководил экспедицией по захвату Картахены.

Пуччини, Джакомо (1858–1924) – итальянский композитор.

Пьер Длинный (ок. 1650–1690) – флибустьер, один из первых французских поселенцев на о. Тортуга.

Р

Рабо, Шарль (1856–1944) – французский географ, исследователь, журналист.

Райт, Лоренс (ум. 1713) – английский морской офицер, коммодор, командовал фрегатом «Ассистанс» (1688).

Расмуссен, Кнуд (1879–1933) – датский полярный исследователь и антрополог; первый человек, прошедший Северо-Западный проход на собачьей упряжке.

Раушер – посыльный Жана Лафита (нач. XIX в.).

Редон, Одилон (1840–1916) – французский художник.

Рей, Джон (1813–1893) – уроженец Оркнейских островов, врач, исследователь Арктики.

Рейнолдс, Джошуа (1723–1792) – английский художник.

Ренар, Габриэль (1878–1959) – модель Огюста Ренуара и няня сыновей художника.

Рене, Жоржетт (упом. 1942) – медсестра французского Красного Креста.

Рённе, Мартин (1861–1932) – норвежский парусный мастер, мореплаватель, полярный исследователь, участник экспедиций Амундсена.

Ренуар, Огюст (1841–1919) – французский художник.

Рийп, Ян Корнелисзон (ок. 1570 – после 1613) – голландский мореплаватель, участник третьей экспедиции Баренца.

Рисер-Ларсен, Ялмар (1890–1965) – норвежский авиатор и полярный исследователь, один из создателей современных ВВС Норвегии.

Ристведт, Петер (1873–1955) – механик и метеоролог; участник экспедиции Амундсена (1903–1906).

Риу, Роберт – французский морской врач, автор отчета «Проблемы восприятия цветовых сигналов и дальтонизма на флоте».

Ричард III (1452–1485) – король Англии с 1483 г.

Ричардсон, Джон (1787–1865) – шотландский военный хирург, натуралист и исследователь Арктики.

Ришелье (Ришельё), Арман Жан дю Плесси, герцог де (1585–1642) – французский кардинал и государственный деятель.

Роден, Огюст (1840–1917) – французский скульптор.

Роджерс, Бартоломью (1682–1722) – уроженец Уэльса, один из последних «великих пиратов», промышлявших в Атлантическом океане; на его счету рекордное количество захваченных кораблей – около четырехсот.

Розбаш Л. – советский радист, полярник, участник экспедиции «Северный полюс – 3» (1954).

Рок Бразилец (предположительно наст. имя Геррит Герритзон; род. ок. 1630) – флибустьер, родом из нидерландского города Гронингена; до 1641 г. жил в голландской Бразилии. Флибустьер с 1654 по 1671 г.; набеги совершал из Порт-Ройяла на Ямайке; известен своей жестокостью.

Роммель, Эрвин (1891–1944) – немецкий генерал-фельдмаршал, командующий войсками «Оси» в Северной Африке.

Ромни, Джордж (1734–1802) – английский художник-портретист.

Ромул Август (ок. 460 – после 507) – последний император Западной Римской империи, правил в 475–476 гг.

Росс, Джеймс Кларк (1800–1862) – британский военно-морской офицер, исследователь Арктики, племянник Джона Росса.

Росс, Джон (1777–1856) – британский мореплаватель, исследователь Арктики.

Росс, Джордж Т. – американский полковник, командир 44-го пехотного полка, сподвижник Д. Паттерсона, член комитета обороны Луизианы (1814).

Ротшильд, Джеймс Майер (1792–1868) – банкир, глава Парижского банкирского дома Ротшильдов; общественный деятель, коллекционер.

Ротшильд, Лайонел Уолтер (1868–1937) – британский банкир, финансист, политик, зоолог.

Рофиньяк (Руфиньяк), Луи-Филип, граф де (1766–1846) – мэр Нового Орлеана (1820–1828).

Рошфор, Шарль де (1605–1683) – протестантский пастор, автор «Естественной истории и истории Антильских островов».

Руди – кодовое имя уполномоченного «Моссада» по югу Франции.

Рэндэл — англичанин, проданный в рабство в Алжире.

С

Салах-ад-дин (Саладин; 1138–1193) – султан Египта и Сирии. Основатель династии Айюбидов. Возглавлял борьбу мусульман против крестоносцев в 1187–1192 гг. В 1187 г. завоевал Иерусалим.

Сапиа, Франсуа – капитан корсарского корабля «Виктори» (нач. XIX в.).

Свердруп, Отто (1854–1930) – норвежский полярный мореплаватель и исследователь.

Светоний, Гай Транквилл (ок. 70 – ок. 140) – римский историк и писатель.

Сегонзак, Андре Дюнуайе де (1884–1974) – французский художник.

Седийо, Рене (1906–1999) – французский историк и журналист.

Сезанн, Поль (1839–1906) – французский художник.

Селим I Грозный (1465–1520) – девятый султан Османской империи, правивший с 1512 г.

Селим ат-Туми (упом. 1516) – мавританский султан, провозгласивший себя эмиром Алжира.

Сель, Жан Батист – художник-миниатюрист, жил на о. Санто-Доминго (2-я пол. XVIII в.).

Сен-Вандрий, де – французский морской офицер, плавал на фрегате «Марен» в Карибском море (1696–1697).

Сен-Жем, Анри де – французский барон, офицер, плантатор; поселился в Новом Орлеане; финансировал пиратский промысел, в частности экспедиции братьев Пьера и Жана Лафитов (нач. XIX в.).

Сен-Лоран, де – генеральный инспектор французских островов и материковых владений в Америке в 1680-е гг.

Сен-Санс, Камиль (1835–1921) – французский композитор, пианист, дирижер.

Сен-Симон, Анри (1760–1825) – французский философ, социолог, социальный реформатор, основатель школы утопического социализма.

Сенусерт I – фараон Древнего Египта (ок. 1970–1928 до н. э).

Сеньеле, Жан-Батист Антуан Кольбер, маркиз де (1651–1690) – статс-секретарь по делам военно-морского флота (морской министр) Франции (1683–1690), старший сын Жан-Батиста Кольбера.

Сервантес, Мигель де (1547–1616) – испанский писатель.

Сибиряков, Александр Михайлович (1849–1933) – российский золотопромышленник, исследователь Сибири.

Сиглу – эскимос, участник экспедиции Пири к Северному полюсу (1908–1909).

Сикар, Пьер – капитан корсарского корабля «Сенси Джек» (нач. XIX в.).

Симон – французский флибустьер; в 1666 г. назначен адмиралом Эдвардом Мансфельтом временным губернатором о. Санта-Каталина.

Синан – еврей из Смирны, капитан османского пирата Хайр-ад-дина Барбароссы.

Синьяк, Поль (1863–1935) – французский художник.

Скорсби, Уильям (1789–1857) – английский исследователь Арктики, капитан китобойного судна, впоследствии ученый и священник.

Скотт – английский корабельный священник, находился на флагманском судне Нельсона «Виктори» во время Трафальгарской битвы (1805).

Скотт Роберт, леди (урожд. Кэтлин Брюс; 1878–1947) – скульптор, жена Роберта Фолкона Скотта.

Скотт, Роберт Фолкон (1868–1912) – капитан Королевского флота Великобритании, полярный исследователь, один из первооткрывателей Южного полюса.

Слоун, Ханс (1660–1753) – английский медик, натуралист, член Лондонского королевского общества, с 1727 по 1741 г. его президент; на основании его личной коллекции был создан Британский музей.

Смит – друг Эммы Гамильтон, вызволивший ее из долговой тюрьмы.

Смит, Сидней Уильям (1764–1840) – британский адмирал.

Снофру – фараон Древнего Египта, правивший около 2613–2589 гг. до н. э., основатель IV династии.

Соломон – царь Израильско-Иудейского царства в 965–928 гг. до н. э.

Сор, Жак де, по прозвищу Ангел-Разрушитель (ок. 1525–1571?) – французский корсар, первый капитан в эскадре Франсуа Леклерка; захватил и ограбил Сантьяго-де-Куба, Пуэрто-Принсипе и Гавану.

Сорбе, Жак – французский полярный исследователь.

Сорель, Агнес (1422–1450) – фаворитка французского короля Карла VII.

Сото, Эрнандо де (ок. 1500–1542) – испанский конкистадор, мореплаватель и путешественник.

Спартак (ум. 71 до н. э.) – вождь крупнейшего восстания рабов 74/73–71 гг. в Италии.

Спенсер, Джордж (1758–1834) – британский политик, первый лорд Адмиралтейства в 1794–1801 гг.

Спрэт – англиканский священник, проданный в рабство в Алжире.

Стаут (ум. 1814) – лейтенант таможенной службы в Новом Орлеане.

Стефанссон, Вильялмур (1879–1962) – канадский полярный исследователь, этнограф и писатель.

Стефенсон, Роберт (1803–1859) – британский инженер, построивший первую в Египте железную дорогу – Каир – Александрия.

Стриндберг, Нильс (1872–1897) – шведский фотограф, участник экспедиции Андре.

Стрэтфорд де Редклифф, Каннинг (1786–1880) – британский дипломат и политик, долгое время был послом в Константинополе.

Стэнли, Генри Мортон (1841–1904) – британский журналист, путешественник, исследователь Африки.

Сулейман I Великолепный (1494–1566) – десятый султан Османской империи (султан Константинополя), правивший с 1520 г., халиф с 1538 г.

Сундбек, Кнут (1883–1967) – норвежский инженер, мореплаватель, участник экспедиций Амундсена.

Сципион Метелл (ум. 46 до н. э.) – консул Римской республики, один из полководцев Гнея Помпея Великого в гражданской войне 49–45 гг.

Сюркуф, Робер (1773–1827) – французский корсар; захватил несколько десятков английских, голландских, португальских и испанских судов и заслужил прозвище Король Корсаров; Наполеон наградил его титулом барона и орденом Почетного легиона.

Т

Табарли, Эрик (1931–1998) – французский мореплаватель, путешественник, яхтсмен; погиб в Ирландском море во время шторма.

Тайад – французский лейтенант, сопровождавший Наполеона во время бегства с о. Эльба в 1815 г.

Танкред Тарентский (Танкред д’Отвиль; 1072–1112) – участник Первого крестового похода; князь Галилеи и Тивериады (1099–1101, 1109–1112), регент княжества Антиохия (1100–1103, 1104–1112).

Таунли, Фрэнсис (ум. 1686) – английский капитан, флибустьер.

Тауфик-паша (1852–1892) – правитель Египта в 1879–1892 гг., старший сын и преемник Исмаил-паши.

Текумсен (Текумсе) (ок. 1768–1813) – вождь индейского племени шони, возглавивший борьбу индейских племен против захвата американскими колонистами их земель.

Тибо – помощник и, по слухам, племянник Франсуа Левассера; в 1652 г. участвовал в убийстве Левассера.

Тийель, дю – один из участников экспедиции французского флота по захвату г. Картахена в 1697 г.

Тич, Эдвард, по прозвищу Черная Борода (1680–1718) – английский пират, промышлявший у берегов Северной и Южной Каролины.

Толедо, Фадрике Альварес де (1580–1634) – испанский адмирал, герой Англо-испанской войны 1625–1630 гг.; испанская экспедиция под его командованием изгнала английских и французских поселенцев-охотников с островов Сент-Кристофер и Невис. За выдающиеся морские победы ему был пожалован титул маркиза де Вильянуэва де Вальдуэса.

Толедо-и-Осорио, Гарсия Альварес де (1514–1577) – испанский полководец и государственный деятель.

Толль, Эдуард Васильевич (1858–1902?) – русский геолог, исследователь Арктики.

Торелль, Отто Мартин (1828–1900) – шведский геолог, зоолог и полярный исследователь.

Торн, Роберт (1492–1532) – английский купец, предложивший королю Генриху VIII проект экспедиции в Индию через Арктическое море.

Траян (53–117) – римский император с 98 г. из династии Антонинов.

Трёшников, Алексей Федорович (1914–1991) – советский океанолог, географ, профессор, начальник экспедиции «Северный полюс – 3» (1954).

Трокмортон, Питер (1928–1990) – американский журналист, пионер подводной археологии.

Турвиль, Анн Илларион, граф де (1642–1701) – знаменитый французский адмирал.

Турнон, Франсуа де (1489–1562) – кардинал, французский государственный деятель.

У

Уайт, Эмори Хупер (1902–1985) – американский полярный исследователь, участник одиннадцати антарктических и двенадцати арктических экспедиций.

Уилкинс, Джордж Губерт (1888–1958) – австралийский полярный исследователь, путешественник, летчик и фотограф.

Уилкс, Чарльз (1798–1877) – американский морской офицер и исследователь.

Уиллоуби, Хью (ум. 1554) – британский офицер, один из первых исследователей Арктики.

Уилсон, Эдвард Адриан (1872–1912) – британский полярный исследователь, зоолог, врач, художник.

Укеа – эскимос, участник экспедиции Пири к Северному полюсу (1908–1909).

Улуч, Али (Оккиали; 1519–1587) – мусульманский корсар итальянского происхождения, адмирал флота Османской империи.

Уокер – судья, проводивший расследование деятельности Жана Лафита (нач. XIX в.).

Уорик, граф (Френсис Гревиль; 1719–1773) – владелец замка Уорик.

Уорнер, Томас (1580–1649) – английский гвардейский капитан, основатель первого британского поселения (1623) в Карибском море на о. Сент-Кристофер, губернатор острова.

Уоткинс, Джон – личный врач Вильяма Клейборна (нач. XVIII в.).

Урбан II (ок. 1042–1099) – папа римский с 1088 г. Инициатор начала Крестовых походов.

Ута – эскимос, участник экспедиции Пири к Северному полюсу (1908–1909).

Учелли, Гвидо (1885–1964) – итальянский инженер, руководивший работами по подъему римских судов со дна озера Неми, историк.

Уэдделл, Джеймс (1787–1834) – британский мореплаватель, промысловик, один из первых исследователей Антарктики.

Ф

Фабер, Феликс (1441–1502) – монах-доминиканец, путешественник и историк.

Фальер, Арман (1841–1931) – французский государственный деятель, президент Франции в 1906–1913 гг.

Фарнак II (97–47 до н. э.) – царь Боспорского царства, правил в 63–47 гг. до н. э., сын Митридата VI Евпатора.

Фахр-ад-дин – эмир, командир гарнизона Дамьетты.

Федоров, Евгений Константинович (1910–1981) – советский геофизик, метеоролог, полярник, академик Академии наук СССР.

Феллини, Федерико (1920–1993) – итальянский кинорежиссер.

Фер, Геррит де (ок. 1570 – после 1598) – голландский мореплаватель, участник третьей экспедиции Баренца.

Фердинанд II Арагонский (1452–1516) – король Кастилии (под именем Фердинанд V), Арагона (под именем Фердинанд II), Сицилии и Неаполя (под именем Фердинанд III). Вступив в брак с Изабеллой Кастильской (1469), объединил Арагон и Кастилию и основал единое государство – Испанию. В годы его царствования была открыта Америка и положено начало испанской колониальной экспансии.

Фердинанд IV (1751–1825) – король Неаполя в 1759–1806 гг., король Сицилии под именем Фердинанд III в 1806–1816 гг., король обеих Сицилий с 1816 г.

Фердинанд V Католик см. Фердинанд II Арагонский.

Ферре, Гуго (XIII в.) – марсельский купец, советник графа Прованского.

Филипп II Август (1165–1223) – король Франции с 1180 г.

Филипп II, герцог Орлеанский (1674–1723) – регент Франции при малолетнем короле Людовике XV (1715–1723), племянник Людовика XIV.

Фильхнер, Вильгельм (1877–1957) – немецкий путешественник и писатель, исследователь Центральной Азии, арктических и антарктических областей.

Фиппс, Константин Джон (1744–1792) – британский ботаник, мореплаватель и полярник.

Флад – помощник капитана Мингэма (2-я пол. XVII в.).

Флай – пират, промышлявший у берегов Атлантического океана, прославился среди пиратов отборной руганью и богохульством (XVIII в.).

Флёри, Жан (ум. 1527) – знаменитый французский корсар, промышлявший в Атлантике; вошел в историю пиратства благодаря тому, что перехватил испанские корабли с сокровищами ацтеков, которые были отправлены в Мадрид завоевателем Мексики Эрнаном Кортесом.

Флетчер, Джозеф Отис (1920–2008) – американский полярный летчик.

Фойхт, Карл (1893–1954) – немецкий механик и полярный исследователь.

Фонтенэ, Анри де (Луи д’Аше де Фонтенэ) – французский дворянин, рыцарь Мальтийского ордена, 2-й французский губернатор о. Тортуга (1652–1654).

Форбен, Клод де (1656–1733) – французский граф, флотоводец, знаменитый французский корсар, гроза английских торговых конвоев.

Фоули, Томас (1757–1833) – британский адмирал, капитан «Голиафа», герой битвы при Абукире (1798).

Фошиль, Поль (1858–1926) – французский ученый, юрист-международник.

Франклин, Джон (1786–1847) – английский контр-адмирал, исследователь Арктики.

Франц-Иосиф I (1830–1916) – император Австрийской империи и король Богемии с 1848 г., глава Австро-Венгерской империи с 1867 г.

Франциск I (1494–1547) – король Франции с 1515 г.

Френкель, Кнут (1870–1897) – шведский инженер и исследователь Арктики, участник экспедиции Андре.

Фридрих II Гогенштауфен (1194–1250) – германский король с 1212 г., император Священной Римской империи с 1220 г., король Сицилии.

Фробишер, Мартин (1535/39 – 1594) – английский мореплаватель и капер, совершивший три экспедиции к берегам Северной Америки.

Фукидид (ок. 460 – ок. 400 до н. э.) – древнегреческий историк.

Фэншо, Гарри (1754–1846) – владелец поместья Ап-Парк.

Х

Хадж Хассан (Мертвая Голова; ум. 1701) – османский пират, командующий флотом Османской империи.

Хайр-ад-дин (Хайраддин) Барбаросса (1475–1546) – османский пират. Командуя пиратским флотом, стал правителем Алжира, а затем командующим флотом Османской империи.

Хаклюйт, Ричард (1553–1616) – английский писатель, подытоживший вклад англичан в Великие географические открытия в своем объемном труде «Книга путешествий». Идеолог английской колонизации Северной Америки.

Хансен (упом. 1897) – капитан норвежского китобойного судна.

Хансен, Готфрид (1876–1937) – датский морской офицер и полярный исследователь; участник экспедиции Амундсена (1903–1906).

Хансен, Хельмер (1870–1956) – норвежский лыжник, полярник; участник экспедиций Амундсена.

Харди, Томас (1769–1839) – британский вице-адмирал, командир «Виктори», флагманского корабля Горацио Нельсона, во время Трафальгарской битвы (1805).

Харион – служанка Клеопатры VII.

Харо, Франсиско де – командующий кавалерией испанцев, один из защитников г. Панама в 1671 г.

Хасан-паша (ок. 1517–1572) – сын Хайр-ад-дина Барбароссы, правитель Алжира и командующий флотом Османской империи.

Хассель, Свере (1876–1928) – норвежский лыжник, полярник, участник экспедиции Амундсена к Южному полюсу (1910–1913).

Хатшепсут — женщина-фараон Нового царства Древнего Египта, правившая в 1525–1503 гг. до н. э.

Хейердал, Тур (1914–2002) – норвежский путешественник и этнограф.

Хейзелвуд, Уильям – юрист, нотариус семьи Нельсон.

Хемскерк, Якоб ван (1567–1607) – голландский мореплаватель и адмирал, капитан голландской Ост-Индской компании.

Хенсон, Мэтью (1866–1955) – первый афроамериканец, работавший в Арктике, достигший полюса вместе с Пири.

Хименес, Хосе Санчес (род. ок. 1627) – испанский капитан, комендант Бокачико, одного из фортов Картахены.

Хобсон, Вильям Роберт (1831–1880) – британский морской офицер, участник арктических экспедиций.

Хокинс, Джон (1532–1595) – английский моряк, флибустьер, кораблестроитель, адмирал, работорговец.

Холл – судья в Новом Орлеане (нач. XIX в.).

Холланд – тюремный надзиратель (нач. XIX в.).

Холмс – капитан, возглавлявший экспедицию в Батарию с целью перехватить контрабандистов, перевозивших нелегальный груз в Новый Орлеан (нач. XIX в.).

Хорн, Джордж – редактор «Нью-Йорк таймс».

Хуан Австрийский (1547–1578) – испанский полководец, незаконный сын Карла V.

Худ, Сэмюэл (1724–1816) – британский адмирал.

Хэдли, Джон (1682–1744) – английский математик и оптик, изобретатель октанта.

Ц

Цаппи, Филиппо (1896–1961) – итальянский военно-морской офицер, штурман, участник экспедиции на дирижабле «Италия», дипломат.

Цезарион Птолемей XV (47–30 до н. э.) – царь Египта, правил в 44–30 гг. до н. э. Сын Клеопатры VII.

Цезарь, Гай Юлий (101–44 до н. э.) – римский полководец и диктатор.

Цигельницкий И. – советский аэролог, полярник, участник экспедиции «Северный полюс – 3» (1954).

Цицерон, Марк Туллий (106–43 до н. э.) – римский политический деятель, оратор и писатель.

Ч

Чаплин, Чарли (Чарльз Спенсер Чаплин; 1889–1977) – американский и английский киноактер, сценарист, композитор и режиссер.

Чемберлен, Невилл (1869–1940) – британский государственный деятель, премьер-министр Великобритании в 1937–1940 гг.

Ченслор, Ричард (ум. 1556) – английский мореплаватель, один из основателей «Компании купцов-предпринимателей для открытия стран…», а также основоположник торговых отношений между Англией и Россией.

Черчилль, Уинстон (1874–1965) – британский государственный и политический деятель, премьер-министр Великобритании (1940–1945 и 1951–1955).

Черчиль, Джордж (1652–1710) – английский адмирал; в 1680–1684 гг. командир корабля Королевского флота «Фалькон», который сопровождал торговый конвой на Канары.

Чечоне, Натале – механик, участник экспедиции на дирижабле «Италия».

Чипп, Чарльз Винанс (1848–1881) – американский военно-морской офицер и исследователь, участник экспедиции Делонга.

Чичестер, Фрэнсис (1901–1972) – англичанин, совершивший в 1966–1967 гг. первое кругосветное путешествие на одиночной яхте «Джипси Мот IV».

Ш

Шаляпин, Федор Иванович (1873–1938) – русский оперный и камерный певец.

Шампионне, Жан Этьен Вашье (1762–1800) – французский генерал, участник войн революционной Франции, в 1799 г. взявший Неаполь и провозгласивший Неаполитанскую республику; автор исторических записок.

Шамун, Камиль (1900–1987) – президент Ливана в 1952–1958 гг.

Шарко, Жан-Батист (1867–1936) – французский полярный исследователь, океанограф, медик и спортсмен.

Шарко, Жан-Мартен (1825–1893) – французский врач-психиатр.

Шарлевуа, Пьер-Франсуа-Ксавье де (1682–1761) – французский иезуит, путешественник и историк (первый историк Новой Франции).

Шверер, Антуан (1862–1936) – французский военно-морской офицер, артиллерист, капитан первого ранга.

Шевалье, Мишель (1806–1879) – французский государственный деятель, экономист.

Шеклтон, Эрнест (1874–1922) – британский исследователь Антарктики; участник четырех антарктических экспедиций.

Шекспир, Уильям (1564–1616) – английский драматург и поэт, автор трагедии «Антоний и Клеопатра» (опубл. 1623).

Шинд, Зеэв (ум. 1954) – активист нелегальной еврейской иммиграции в Палестину в период Британского мандата.

Ширшов, Петр Петрович (1905–1953) – советский гидробиолог и полярный исследователь, доктор географических наук, академик Академии наук СССР.

Шлегев, Сколастико Уильям – временный капитан «Президента Уорфилда».

Шоу, Бернард (1856–1950) – английский писатель, драматург, автор пьесы «Цезарь и Клеопатра» (1898).

Шушниг, Курт (1897–1977) – австрийский государственный деятель, федеральный канцлер Австрии (1934–1938).

Э

Эванс, Эдвард (1880–1957) – британский морской офицер, исследователь Антарктики, участник экспедиции к Южному полюсу Скотта.

Эванс, Эдгар (1876–1912) – британский морской офицер, участник экспедиции к Южному полюсу Скотта.

Эвноя – супруга мавританского царя Богуда, возлюбленная Гая Юлия Цезаря.

Эгингва — эскимос, участник экспедиции Пири к Северному полюсу (1908–1909).

Эджертон Фрэнсис, лорд, граф Эллсмер (1800–1857) – британский политик, писатель, путешественник и меценат.

Эдуард (1841–1910) – принц Уэльский, король Великобритании и Ирландии под именем Эдуард VII с 1901 г.

Эксмелин (Эксквемелин), Александр Оливье (ок. 1645–1707) – французский флибустьер, врач, путешественник и писатель, автор книги «Пираты Америки».

Экхольм, Нильс Густав (1848–1923) – шведский метеоролог, исследователь Арктики.

Элиан Клавдий (ок. 170 – после 222) – древнеримский писатель и философ.

Элсуорт, Линкольн (1880–1951) – американский бизнесмен и полярный исследователь.

Эриксен см. Мюлиус-Эриксен, Людвиг.

Эриксон, Ганс (ум. 1881) – матрос, участник экспедиции Делонга.

Эрос – раб Марка Антония.

Эснамбюк, Пьер Белен д’ (1585–1636) – французский флибустьер, основатель первых колоний Франции на Антильских островах и их первый губернатор, генерал-лейтенант французских Американских островов (1635–1636).

Эстрад, Годфруа Луи д’ (1607–1686) – французский граф, дипломат и военачальник эпохи Людовика XIV, чрезвычайный посол в Лондоне (1661–1662), маршал (1675).

Этьен из Клуа – пастух, вдохновитель Крестового похода детей.

Ю

Юба I (ум. 46 до н. э.) – царь Нумидии.

Юлий II (1443–1513) – папа римский с 1503 г.

Юстиниан I Великий (ок. 483–565) – византийский император, правил в 527–565 гг.

Я

Якобсен, Томас (р. 1935) – американский археолог и журналист.

Яков II Стюарт (1633–1701) – второй сын Карла I и младший брат Карла II, герцог Йоркский (1644); король Англии, Шотландии и Ирландии (1685–1688), последний британский король-католик.

Янсон, Ян (ок. 1570 – после 1641) – голландский мореплаватель, перешедший в ислам (известен под именем Мурат-реис Младший) и совершивший пиратский набег на Исландию.

Яцун Е. – советский кинооператор, полярник, участник экспедиции «Северный полюс – 3» (1954).

Примечания

1

Тира – остров вулканического происхождения площадью 74 км^2 в группе островов Санторин архипелага Киклады (Эгейское море). Извержение вулкана Санторин на о. Тира (около 1500 г. до н. э.) фактически привело к гибели Критского царства и, видимо, послужило основой мифа о гибели Атлантиды.

2

Ираклион (бывш. Кандия) – город на о. Крит. Археологический музей с богатейшим собранием эгейского искусства. Вблизи Ираклиона – руины древнего города Кнос.

3

Иначе: Ганзейский союз, Ганза – торговый и политический союз северонемецких городов во главе с Любеком, существовавший в XIV–XVI вв. (формально до 1669 г.).

4

Диадохи (преемники) – полководцы Александра Македонского, боровшиеся после его смерти за верховную власть, что привело к распаду империи Александра Македонского.

5

Легендарные основатели Рима, вскормленные, по преданию, волчицей.

6

По приказу Ромула во время одного праздника были похищены дочери гостей из племени сабинян. Началась война, но сабинянки, успевшие полюбить своих мужей, помешали кровопролитию и примирили враждующих.

7

Горации – три легендарных юноши-близнеца из древнеримского патрицианского рода, победившие во время войны Рима с Альба-Лонгой трех юношей-близнецов Куриациев из Альба-Лонги (VII в. до н. э.).

8

Лациум, Лаций (ныне Лацио) – область в Центральной Италии, в бассейне р. Тибр; место возникновения Рима.

9

Войны между Римом и Карфагеном за господство в Средиземноморье (1-я Пуническая война – 264–241 гг. до н. э.; 2-я – 218–201 гг. до н. э.; 3-я – 149–146 гг. до н. э.). Завершились победой Рима.

10

Один из участников тройственного политического союза влиятельных полководцев (триумвирата) с целью узурпации власти.

11

Баллиста – метательная машина древности (до V в. н. э.).

12

Авары – большой племенной союз (VI–VIII вв.), главную роль в котором играли тюркоязычные племена.

13

Остготы (грейтунги) – германское племя, восточная ветвь готов.

14

Вестготы (визиготы) – германское племя, западная ветвь готов.

15

В XI в. смысл слова «норманн» меняется. Прежде так называли скандинавских викингов; теперь их набеги на Европу прекращаются, и норманнами зовут их потомков – нормандцев, осевших на севере Франции и перенявших французский язык, христианство и феодальную государственность. Именно нормандцы завоевывают в это время Южную Италию, Сицилию, а в 1066 г. – Англию.

16

«Veni Creator» – литургический гимн, начинающийся словами «Приди к нам, Творец…».

17

Сирокко – сильный южный или юго-западный ветер в Средиземноморском бассейне, зарождающийся в Северной Африке.

18

Огни святого Эльма – разряд в форме светящихся пучков, возникающий на концах острых предметов при большой напряженности электрического поля в атмосфере. Название явление получило от имени святого, считающегося в католицизме покровителем моряков.

19

Прево (фр. prévôt) – во Франции XI–XVIII вв. королевский чиновник или ставленник феодала, обладавший до XV в. судебной, фискльной и военной властью, с XV в. выполнял только судебные функции.

20

Левант (от фр. Levant или ит. Levante – восток) – общее название стран, прилегающих к восточной части Средиземного моря (Сирия, Ливан, Египет, Турция, Греция, Кипр, Израиль); в узком смысле – Сирия и Ливан.

21

Магриб (араб. запад) – регион в Африке, включающий Тунис, Алжир, Марокко (собственно Магриб), Ливию, Мавританию, Западную Сахару.

22

Пашалык – провинция или область в Османской империи, находившаяся под управлением паши.

23

Османская империя – название султанской Турции. Сложилась в XV–XVI вв. в результате турецких завоеваний в Азии, Европе и Африке. Распалась после поражения в Первой мировой войне. Османы – династия турецких султанов в 1299/1300–1922 гг.

24

Нантский эдикт – подписан в апреле 1598 г. в Нанте французским королем Генрихом IV. Согласно эдикту, католицизм оставался господствующей религией, но гугеноты получали свободу вероисповедания и богослужения. В 1685 г. Людовик XIV отменил Нантский эдикт.

25

Ланды, или Гасконские Ланды, – природная область на юго-западе Франции (регион Аквитания).

26

Республика Сале – пиратский город-государство на марокканском побережье в XVII в.

27

Санкюлоты – революционно настроенные представители низших слоев во время Французской революции 1789–1799 гг.; поддерживали наиболее радикальных политических лидеров, в частности Робеспьера, содействовали установлению якобинской диктатуры в 1793 г.

28

Арпан – старинная французская единица измерения площади, равнявшаяся приблизительно 3425 кв. м.

29

Институт Франции – основное официальное научное учреждение Франции, созданное в 1795 г.

30

Намек на известного карфагенского полководца Ганнибала. В 215 г. до н. э., овладев Капуей (после Каннской битвы), он проводил (согласно легенде) все время в развлечениях и удовольствиях.

31

Персонажи поэмы «Освобожденный Иерусалим» (1580) итальянского поэта Торквато Тассо, где рассказывается о французском рыцаре Ринальдо, попавшем в любовные сети волшебницы Армиды.

32

В 1780 г. по инициативе России была образована Лига нейтральных стран, защищавшая право нейтральных держав перевозить на своих судах любые товары воюющих стран, кроме оружия. В лигу вошли Россия, Дания, Швеция, Пруссия, Австрия, Португалия и Королевство обеих Сицилий.

33

Венский конгресс – общеевропейская конференция (1814–1815), в ходе которой была разработана система договоров, направленных на восстановление монархий, разрушенных Французской революцией 1789 г. и Наполеоновскими войнами, и определены новые границы европейских государств.

34

Римская республика была провозглашена в феврале 1849 г. в Папской области во время революции 1848–1849 гг. в Италии. Пала 3 июля 1849 г.

35

Индийское народное восстание 1857–1859 гг. против английского колониального господства; военное ядро – сипаи (наемные солдаты, вербовавшиеся в английскую армию в Индии из местных жителей). Восстание было жестоко подавлено.

36

Хедив – наследственный титул правителей Египта, существовавший в период зависимости Египта от Турции (1867–1914).

37

Форин-офис – внешнеполитическое ведомство Великобритании.

38

Талит – ритуальное облачение в иудаизме, представляющее собой особым образом изготовленное прямоугольное покрывало.

39

«Крысы пустыни» – 7-я танковая дивизия Великобритании, действовавшая во время Второй мировой войны в Северной Африке, Италии и Западной Европе.

40

«Либерти» (англ. свобода) – тип транспортных пароходов, которые строились в США во время Второй мировой войны для перевозки военных грузов.

41

Папскими буллами 1481 и 1493 гг., а затем Тордесильясским договором весь мир был поделен между Испанией и Португалией. Разграничительная линия (демаркация) проходила приблизительно по 38° западной долготы. К западу от этого меридиана простирались владения Португалии, к востоку – Испании.

42

Викинги, возможно, называли остров Свальбард, русские поморы – Грумант.

43

В то время предполагали, что Земля Врангеля – огромный континент или архипелаг, который тянется до самого полюса, а возможно, соединяется с Гренландией.

44

Остров Семеновский на карте отсутствует. Как и бо́льшая часть Новосибирских островов, он был сложен ископаемым льдом. К настоящему времени остров исчез: лед полностью растаял.

45

Совр. название острова – Тортю.

46

Антильское море – так в эту эпоху именовалось Карибское море.

47

Валлийцы – коренное население Уэльса, одной из четырех главных административно-политических частей Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии. Старое русское название Уэльса – Валлис, отсюда – валлийцы.

48

1 сухопутное лье – около 4,5 км.

49

1 морская миля – 1852 м.

50

«Театр жестокости еретиков нашего времени» (лат.) – трактат англо-голландского католика Ричарда Роулендса (наст. фамилия Верстеген; 1550?–1640).

51

Цейхгауз – военная кладовая для оружия или амуниции.

52

Французская торговая компания, созданная в 1627 г. по распоряжению кардинала Ришелье (другое название – Компания Новой Франции).

53

Пиренейский мир, подписанный в 1659 г., завершил войну Франции с Испанией, которая началась в 1635 г. (как часть Тридцатилетней войны 1618–1648 гг.) и продолжалась после заключения Вестфальского мира 1648 г.

54

Французская Вест-Индская компания была основана в 1664 г. всесильным министром Людовика XIV Ж.-Б. Кольбером и прекратила существование в 1674 г.

55

Расходы на содержание и пропитание, средства на жизнь.

56

До XVIII в. испанцы называли Америку Индиями или Западными Индиями. Англичане и голландцы называли Вест-Индией лишь Карибскую Америку.

57

Ландскнехт – в Западной Европе в XV–XVII вв.: наемный солдат.

58

Асьенда (иногда – гасиенда) – крупное поместье с жилой усадьбой в Испании и Латинской Америке.

59

Греческая война за независимость (1821–1832) – борьба греческих подданных Османской империи против турецкого владычества.

60

Коррехидор – чиновник, занимавший административные и судебные должности в Испании и ее колониях.

61

Аугсбургская лига – оборонительный союз против территориальных притязаний французского короля Людовика XIV; заключен в 1686 г. между императором Священной Римской империи Леопольдом I, королем Испании Карлом II, королем Швеции Карлом XI, курфюрстом Баварии Максимилианом II Эмануэлем и некоторыми другими монархами. После присоединения к союзу Англии и Нидерландов в 1689 г. он стал называться Великий альянс.

62

Прежнее название Восточно-Китайского моря.

Content

Жорж Блон
Великие тайны океанов. Средиземное море. Полярные моря. Флибустьерское море

Средиземное море

Глава первая. Обсидиановые пластинки

Глава вторая. Носик Клеопатры

Глава третья. Крест и полумесяц

Глава четвертая. Гробница Барбароссы

Глава пятая. Неведомый Алжир

Глава шестая. Охота на орла

Глава седьмая. Лессепс Великолепный

Глава восьмая. Балы и порох

Глава девятая. Жестокое море

Глава десятая. Земля обетованная

Глава одиннадцатая. Центр мира

Полярные моря

Глава первая. «Лучшие офицеры и матросы»

Глава вторая. Северо-восток или северо-запад?

Глава третья. Воля Амундсена

Глава четвертая. Шарко, или Воплощение доброты

Глава пятая. Победа на двух полюсах

Глава шестая. Крушение «Италии»

Глава седьмая. Война и мир в Арктике

Глава восьмая. Последнее приключение

Флибустьерское море

Первая эпоха. Сыновья Тортуги

Первое знакомство

«Береговые братья»

Долгожданные женщины

Факел и клинок

Вторая эпоха. Генри Морган, властелин Флибустьерского моря

Банда с Ямайки

Завоевание власти

То тигры, то стервятники

Достославный панамский поход

Статуя Моргана

Третья эпоха. Гроза двух океанов

Художества Грамона

Приключение в Южном море

Сокровища Картахены

Четвертая эпоха. Последний флибустьер

«Милая сестрица»

Баратария

Черная неблагодарность

Заход солнца в Галвестоне

Эпилог

Краткий словарь морских терминов

Алфавитный указатель основных судов и летательных аппаратов

Словарь имен

Примечания