Анна и Сергей Литвиновы

Здесь вам не Сакраменто

© Литвинова А. В., Литвинов С. В., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Наши дни

Говорят, месть надо подавать холодной.

Но у меня просто физически нет времени, чтобы оттягивать блаженный миг расплаты.

Я могу тривиально не дожить до торжества возмездия.

Поэтому действовать надо немедленно, прямо сейчас.

Не очертя голову, разумеется. Тщательно всё обдумать, взвесить. Затем согласовать со всеми задействованными сторонами.

Но не тянуть, не жевать сопли. И приступать решительно и не откладывая.

Зато у неё, у той, кому я задумал отомстить, времени впереди – море. Хватит дней, и часов, и месяцев, и лет, чтобы помучиться. Пострадать над своей разбитой жизнью.

У неё всё ещё, ха, впереди.

Виктория Спесивцева

Свадьба! Свадьба!

Даже если ты встречаешься со своим избранником несколько лет; даже если ты просто умеренно любишь его и ценишь, а не обмираешь и не сходишь с ума; даже если событие это давно запланировано и подразумевается как переход на новый уровень в компьютерной игре, – всё равно редкое девичье сердце не бьётся учащённо от предвкушения грядущего бракосочетания.

Мой любимый Ярослав провёл меня этим летом.

Наша компания как раз искала новый офис, и босс, как всё самое трудное и извилистое, поручил откопать его мне. Когда я, бывает, пеняю начальнику на то, что он меня нагружает сверх меры, ответ у него один: «Тренируйся, со временем займёшь моё место». Так и в случае с новым помещением: «Хозяйственные хлопоты есть неотъемлемая составляющая забот любого руководителя. Поэтому давай действуй, Вика, ищи нам новое пристанище – хорошее, удобное и недорогое».

И начались мои мытарства. Помещения, которые находились в центровых местах нашего замечательного города М. и выглядели удобными, оказывались дорогими. Те же, что были моей фирме по карману, производили впечатление такой дряни, что без слёз не вспомнишь. Ярик о моих поисках знал. Я его своими проблемами не то чтобы грузила, но обычно вводила в курс. Для чего ещё партнёр по жизни нужен, если не делиться с ним (в разумных объёмах) насущным и наболевшим! Вдобавок, когда свои вопросы с кем-то проговариваешь, то и решение лучше находится. Замечу также, что Ярик – парень неглупый и, хотя молодой, но с определёнными связями. Порой его советы и даже помощь бывают нелишними.

Мы с Яриком встречаемся уже пять лет. Но вместе не живём – то есть не ведём, говоря языком протоколов, совместное хозяйство. Он, случается, остаётся у меня ночевать – в неделю раз или два. Я приезжаю к нему гораздо реже – только когда родители его отбывают в отпуск или на дачу. Ярослав мой проживает с мамашей и папашей. У меня – своя прекрасная квартира в центре М., в сталинском доме, она досталась мне после безвременной смерти моей мамы. Я сделала в моём жилище современный ремонт. Ярик активно помогал, в том числе деньгами, поэтому отчасти считал квартиру как бы и своею тоже. И всё равно – до свадьбы я его жить к себе на постоянной основе не приглашала. Сказывалось, наверное, пуританское воспитание моей прабабки Елизаветы и её сестры, пратётки Евфросиньи. Молчаливо полагалось: вот когда он официально женится, тогда и на жилплощадь переедет.

И вот однажды, когда я в конце лета пребывала в активном поиске нового офиса, Ярик позвонил мне, страшно воодушевленный, и сказал, что нашёл помещение. «Место – прекрасное, как раз то, что вам надо, и недорого». Я стала выяснять у него детали, и оказалось, что какой-то его приятель сдаёт помещение на самом верхнем этаже «члена партии».

«Членом партии», или «зубом мудрости», называют в нашем городе офисное здание, которое начали возводить ещё до моего рождения, при коммунистах – там планировали разместить обком партии и другие партийно-советские структуры. Но потом случился путч, наступил капитализм, партия развалилась, а здание так и осталось стоять без окон, без дверей. Несколько лет, покуда я росла, оно стояло недостроенным, пугало прохожих пустыми глазницами окон. Потом его купил один бизнесмен, долго доводил до ума, затем разорился, перепродал – или, не знаю, билдинг отобрали у него за долги. Объект пошёл по рукам, и наконец третий или четвёртый по счёту хозяин ввёл его таки в строй. Нынче туда заселились разнообразные офисы: стекло, бетон, панорамный (как пишут в буклетах) вид. А название в народе сохранилось прежним, с советских времён. Увековечили, так сказать, бывшую партию и её, с позволения сказать, членов.

– Но нам это место не по карману, – отбивалась я от Ярика, – тем более на верхнем этаже! – Я приценялась к зданию и знала, что тамошнюю аренду мы не потянем.

Но Ярослав убеждал: «Тот, кто сдаёт, мой старый друг. Грандиозную скидку вам сделает, ради меня». Короче, уговорил посмотреть помещение. Однажды среди рабочего дня я и отправилась.

При встрече, ещё внизу, у лифтов, меня смутило: почему один только Ярослав офис показывает – никакого ни риелтора, ни собственника. Я спросила, в чём дело, он наплёл в ответ с три короба. Я осведомилась о цене – Ярик назвал сумму раза в три меньше рыночной. «А ещё, – сказал, – здесь есть выход на крышу, можете его за свой счёт переоборудовать, будет у вас натуральный пентхауз. Пойдём посмотрим».

Мы поднялись на самую крышу «члена партии», откуда открывался божественный вид на весь город, и тут я всё поняла, потому что возле самых перил был накрыт белоснежной скатертью столик, на котором нас дожидалась «Вдова Клико» в ведёрке со льдом и два бокала, а в сторонке – официант в белом фраке и саксофонист в бабочке. Ярик опустился на одно колено и протянул мне бархатную коробочку. Я открыла – там было кольцо. Недешевое, как раз в две-три месячные Яриковы зарплаты, как советуют брачующимся глянцевые журналы. Саксофон грянул что-то берущее за душу, молодой человек прошептал: «Вика, выходи за меня замуж», – лёгкий ветерок шевелил белую скатерть – на что уж я девушка циничная, но и на мои глаза от волнительности момента навернулась слеза.

«Я согласна», – прошептала я как положено, и подумала: «Боже, неужели я и впрямь вскоре выйду замуж? Неужели карма, преследующая мою исключительно женскую семью, наконец сломана?»

Впоследствии я старалась об этом не думать. Больше того: запрещала себе думать. Но подсознательно и против моего желания мысли время от времени сбивались в ту сторону. И невольно возникало: я убила Валерию Федоровну Кудимову и тем самым исправила карму – свою собственную и своей семьи.

Моя мама, Валентина Спесивцева, так ни разу и не вышла замуж, хотя успех имела сумасшедший. Вокруг неё вилось множество мужчин, особенно в молодости, и далеко не только мой отец, Виктор Ефимович Шербинский. Но папаня мой был официально женат на другой, разводиться не пожелал, поэтому марш Мендельсона для моей мамы ни разу, увы, не сыграли.

Равно как не прозвучал он и для моей бабки, Жанны Спесивцевой. Бабке вообще выпала из всего нашего женского семейства самая несчастливая судьба. В возрасте двадцати пяти лет, в октябре пятьдесят девятого, её убили. Убила – та самая Валерия Кудимова.

А до этого Жанна Спесивцева родила в пятьдесят четвёртом без мужа мою маму, оставила её на прабабку Елизавету и поехала покорять Москву – учиться и искать себе спутника жизни. Но нашла – удар кинжалом в сердце, который нанесла ей та самая Кудимова.

Вдобавок прабабка Елизавета (в итоге воспитавшая и вырастившая мать) – равно как и сестра её, пратётка Евфросинья – тоже прожили свои жизни без крепкого плеча рядом, но у них хоть оправдание есть: они молодели в то время, когда сильный пол в СССР выкашивали войны и репрессии.

И вот теперь, прошедшим летом, я нашла в столице убийцу моей бабки Жанны – ту самую Валерию Кудимову. Очень старую, почти восьмидесятилетнюю. Нашла – и погубила её. А почти сразу по возвращении из Москвы получила предложение руки и сердца.

Однако немедленно, как только мне приходили эти мысли, я ставила защиту. Я себе возражала: ведь формально я Кудимову не убивала. Да, я отыскала её, хоть это было сложно спустя пятьдесят с лишним лет. Да, я высказала ей в лицо всё, что я о ней думаю. Я пригрозила ей – не помню уж чем: черным пиаром, оглаской. Но я её даже пальцем не тронула. Не моя вина, что через пять минут после нашего разговора она отбросила копыта[1].

Меня по этому поводу в столичной полиции допрашивали, и весьма жёстко.

Но после четырёх часов непрерывного на меня давления вынуждены были отступиться. Потому что формально я ничего плохого не сделала. Мало ли почему Кудимовой плохо с сердцем стало! Может, она в том кафе слишком много кофе выпила. Возраст, знаете ли.

Но тем, что я её нашла, что всё, что о ней думаю, высказала, я карму свою почистила. И, как следствие, предложение руки и сердца от Ярослава получила.

Хотя, повторяю, я старалась об этом не думать. Гнала от себя эти мысли.

Свадьбу мы с Яриком назначили с запасом, чтобы и мы сами, и все гости приготовились и выстроили собственные планы – на будущее лето.

Однако в конце осени начались такие события, что мне стало совершенно не до бракосочетания.

Каждый, кто женился или выходил замуж, знает, как много всего нужно совершить, чтобы торжество произошло успешно. Костюм, платье, туфли и бельё для жениха с невестой. А кроме того:

причёски;

лимузин или лимузины;

приглашения;

ресторан;

тамада;

музыка, фотографии, видеосъёмка.

От одного только перечня голова может пойти кругом. А ведь держать ситуацию под контролем приходилось мне. У Ярика по любому поводу был один ответ: «Не надо истерить, само устроится». А мне приходилось не только к свадьбе готовиться, но и работать. С другой стороны, приближение бракосочетания настолько заряжало меня и вдохновляло, что все дела, общественные и личные, осуществлялись вдохновенно, одним махом. Словно сама вселенная радовалась моей грядущей свадьбе и, будто по заказу, обрушивала на меня неожиданные приятнейшие события. То вдруг неизвестный поклонник пришлёт на работу букет из девяноста девяти роз (потом, правда, в содеянном расколется Ярик). То в местном ресторане нам подарят десерт и бутылку итальянского вина. То неожиданно моему начальнику придёт письмо от нашего постоянного партнёра, московского представительства немецкого концерна «Карибиэн»: «За успешное продвижение марок X, Y и Z (каких конкретно, не скажу, чтобы не делать им бесплатную рекламу), осуществляемое вашей фирмой, мы рады премировать руководителя группы продвижения марок X, Y и Z, Спесивцеву Викторию Викторовну, ценным подарком – автомобилем марки «Фольксваген Гольф». Просим Викторию Викторовну прибыть в Москву для получения приза в любое удобное для неё время (перелёт бизнес-классом и гостиница в столице оплачиваются нашей стороной). Планируется вручить автомобиль в торжественной обстановке, по окончании мероприятия намечается брифинг для представителей СМИ. В дальнейшем перегон указанного автомобиля из Москвы в М. предлагаем осуществить с помощью нашего сотрудника. Советуем также, в целях повышения лояльности потребителей к нашему концерну, вашей фирме и вышеуказанным маркам, X, Y и Z, повторить церемонию вручения приза в городе М., с освещением события в местных средствах массовой информации».

Ценные подарки, которые вручают региональным продавцам столичные фирмы и отделения международных компаний, – не новость. Директора компании, где трудится мой Ярик, партнёры за успешные продажи возили на футбольный чемпионат мира в Бразилию. А руководитель нашей фирмы до сих пор «мерсом» рулит, что ему немцы семь лет назад за рост объёмов продаж подарили. Значит, дошла и до меня очередь – мы действительно марки Х, Y и Z здорово в нашем регионе продвинули, и, без ложной скромности, в том и впрямь имелась большая моя вина. Значит, заметили, думала я. Значит, заслужила. Значит, оценили.

Согласовали сроки поездки. От полёта в столицу бизнес-классом я, конечно, не отказалась, – а вот гостиницу брать не стала. У меня в Белокаменной собственная квартирка имеется – отцом, Шербинским Виктором Ефимовичем, подаренная. Пусть небольшая, однокомнатная, – зато почти в центре, недалеко от метро «Рижская», внутри третьего кольца. Ярик мой всё время ноет, что пора её сдавать, получать гарантированный ежемесячный доход, а я, хоть не возражаю ему по существу, но всё тяну, тяну. Очень радует меня сама мысль, что всегда есть где преклонить в столице голову. Вроде не чужая я в этом Вавилоне, где мамочка моя, покойница, почти двадцать лет отработала, меня родила – однако, в итоге, не прижилась.

Поехать со мной в Москву просился Ярик, но оплачивать билет в бизнес-класс ему жмотно показалось, а лететь обычным порядком, в то время как невеста в бизнесе, гордость не позволила. Да я, откровенно говоря, не очень его зазывала – раз уж выпала мне перед церемонией удача пробежаться в одиночестве, без обузы и нытья, по столичным магазинам.

Полёт бизнесом, с пледиком, икрой и шампанским, словно задал мне высокую и ласковую ноту для моего праздничного, выигрышного визита в столицу.

Сначала я заехала к себе домой на «Рижскую». Затем отправилась в торговый комплекс «Юнивер-Сити» и там чрезвычайно удачно купила коктейльное платье и туфли. Оттуда такси привезло меня в центровой салон «Ренуар» (записалась я заранее, из М. по Интернету), где меня очень качественно, хотя и дико дорого, причесали, уложили и сделали маникюрчик. Словом, на акцию дарения я в концерн «Карибиэн» прибыла вся такая эффектная и победительная. Там лично познакомилась с Павликом Замятиным – сотрудником, с которым я до того, по электронке и телефону, держала контакт, согласовывая детали поездки и вручения. Павлик оказался молодым, милым, правда, несколько вертлявым и себе на уме. Он был чрезвычайно, до приторности, предупредительным и сказал, что на ближайшие несколько дней поступает в полное моё распоряжение. После мероприятия, назавтра, мы на подаренном мне авто вместе с ним выедем в мой родной М. и там устроим, как он выразился, «репит нашего шухера» – то есть вручение приза под объективами нашей местной м-ской прессы (если она соблаговолит прийти).

Наконец наступил торжественный момент, и я насладилась своими пятнадцатью минутами славы, чувствуя себя в центре внимания и вообще звездой. Сам заместитель руководителя концерна «Карибиэн» и директор по Восточной Европе герр Вольфганг Мюллер жал мне руку и вручал ключи от авто, цветы, грамоту и документы. Процедуру снимали даже трое или четверо фотографов и одна видеокамера: я с Мюллером, я с авто, мы с Мюллером и авто. И хоть я не сомневалась, что пресса присутствует только корпоративная (от концерна да от «Фольксвагена» и, в крайнем случае, какие-нибудь сетевые издания), всё равно купаться в свете вспышек и софитов мне, не скрою, было чрезвычайно приятно. Затем последовал фуршет, где самые разные люди, милые и принаряженные, чокались со мной шампанским и радовались моему выигрышу. Неподалёку вертелся Павлик – временами он подлетал ко мне и вроде бы полушутя приговаривал: «Ведём себя хорошо, не напиваемся, нам завтра в дорогу, гоним авто в М.».

Потом он вызвал для меня такси, и мы договорились, что завтра он прибудет к моему подъезду в районе «Рижской» на выигранном авто, чтобы следовать вместе ко мне на родину. Стартовать решили в восемь ноль-ноль – по моей просьбе: терпеть не могу ранние, затемно, подъёмы. Да, есть любители пускаться в дальнюю дорогу, выгадывая трафик, в четыре утра – и потом, в пути, весь день мучиться, при каждом удобном случае задрёмывая (хорошо, если не за рулём). До нашего города по автодороге восемьсот двадцать километров – к ночи мы всяко должны доехать.

На следующее утро, точно в указанное время, снизу блямкнул домофон. Я присела на дорожку и попрощалась со своей московской квартирой до следующей оказии. Через десять минут вышла и бросила в багажник свою сумку. Мне не терпелось усесться за руль, но Павлик предложил: «Давай я выведу нас из города, по пробкам, а потом шофёрить будешь ты» – и я согласилась. В салоне восхитительно пахло новым авто. Сиденья ещё были в полиэтиленовых чехлах. Одометр показывал сорок километров. Пока мы ехали по третьему кольцу, а потом по шоссе Энтузиастов до МКАДа, я проверила лежащие в бардачке документы. Всё в порядке, я значилась владелицей авто, также имелась страховка, ОСАГО и КАСКО, на моё имя. На заправке, где-то в Балашихе, мы с Павликом поменялись местами. «Ну, ты рули, а я вздремну», – молвил он, разложил пассажирское кресло и вытянул ноги.

Наконец-то я была за рулём! «Гольф» оказался очень послушным и приёмистым. Жаль, по Владимирскому тракту не сильно разгонишься: то светофоры, то населённые пункты или фуры под ногами болтаются. Павлик рядом мирно посапывал. И только где-то под Ногинском я разогналась до ста, как из-за кустов вдруг возник «гаец» с полосатой палочкой. Я чертыхнулась, затормозила, остановилась, сдала назад, к нему поближе. Вроде бы ничего я не нарушила, подумаешь, скорость выше на десяточку – или я знак не заметила или указатель какого-то городка? Патрульный не спеша подошёл, вразвалочку. Отрекомендовался. Я протянула ему документы. Сказала весело: «Вы у меня первый. На этой машине, я имею в виду». Полисмен глянул букой и отшучиваться в ответ не стал. Но даже в тот момент я ничего не предчувствовала, врать не буду.

Гаишник ушёл с моими документами в свою машину. На соседнем сиденье завозился и проснулся Павлик. Спросил, что такое. «Остановили за превышение». – «Могла бы не гонять, – буркнул он. – Спать мешаешь». Всё происходило рутинно и обыденно, но потом, потихоньку, стало наползать неладное. Сначала из полицейской таратайки вышел не один только остановивший меня мент, а вместе с ним ещё сразу четверо штатских. Они проследовали к моей машине свиньёй: полицейский впереди, за ним, парами, эти четверо в кожанках и пальто.

– Пожалуйста, выйдите из машины, – очень вежливо попросил меня полицейский, – и спутника вашего тоже попрошу освободить транспортное средство.

Мы с Павликом покинули авто.

Один из четверых штатских вдруг обратился ко мне: «Виктория Викторовна, предлагаю вам добровольно сдать имеющиеся при вас наркотикосодержащие вещества». Я сочла это шуткой дурного пошиба и усмехнулась: «Вы о булочке с маком, что ли? Так я её за завтраком съела». Шутка не была принята, лица всех пятерых, включая полицейского, остались каменными и даже ещё больше, как показалось, закостенели. Один из штатских вдруг достал видеокамеру и начал снимать происходящее. Другой проговорил: «Тогда просим вас добровольно предъявить к досмотру принадлежащие вам вещи и транспортное средство».

– Ерунда какая-то! – в сердцах воскликнула я. – Мне только вчера эту машину подарили. Но ради бога, смотрите.

Тут, я даже не заметила откуда, возник ещё один полицейский в форме, а с ним двое гражданских: тётка в платочке и мужик в кожанке. В итоге нас у машины образовалась целая толпа. Распоряжался всем мужчина в штатском – молодой, лет тридцати пяти. Разговаривал он со мной подчёркнуто вежливо: «Виктория Викторовна, пожалуйста, откройте багажник». И, в сторону тётки с дядькой: «Понятые, подойдите ближе». Я распахнула заднюю дверцу. В чистейшем, новейшем багажном отделении лежали две дорожные сумки – моя и Павлика.

– Виктория Викторовна, это ваши вещи?

– Одна моя, другая моего спутника.

– Пожалуйста, достаньте и подготовьте их к досмотру.

– Лучше этим ухарям сейчас не перечить, а потом жалобу на них накатать, – углом рта проговорил Павлик и первым достал свою сумку, а потом переставил её на полиэтиленовую плёнку, которую кто-то из мужчин заботливо расстелил на обочине. Я была готова возмутиться произволом, но – он меня убедил – повторила движение своего спутника: вынула сумку и тоже поставила на полиэтилен. Но открыть наш багаж нас даже не попросили. Мужик, который всем командовал, распорядился: «Виктория Викторовна, поднимите полочку». Отделанное велюром днище багажника «Гольфа» поднималось – под ним располагался домкрат и запасное колесо. Следуя указаниям, я машинально приподняла пол.

Конечно, сейчас, наученная горчайшим опытом, я понимаю, что ни в коем случае не нужно мне было этого делать – равно как и всего, что за этим последовало. Но я была сбита с толку уверенным и обходительным распоряжением мужчины, который руководил процессом, равно как и советом моего спутника не перечить. Поэтому, не ожидая подвоха, я подняла пол. Там, помимо тускло мерцавших в своих гнездах запаски, домкрата и баллонного ключа, имелся ещё один предмет, сразу обращавший на себя внимание и ни в коей мере к автомобильным устройствам не относившийся. А именно: белый полиэтиленовый пакет, маркированный универсамом «Пятёрочка».

– Достаньте, пожалуйста, сумку, – обратился ко мне мужчина. Сработало и то, что я трижды до этого выполнила его команды – и то, что Павлик посоветовал мне не артачиться. Я на автопилоте вытащила сумочку. Внутри лежало что-то небольшое и не тяжёлое.

– Раскройте. Понятые, подойдите поближе. – Дядька в кожанке и тётка в платочке вытянули шеи, выглядывая, что находится внутри. Вплотную к нам влез мужик с видеокамерой, непрерывно снимающий происходящее. И только тут я увидела внутри белого пакета небольшой, как полкило сахара или крупы, чёрный полиэтиленовый свёрток, туго перетянутый скотчем. «Понятые, прошу обратить ваше внимание», – проговорил мужчина. А другой: «Гражданка Спесивцева, этот пакет принадлежит вам?»

И тут только я воскликнула:

– Нет! Я понятия не имею, что это! И как этот свёрток здесь оказался! Он вообще не мой! – и выронила пакет из «Пятёрочки» себе под ноги.

Но было уже поздно.

С этого момента моя жизнь, которая ещё сегодня с утра казалась счастливой, безоблачной и многообещающей, стала быстро превращаться в кромешный ад.

Юрий Владиславович Иноземцев

Когда Юра прилетал в Москву, его всякий раз встречал отец.

Впрочем, встречал – слово не совсем точное. Когда Иноземцев-младший приземлялся и проходил паспортный контроль, он должен был послать Иноземцеву-старшему эсэмэску. И тогда Владислав Дмитриевич, коротавший время где-то на обочине, въезжал, чтобы не платить за парковку, на территорию аэропорта и из зоны drop-off – как это будет по-русски, быстрой высадки? – подхватывал сына, вышедшего с багажом из аэровокзала. Всякий раз Юра пытался втолковать отцу, что доберётся домой сам, на такси или аэроэкспрессе, и всякий раз папаня обижался и говорил, что тот совсем буржуином в своей Америке стал и денег не считает. А отец денежки экономил – как все пенсионеры, не только российские.

Впрочем, у русских – точнее, у русскоязычных, или в бывших советских, – даже в Америке особенно заметна тяга ловчить, вилять, выгадывать на грош пятаков. Юра с неприязнью замечал это, и ему за недавних соотечественников становилось стыдно. Причём ловчили, как правило, не коренные русаки – те зачастую оставались людьми широкими и на чужбине. Если преуспевали, то на всю ивановскую. Если концы с концами сводили – то опускались до полной нищеты. Химичили обычно выходцы из бывшего СССР, принадлежащие к другим нациям и народностям, – однако то-то и обидно, все они на Западе, чохом и без разбора, именовались русскими. И неприятный отсвет чужих выкрутасов падал, выходит, и на Юрину честную репутацию.

К примеру, в Калифорнии – штате, где он постоянно проживал, – на автомагистралях разрешалось движение по крайне левому, скоростному ряду только тем машинам, в коих находилось более одного пассажира. И вот наши бывшие соотечественники, чтобы получить привилегию быстрой езды, сажали рядом с собой на пассажирское сиденье манекен или куклу из секс-шопа. Пришлось даже американцам, чтобы их разоблачить, особо чувствительные камеры применять – инфракрасные, что ли.

Или взять другой финт, на который почему-то именно выходцы из СССР оказались горазды: к сбору клубники в Калифорнийщине привлекали всех желающих. Можно поесть от пуза и вывезти с плантации сколько хочешь, по божеской цене – примерно доллар за фунт. Но штука в том, как организован был учёт: машину взвешивали до заезда на поля и после. За тот вес, на который стала тяжелее машина, ты и платил. И вот Russians – к сожалению, они все, пришельцы из бывшего Союза, звались там «рашенс» – додумались приезжать на сбор ягоды, нагрузив в багажник камней. На поле булыжники втихаря выкидывали, вместо них закладывали клубничку, платили три копейки и уезжали, довольные, что плантаторов провели.

В своё время, в конце восьмидесятых, когда Юра только начинал адаптироваться к Америке, его приятель, в ту пору молодой аспирант из Москвы, твердил, что перед бывшими советскими людьми при капитализме простирается великое будущее. «Самые умные собаки – кто? – говаривал он. – Кого в космос запускали? Беспородные, дворняги. Вот так и мы, выходцы из СССР, – дворняги человечества. Самые смышлёные, самые сметливые и ловкие. За нами будущее». Тогда Юра с приятелем соглашался, но теперь, насмотревшись на сотни неправедных состояний, сколоченных в России и за её пределами, полагал, что товарищ не учитывал, что бездомные псы, помимо смышлёности, иными качествами обладают: они самые наглые, дерзкие и беспардонные.

Однако, несмотря на очень трезвое отношение к народу российскому и особенно его властителям, Иноземцев-младший Родину свою любил – тосковал о ней, переживал, скучал. И когда садился в самолёт, везущий его в Москву, в первый момент бывал радостно оглушён своим, родным, сладостным и прекрасным – русским языком. Даже чудно становилось в первый момент: значит, я скажу что-нибудь по-русски, и все поймут? А как же моя приватность? И второе приятное удивление, начинавшееся ещё в аэропорту Лос-Анджелеса: как много оказывалось на рейсе, следующем в Первопрестольную, красивых женщин – стильно одетых, милых, подтянутых!

Одновременно, правда, нарастало разочарование: толкнуть и не извиниться, не попросить, а пролезть – это ведь тоже было наше, российское. Когда самолёт, летевший в Москву, рулил по американской земле, а потом летел над северными просторами и океаном, ещё сохранялась тонкая плёночка из «экскьюз ми», «сорри», «плиз» и «сенкью». На подлёте к Шереметьеву она истончалась, а при приземлении исчезала совсем. И первое впечатление от аэропорта тоже было тягостное: агрессия, как и угрюмость, была разлита здесь в воздухе. Как и тридцать лет назад: поджатые губы, суровые лица. Впрочем, Иноземцев-младший очень хорошо понимал, что за всеми этими строгими масками, неприступной очередью к оконцам паспортного контроля или у ленты выдачи багажа кроются, как правило, милейшие люди. Стоит только подружиться с ними или хотя бы разговорить их, и большинство будет готово дать тебе и кров, и стол, и любую возможную помощь.

Ошалевший от ночного перелёта, отбиваясь от атакующих его таксистов, Юра вышел из здания аэровокзала. После калифорнийского ноябрьского почти лета его охватила морось, холодный московский туман, в котором терялось даже здание расположенной рядом многоэтажной парковки. Отец подрулил на своём авто, включил аварийку, выскочил из-за руля. И как при каждой встрече – а виделись они, слава богу, регулярно, в последнее время раз в год или Иноземцев-младший возвращался на Родину, или старший за океан летал – Юра подумал: а ведь он постарел. Чёрточки увядания множились при каждой встрече: чуть сутулее становились плечи, чуть седее и реже волосы, чуть больше морщин, чуть замедленней движения. Точно так же некогда, приезжая раз в год на каникулы к бабушке Тоне и деду Аркадию, Юра с грустью ловил печальные приметы постарения в них и невольно думал: «Не дай бог, мы встречаемся сейчас в последний раз!» И в один несчастный день – правда, он наступил не скоро, гораздо позже, чем думалось, – не стало сначала деда Аркаши, а потом и бабушки Тони. А он оба раза даже на похороны не смог вырваться: элементарно не было тогда ни цента лишнего на незапланированный спешный перелёт туда-обратно – в Америке, особенно поначалу, жизнь его поприжала.

Выехали через шлагбаумы аэропорта. Отец заметно порадовался, что с него не взяли сто рублей за парковку. Юра глазел по сторонам и привычно поражался и тому, как много стало в столице больших и дорогих машин, и тому, какие они здесь грязные. Вдобавок ездили соотечественники крайне агрессивно, без нужды подрезая и обгоняя друг друга. Увы, по первости за окно лучше даже не смотреть. И он погладил сидящего за рулём отца по плечу:

– Как ты? Как самочувствие?

– Самочувствие бодрое, идём ко дну, – привычно отшутился Иноземцев-старший.

– Как мама?

– Тебе лучше знать. Ты же в курсе, мы с ней практически не общаемся.

Владик и Галя расстались в шестьдесят третьем, когда Юра был ещё крошкой. И теперь, наезжая в Россию, Иноземцев-младший обычно останавливался у отца. Мачеха Марина умерла в середине девяностых, и Иноземцев-старший жил бобылём. Свою квартиру в подмосковном Калининграде, теперь Королёве, они с мачехой в конце советских времён сменяли на Москву и жили на улице Дмитрия Ульянова. Маманя размещалась рядом, на Ленинском, но проживала с отчимом, и поэтому Иноземцев-младший предпочитал, выбираясь в Белокаменную, квартировать у отца, а к матери наведываться в гости. Когда он сидел в своей Калифорнии, то издалека, за тысячи миль, казалось, что отец и мать обретаются практически рядом друг с другом и чуть не каждый день должны сталкиваться. Отец усмехнулся: «Мы с мамой встречаемся, как правило, на поминках – когда общий знакомый помирает».

– Как там дядя Радий?

– Говорит, что прекрасно. Твоя бывшая тёща, Эльвира, от него ушла, ты знаешь. Выкинула фортель – уехала в Германию.

– Он меня так и не простил?

– Да чего там говорить, простил – не простил, ведь тридцать лет прошло. Наверно, простил. Радий – мужик широкий.

– Как Сенька?

– Сына твоего, – с нажимом произнёс отец, – я не вижу. Названивает он мне два раза в год, на день рождения и на Новый год. И то хлеб.

Юра решил оставить эту тему. Ни отец, ни мать, ни бывший тесть Радий, ни, тем более, экс-тёщенька Эльвира не могли простить Иноземцеву-младшему, что он бросил свою первую жену Марию. И сыну Сеньке крайне мало внимания уделял. Хотя помогал, конечно. При первой возможности из Штатов деньги ему стал присылать, а когда в Союзе ещё всё плохо было – вещи отправлял и даже, с оказией, продукты. Потом, когда сам немного встал на ноги, у себя пару раз в Калифорнии сына принимал, летнюю школу в Америке ему оплатил. Хотя нечего говорить: если разбираться, перед сыном от первой жены он, конечно, оставался в долгу.

Но как он мог ему больше внимания уделять? Юра уехал в Штаты в восемьдесят восьмом, и первые годы, после начальной эйфории, были там для него настоящей борьбой за выживание. Вся страна, весь Советский Союз к капитализму принялся приспосабливаться в девяносто первом – а он, в Штатах, на три года раньше. Вдобавок ему, в отличие от тех, кто остался здесь, приходилось язык учить и подделываться к тамошним нравам. И если в бывшем СССР новое общество в девяностые строилось на пустом месте – и магазины нормальные только нарождались, и фирмы, и банки, – то Иноземцеву-младшему надо было за океаном ввинчиваться в уже устоявшуюся жизнь, отвоёвывать чьё-то место, кого-то оттеснять. В иные годы чуть не до нищенства доходило. Только через десятилетие, к концу девяностых, Юра более-менее устойчиво почувствовал себя в жизни. И то до сих пор успокоения никакого нет – он хорошо понимает: стоит ему только ослабить хватку, снизить ритм или уменьшить обороты – можно не сомневаться: выкинут или сомнут.

Отец заплатил за проезд по новой платной трассе из аэропорта двести рублей и выругался: «Вот собаки, деньги стали драть на каждом шагу – да такие огроменные! У вас там тоже проезд всюду платный?»

– В Калифорнии почти нет, – помотал головой Юрий. – Это в основном на Восточном побережье приходится раскошеливаться. Нью-Йорк, Бостон, Вашингтон – там дерут.

– А как ты-то сам? – осведомился Владислав Дмитриевич. – На вид совсем американцем заделался: поджарый, краснолицый, улыбающийся.

– Ох, папочка, это только на вид. К эмигрантам в Америке отношение, в принципе, хорошее – лучше, чем где бы то ни было, никто не ворчит, что «понаехали». Но всё равно мы для них чужаки, плохо говорящие по-английски, и фамилии наши никто и никогда, кроме своего брата-русака, правильно не произносит. – Он передразнил заокеанский выговор: – Юрый Йинасемсев.

– Так возвращайся! – вскричал отец.

– Всё не так просто, – помотал головой Юра. – А работа? Супруга? Дети? Там у меня всё уже, худо-бедно, устроилось-устаканилось.

– Ладно, сын, поговорим ещё об этом. А ты что во внеурочное время приехал? Ведь не собирался? – спросил отец. – И учебный год сейчас. Или случилось что?

– Да, – покивал Иноземцев-младший, – случилось.

– А что? Расскажешь?

– О, это долгая история, – вздохнул Юра.

1977 год

Юрий Иноземцев

Когда он рос, его родители, Галя и Владислав Иноземцевы, работали и налаживали свою личную жизнь.

Причём – каждый свою.

Как миллионы других советских детей, Юру Иноземцева воспитывала бабушка. И её, Антонину Дмитриевну, он любил, пожалуй, больше, чем других взрослых на свете. Даже, наверное, сильнее, чем мать или отца. А ещё обожал деда, Аркадия Матвеевича, который, однако, был не родным его дедом, а папиным отчимом, но всё равно души в своём Юрочке не чаял. Как и внучек в нём.

Антонина Дмитриевна и Аркадий Матвеевич были дедами со стороны отца, Владислава Иноземцева. Имелась ещё бабушка с маминой стороны, жила в Воронежской области, наезжала в Москву, но она скоропостижно скончалась, когда Юре было лет семь, и он её почти не помнил.

А Антонина Дмитриевна с Аркадием Матвеевичем забирали Юрочку к себе в Энск при каждом удобном случае. Вдруг в московском садике объявляют карантин, и мама выхватывает его из дошкольного учреждения и мчит через полстраны сдавать бабушке и деду. Или Галя с отчимом едут отдыхать на юг в санаторий, у папы Владика в разгаре роман с новой женой – и снова на выручку приходят ба и дед (как Юрочка их называл). Не говоря уж о том, что все летние каникулы проводил у них в Энске, а порой даже в школу там ходил. Так случилось, например, в семидесятом, когда Энск и прилегающие территории объявили закрытой зоной из-за холеры, и Юра стал у Антонины Дмитриевны и Аркадия Матвеевича учиться в четвёртом классе. А спустя пару лет мама поехала на Кубу – преподавать и подзаработать, и снова его отправили в сладкую ссылку к ба и деду.

В детстве Юрочка ничего не знал о маминой судьбе – что она готовилась-тренировалась к полёту в космос, а потом ушла из полка подготовки космонавтов. Знал одно: папа Владик занимается чем-то ужасно секретным, космическим. Как все дети, рождённые в конце пятидесятых – начале шестидесятых, Юра, хоть и не мечтал сам стать космонавтом, но к советским звёздным достижениям питал большой пиетет. Даже вырезал из газет и наклеивал в альбом сообщения ТАСС о запусках наших ракет. Очень ему понравилось, когда зимой шестьдесят девятого отправили корабль с одним Шаталовым на борту; потом второй, где летело трое, Волынов, Хрунов и Елисеев, а потом они состыковались, и двое из второго корабля через открытый космос перешли в первый и на нём успешно вернулись на Землю. А потом благополучно сел на Землю оставшийся в одиночестве Волынов. Очень это походило на эффектный трюк, цирковой номер. Завораживающе выглядело и ярко. Вот только папа (Юрочка как раз гостил у него в подмосковном Калининграде[2]) в тот вечер пришёл домой подвыпившим и по поводу полёта схохмил, переиначивая фамилии участников звёздной экспедиции: «Шатались-шатались, волынили-волынили, пороли хруновину и еле-еле сели».

Юра тогда страшно разобидился на отца за столь неуважительное отношение к нашим победам, и только почти через двадцать лет, когда станет работать над очерком об оборотной стороне наших космических достижений, узнает, что прав был всё-таки отец, а не бравурные сообщения ТАСС. В той экспедиции хватало отказов и аварий, и только чудом не сгорел в атмосфере при посадке Борис Волынов. А при встрече космонавтов машину с ними обстреляет у Боровицких ворот Кремля больной на всю голову лейтенант Ильин. Переодетый в милицейскую форму, он будет целить в Брежнева, выпустит едва ли не два магазина из двух пистолетов, но убьёт шофёра и ранит охранника. Однако ни о покушении, ни о едва не погибшем Волынове родители девятилетнему Юрочке тогда не расскажут.

Однако судьба нанесёт ему удар в том же шестьдесят девятом: когда американские астронавты – они, как обидно, оказались первыми! – ступят на поверхность Луны. Советское телевидение, единственное из всех, никаких прямых репортажей с поверхности естественного спутника не вело, но совсем обойти вниманием полёт наши средства массовой информации не могли: на третьей странице «Правда» печатала маленькие заметочки об экспедиции. На всю жизнь Иноземцев-младший запомнит: жаркое лето в Энске, где-то далеко в небесах летит к Селене американский «Аполлон», и его собственное страстное мальчишеское чувство: нет, не чтобы американцы погибли, но пусть у них хоть что-то сломается, и не они, а всё-таки наши первыми ступят на поверхность небесной соседки Земли! Но нет, ничего у штатников не сломалось, и высадку Армстронга на поверхность естественного спутника даже показали (правда, в записи), к жгучей досаде Юры, в советских телевизионных новостях.

Самое взросление Юрия, рождённого в марте шестидесятого, пришлось на семидесятые годы. Он рос и мужал, а вокруг него шумел, пел и пил могучий, как казалось, нерушимый и крепкий Советский Союз. Тогда Юрочка не замечал этого, но теперь, задним числом, вспоминалось очевидное: каждый последующий год в «эсэсэсэрии» становился хуже предшествующего. Пусть маленько, но хуже.

Меньше становилось веры в идеалы, энтузиазма и продуктов. Больше – цинизма, пустопорожних речей и восхвалений. Длиннее делались очереди. Больше люди пили. Циничней становились анекдоты. Скучнее фильмы и газеты. Всё больше людей выдворяли из страны, или они уезжали сами. Да какие люди! В начале восьмидесятых со страной простились если не самые лучшие, то самые талантливые. Любимов, Тарковский, Аксёнов.

Советский Союз был как раковый больной в отсутствие диагноза. И хорохорится, и бодрится, и даже огрызается, а внутри ему неможется, тянет, сосёт, давит – и непонятно, почему, и что с ним, и от непонятной этой внутренней боли и тоски хочется то ли напиться, то ли удавиться. Хотя, на самом деле, где-то там, на небесах, диагноз уже поставлен, и срок отмерен, и грозный день кончины определён – и он так близко, но никто здесь, на земле, об этом ещё не знает.

Если померить времена хотя бы пошлым, но простым способом – по наличию доступного продовольствия, к примеру, – то да, брежневскому Союзу становилось всё хуже. И если году в шестьдесят девятом (Юрочке девять) бабушка в провинциальном Энске посылала его в магазин, находившийся тут же, в доме, где они жили (он так и звался в обиходе – «наш»), и он мог купить там сливочного масла, колбасы «докторской» или «любительской», а временами даже полукопченой, или банку вкуснейшей гречневой каши с тушёнкой, то к семьдесят девятому (Юре девятнадцать) это скромное изобилие из «нашего магазина» (равно как из прочих торговых точек города, как из тысяч аналогичных по всей стране, от Ужгорода до Кушки и от Камчатки до Калининграда) неизвестно куда испарилось. Только хлеб да соль продавались без перебоев, а также серые макароны, манная, пшённая и перловая крупы, овсянка.

Всякий раз, когда Юрочка на каникулы (будучи старшим школьником и студентом) выезжал в Энск, он вёз с собой неподъёмную поклажу продуктов. В специальной сумке-холодильнике доставлял мясо, масло и колбасу, замороженную венгерскую курицу, в чемодане тащил тушёнку и растворимый кофе. Москву (равно как Ленинград и столицы союзных республик) продуктами всё-таки ещё снабжали – оттуда поезда и электрички растаскивали провизию по городам и весям.

В провинции, впрочем, пытались наладить подобие социальной справедливости. Дед Аркадий Матвеевич числился ветераном войны. Ветеранам полагалась особая пайка. Раз в месяц можно было отправиться на троллейбусе на другой конец города и приобрести пару килограммов костистого мяса и кило пресловутого коровьего масла. Дед никогда не высказывался ни в скептическом, ни, тем более, в хвалительном духе по поводу неслыханной щедрости советской власти. Давали – брал. Как и билеты на поезд или самолёт (а с ними тоже, как и со всем на свете, были проблемы) для Юрочки без очереди по ветеранскому удостоверению покупал. Крохи эти, как думал Юра, явились запоздалым и неловким извинением со стороны империи за все те подлости, что она с дедом сотворила. Сначала бросила его в сорок первом в мясорубку подо Ржевом, потом, когда он попал в плен, от него отреклась. А когда Аркадий Матвеевич каким-то чудом выжил, проведя в фашистском плену почти четыре года, она сначала, на радостях от победы, добытой народом, отпустила его в сорок пятом: иди, гуляй, нету к тебе претензий. А потом, в сорок седьмом, словно кот, играющий с мышью, хвать, и цапнула его, и впаяла десять лет лагерей. И снова чудом выжил дед, и вышел, по милости Хрущёва, в пятьдесят пятом, и вернулся, и был реабилитирован, и создал семью. Детей только не заимел – поздно. И неродного внука Юрочку любил крепче, чем если б тот был своим.

Весил дед всю жизнь, при росте метр семьдесят пять, пятьдесят три килограмма: кожа да кости. И крошки хлебные с обеденного стола обязательно смахивал в ладонь и отправлял себе в рот. И когда по городу прогуливался, обе руки, по лагерной привычке, закладывал за спину.

Но всё это так видится теперь, задним числом, из заграничного далёка, а тогда, в конце семидесятых, Юра не думал, конечно, даже представить не мог, что социализм в СССР обречён и скоро рассыплется, как карточный домик. Напротив, казалось ему (как старательно внушали средства пропаганды, от газет до лекторов общества «Знание»): сейчас мы немного от капитализма отстаём, лет на пятнадцать-двадцать. Это потому, что тяжелейшую Великую Отечественную войну пережили (на своей территории), а американцы за океаном отсиживались. Но мы, всем Советским Союзом, навалимся, будем трудиться, дружно и хорошо, каждый на своём рабочем месте, и годков через десять-пятнадцать достигнем уровня западных немцев, французов и американцев, то есть никаких проблем не станет с провизией и промтоварами. Будем джинсы и мясцо покупать в любом магазине. Правда, о том, что западники не будут все эти годы топтаться на месте, а станут двигаться вперёд, лекторы общества «Знание» старались не упоминать, а Юра старался не думать.

Но всё равно юность и молодость запомнились как прекрасное время. Когда Юра заканчивал восьмой класс, маме предложили отправиться преподавать в Германскую Демократическую Республику, в Лейпциг, на три года. Ехать или не ехать, вопроса не возникало. Конечно, ехать! Люди жизнь на это в СССР клали, готовы были всех вокруг перекусать и потопить, лишь бы только оказаться за рубежами нашей родины. Ведь оплата труда советского человека за кордоном шла в чеках и сертификатах! И это была почти иностранная валюта! Можно было вполне свободно за три года накопить на машину да купить не простые «Жигули», а экспортный вариант, «Ладу», которая качеством обычные машины превосходила. Можно и себя, и всю семью обеспечить импортным барахлом до конца жизни! Да и просто пожить в стране, где нет очередей и можно совершенно свободно заказать в кафе всего один бокал пива или чашку кофе, и официант не обольёт тебя презрением. Вдобавок попутешествовать хотелось, мир повидать, пусть и ограниченно социалистический. Конечно, мама Галя мечтала ехать – равно как и её новый муж, Николай Петрович. Но вставал вопрос: что делать с Юрочкой? Впереди у него – два самых ответственных класса: девятый и десятый. Ехать с мамой в Лейпциг? А поступление в институт? Подготовительные курсы, репетиторы (если понадобятся)?

Созвали семейный совет, на котором сошлись, чуть не впервые со времён своего расставания в конце шестьдесят третьего, мама Галина, отец Владислав и их нынешние половины: отчим Николай Петрович и мачеха Марина. В результате заседания решили: мальчик переедет пока к отцу, в подмосковный Калининград. К маме в ГДР будет ездить на каникулы. Да и она на побывку на Родину станет наезжать. А Калининград от столицы рукой подать. Можно в прежней школе остаться. Ездить на уроки на электричке. Никакой опаски, что четырнадцатилетний отрок в одиночку будет проезжать пол-Москвы и Подмосковья, ни у кого тогда не возникало. И в институт Юрочка сможет ездить на дополнительные занятия. К тому же отец, проживающий бок о бок с сыном, всегда сможет помочь с физикой-математикой.

Вопроса, куда Юра будет поступать, никто даже не задавал. Как-то молчаливо считалось, что пойдёт он по стопам папаши – в авиационный. С естественными науками у него всегда порядок был. Твёрдые четвёрки, порой вытягиваемые совместными усилиями с учителями до пятёрок. А детский интерес к советским космическим победам взрослыми воспринимался как увлечённость будущей профессией.

Но у самого Юрия оказались иные жизненные планы. Началось всё, как многое в его судьбе, в Энске, в квартире бабушки и дедушки. Лето семьдесят пятого года, закончен восьмой класс. На околоземной орбите летают и стыкуются советский корабль «Союз» и американский «Аполлон». В табачных киосках появляются одноимённые сигареты. Социалистическая пропаганда, всю жизнь, при каждом удобном случае клеймившая заокеанский империализм и стервятников из Пентагона, на пару месяцев притихает. Юра смотрит, конечно, телевизор, транслирующий картинку с орбиты и улыбающихся наших космонавтов в обнимку с американскими астронавтами, но всё равно это совсем не так интересно, как Луна. Какое-то ощущение повторения давно пройденного и выученного урока, гальванизации старых побед.

Город Энск летом от жары вымирает. Старый уютный двор, окружённый сталинскими домами, расположенными покоем, почти пуст. Полощется на верёвках бельё. В тени под лавочками спят кошки.

Друзей у Юры в Энске летом нет. Все разъехались по пионерлагерям, по бабушкам. Он просиживает на балконе в шезлонге (его самостоятельно сконструировал и сделал из брезента и деревяшек дед). Много читает. Бабушка Тоня давно на пенсии, но связи в библиотеке, где она отработала полжизни, сохранились. Юре оставляют самые лакомые книжки. Библиотеку современной фантастики, например. Однотомник Артура Хейли: «Отель» и «Аэропорт». Современный зарубежный детектив. Бабушка не теряет надежды приохотить его к настоящей литературе – в её понимании это Тургенев и Салтыков-Щедрин. Юра про себя морщится: всё, что входит в школьную программу, для него скучища и преснятина-обязаловка. Но вот он вдруг берётся за тоненькую книжицу – Валентин Катаев, «Трава забвенья». Читает запоем, и ему нравится, и он понимает разом, одновременно две вещи: во-первых, что это настоящая литература. И, во-вторых, что он хочет так писать сам. Хочет – и может.

И немедленно садится писать – разумеется, роман. Не реалистический, конечно, а фантастику – но тем не менее. Пишет в школьных тетрадках за две копейки. Исписывает тетрадей двенадцать. Роман несётся галопом, переваливает за середину – но тут кончаются каникулы.

Юра возвращается в Москву – точнее, к отцу и мачехе в подмосковный Калининград. Дает почитать произведение закадычным друзьям по школе. Те в восторге: «А что дальше будет?» Но тут другие дела, далеко не литературные, будоражат пятнадцатилетнего Юрия. Мама с отчимом, уезжая в ГДР, оставляют ему ключи от своей квартиры на Ленинском проспекте: поливать цветочки и чтобы было где передохнуть после школы и перед подготовительными курсами. Мама Галя свято верит в разумность сыночка: опрятный, вежливый, не хулиган. Однако собственная, отдельная и без пэрентсов двухкомнатная квартира рядом со школой – сильнейший искус. Всё чаще после уроков (а порой и вместо них) Юра заваливается туда с друзьями. Играют в карты. Покуривают на балконе. Слушают виниловые пластинки: фирма «Мелодия» издаёт, без указания названий групп, «сорокапятки» Битлов, «Роллинг Стоунз» и даже группы «Криденс клиуотер ривайвел». Потом друг притаскивает катушечный магнитофон «Комета». На нём слушают оперу «Иисус Христос – суперзвезда», «Лед Зеппелин», «Слейд» и «Пинк Флойд». На огонёк начинают захаживать девочки. Затем появляется портвейн. Среди дня занавешиваются плотные гардины, в организованной полутьме устраиваются танцы.

Ближе к вечеру Юра начинает звонить в Калининград, отцу, выдумывать, что много задано, что тяжело ехать, и он останется ночевать в Москве. Отец Владислав Дмитриевич – добрый человек, да и ему хочется побыть со второй женой наедине, без присутствия сына. Он разрешает: «Конечно, Юрочка, оставайся». Так повторяется на неделе три-четыре раза.

Словом, о девятом классе у Юрия – самые радужные воспоминания. Лафа, свобода, великолепный мир открытий: как пахнет дымок сигарет, каков на вкус массандровский портвейн и какова на ощупь женская талия. Учёба и будущий институт задвинуты далеко, на пыльную верхнюю полку. Однако репутация у учителей, природные способности и память пока спасают. С четвёрок, что легко натягивались до пятёрок, Юра сползает к четвёркам, которые раздуваются из троек. Однако в табеле за год приносит отцу сплошные «хор», перемежаемые пятёрками по физре, труду и НВП (начальной военной подготовке).

Но поговорка про верёвочку – сколько бы ей ни виться, а конец видать – сказывается и на этот раз. В Москву в отпуск из Лейпцига приезжает мама с отчимом. И хоть в квартире на Ленинском Юрий запрещает себе и друзьям курить за две недели, тщательно моет и пылесосит, всё равно прокол неизбежен. На потолке различимы шрамы от пробок советского шампанского, разбита добрая половина хрустальных бокалов, словоохотливая соседка услужливо докладывает о музыке, друзьях и девочках: «А ещё они целую сетку пустых бутылок сдавать выносили». Картину довершает встреча мамы с классной: они на дружеской ноге, Галя ведь и сама в прошлом учитель, лишь недавно перешедшая преподавать в вуз.

Вечером происходит крупный разговор с сыном: «Я не понимаю, о чём ты думаешь?! – возмущается мать. – Ведь тебе поступать! Вероника Петровна говорит, что ты очень съехал и по физике, и по математике, еле-еле тебе четвёрки натянули! Как ты будешь экзамены сдавать?! Авиационный – не шутка, не игра!»

И тут Юрий выдаёт – неожиданное, в первый момент даже для него самого:

– Мама, я в авиационный не пойду. Мне это неинтересно.

– Вот так номер! И куда же ты пойдёшь? Где тебе интересно?

– Хочу поступать на факультет журналистики.

– Для того чтобы стать журналистом, надобно иметь талант, – припечатала мама.

– А у меня он есть.

– Да? – с чрезвычайным скепсисом протянула Галина. – Докажи.

– Ну, хорошо. – Юрочка весь запунцовел, но проследовал в свою комнату и вынес стопку разноформатных листов, исписанных нестойким юношеским почерком. Были среди них и перепечатанные на машинке. Нет, то был не давешний фантастический роман – он так и остался недописанным. Однако не на пустом ведь месте решил молодой человек податься в пишущую братию, и не только танцами, картами, портвейном и сигаретами занимался он во время маминого отсутствия. В стопе имелись зарисовки с натуры, о нравах школы и старшеклассников, и пара рассказиков, и даже три-четыре полемические заметки для школьной стенгазеты.

Мама осталась изучать их на кухне. Отчим хранил нейтралитет и ушёл спать. Юрочка сидел у себя в комнате, краснел и кусал пальцы. Ему зверски хотелось пойти покурить, да и было бы красиво ждать приговора с сигареткой в зубах, но слишком вызывающе, вдобавок дорогу на балкон преграждал своим присутствием спящий в комнате отчим. Спустя четверть часа к Юре вошла мама. Сын сидел за своим столом и с некоторым вызовом читал переплетённую ксерокопию «посевовского» издания Булгакова. Галина на «тамиздат» внимания не обратила, погладила сына по голове, мягко похлопала по плечу. «Ты знаешь, – сказала, – я, конечно, совсем не специалист, но, по-моему, это хорошо. Завтра буду узнавать, что со всем этим можно сделать. И как теперь тебе дальше жить, если ты и впрямь хочешь стать журналистом. А то подумай. Профессия зыбкая, ненадёжная».

– Почему зыбкая? – дёрнулся Юра. – Почему ненадежная?

– Потому что критериев нет, – ответила, как отрубила, мама. – Не математика. Один может сказать, что написано хорошо, а другой – что плохо. Весь вопрос в отношении – к тебе и к тексту. Шаг в сторону – и поди потом, доказывай, что ты не верблюд.

– А какие профессии – незыблемы? – с вызовом вопросил юноша. – И какие – надёжные?

– Инженер твёрдая профессия, – развела руками Галина. – Или педагог, к примеру. Никогда без куска хлеба не останешься.

В своём пророчестве Галя Иноземцева оказалась куда как не права. Но кто мог тогда, летом семьдесят шестого года, предвидеть, что развернётся в стране через шестнадцать-семнадцать годков, в девяносто втором – девяносто третьем, когда государство решительно переведёт свой паровоз на новые рельсы, и первыми полетят в топку многочисленные инженеры, служившие верой и правдой тысячам НИИ и КБ, в основном оборонных! И что нищими разом окажутся преподаватели всевозможных вузов, включая её самоё. Впрочем, до тех времён простиралась целая жизнь, и ещё надо было дожить, и никто не знал, ни Юра, ни его мама, какие извивы и пертурбации предстоят им на пути.

А пока мама, будучи в отпуске, решительно разрулила ситуацию с грядущим Юриным поступлением. Пользуясь своими связями в университетских кругах, отыскала сыну репетиторов с самого что ни на есть факультета журналистики. Две строгие дамы (одна преподавала русский и литературу, другая – английский) плюс чрезвычайно занудливый мужчина – историк-обществовед. Репетиторы послушали-посмотрели юношу и вынесли свой вердикт. Впрочем, выводы их оригинальностью не отличались: «Потенциал есть, но нужно много и упорно работать». Объявили цену на свои услуги. На круг получалось без малого двести рэ в месяц – хорошая зарплата квалифицированного специалиста; папа, кандидат наук и завсектором в «королёвской фирме», получал тогда двести сорок. Мама поставила отца перед фактом: расходы на поступление сына делим пополам.

Папаня, Владислав Дмитриевич, безропотно согласился.

Папа желание Юрочки изменить инженерии и авиации воспринял отнюдь не ревниво. Наоборот, сказал: «Прекрасное решение, если есть талант и желание. Инженеров пруд пруди, а журналистов хороших – считаные единицы». Отец даже обнаружил объявление в «Вечерней Москве», вырезал, Юре передал: «Школа юного журналиста (ШЮЖ) при факультете журналистики МГУ объявляет набор школьников 9–10-х классов. Приём творческих работ по адресу: проспект Маркса, д. 9». Папа и в дальнейшем в устройстве Юриной судьбы проявил горячее участие: попросил секретную машинистку на своей работе перепечатать опусы сына.

Когда пришла пора везти заметульки на журфак, Юра разволновался со страшной силой: одно дело – мнение мамы и других членов семьи, непрофессионалов и людей, в хорошую сторону предвзятых. И совсем другое – настоящие волки журналистики, акулы пера. Высмеют, скажут, куда ты, мальчик, в калашный ряд, ступай назад, математику свою зубри. От волнения и как бы оттягивая неизбежное, Юрий поехал не в центр, на проспект Маркса – он и не представлял, где находится факультет журналистики, и не думал, что какая-то школа для молодых журналистов может быть в таком центре, что центральней не придумаешь. Поехал было на Бауманскую, где протекала тогда улица Карла Маркса (теперь – Старая Басманная). Долго там лазил, искал дом девять. Спрашивал прохожих. Все удивлялись: нет здесь никакой школы журналистики. Наконец милиционер всё-таки направил его на будущую Моховую.

На факультете вежливые студентки приняли у него работы, велели приходить через неделю, писать творческое сочинение.

А через неделю случилось чудо: когда Юрочка, задыхаясь от волнения, снова пришёл в стариннейшее здание журфака и занял место в Коммунистической аудитории (на доске была написана тема сочинения на свободную тему: «Ночь, которую я провёл без сна» – не без вольнодумства, согласитесь), к нему подошёл и положил руку на плечо довольно пожилой товарищ лет двадцати пяти, наверное, даже не студент, а аспирант или действующий журналист. Товарищ этот, щеголявший усами подковой, бакенбардами, брюками клёш, водолазкой и блейзером – тогда так одевались все модные творческие чуваки Москвы, начиная с Высоцкого, – вывел Юрочку в коридор и представился: «Гревцов Владимир, я буду у вас семинары вести». А потом проговорил слова, которые до сих пор при воспоминании отзывались Иноземцеву-младшему сладкой музыкой: «Я прочёл твои работы. Молодец, классно пишешь. Если хочешь, можешь сочинение не писать. Я тебя в свой семинар всё равно беру». Да, это было роскошно. Первое признание его талантов. Первое свидетельство правильности избранного пути.

И началась у Юры жизнь интересная, но жёсткая. Четыре пары в неделю – занятия с репетиторами. Плюс лекции и семинары в ШЮЖе. Мама с отчимом благополучно отбыли в свой Лейпциг. Квартира на Ленинском снова опустела. «Чистый флэт» – тогда это так называлось на школьном жаргоне, сильно замешанном на инглише начального уровня. Юрочка жил там один, теперь на законном основании, лишь пару раз в неделю выбираясь в Калининград к отцу и мачехе, чтобы подкормиться. Однако даже на чистом флэте портвейн, карты и девочки резко сократились в объёмах. Репетиторы задавали столько, что не вздохнёшь. Впрочем, сейшены (так на инглиш-сленге назывались вечеринки) Юра иногда всё-таки устраивал. Они порой сами складывались – в основном из новых знакомых из школы юного журналиста. К примеру, каждая группа ШЮЖа должна была предъявить свои таланты всему факультету: сделать стенгазету. Подходили к мероприятию творчески, придумывали, обсуждали и отбраковывали темы. Для газеты, которую делала их группа, Юрочка придумал то, что сейчас назвали бы «флешмоб». Прикол (ещё одно словечко из тогдашнего сленга) заключался в том, что юная развратная парочка из своих должна была ездить по метро, переходить с линии на линию, вздыматься-опускаться на эскалаторах и при этом, ух ты, непрерывно взасос целоваться. В нынешние времена подобным не удивишь, но сорок лет назад тема оказалась горячая. Всё равно, как если бы сейчас совокуплялись. Ну, или целовались два парня. Второй прикол заключался в том, что юные журналисты по ходу движения должны были отслеживать реакцию пассажиров и задавать им провокационные вопросы – мол, что они думают о творящемся безобразии.

Первым удивлением (приятным) в ходе подготовки репортажа стало для Юры, что количество девушек, пожелавших принять участие в горячей парочке, явно превышало число тех, кто желал брать летучие интервью. И второе: публика, взиравшая на прилюдные обжимания, оказалась гораздо более благодушной, чем ожидалось. Никто не требовал звать милицию или тащить молодых в кутузку, реакция, в основном, заключалась в добродушном: «Целуются, ну и пусть себе».

Чтобы мастерить газету (или верстать, как благоговейно выражались они тогда на профессиональном языке), Юрочка предоставил свой «чистый флэт» на Ленинском. Набежала вся группа и сочувствующие. Нанесли портвейна и даже водки. Среди будущих журналистов оказалось много пижонов, мажоров и настоящих хамов. Зато с ними было интереснее, чем с пресными школьниками. А девчонок (герлов, как тогда говорили), близких к журфаку, куда легче было развести на поцелуйчики в тёмной комнате, чем пуританских одноклассниц.

На Новый год и зимние каникулы Юра съездил к маме в Лейпциг и привёз оттуда целые две пары джинсов, замечательную куртку-парку и блок жвачки. Акции его в ШЮЖе ещё более повысились. Однако репетиторы гоняли его немилосердно, а мама просила их о любом неповиновении немедленно ставить её в известность международной телеграммой. В то же время Юрочка знал, за что страдает: учиться в таком великолепном центровом месте, со столь раскованными, умными людьми, заниматься тем, что действительно любишь, – да ради этого стоило покорпеть над сочинениями, ужасными заданиями по русскому устному и неправильными английскими глаголами!

И вот подходит июль, наступает абитуриентская страда, нервы, экзамены, и – вот он, роскошный результат: пятёрки по английскому и обществоведению, четвёрки по русскому и литературе, явно выше проходного балла! И вот уже поезд уносит Юрочку на короткие каникулы к бабушке и деду, в любимый Энск. Блаженное чувство освобождения и счастья. Впервые за год можно читать не по программе и спать, сколько влезет. Он сибаритствует на своей верхней полке, с разлохмаченной «На Западном фронте без перемен», папиной ещё книгой, пятидесятых годов издания, невпопад засыпает, лопает яички вкрутую и курицу, которую сварила ему заботливая мачеха Марина.

А в Энске на вокзале встречают любящие ба и деда, и дед, по случаю приезда внука – сумки с продуктами, которые тот вытаскивает из поезда, оттягивают руки – берёт такси и даже даёт шоферу рублик на чай, за что удостаивается бабушкиного порицания: «Аркаша, ты как ребенок, честное слово! К чему это мотовство?»

Август в Энске в советские времена – сезон заготовок. Едва ли не каждый день Юра с бабушкой ходят на рынок – его здесь называют по-южному базаром. В городе много выходцев с Кубани, с Украины – ссыльные, поселенцы. Есть и немцы, и чеченцы. Многие так и не вернулись в родные края, когда была объявлена им реабилитация, осели в местах, где отбывали ссылку. У большинства свои хозяйства, у кого на разрешённых советами шести сотках, а у тех, кто посмелей, и на левых землях, прирезанных. Рынок ломится. В один день самым дешёвым продуктом оказываются груши, в другой – баклажаны, в третий – кабачки. Юра приносит всего по два ведра. Бабушка идёт под зонтиком от солнца, у неё в благородной соломенной сумочке притаились сопутствующие товары: укроп, петрушка, лук, чеснок.

Дома ба варит и закатывает варенье. Дед тоже не оказывается в стороне. Его вотчина – баклажанная и кабачковая икра. В дедовом исполнении она вкуснющая, куда там паюсной. Всю зиму консервы энского производства едят в своём Калининграде Владислав с мачехой, и даже в Лейпциг матери отправляется сколоченная из фанеры посылка. О, этот деликатес советских времен: толстый ломоть белого хлеба, сверху – сливочное масло, а ещё выше, на палец толщиной, – овощная икра! М-м, слюнки текут, объедение! Так что назад в Москву Юрочка из Энска отправляется, тяжело нагруженный продуктовой программой: банками с соленьями и вареньями плюс специально сколоченным дедом ящиком, в котором размещены завёрнутые в газетку яблоки-груши и прочие плоды Южного Урала.

Наконец первое сентября, начинается учёба на журфаке. Посвящение в студенты происходит на Красной площади, с посещением Мавзолея. Каждый новообращённый удостаивается прохладного пожатия улыбающегося, вечно милого, но и тогда казавшегося очень старым, почти дряхлым, Ясена Николаевича Засурского.

Начинается зубодробительная античная литература. Ещё более тяжкий инглиш. Но случаются и пирушки, уже с новым, студенческим размахом – в основном, опять же в Юрочкином чистом флэте на Ленинском. Не раз и не два Юра просыпается в непонятно чьих объятиях и не может вспомнить, что было вчера и кто эти люди, которые дрыхнут на соседнем диване, а то и на полу. (Первые звоночки будущих проблем.)

Прекрасные студенческие годы добавляются новым интересом. Однажды отец, Владислав, приглашает в гости в калининградскую квартиру не только сына, но и друга своей студенческой юности Радия Рыжова с женой Эльвирой. Дядя Радий, как называет его Юрочка, военный, в чине майора, не так давно переведён из казахстанского города Ленинска, то есть с космодрома Байконур, в подмосковный Голицыно-два, или – почему-то последнее название произносится шёпотом – секретный Краснознаменск. Весёлый, разудалый, с удовольствием пьющий, поющий под гитару собственные песни и неутомимый рассказчик, дядя Радий являет собой прямую противоположность отцу. Из последнего лишнего слова не вытянешь – тем более если это касается его собственной, совершенно секретной работы. Рыжов, напротив, особенно если выпьет, болтает напропалую – правда, обязательно то и дело повторяя всегдашнюю ремарку: «Ты, Юра, парень грамотный, сам понимаешь, что всё рассказанное предназначается только для твоих ушей. Никому постороннему – ни-ни». Радий и жена его Эльвира зазывают Юрия к себе в гости, в городок, обещают сделать пропуск, сводить в заповедные места за грибами. Иноземцев-младший принимает приглашение. Ему нравится открытый, веселый дядя Радий, его песни и особенно устные хмельные рассказы: о Байконуре, ракетных запусках, о поисково-спасательной службе, о Камчатке, где он прослужил три года на закрытом полигоне Кура. Именно от Рыжова – не от отца или матери! – он впервые узнаёт, что его прекрасная мамочка Галина Иноземцева, оказывается, готовилась в женском отряде к полёту в космос, больше года прожила в Звёздном, близко знакома и на «ты» со всеми парнями из первого отряда космонавтов.

– Как жаль, что Галка в космос не полетела, как жаль! – кручинился на кухне подвыпивший дядя Радий. – Не взяли в полёт дивчину, а зря. Насколько б она лучше была, чем эта насквозь фальшивая Валентина, которая и программу всю провалила, и другим девчонкам дорогу в космос закрыла!

Для Юрочки откровения дяди Радия оказываются ошеломительной новостью. В тщательно закрытом советском обществе он знал лишь, что мамочка некогда вместе с отцом трудилась над космической тематикой в «королёвской фирме» в Калининграде, но покинула и «фирму», и отца одновременно, в начале шестидесятых. Знал он также, что мама в молодости с парашютом прыгала. Но вот совместить два этих знания и допустить, что мама готовилась в космос первой женщиной полететь – такого Юра даже не мог представить. Спросить напрямик у матери возможности не представлялось – не станешь ведь о таком, заповедном, совсекретном, разговаривать по международной телефонной связи или даже в письмах в Лейпциг спрашивать. Тогда он подлез к отцу, и тот подтвердил: да, мама тренировалась лететь в космос в Звёздном с другими девочками, а потом из проекта по собственной инициативе ушла. «Вот дела!» – подумал Юрочка и постановил при первой же возможности обо всём мать расспросить, да в подробностях. На семинарах и на практике его учили искусству интервью, как выцыганивать из человека сведения, которые тот даже не хочет выдавать. Понятное дело, смекал он (шёл семьдесят седьмой год), ни о маминой биографии, ни о чём другом, закрытом, рассказанном Рыжовым, ни писать, ни говорить вслух пока нельзя, – но когда-нибудь ведь сроки секретности выйдут, тут он как раз и подоспеет со своим материалом.

Существовала и ещё одна причина, по которой семейство Рыжова зазывало Юрия в гости (а он к ним в Голицыно-два ездил). Причина звалась Марией, было ей четырнадцать лет от роду, она училась в восьмом классе и приходилась дяде Радию и тёте Эльвире родной дочерью. Мария смотрела на москвича и будущего журналиста широко раскрытыми глазами, охотно смеялась его побасенкам и оттачивала на нем своё, пока неумелое, раннедевичье кокетство. Однажды Юра даже, скорее из любезности и временной нехватки спутницы, пригласил Марию сходить вместе на остродефицитный концерт молодого эстрадного комика Хазанова. Потом проводил девушку, электричкой и автобусом, в Голицыно-два и сдал у проходной в руки отцу. Свиданием это мероприятие назвать язык не поворачивался. Иноземцев посматривал на юную Машу свысока и снисходительно, девушка же изо всех сил тянулась за столь великолепным кавалером.

Наконец завершился срок маминой командировки. Ни она сама, ни отчим Николай Петрович не проявили в ходе поездки предпринимательской жилки и практически не обогатились в братской ГДР материально. Разве что Юрочку обеспечили импортной одеждой, с ног до головы, до самого конца университета. Себе тоже, конечно, барахла накупили и приобрели чрезвычайно модный в те годы среди советских командированных сервиз «Мадонна». Вдобавок вывезли целый контейнер книг на русском – по странному (для сегодняшнего, нормального человека) заводу в СССР с книгами был жуткий дефицит, однако в странах народной демократии (Венгрии, Румынии, ГДР и прочих), а также в благосклонной к СССР Финляндии, имелись магазины советской книги. А в них за местную валюту – марки, левы или форинты – можно было приобрести всё то, за чем в столице выстаивали ночные очереди, отмечались у магазинов или переплачивали втридорога. Почти тысячу томов притащила мамочка из ГДР, включая раритеты, изданные крохотными (по тому времени) пятитысячными тиражами: полное собрание рассказов Фолкнера или переписку Маяковского с Лилей Брик в серии «Литературные памятники».

Юра не забыл о тайне, которую узнал о матери от дяди Радия, и в первый удобный вечер (у отчима была лекция для вечерников) приступил к ней с расспросами. Он как опытный расспрашиватель (всё-таки целый курс журфака за плечами) приобрёл бутылку массандровского портвейна, до которого и он, и мамочка были охочи. Под парами сладкого вина из всесоюзной здравницы он и расколол маман, или, точнее, мутер – и та подтвердила ему (не преминув заметить о совершенной секретности данного факта), что да, она и впрямь в составе первого женского космического отряда из шести человек готовилась к полёту. Однако для старта выбрали не её, а Валентину, и поэтому Галя из отряда ушла, а в конце шестидесятых группу эту вовсе расформировали, и никто из девчонок того призыва так в космос больше и не полетел.

С того вечера Юра начал исподволь работать над космической темой: то дядю Радия Рыжова расспросит, то из отца что-нибудь клещами вытянет, то из матери. Не доверяя памяти, всё записывал, шифруясь, используя свою собственную систему знаков, прятал блокноты в столе, никому не показывал.

А вскоре выяснилось, что даже родная бабушка Антонина Дмитриевна была, что называется, в теме. Оказывается, она ещё в тридцатые годы работала с будущим академиком Королёвым – для неё он был просто Серёнчиком – сначала в ГИРДе, а потом в Реактивном институте. И, оказывается (об этом в брежневском СССР никто не ведал, не говорил), великий творец советских ракетных побед и достижений Королёв был при Сталине репрессирован, чудом остался жив на Колыме, просидел шесть лет в «шарашке»… Это Юрочка тоже записывал – хотя в семьдесят седьмом, застылом и постылом году, ничего подобного опубликовать нельзя было даже подумать.

Благодаря воспоминаниям родителей и дяди Радия он погружался в весёлые и романтичные годы – начало шестидесятых, когда советские люди всерьёз готовились к посадке на Луну и до грядущего, казалось, им, молодым, было рукой подать.

1963 год

Галина Иноземцева

Свадьба! Свадьба!

Как совершенно справедливо отмечалось в начале данного повествования, само это слово оказывает на девушек чрезвычайно магическое воздействие. Так было и полвека назад. И молодая Галя Иноземцева исключением ни в коем случае не оказалась.

Хоть замуж выходила далеко не она сама, и даже не близкая подруга – скорее, невесту можно было назвать соперницей или конкуренткой – всё равно, узнав о намечающемся торжестве, Галя испытала род радостного подъёма. Однако зависть тоже, конечно, подступала, чего греха таить. И очередной острейший приступ неприязни она испытала: ну почему так бывает? Почему одной – всё, а остальным (и ей, Иноземцевой, в том числе) – ничего? Почему её подруга и соперница Валентина Первая, слетавшая в июне шестьдесят третьего в космос, приобрела славу, деньги, преклонение, обожание, ордена, знак героя, поездки по всему миру – а она, Галя, как и другие девчата, наравне с Валентиной тренировавшиеся, но оставшиеся в запасе, не поимели ничего-ничегошеньки? Ни славы, ни орденов, ни даже крохотной известности?

Но что им, всем пятерым запасным, было делать? Так уж в стране было заведено. Первый получает всё. Остальные – шиш.

Хорошо ещё, что Валентина, первая космонавтка, про Галину, как и про остальных девочек-дублерш, вообще вспомнила. Могла бы и вовсе на свадьбу не пригласить. У неё теперь совсем другие сферы: члены правительства, дипломаты, артисты, знаменитости. С самим Хрущёвым целуется и шампанское распивает.

Тем более что Галя, в отличие от остальных запасных девушек, из космонавтов осенью шестьдесят третьего ушла. Тяжело ей было всех их видеть после полёта Валентины. И руководителя полка подготовки космонавтов, бывшего своего возлюбленного генерала Провотворова, – тоже.

А что она получила взамен? Школьную лямку, полторы ставки учительницы английского, сына Юрочку отвезти в садик, выстоять в очереди ему за молочком, выстирать в ванной чулки и штанишки. Почти беспросветный советский быт…

Чужая свадьба – короткий из него прорыв. Повод стать красивой, эффектной, слегка выпить, радоваться, выглядеть, фигурять. И пусть из числа обязательно приглашённых на «космическое бракосочетание» Провотворова, к примеру, видеть совсем не хочется. Да и невесту Валентину Первую, удачницу, победительницу, откровенно говоря, тоже. Ещё вчера, казалось, они сидели вместе в профилактории будущего Звёздного городка (который тогда ещё не назывался Звёздным), распивали чаи и хихикали о парнях, а сегодня она, как прима или киноактриса, раздаёт интервью в прямом эфире «Голубого огонька».

– Скажите, Валентина Владимировна, – спрашивает её всеобщая телелюбимица, диктор Валечка Леонтьева, – а кто ваш любимый литературный герой?

– Мой любимый герой, – не моргнув глазом, отвечает новая героиня, – Павка Корчагин.

– А как вы любите проводить своё свободное время?

– Моё любимое занятие – слушать музыку.

– И какую музыку вы слушаете?

– Я, – говорит свежеиспечённая космонавтша, не дрогнув ни единым мускулом, – люблю Чайковского. Первый и четвёртый концерты для фортепиано с оркестром.

С ума сойти! Первый и Четвёртый концерты Чайковского! Подумать только! Так и виделся Галине за этой сценой инструктирующий героиню генерал Провотворов, добивающийся, чтобы все вопросы любых интервью просто от зубов подопечных отскакивали. И чтобы обязательно звучали идейно грамотно и идеологически выдержанно.

«Уж не завидуешь ли ты Валентине, Галя?» – спрашивала саму себя Иноземцева. И самой себе честно отвечала: «Разумеется, завидую. Ещё как! Чрезвычайно, зверски завидую. Хотя бы потому, что считаю, что была бы лучше неё. Лучше – во всём. И слетала бы лучше, и чувствовала себя лучше, и с кораблём управлялась, и Сергею Павловичу докладывала, и на пресс-конференциях и прочих мероприятиях держалась».

В общем, если бы на свадьбе была из знакомых одна только Валентина, Иноземцева вряд ли бы туда собралась. Но там будет, разумеется, жених её свежеиспеченный, тоже герой-космонавт, добряк и увалень Андриян, и… И другие будут, прекрасные ребята и девчата из первого мужского и первого женского космических отрядов: великолепный Юра Самый Первый, и красавец Герка Второй, и разбитной Паша. И девочки, все четыре, кто остался в запасе: Жанна, Таня, Валя Маленькая и Ирина.

Приглашение от лица и от имени Валентины Первой, Космической, передавала Гале изустно Жанна – запасная, оставшаяся служить в полку подготовки космонавтов в надежде на будущий полёт. Сказала, что обязательно последует приглашение официальное, соответствующим образом оформленное. Но пока оно не было готово – потому что свадьбу курировали на самых верхах и никак не могли определиться с её, если говорить сегодняшним языком, форматом: где она пройдёт, когда точно состоится и кто будет приглашён.

О предстоящей церемонии по советской Москве (в принципе, совершенно лишённой какой бы то ни было светской жизни, в том числе бульварной прессы и телевидения) давно ходили самые разноречивые толки. Ещё бы! Женились не абы кто, а двое едва ли не самых популярных в стране людей, двое покорителей звёздного пространства – первая женщина и космонавт номер три Андриян. Кто чего о будущей женитьбе только не плёл: и что сосватал двух героев сам Хрущёв (что было недалеко от истины). И что свадьба – продолжение опытов, которые врачи ставят над космонавтами, и теперь эскулапам не терпится узнать, сохранили ли люди после полёта способность к размножению и какими у них родятся дети. И что молодые друг друга не любят и идут под венец чуть ли не силком, во имя науки и пропаганды.

Правдой было то, что советская пресса, обожавшая напыщенные сравнения, немедленно окрестила слетавших одновременно (но на разных кораблях) космонавта пять Валеру и космонавта шесть (и одновременно первую женщину) Валентину «звёздными братом и сестрой». А на грандиозных торжествах по случаю приземления бурно радующийся успехам в космосе Никита Сергеевич Хрущёв сказал новоиспечённым виновникам торжества, вроде бы в шутку: «Ну, теперь нам вас поженить осталось». На что Валерий немедленно возразил: «Минуточку! Но я женат». Тогда руководитель партии и правительства вопросил: «А кто у нас тут холостяк?» Оказалось, что из числа летавших засиделся в «девках» один только Андриян. «О, значит, пора, пора тебе под венец! – вроде бы шутейно засверкал глазками в его сторону Никита Сергеич. – Смотри, какую я тебе невесту нашёл – звёздную!» Флегматичный, скромный Андриян пожал плечами, возражать не стал. Пробубнил что-то вроде: «Да я не против». Он вообще был человеком спокойным и покладистым: скажет начальство в космос лететь – полечу, велит жениться – женюсь. Так и потянулось: без особой любви. Свадьба по обязанности, как у венценосных особ.

Может, потихоньку и заиграли бы тему, что пришла Хрущёву в голову, спустили на тормозах. Но однажды на самом популярном телевизионном шоу тех лет – «Голубом огоньке» Андрияна посадили рядом с девятнадцатилетней красавицей-артисткой Настей Вертинской, дочерью всесоюзно известного бывшего эмигранта Александра Вертинского. Настя, невзирая на молодость, прославилась ролями в «Алых парусах» и «Человеке-амфибии», а теперь у самого Козинцева в «Гамлете» снималась. Ну, поулыбались под прицелом телекамер Андриян и Настя – и тут по стране немедленно заговорили, что звёздная свадьба расстраивается и советский космонавт номер три теперь к кинодиве переметнулся. Пришлось начальству в лице командира полка подготовки космонавтов генерала Провотворова провести среди вверенного ему личного состава работу: «Мне тут слухи, и сплетни, и буржуазное разложение вокруг полка не нужны! Если собираетесь жениться, дорогие мои Валя и Андриян – пожалуйте, оформите свои отношения, не тяните кота за хвост». Пришлось Валентине и Андрияну поторопиться, пошевелиться.

А Настя Вертинская вскорости вышла замуж за другую молодую знаменитость (слово «звезда» тогда в отношении советских людей не употребляли) – Никиту Михалкова, блеснувшего в фильме молодого режиссёра Данелии «Я шагаю по Москве», сына баснописца. Но это будет позже, в шестьдесят шестом, а пока, осенью шестьдесят третьего, к браку готовились молодые, которые единственные во всей стране могли именоваться «звёздными». Итак, Валентина и Андриян, как положено, подали заявление в загс. Однако вопрос о бракосочетании курировался на самом верху, в Президиуме ЦК, а там долго не могли определиться: где гулять, когда и кого приглашать. И только в самом конце октября было принято решение – как говорили, лично Хрущёвым Никитой Сергеевичем: свадьбу сыграть непосредственно перед ноябрьскими праздниками, третьего числа, и по случаю бракосочетания устроить приём от имени Советского правительства, которое возьмёт на себя все расходы.

Жанна из Звёздного городка немедленно протелефонировала Гале, чтобы та была готова, а ещё спустя сутки фельдъегерь доставил, под роспись, именное приглашение: «Галине Иноземцевой с супругом».

Хотя к тому моменту Галя с Владиком не просто разъехались, но и официально подали на развод. Правда, об этом ещё никто, кроме них двоих, не ведал.

Хрущёв Никита Сергеевич

Никита Сергеевич Хрущёв был первым советским пиарщиком.

Конечно, ни он сам, ни кто бы то ни было другой на территории СССР даже слова такого не ведал, не слыхивал. Впервые этот термин появится в странах бывшего Союза спустя тридцать лет, в начале девяностых, с первыми капиталистическими преобразованиями. Однако вся суть Хрущёва, вся его природа заключалась в публичности и в умелом и ярком демонстрировании – причём всему миру – того, что он хотел и умел демонстрировать. Никита Сергеевич непринуждённо держался перед телекамерами, выступал, даже на Западе, в прямом эфире, яростно спорил и горячо отстаивал свою правоту. Пропагандировал на весь свет идеи мира, добра и коммунизма. Вот только гримироваться для ТВ и кинохроники наотрез отказывался: вдруг грим расплывётся, потечёт, и увидят капиталистические щелкопёры, что глава первого в мире государства рабочих и крестьян раскрашен, словно баба. Нет, не бывать этому! И потому на заграничных съёмках круглое, лысое, вдохновенное лицо Никиты временами лоснилось от пота. Но это мелочи и детали.

Важно было другое: первый секретарь ЦК и председатель совета министров СССР хорошо знал цену красивого жеста и наглядности в политике. Поэтому охотно позировал перед фотографами и телекамерами с разными символами – например, с фаллически воздетым своим любимым кукурузным початком. Или грохотал кулаками (или, как гласит распространённая легенда, башмаком) по кафедре в зале заседаний ООН. А в пятьдесят девятом году, во время первого своего визита в Америку, он добился того – тут ему Королёв Сергей Павлович хорошо подыграл, – что как раз незадолго первый советский спутник врежется в Луну. И тогда, в Вашингтоне, под объективами телекамер и сотен фотографов, Хрущёв лично подарил президенту Эйзенхауэру модель лунника. В тот визит подчинённые, включая министра иностранных дел Громыко, с трудом отговорили Никиту, чтобы он не вручал макет сразу по прилёту, немедленно в вашингтонском аэропорту. Убедили: надо хотя бы дождаться визита в Белый дом. Но и до сих пор сохранились многочисленные фото и кинокадры: Хрущёв весь лучится довольством, а Эйзенхауэр принимает советский дар с чрезвычайно кислой миной – специалисты шепнут ему заранее, что лунник весит ровно столько, сколько боевая часть советской ракеты, или термоядерный заряд. И раз уж до Луны его советским конструкторам удалось докинуть, то до Америки он точно долетит.

А с какой помпой Никита Сергеевич всех космонавтов встречал! Обязательно лично, обязательно прямо во Внукове, на аэродроме. Потом ехал вместе с ними на открытой машине, утопая в цветах, среди представителей трудовых коллективов, которые каждый от своего столба приветствовали героев на всём протяжении Ленинского проспекта. Так со всеми шестерыми, кто слетал, было: и с Юрой Самым Первым, и с Герой Вторым, и с первым групповым полётом (два человека на разных кораблях – Андриян и Паша), и с первой женщиной Валентиной, которая в компании Валерия на орбиту вознеслась.

И вот теперь намечалась звёздная свадьба. Конечно, Никита Сергеевич никак не мог пройти мимо, оставить мероприятие без своего высокого внимания. Это ж какое, товарищи, событие происходит! Только вдуматься: два героических советских человека носились, каждый по своей орбите, в тех, самодержавно говоря, эмпиреях, где браки обычно, как говорят, заключаются – на небесах! И своими глазами, воочию, увидели, что ничего там чудесного или тем более религиозного нет. И нечему там заключаться. Но когда они вернулись на нашу советскую землю, то увидели, как эта земля прекрасна и как прекрасны они на ней – наши простые советские мужчина и женщина. И они потянулись друг к другу и соединили братский союз, где ему и положено – в советском загсе.

И их свадьба, товарищи, наших дорогих Валентины и Андрияна, она свидетельствует, что ничто человеческое советскому человеку не чуждо. Он может, как говорится, и в космос слетать, и на ткацком станке поработать, как Валя, и за праздничным столом посидеть, за которым никто у нас не лишний. Тем более кем были бы эти двое наших счастливых новобрачных, если бы не советская власть? Это она, наша советская власть, вознесла их в космические высоты! У Вали мама ткачиха, простая работница, вот она тут сидит, скромная, в платочке. Отец первой космонавтки трактористом был, на финском фронте погиб. А Андриян? В избе вырос, в Чувашии, мама – доярка, папа – конюх. А теперь – смотрите, куда они взлетели, товарищи! На какие, в прямом и переносном смысле, орбиты!

При мысли о предстоящей «космической» свадьбе невольная улыбка осенила чело Никиты Сергеевича, и он понял, что в уме начал произносить свой тост во славу звёздной советской семьи. Тут надо ещё понимать, товарищи, что, организуя данное бракосочетание на высоком государственном уровне, мы подаём хороший воспитательный пример будущим советским женихам и невестам, а именно: демонстрируем им, как следует проводить подобные мероприятия. Не с церковным размахом, под звон колоколов и гнусавые причитания попиков. Но и не в скудном казённом загсе, как мы женились в тридцатые годы. Нет, не случайно советская власть придаёт особое значение новой советской обрядовости! Недаром открыли мы недавно торжественные залы бракосочетаний, настоящие дворцы – в Ленинграде, на набережной Красного Флота[3], и здесь, в столице, на улице Грибоедова! Поэтому пусть весь мир увидит в кадрах кинохроники: звёздная невеста Валентина, известная всей стране, в фате и белом платье поднимается по парадной лестнице; рядом жених её, звёздный Андриян, в галстучке, в строгом костюме. А вокруг их гости – замечательные, простые и скромные, но известные всему прогрессивному человечеству ребята-космонавты. Бравые герои, звёздные братья: Юра Самый Первый, Гера Второй, Паша и Валерий. Будут ещё приглашены секретные конструкторы космической техники (но их снимать на плёнку, конечно, не следует). Другие покорители звёздных пространств, пока ещё не слетавшие – дублёры и дублёрши. Позовём также товарищей по партии, генералитет. А я буду посажённым отцом, поведу невесту, в отсутствие отца реального, сгинувшего в финскую войну, так сказать, к алтарю – а точнее, к столу, где записывается акт бракосочетания. И поднимем мы бокалы с шампанским, скажем тосты, крикнем «Горько!» – но безо всякого разгула, разврата, хулиганства. Весело, но скромно, по-партийному.

Так думал Никита Сергеевич, когда затевал и организовывал эту космическую свадьбу, пир на весь мир. В его расчётах – как и в планах остальных участников бракосочетания, включая самих виновников – не принималась во внимание одна составляющая, которой перед величием дел и задач решили пренебречь, а именно – любовь.

Владислав Иноземцев

Каким бы ни был заботливым и преданным отцом Владик, когда его жена Галина наконец перестала, говоря его словами, дурить – то есть отказалась от идеи стать космонавткой и вернулась в частную жизнь, забрав к себе Юрочку, Иноземцев-старший вздохнул с немалым облегчением. Он чувствовал себя так, как в пору, когда окончилась его ссылка на Байконур: захлёстывающее, удивительное чувство свободы. И столько можно всего успеть сделать – главным образом по работе! Ничто его не заставляет теперь мчаться после службы сломя голову в детсад, чтобы успеть забрать Юрочку до шести. Ничто не понуждает по утрянке бежать вдвоём с ним на электричку, чтобы к завтраку доставить мальчика в дошкольное учреждение. Можно хоть на всю ночь заступить на трудовую вахту, что Иноземцев временами и делал. Тем более что в ОКБ-1 (особом конструкторском бюро), где он служил, вся деятельность, которой руководил тогда всесильный академик Сергей Павлович Королёв, подразделялась на две категории: срочная и сверхсрочная, неотложная.

Вот и теперь, едва ли не в первый раз в его трудовой биографии, которая насчитывала в ОКБ, между прочим, без малого шесть лет, Владик удостоился того, что был вызван непосредственно и лично в кабинет самого Эс-Пэ (как между собой называли Королёва).

Двумя инициалами, кстати сказать, именовали и других ракетных деятелей: Раушенбаха, к примеру, называли Бэ-Вэ, Чертока – Бэ-Е, непосредственного начальника Иноземцева, Константина Петровича Феофанова, величали Ка-Пэ. Так повелось ещё с войны или даже с довоенных времён. И штука тут была не только в экономии времени на произнесении имени-отчества, но, главное, в секретности, на которой все тогда были просто помешаны. Настоящие фамилии секретных академиков вроде Королёва были тайнами за семью печатями. Вот и получалось: скажешь «иду к Королёву» – вдруг какой шпион-диверсант подслушает, узнает, кто на самом деле на предприятии заправляет. А если: «пошёл к Эс-Пэ» – то никому ничего непонятно (кроме посвящённых, разумеется).

Владик и раньше бывал в кабинете у Королёва, но всегда в числе других проектантов и конструкторов, и далеко не самым главным действующим лицом. Обычно, оказавшись здесь, держался в сторонке, в уголке, отсиживался и отмалчивался. Теперь он предстал перед грозные очи Эс-Пэ один, тет-а-тет, что было одновременно и вдохновляющим, и ответственным знаком.

Всё тот же кабинет с напольными часами и антикварным столом с львиными ногами. Всё тот же человек за столом – плотный, почти без шеи, в кофте с распахнутым воротом и без галстука. И такое же, как всегда, внимательное, но быстрое, без потери минуты времени, обхождение:

– Садись, Иноземцев. Будет тебе особое задание. Итак. Тут на днях американе, – своих заклятых соперников с другой стороны океана Сергей Павлович именовал исключительно «американе»: и нестандартно, и уважительно, но и отчасти свысока. – Так вот, американе с инициативой вылезли. Президент Кеннеди на Генассамблее ООН выступил. К нам обратился, к советским людям: давайте, мол, полетим на Луну вместе. Как ты понимаешь, мы на Луне хотим быть первыми и без их соучастия. Однако начальство наше, – главный конструктор уважительно поднял палец, и Владик понял, что главный конструктор имеет в виду не кого-нибудь, а самого Хрущёва, – на инициативу эту пока ответа никакого ни по каким каналам не дало. И нам надо быть ко всему готовыми. Вдруг они там, – снова указание на потолок, – и впрямь решат с американами в освоении Луны скооперироваться? На такой случай нам надо быть во всеоружии. И если скажет руководство: да, летим вместе – немедленно дать конкретное предложение: что возьмём на себя мы, а что оставим американам. У нас, конечно, всё, что с космосом связано, секретное, совершенно секретное и особой важности, но надо выбрать те объекты, рассекретив которые перед американами, мы понесём наименьший урон. А вот что конкретно – это ты предложишь и мне доложишь. Через неделю. В первом отделе можешь брать любые материалы. Скажешь своему начальнику Феофанову – я тебя от всех прочих работ пока освободил. Но о сути задания никому ни слова. Давай действуй, – Сергей Павлович прихлопнул ладонью по столу, знаменуя окончание разговора.

Не рассусоливая и не занимая время великого человека, Иноземцев буквально выкатился из кабинета. А когда шёл по коридору, возвращаясь к себе в отдел, навстречу ему попался давний его знакомец Жорик. Они когда-то, ещё в пятьдесят восьмом, расчётчиками в ОКБ начинали, затем в Тюратаме (то есть на Байконуре) первые советские спутники-шпионы летать учили. «Ты куда?» – спросил его Владик, и по тому, как Жорик слегка стушевался, понял, что его коллега, скорее всего, тоже в кабинет Королёва направляется и, вполне вероятно, такое же задание от него получит. Сергей Павлович любил поручать, особенно на самом первоначальном этапе, один проект совершенно разным и не связанным друг с другом людям – чтобы соревновались между собой и лучше генерировали идеи.

Владику ещё предстояло доложить своему начальнику Феофанову о том, что он, по особому заданию Эс-Пэ, временно от основной работы отстраняется, и пережить приступ его вполне естественной начальственной ревности, его брюзгливо оттопыренную губу и холодный его вопрос: «Особое задание самого Эс-Пэ? Вот как? Ну, давай действуй».

Галина Иноземцева

Всё самое интересное, что только происходило в Москве и стране, советский народ узнавал из слухов. Газеты о наиболее занимательном не писали, радио и телевидение не сообщало. Тем удивительней было, что улица Грибоедова, где находился первый в столице не простой загс, но недавно открытый дворец бракосочетания, оказалась в день космической свадьбы запружена до краёв. Подстёгиваемые информацией, передаваемой из уст в уста, все мечтали посмотреть на двух известнейших в стране людей, заключающих нерушимый союз. У входа дежурило множество корреспондентов – в основном, западных, однако встречались представители стран народной демократии, а также отборные работники партийной и советской печати. Дежурила милиция.

Галя с Владиком, хоть и были приглашены, но в «грибоедовский» загс опоздали.

Всё потому, что Иноземцевы больше не жили вместе. Владик занимал полученную на семью от ОКБ новейшую двухкомнатную хрущёвку в Подлипках. Галя же вместе с Юрочкой проживала на съёмной квартире в Лосинке.

В итоге в день торжества принаряженный Иноземцев приехал на электричке за своей супругой, потом она долго копалась, потом долго искали такси и ехали в центр, на улицу Грибоедова, которая в итоге оказалась запружена простыми людьми, неизвестно откуда узнавшими о свадьбе. Милиция к загсу никого не пускала, приходилось предъявлять приглашение – и подобрались Иноземцевы к дворцу, лишь когда на крыльце появилась звёздная пара, только что расписавшаяся. Андриян и Валентина, довольные и немного смущённые, попозировали фотокорреспондентам и телекамерам, а затем сели в поджидавшие их автомобили «Чайка» и, в сопровождении своей сельской родни в платочках и блистательных первых космонавтов, отправились в правительственный Дом приёмов на Ленинские горы. Гале и Владику, как и прочим простым приглашённым, пришлось добираться туда своим ходом – на такси. Вдобавок адрес, указанный на приглашении – «Воробьевское шоссе, дом сорок четыре», – ничего не говорил таксисту. Простые граждане в правительственный Дом приёмов обычно не ездили, таксист плутал и неоднократно спрашивал дорогу у «орудовцев». Те относились к шофёру и его пассажирам с явным подозрением: «Кто это едет на такси в правительственную резиденцию?» То Гале, то Владику приходилось выходить и объясняться, предъявлять приглашение. В конце концов они и на банкет добрались, когда действо было в самом разгаре.

Что осталось с тех пор у Гали в памяти (а фотографировать на приёме было запрещено)? Немногое. Посадили их, как и остальных дублёрш Валентины и прочих нелетавших космонавтов, далеко от виновников торжества. Но было весело. В их углу тон задавал Лёша Блондин (Гришу Нелюбова из отряда к тому времени уже отчислили). Хохотали, хохмили, рассказывали анекдоты, пили за здоровье молодых. Генерал Провотворов пребывал гораздо ближе к сферам, рядом с брачующимися. Близ Валентины с Андрияном сидели также сам Хрущёв, его супруга Нина Петровна и явно чувствующий себя не в своей тарелке министр обороны Малиновский (тоже с женой). В один из перерывов, столкнувшись с Галей, начальник полка подготовки космонавтов и бывший любовник Провотворов едва ей кивнул.

Запомнилось, как искренне радовался за молодых Никита Сергеевич – пожалуй, сильнее, чем они сами, как провозглашал за них косноязычные тосты. И ещё остался в памяти оттенок досады, который, тщательно скрываемый, вдруг на один крошечный момент промелькнул на лице Брежнева – при взгляде на Хрущёва, распоряжавшегося тут, на свадьбе (как и в стране), всем и вся. Проявилось это неудовольствие на физиономии Леонида Ильича буквально на одну сотую долю секунды и исчезло, как не бывало, снова сменилось маской радушного, угодливого и всем довольного рубахи-парня.

Запомнилось Гале также, как Константин Петрович Феофанов, непосредственный начальник мужа, стал произносить выстраданный, выверенный тост (явно обращённый лично к Хрущёву) – о том, что нет достаточного финансирования советской «лунной программы» и поэтому мы можем уступить Луну американцам. (Впоследствии Владик расскажет ей, что тост возымеет действие и финансирование вскоре откроют.) И ещё запомнилось, с каким горделивым и презрительным видом Феофанов удивился, повстречав на торжестве Владика: «Как?! И ты здесь?» А потом перевёл взгляд на Галю: «Ах, ну да, ты ведь приглашён в качестве супруга».

Наконец из особняка приёмов убыли Хрущёв и другие члены правительства – говорили, что Никита Сергеевич и Микоян проживают здесь рядом, буквально через забор. Но сейчас, в выходной, они все, кажется, умотали на свои дачи. После того как члены президиума ЦК и другие государевы люди отчалили, гулянка пошла веселее.

А вскоре космонавты – летавшие и нелетавшие – во главе с изрядно нагрузившимся женихом и чопорной невестой отправились догуливать на Чкаловскую, в Звёздный городок (тогда ещё так не называвшийся). Владик и Галя не поехали – впрочем, их особо и не звали.

Владик

Он дневал и ночевал на работе, перелопатил груду материалов и соображения свои по поводу того, как кооперироваться с «американами», подал в срок. Написал короткую, но ёмкую записку. Попросился на приём к Королёву, долго ждал своей очереди и наконец только часов в десять вечера был принят.

Главный конструктор в этот раз выглядел усталым и измочаленным. Молвил: «Докладывай», – и полуприкрыл глаза. Иноземцев стал рассказывать: ракеты, которая способна донести до Луны полезную нагрузку, у нас в СССР пока нет, и сроки её создания сдвигаются вправо, то есть задерживаются. Она, скорее всего, будет готова в 1966 году, а ведь затем потребуются лётно-конструкторские испытания; плюс к тому устройство наших ракет и место их старта являются самыми важными и охраняемыми тайнами. Исходя из этого предлагается лететь на ближайшую небесную соседку с помощью американского носителя – но на советском корабле. Наш корабль 7К-ЛК тоже пока находится в эскизах, но есть уверенность, что к 1965 году удастся сделать его в металле. На орбиту Земли можно выводить его с помощью нашей «семёрки», старой и проверенной ракеты, а там стыковать с американской третьей ступенью и лететь к Луне. Есть и другой вариант: стартовать на советском корабле непосредственно с американского космодрома. «Как раз корабль двухместный, – сказал Владик, – одно кресло для нашего космонавта, другое для американа. Очень дипломатично получается».

– Ладно, оставь, – махнул рукой Королёв, и Владик положил ему на стол эскизы и пояснительную записку с расчётами.

Но продолжения у разговора не было. Вскоре Никита Сергеевич коснулся этой темы в своей речи, где нагородил сорок бочек арестантов, из чего было решительно непонятно, принимает ли он американское предложение лететь на Луну совместно или от него отказывается.

А 22 ноября 1963 года – прошло всего два месяца после его выступления в ООН – по всем каналам прогремела ужасная весть: молодой, красивый президент Кеннеди убит в Далласе.

И первое, помнится, что подумал тогда, узнав об убийстве, Владик: «Значит, на Луну мы вместе с американцами не полетим».

Так и случилось. Новый президент, Джонсон, о сотрудничестве с СССР в космосе не заговаривал. Хрущёв, как стало известно задним числом, в принципе готов был договариваться о совместной экспедиции. Но его, последнего романтика межзвёздных путешествий, меньше чем через год сняли со всех постов.

А ещё спустя пять лет американцы полетели на Луну одни.

1984 год

Юрий Владиславович Иноземцев

Опубликовать свои правдивые заметки о советском космосе, навеянные рассказами отца, матери, а также дяди Радия, молодой журналист Юра Иноземцев в те годы, разумеется, не мог даже мечтать.

В ту пору каждый номер любой газеты или журнала – да и прочей печатной продукции, включая театральные программки – в выходных данных сопровождался неприметным знаком, например, ИБ34568. Это было личное клеймо одного из тех людей, само существование которых в Советском Союзе являлось государственной тайной, но которые тщательнейшим образом штудировали каждое печатное слово и не пропускали ничего секретного или политически не выдержанного. Впрочем, редакторы и редколлегии всех изданий и сами не доводили до греха, дули на воду и собственноручно вымарывали всё мало-мальски острое или сомнительное. Все знали, как пострадал главный редактор одного из молодёжных журналов. Стал он печатать с продолжением научно-фантастический роман современного и вроде бы прогрессивного американского автора Артура Кларка. Казалось бы, что может быть более невинным? Экипаж космонавтов – американцы, русские – летит на Юпитер на корабле «Алексей Леонов». Однако вскоре печатание романа на полуслове прервали. Читателям быстренько сообщили, на одной страничке, чем дело кончится. Главреда втихую сняли – хорошо ещё, из партии не исключили, строгим выговором отделался. А дело было в том, что советским астронавтам подлец-американец втихую дал фамилии наших диссидентов, большинство из которых сидело в лагерях: Орлов, Марченко, Ковалёв, Якунин. Оправдания главного редактора, что он «вражьих голосов» (то есть заграничных радиостанций, вещающих на Советский Союз) сроду не слушал, поэтому ни о каких диссидентах понятия не имеет, действия не возымели. Ответственный товарищ был уволен.

Вообще сейчас трудно себе даже представить, насколько те нравы, всего-то тридцатилетней давности, отличались от нынешних. Например, тогда Юрин отец, Владислав Дмитриевич Иноземцев, оставляя машину на улице, должен был снять с неё «дворники» и зеркало заднего вида, иначе, вернувшись, даже через полчаса, он рисковал этих своих богатств недосчитаться.

То были времена, когда монументальные объявления «Мест нет» (для гостиниц) и «Пива нет» (для буфетов и столовых) во множестве исполнялись золотом, на камне и мраморе и использовались повсеместно. Пожалуй, даже не было на территории Страны Советов отеля, где подобное уведомление не висело бы на постоянной основе. (Пиво в буфетах ещё случалось.)

То были времена, когда перед любым выездом за границу, даже в братскую социалистическую Болгарию, кандидатуру соискателя должны были утвердить в администрации и парткоме предприятия, а также в райкоме партии и на комиссии старых большевиков.

Но то были также времена молодости, любви и первых трудовых и творческих успехов: «Начало было так далёко, так робок первый интерес…»

В восемьдесят третьем Юрочка закончил журфак. Последние курсы он подрабатывал и много печатался. Гонорарами советская пресса своих работников не обижала. Можно было даже не состоять нигде в штате, не получать гарантированной зарплаты, но, если ты не ленился и много писал, денег тебе хватало и на хлеб с маслом, и даже на выпивку. А все остальные блага в Советском Союзе достать было невозможно или сверхтрудно (как, к примеру, личный автомобиль или кооперативную квартиру). Либо они, напротив, являлись практически бесплатными (такие как лечение, билеты в театры или отдых и экскурсии по профсоюзным путёвкам: за сущие гроши Юра побывал в Киеве и Пицунде, Риге и Сигулде, Ташкенте и Самарканде, Пскове и Михайловском).

Поэтому нелегко заработанные деньги он тратил в основном на еду и рестораны. И ещё снимал для себя крошечную, но двухкомнатную квартиру в панельной башне неподалёку от метро «Свиблово» – в квартире на Ленинском прочно обосновались мама с отчимом, а в калининградской хрущёвской «двушке» проживал отец с мачехой Мариной. Он же был взрослый, самостоятельный человек, выпускник университета. Мог себе позволить ежемесячно семьдесят рублей, примерно треть месячного заработка, отдавать за жильё.

По части трудовых успехов Юра подвизался сразу во многих тогдашних средствах массовой информации. Очень нравился ему двенадцатиэтажный небоскрёб с аршинными буквами «ПРАВДА» на крыше, напротив Савёловского вокзала. В нём с первого этажа до последнего сплошь располагались журналы и газеты, печатавшиеся в главном партийном издательстве «Правда», и от каждого из них молодое дарование охотно посылали в командировки и очень неплохо платили. Всего здесь было с десяток разнообразнейших изданий, суммарный разовый тираж которых составлял едва ли не двадцать миллионов экземпляров.

Двенадцатый этаж занимал, к примеру, сатирический журнал «Смехач». На четвёртом помещался иллюстрированный журнал «Красный огонёк», пятый занимали издания для женщин: «Ударница» (для горожанок) и «Колхозница» (для селянок). Имелся также профессиональный журнал «Работник советской печати» и иллюстрированный молодёжный, выходивший два раза в месяц, «Рабочая смена». А неподалёку, всего в трёх остановках на троллейбусе (метро в те края тогда не провели), находился ещё более высокий офисный билдинг с буквами на крыше «МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ», где кучковались издания, принадлежавшие Центральному комитету комсомола и потому имеющие молодёжную тематику. Там были редакции: «Техника для молодёжи» (которая столь несчастливо напечатала роман Кларка), «Юный ботаник», «Комсомольская учёба» и «Юный коммунист», и ещё как минимум два десятка изданий разной степени востребованности. Тиражи каждого из вышеупомянутых журналов колебались от (в самом худшем случае) тридцати тысяч экземпляров до трёх миллионов. Поэтому на гонорары они не скупились. И если ты овладевал стилем соответствующего издания и мог с изяществом обходить самые острые темы (но при этом порой демонстрировать хотя бы видимость остроты), дело твоё было в шляпе. Очерки твои, корреспонденции и даже рассказы находили изрядный спрос.

Но требовалось, конечно, большое искусство, чтобы освоить правила тогдашней игры: о чём можно говорить, о чём категорически нельзя, на что разрешено намекать достаточно прозрачно, а о чём лучше упоминать туманно и экивоками. К примеру, запрещалось, даже в лёгкой форме, где бы то ни было говорить о нехватке продуктов питания (которая к началу восьмидесятых стала практически повсеместной). Так, возбранялось даже в беззубом юмористическом рассказе для журнала «Смехач» писать: «бутерброд с колбасой» – чтобы не возбуждать ненужные аллюзии. Но возможно было: «Бутерброд с килькой». Налагался запрет на вопрос, почему нет в продаже джинсов или модной обуви – однако в то же самое время почему-то можно было освещать дефицит, скажем, туалетной бумаги или обоев. Разрешалось публиковать даже фельетоны о неаккуратной работе железной дороги и опоздании пассажирских поездов, но категорически не позволялось упоминать о любых недостатках в работе милиции, не говоря уж о преступлениях, например, о том, как менты обирают пьяных в вытрезвителях. Исключалась всяческая криминальная хроника. Хотя написать о каком-либо одиночном преступлении было можно – после десятков согласований с инстанциями. Впрочем, злодеяния, доступные для описания, тоже выбирались чрезвычайно придирчиво. Категорически нельзя было писать об убийствах, особенно совершённых маньяками типа Чикатило, а также об изнасилованиях, разбое, бандитизме. Дозволялось говорить о хулиганке – даже пьеса шла в Театре сатиры под названием «По двести шестой» (двести шестой была статья в Уголовном кодексе, карающая злостное хулиганство). Хорошо проходили в печать приписки и прочие злоупотребления работников торговли, а также взятки. Однако и речи не могло идти, чтобы описываемые преступления были крупными. А также, чтобы замешаны в них были партийные и советские руководители любого ранга.

Стерильные криминальные очерки, которые по странной прихоти назывались «фельетонами», хотя ничего смешного в них не бывало, охотно публиковал сатирический журнал «Смехач». Рубрики «Вилы в бок!» или «Из зала – сюда!» украшали едва ли не каждый выпуск издания. В коллективе со смехом пересказывали историю о том, как из редакции однажды отбили областному начальству стандартную телеграмму: «К вам выезжают корреспонденты журнала «Смехач». Просьба обеспечить жильём». Когда спецкоры прибыли в город, их, как положено, встретили на чёрной «Волге» и первым делом, ещё до гостиницы, повезли в прокуратуру. А там нагромоздили на стол папки: «Пожалуйста, вот, вот и вот. Как заказывали». Журналисты в недоумении развели руками: «Заказывали – что?!» И тут им предъявляют телеграмму из редакции: «Выезжают корреспонденты, просьба обеспечить ЖУЛЬЁМ» – на телеграфе вкралась опечатка.

Вот именно что жульё, очень точное слово, было одним из немногих разрешённых объектов критики в Советском Союзе: наряду с «несунами» (то есть теми, кто тащит с производства сырьё, продукцию и материалы), пьяницами, прогульщиками и мелкими спекулянтами.

Вообще система координат «что можно – что нельзя» была крайне затейлива. Например, нельзя было употреблять в печати слово «еврей». Можно «лицо еврейской национальности» – но лишь в контексте: «Я, как лицо еврейской национальности, гневно осуждаю преступления израильской военщины». В то же время человек, выросший в советской системе, а потом проучившийся пять лет на журфаке и ходивший на практику в газеты, впитывал правила жизни всеми своими порами и жил в них естественно, как дышал. К примеру, все знали, что в Советском Союзе как бы не существует ни проституции, ни наркомании, не бывает никаких эпидемий (кроме гриппа) и полностью искоренён туберкулёз, не говоря о холере или чуме. Тщательной вивисекции подвергалась история. Решительно нельзя было даже упоминать фамилий множества вождей прошлого – ни в каком контексте. Имена Троцкого, Рыкова, Бухарина, Молотова, Кагановича, Хрущёва и многих присных были просто вычеркнуты из лексикона. Нет и не было никогда никакого Солженицына, Буковского, а в последнее время и Аксёнова, Тарковского, Любимова, а также Галины Вишневской, Мстислава Ростроповича и других артистов, которые уехали на Запад, вроде Савелия Крамарова или Олега Видова. Имя Сталина в печати строжайше дозировалось. Бесповоротно запрещено оно не было, однако его дозволялось произносить только глубоко проверенным и укоренённым в системе пламенным писателям и публицистам вроде прочно забытых ныне Стаднюка или Анатолия Иванова. Таким образом, обо всём, что происходило в советской истории, начиная с тысяча девятьсот двадцать четвёртого года (смерти Ленина) и заканчивая годом шестьдесят четвёртым (воцарением Брежнева), говорилось с экивоками и грандиозными фигурами умолчания.

Когда Брежнев наконец умер (в ноябре восемьдесят второго) – «наконец» здесь употреблено не потому, что народ желал ему смерти, нет, народ своего «Лёню» хоть презирал, но любил, как любят обычно деревенского дурачка. Однако последние лет пять при виде «дорогого Леонида Ильича» всякий понимал, что товарищ не жилец, что ему трудно делать всё на свете: ходить, сидеть, говорить, дышать. Так вот, когда этот верный ленинец, наконец, отдал богу душу и к власти пришёл кагэбэшник Андропов, на короткое время народ подобрался, встряхнулся. Появилось мнение: этот возьмётся ежовыми рукавицами, наведёт порядок – а ведь и давно пора, с нами, разгильдяями, только железной рукой и можно. Тут же, в декабре восемьдесят второго, появились анекдоты (возможно, сочинённые в специальном отделе КГБ): например, Кремль теперь будет называться Андрополь. Или вот как будет звучать телевизионное новогоднее поздравление нового генерального секретаря советскому народу: «С Новым вас годом, товарищи, с новым, тысяча девятьсот тридцать седьмым годом!» Или: спрашивают у нового генсека: «Скажите, как вы думаете, народ за вами пойдёт?» – «Думаю, пойдёт». – «А если нет?» – «Тогда за Брежневым пойдёт».

Работники органов принялись в рабочее время устраивать облавы в кинотеатрах, булочных и парикмахерских – для поиска и последующего примерного наказания тех, кто в служебное время решает свои личные или хозяйственные дела. Пара замечательных юмористов – соавторов из «Смехача», Труфанов и Ивасин, – рассказывали зимой восемьдесят третьего Юрочке характерную историю: «Входят трое в булочную и говорят громко, чтоб всем слышно было: товарищи, просим оставаться на своих местах! К ним бросается мужичонка, в ноги падает: прошу вас, товарищи, не губите! Черт попутал! Жена болеет, я из НИИ своего выбежал для неё свежего хлебушка купить! Ради бога, не забирайте, на работу не сообщайте! А они: спокойно, товарищи, сейчас мы сосульки с крыши собьём, и пойдёте дальше по своим делам».

Однако довольно быстро – наверное, уже к весне восемьдесят третьего – кампания под замечательным лозунгом (представить его только в любой нормальной стране!): «Рабочее время – работе!» – как-то сама собою истощилась, облавы-проверки схлынули, и в народе зашептались о том, что этот, новый, больной ещё похлеще, чем Брежнев. А уж когда в один прекрасный день – осенью, что ли, восемьдесят третьего – на торжественном заседании предвыборную речь вместо генерального секретаря стал читать его представитель, всем окончательно стало ясно: тоже не жилец. И анекдоты появились другие. Например, что такое ППП? – Пятилетка Пышных Похорон. И про гонки на лафетах (самых высокопоставленных кремлевских деятелей везли тогда из Колонного зала к месту последнего упокоения у кремлёвской стены на орудийных лафетах).

Возможно, случайно так выпало, а может, самые агрессивные соратники из мрачных недр Лубянки, одновременно с воцарением кагэбэшника Андропова, власть, силу и моду взяли – но восемьдесят третий и восемьдесят четвёртый вспоминались Юре как наиболее мрачные из всех советских годов. Сплошное бряцание оружием, агрессивная риторика по ТВ и в газетах, «империя зла», «першинги» и ракеты СС-20. А потом ещё постыдное: наши сбивают на Дальнем Востоке южнокорейский пассажирский «Боинг»: почти три сотни погибших мирных людей, а Советский Союз, вместо того чтобы сказать резко и определённо: да, залетел в наше воздушное пространство, за что и был сбит, чтоб другим неповадно было, и будем сбивать в дальнейшем – нет, наш официоз что-то бекает, мекает и путается в показаниях: нарушитель, мол, был, залетал в воздушное пространство, а потом удалился в сторону Охотского моря. То есть мы тут ни при чём…

Развлечений у Юры, как и у всех советских людей, в то время крайне мало. Счастье, если кто-то из журналистов, работающих в штате, отдаст свою контрамарку на просмотр чего-нибудь западного в доме кино или ЦДЛе. Или самому приходится искать, полгорода объезжать, чтобы обнаружить что-то достойное, вышедшее в прокат: «Репетицию оркестра» или хотя бы «Чучело». В театрах вообще ничего интересного. Спектакль «Высоцкий» закрыли, Любимов уехал.

Мало-помалу Юра начинает налегать на спиртное. У него прекрасная отмазка (как выражаются сейчас), или алиби (как говаривали в те годы): пьют все. А уж журналисты и подавно, каждый первый керосинит. Вдобавок постоянно возникают поводы: вышел его очерк в журнале «Рабочая смена», или фельетон в «Смехаче», или рассказ в «Гаудеамусе». Значит, надо проставиться: угостить редактора да сослуживцев, или даже ответственного секретаря или заместителя главного. Добавим, что не он ведь один проставлялся. Всё время у кого-то появлялся повод: день рождения, отпуск, премия, новоселье и прочее, прочее.

Выпивка, обычно начинающаяся в ресторане, шалмане, а то и прямо в редакции, нередко перетекает к кому-то на квартиру – зачастую к самому Юрочке, и продолжается до утра. Со спорами о политике и русской истории, обсуждением работы и начальства, декламацией стихов, своих и чужих. Иногда в подобном угаре случаются греховные связи. Советское общество в своём последнем изводе моральными принципами не отличается, журналистское сообщество – тем более, и довольно часто Юра, порой с удивлением, утром застает себя в постели с коллегой женского пола – нередко чьей-то чужой женой, к тому же сильно старше себя.

Однако у каждого журналиста даже в те глухие времена есть своя заветная тема. Кто-то втайне, для себя, пишет исторический роман, кто-то – хронику собственной семьи на фоне культа личности. Иной изучает жизнь и судьбу друзей и знакомцев Пушкина, третий или пятый переводит лирику Битлов или «Пинк Флойд». Многие охотно, во всех компаниях и ресторанах (Дом журналиста в ту пору закрыт на ремонт, но действует несколько других творческих домов), треплются о своих заветных работах, читают вслух то, что никогда и нигде (разве что за кордоном) не может быть напечатано. Иное дело Юра. Иноземцев-младший о своей заветной теме молчит, как зарезанный – ни словечка никому, всуе или по пьянке. Эта тема – только его. Он собирает материал и пишет подлинную историю советской космонавтики. То, что исподволь узнает от матери, отца, бабушки, дяди Радия. Иногда он присутствует на застольях, куда приходят другие их закрытые, совсекретные друзья. Подлинная история советского космоса – она, понимает Юра, не менее, а может, и более величественна, нежели летопись официальная, вся переполненная звоном, литаврами гремящих побед и победными рапортами: «Все системы корабля работают отлично! Самочувствие космонавтов отличное!» В ней, в этой истинной эпопее (Иноземцев даже название для неё придумывает абсолютно непроходимое, как и сами заметки: «Тёмная сторона советской силы»), есть главы, о которых в Советском Союзе не знает никто: как едва не уморили в тридцать восьмом в колымских лагерях главного конструктора Королёва; как взорвалась на Байконуре и погубила почти сто человек (в том числе родного дедушку Юры – Юрия Флоринского) ракета Р-16; как сгорел в сурдокамере космонавт из первого отряда Паша Бондаренко; как тренировались и готовились к первому полёту девушки (включая его собственную мать), которые так ни разу потом и не полетели…

Конечно, Юра отчетливо понимал, что публиковать его записки нельзя не только по той причине, что тема, как говорили тогда, непроходимая (вроде культа личности, самоуправства милиции или творчества Гумилёва). Она была ещё вдобавок совершенно секретная, и гриф «СС – ОВ»[4] лежал на всех рассказах, которые он, когда под хорошее настроение, а когда под коньячок, выуживал у своих родных и близких. И если можно было представить (в отдалённом и прекрасном будущем), что вдруг кто-то когда-то разрешит в открытую обсуждать Сталина или нехватку мясных продуктов, то вообразить, что всемогущая партия, армия и спецслужбы рассекретят свои самые жгучие тайны, было решительно невозможно. Поэтому истории у Юрочки хоть и копились, записывались стенографическими каракулями и прятались, надежды на их публикацию не было никакой. А рассказы получались знатные, любой непредвзятый издатель локти бы искусал.

Например, о том, как чуть ли не насмерть боролись будущие космонавты за счастье полететь в теснейшей кабине корабля «Восход-один». Или о том, как четырежды за одни сутки чуть не погиб экипаж «Восхода-два».

Но пока о публикации даже близко речи нет. А журналистская подёнщина (при том, что Юрочка считается молодой звездой и для него широко распахнуты двери всех тогдашних изданий) постепенно начинает надоедать, как горькая редька. И всё чаще он ищет утешение в бутылке. Происходит это исподволь: вот просыпается он один в своей съёмной квартире в Свиблове. Вроде бы надо поехать оформить командировку да собираться на Вологодчину, писать о самодеятельной детской киностудии. Да неохота, лень, скучно. Он хватается – нет хлеба, кофе, сигарет. Выходит в магазин. По пути решает заглянуть в пивной зал. Там встречает друзей – интеллигентных молодых аутсайдеров, которые коротают время за скверным пивом. Решают добавить – водка пока мало того что продаётся свободно, новый генеральный секретарь Андропов ещё и цену на неё на шестьдесят копеек снижает, за что бодрящий напиток получает наименование «андроповка». Потом догуливают в квартире у Юры, вызванивают каких-то жутких соседских баб. Ночью, случается, едут к таксистам (как это тогда называется). После закрытия всех столичных ресторанов, которое происходит в одиннадцать вечера, купить спиртное легально невозможно нигде, за исключением ресторана в аэропорту «Домодедово». Функцию бутлегеров в столице мира и социализма берут на себя работники таксомоторов, которые продают водку с накруткой «в два конца», то есть вдвое дороже номинала.

Несколько раз на подобную пьянку (или её последствия в виде залежей хрусталя, то есть пустых бутылок, сильного запаха или общей помятости) нападает неожиданно нагрянувшая со своего Ленинского мама. Проводит душеспасительные беседы. Жалуется отцу, Владиславу Дмитриевичу. Владик тоже устраивает Юре нагоняй – тот огрызается, лезет в бутылку: он человек взрослый, состоявшийся, самостоятельный. Живёт как хочет, и чем заполняет свой досуг – не ваше родительское дело.

По случаю асоциального поведения сына даже объединяются давно разошедшиеся и обычно не общающиеся друг с другом мать и отец. Судачат: что делать, как повлиять на единственного ребёнка (а в новых семьях ни у Галины, ни у Владика детей нет). «А не женить ли нам его?» – вдруг осеняет маму. Владислав Дмитриевич возмущается: «Как ты его женишь?! Он что тебе – недоросль, Митрофанушка?!» – «Надо хитростью действовать, исподволь. Любая нормальная девушка мужика облагораживает. И потом: когда мы его выдадим, проблему, пьёт он или нет, будем уже не мы решать, а она, благоверная. Ты как-то говорил: у Радия Рыжова, друга твоего, дочка-красавица подрастает? И семья хорошая, порядочная? Вот и познакомь их». – «Да они знакомы, кажется». – «Тем более!» – «Радий, как ты помнишь, и сам зашибальщик ещё тот». – «Вот и хорошо. Значит, дочка на отцовскую выпивку насмотрелась и от своего родного мужа повторения пройденного не потерпит».

Если Галине вступала в голову какая идея, можно было не сомневаться, что она ни с кого, включая самоё себя, не слезет, прежде чем доведёт её до логического завершения. Поэтому на свой день рождения, который, как по заказу, следовал через две недели после совета с бывшим супругом, она пригласила в том числе старого своего, с институтских ещё времен, приятеля Радия Рыжова вместе с женой Эльвирой и дочкой Марией. Сын Юра на празднество, разумеется, по умолчанию прийти был обязан, а когдатошний муж Владислав, разумеется, нет.

Мария Рыжова за то время, что Юрочка её не видел, и впрямь превратилась в красавицу на выданье, в самом своём двадцатиоднолетнем соку: миленькая, живая, весёлая, кокетливая. В те времена женились рано, поэтому в двадцать один год девушка считалась даже не то что на выданье, но слегка засидевшейся в девках. Мария училась в каком-то средней руки техническом вузе, типа химического машиностроения, и ей, конечно, льстили знаки внимания, которые ей на правах хозяина оказывал Юра: шутка ли, взрослый, настоящий журналист, на прошлой неделе его фельетон опубликовали в журнале «Смехач», рассказ вышел недавно в «Гаудеамусе», а большая статья – в модной газете «Литературная среда».

Дядя Радий (как его издавна и до сих пор называет Юра) тоже в ударе. Рассказывает были и небылицы о своей службе на Байконуре, на камчатском полигоне Кура, в отряде поиска и спасания космонавтов. Поёт песенки собственного сочинения – гитара есть и в доме матери с отчимом:

Трамвай пустой, ты мой храм,

И свят твой холодный свет.

В тебе я молюсь богам,

Которых, наверное, нет[5].

В те времена – начинается год восемьдесят четвёртый – все, кто может, в хорошем советском обществе поют бардовские, как их называют, или каэспэшные песни: Визбора, Окуджаву, Городницкого, Юлия Кима. И даже Галича – кто очень смелый и в проверенной компании (в семьдесят четвёртом году Галич эмигрировал, и его имя под запретом). Те же из бардов, кто поёт и сочиняет сам, – короли на любой вечеринке. Песни дяди Радия Юрию нравятся. И вообще он – один из тех немногих «взрослых» (как по привычке называет поколение родителей Юрочка), с кем ему интересно, весело и просто. Ни с матерью, ни с отцом, ни, тем более, с мачехой или отчимом подобного понимания-единения нет. И это ещё одна причина, почему Иноземцева-младшего тянет к этому семейству, а значит, и к дочери Радия Маше.

Ближе к концу вечеринки хитруля-мама говорит: «У меня два билета есть в «Современник», на «Спешите делать добро», играют Неёлова и Кваша, мы с Николаем никак пойти не сможем», – и выжидательно смотрит на сына. Тот, подвыпивший и размякший, ляпает: «Давайте я схожу». И Мария тут как тут: «Чур, я с тобой! Чур, я с тобой!»

Так у них потихоньку и завязывается. На следующей неделе они отправляются в театр, ехать после спектакля в Голицыно-два поздно, поэтому мама любезно предлагает Маше переночевать у неё на Ленинском (о том, чтобы девушке остаться на квартире у холостого Юрочки, и речи пока нет). Иноземцев-младший провожает её до бывшего родительского дома, заходит на чай. В прихожей, при расставании, среди чужих пальто, они впервые целуются. Губы у юной и хрупкой Маши на удивление сильные, требовательные.

Свою лепту в воспитание великовозрастного сына вносит и Иноземцев-старший. Владислав Дмитриевич, выгадав, когда мачеха Марина дежурит вечером в народной дружине, приглашает Юрочку к себе в подмосковный Калининград, на чай. Спиртное старший Иноземцев и сам не очень любит, и не считает нужным поощрять нездоровое пристрастие сына. Пробавляются крепким «индийским со слоном» и тортиком. Владислав Дмитриевич не нудит, не воспитывает. Напротив, предлагает: «Хочешь, я буду тебе свою машину давать кататься? А потом, со временем, и вовсе у меня её возьмёшь?» Юрочка поражён, смущён, растроган: «У меня и прав нет. Да и как же ты – без машины?» Отцовские «Жигули» небесно-голубого цвета для Владислава Дмитриевича – предмет неистощимой заботы и гордости. По выходным и вечерами он пропадает в гараже, бесконечно починяя и усовершенствуя свою «копейку». Иногда они с мачехой совершают марш-броски в Суздаль или Переславль-Залесский, отпуска проводят на колёсах в Крыму или на Кавказе. «Права? – переспрашивает отец. – Ну, ты в автошколу пойдёшь, выучишься. А машина… У нас на фирме[6] с этим легче, чем везде, Марина на очередь встала – может, на будущий год подойдёт. Конечно, старую я тебе подарить не могу, мне ведь на новую где-то деньги добывать придётся – но отдашь мне столько капусты, сколько сможешь. Опять-таки стимул у тебя появится подкопить, поприжаться, а не все свои гонорары на ветер пускать».

Трюк с очередью на автомобили Юра знает, многие счастливчики в столице, в том числе отец, его проделывают: если собственником авто числится муж, на новую машину записывается на своём предприятии жена. Года через три-четыре очередь подходит, старую машину продают на авторынке, причём обычно по цене новой: семь с лишним тысяч рублей, а то и с прибытком. Подержанные машины обыкновенно скупают жители Закавказья: грузины, армяне, азербайджанцы – там у них совсем иное представление о деньгах, да и спекулянту (а в представлении москвичей все приезжие с юга – спекулянты) негде получить новое авто легально. Деньги, вырученные от продажи подержанной машины, хитрый столичный автовладелец вносит на приобретение новой.

– Но я, пап, семь тыщ, чтоб тебе отдать, никогда не накоплю… – бормочет Юра.

– Но хоть что-то, да соберёшь! – энергично восклицает отец. – Остальное, что потребуется, я займу, может, маманя тебе чего подкинет. Ты у своих друзей-журналистов одолжишь, они богатые. В КВП возьмём.

Никакой системы автокредитования в Советском Союзе нет: зачем, если лимузины фактически не продают, а распределяют по предприятиям (однако за деньги, да немалые). Зато почти во всяком учреждении существует КВП, или «касса взаимопомощи»: сотрудники ежемесячно отчисляют туда по пять или десять рублей, зато если подопрёт нужда, можно в любой момент взять беспроцентный кредит – тысячу рублей или даже две, а потом, в течение года-двух, расплатиться.

Совместные усилия Гали и Владислава дают свои плоды: Юра начинает меньше пить, лучше вписываться в советскую жизнь. У него появляется нечто вроде целей в жизни: он встречается с положительной девушкой, впереди светит собственная машина, поэтому приходится больше работать, он бегает по интервью, ездит по командировкам. Записывается в школу ДОСААФ, водит Машу в кино и рестораны…

Тем временем умирает Андропов. Это февраль восемьдесят четвёртого, как раз идёт зимняя Олимпиада в Сараеве, и в знак траура на один день весь Союз лишается спортивного зрелища – соревнования не показывают, только передают результаты по радио. На трибуну Мавзолея взбирается андроповский преемник – астматический, с трудом дышащий и говорящий Черненко. Про него ни у кого нет уже никаких иллюзий. Анекдоты начинают рассказывать непосредственно в момент восхождения на престол: на семьдесят втором году жизни, не приходя в сознание, генеральным секретарём ЦК КПСС избран Константин Устинович Черненко. В качестве компенсации журналистам приказано (такого не было даже при позднем Брежневе) во все свои статьи, к месту и не к месту, вставлять цитаты из нового лидера. Злые языки делают слова «как сказал-указал-заказал Константин Устинович Черненко» новой присказкой, а его самого, по первым буквам инициалов, кличут Кучером.

А жизнь страны и её героев идёт параллельным курсом, никак на власти не влияя (и наоборот). Весной восемьдесят четвёртого, после одного из совместных культпоходов Юрия и Марии, её родители думают, что она ночует у тёти Гали на Ленинском; матери он плетёт, что Маша уехала домой в Краснознаменск; она же остаётся у него в съёмной квартире в Свиблове. Маша оказывается девушкой, он нежен с ней и нетороплив. А утром, за кофе, она вдруг говорит ему: «А ты знаешь, Иноземцев, я люблю тебя; и, если ты меня обманешь, используешь и бросишь, я просто тебя застрелю. Возьму у отца его табельное оружие и убью». Он переводит всё в шутку: «Нет у твоего отца пистолета, он хоть и подполковник, но инженер». – «А вот и есть, он в патруль ходит, и свой «ТТ» несколько раз домой приносил. А стрелять нас в школе на НВП учили».

В ответ он осыпает поцелуями её руки, а потом и ноги. Но он может хохмить, сколько душе угодно, а внутренне всё равно понимает: Маша – это не то, что было у него раньше, это серьёзно, и из-за неё самой, и из-за того, что тут замешаны отец, и мама, и дядя Радий, и его жена Эльвира.

Он выпрашивает командировку и улетает на Дальний Восток. Мощь и величие страны – равно как и советской власти – в очередной раз поражают его. В самом деле, летишь семь, восемь, девять часов, давно бы уже остались вдали, если двигаться в противоположном направлении, и Париж, и Лондон, и Рейкьявик. Выходишь из самолёта, и тут, ба, всё знакомое: улица Ленина, панельные пятиэтажки, и автобус «ЛиАз», пыхтя, влачит рабочих после утренней смены.

Вдалеке – сопки, перелески, могучий Амур. Юрию тут и дышится, и думается лучше. «А что? – решает он. – Мария – девушка хорошая, из хорошей семьи. Почему бы и не жениться?» На третий день рано утром забегает на местный телефонный узел, просит заказать подмосковное Голицыно. Каким-то чудом связь удается установить; слышно, правда, препаршиво; в Московском регионе дело идёт к двенадцати ночи; Мария, как верная декабристка, оказывается дома. «Маша, ты слышишь меня?! – орёт на весь местный телеграф Юрий. – Маша, выходи за меня замуж, ты слышишь? Чего молчишь?!» – «Ладно, возвращайся, поговорим», – наконец сквозь шорох помех произносит она.

Иноземцев выходит из кабинки; почтовая девушка с нескрываемым сожалением смотрит на него: такой молоденький, вдобавок москвич, гулял бы да наслаждался, а всё туда же, хочет быть захомутанным какой-то неизвестной Марией из неведомого Голицына Московской области.

Предложение, сделанное за восемь тысяч вёрст, вроде бы можно считать недействительным. Вернувшись в Москву, Юра разговора о женитьбе не возобновляет. Они продолжают встречаться; у Марии начинается летняя сессия; после её экзаменов они обычно едут купаться и кататься на прокатных лодках в Серебряный бор или на озёра в Косино – если хорошая погода; если плохая, идут в кино. Пару-тройку хороших фильмов ежегодно в СССР всё-таки снимают даже в восьмидесятых. В восемьдесят четвёртом это «Любовь и голуби» и «Жестокий романс».

После того как сессия сдана, Маша приглашает Юру на выходные к себе в военный городок. Вечером они вдвоём крепко выпивают с дядей Радием. Сидят, как водится в советчине, на кухне. Закусывают своими грибочками, капусткой, огурцами – Эльвира (которую у Юрия язык не поворачивается называть тётей) – известная кулинарная искусница. Радий в этот раз не поёт, рассказами не фонтанирует; тяжёлая дума бороздит его чело. Наконец дамы, Эльвира и Маша, удаляются в опочивальню, матери и дочери постелено вместе, Юра будет спать в другой комнате, гостиной, под надзором Рыжова-старшего.

И тут, хватив рюмку, Радий испытующе вопрошает Иноземцева-младшего: «Ничего не хочешь мне сказать?» – «Насчёт чего?» – прикидывается шлангом Юрий. – «По-моему, тебе как честному человеку давно пора просить у матери с отцом руки девушки». – «Это у кого?» – пытается обратить всё в пьяную шутку Иноземцев-младший. «Юрий, не паясничай», – буравит его тяжёлым взглядом подполковник Рыжов.

Как ни странно, главное чувство, которое Юра испытывает в тот момент, это облегчение. За него всё решили. Без меня меня женили. Да он и не против. Девушка хорошая, достойные родители. Можно и впрямь предложение сделать, раз так всё обернулось.

За утренним столом – пирожки с мясом и рисом-яйцами, заботливо испечённые Эльвирой, кофе, сваренный в кастрюльке Радием, – Юра встаёт и, запинаясь и с трудом ворочая пересохшим с похмелья языком, церемонно предлагает Марии выйти за него замуж и заодно, чтоб два раза не вставать, просит руки дочери у Эльвиры и дяди Радия.

– Вот! Речь не мальчика, но мужа! – восклицает Рыжов и лезет в шкап за заветной бутылочкой армянского «КВ». Эльвира пускает слезу, Маша несерьёзно кричит: «Ура! Я выхожу замуж!» – и бросается к Юрочке обниматься.

Даже сделанное предложение не перемещает Юрия автоматически в постель к Марии, и первый свой послепомолвочный секс им приходится устраивать в местном лесу, куда они удаляются якобы за грибами.

Остаётся оформить предложение официально – в советские времена это означает не дарение кольца, а подачу заявления в загсе. В обмен на заявление жениху с невестой выдается внушительно выглядящее «Приглашение». По нему в ювелирном магазине в Столешниковом переулке можно купить обручальные кольца с изрядной скидкой; в универмаге на «Щёлковской» приобрести комплект постельного белья, одеяла, а также мужской костюм, две пары рубашек и пару туфель, женские трусы, чулки и бюстгальтеры, приобрести (или сшить) свадебное платье. А непосредственно перед бракосочетанием приглашение даёт право закупить в «сороковом» гастрономе (близ здания КГБ) для свадебного пира продуктовый набор, включающий даже осетрину и колбасу «сервелат». Для того чтобы ушлые брачующиеся не делали на приглашениях свой маленький бизнес, в загсах каждому из тех, кто подал заявление, ставят в паспорт – на той страничке, где отметка о браке – чернильную палочку. Типа, если сейчас передумаешь и явишься жениться во второй раз, продуктовые и промтоварные блага тебе больше не полагаются.

В итоге бракосочетание назначают на двадцать второе сентября. Потом планируется, что молодые поедут на медовый месяц в дом отдыха Союза журналистов или издательства «Правда», которые очень удачно расположены во всесоюзных здравницах – Пицунде и Юрмале.

Предсвадебные хлопоты отнимают немало времени. Костюм для жениха решено шить. Очень удачно будущему тестю Радию как раз выдают отрезы ткани на повседневную и парадную форму: зелёной и лётчицкой небесно-голубой. У аккуратного Радия предыдущая форма до сих пор в прекрасном состоянии, парадную он вообще раза три в год надевает, поэтому он жертвует ткань будущему зятю. Но собственных, проверенных портных равнодушные к одёжкам Галя, Владик и Радий в те времена не накопили. Поэтому Юре кто-то рекомендует ателье в подмосковной Малаховке – он отправляется туда на примерку. С рубашкой тоже всё непросто. И он, и будущая жена желают, чтобы на бракосочетании он был в бабочке. Подобные галстуки в московских магазинах имеются, но… Оказывается, под них нужна особенная сорочка, с планочкой, закрывающей пуговицы. Столь изощрённого изыска советская промышленность не производит, да и импортные в российские магазины не поступают. Остаётся искать по комиссионкам и спрашивать по знакомым. В итоге находится приятель, который тоже недавно женился, как пижон, в бабочке – рубаху заимствуют у него. Впоследствии эта сорочка становится переходящей, и в ней брачуется ещё один друг-журналист. Говорят, правда, что использовать чужие вещи на собственной женитьбе – плохая примета, и впоследствии Мария припомнит это Юрию. Примета ли тому виной или что другое, но в итоге все три брака, совершённые в переходящей сорочке, распадутся.

Но об этом пока никто не думает. Другие вещи и подарки к дню бракосочетания также достаются будущим молодым по-советски затейливо. К примеру, туфли – прелестные финские туфли, которые прослужат ему в парадных случаях вплоть до самого восемьдесят восьмого года, – Юра совершенно случайно покупает в обувном магазине где-то у Новых домов, куда едет по журналистским делам. Как часто бывает в те времена, вдруг, ни с того ни с сего, великолепные полуботинки выбрасывают в ничем не примечательном обувном магазине. Мгновенно выстраивается очередь. Иноземцев-младший как раз проходит мимо. Интересуется, что дают. Видит, что товар для него самый что ни на есть подходящий. Пересчитывает деньги в кармане и видит, что в наличии только девятнадцать рублей (кстати, изрядная сумма в те годы для молодого человека), однако обувка стоит все двадцать пять. Он занимает очередь. До дома (или работы) матери или отца явно далеко. До знакомых из редакций, чтобы стрельнуть, тоже. И тогда Юру осеняет: в соседнем доме живёт девушка, бывшая его сокурсница. Нет, ничего между ними никогда не было, просто хорошие отношения, дружба и взаимная симпатия. Иноземцев говорит в очереди, что скоро подойдёт, и бросается домой к однокурснице. Рабочий день подходит к концу, и есть вероятность, что Наталья (так зовут коллегу) окажется дома. Адрес Юра хорошо помнит. Случалось не раз, что он в компании других соучеников зависал там в отсутствие родителей Натальи. Но в этот раз, наоборот, девушки дома нет, но в наличии оба её родителя.

Юра, вдохновленный будущей покупкой, которая почти в его руках, представляется: я такой-то, корреспондент «Смехача» и «Рабочей смены», учился с вашей дочерью, возможно, вы от неё про меня слышали? – «Как же, как же», – мило улыбаются пэрентсы. – «Мне очень неудобно, но…» – продолжает Иноземцев и излагает ситуацию: тра-та-та, будущая свадьба, прекрасные туфли, не хватает шести рублей. Не выручите ли? При этом – он помнит это до сих пор – он не испытывает ни малейшего неудобства. Родители милы и приветливы: «Конечно-конечно, возьмите десять». – «Спасибо большое, я завтра же приеду и вам отдам». – «Зачем сразу завтра, отдадите, когда вам будет удобно».

В итоге всё счастливо разрешается. Юра покупает туфли, они чудно сидят на ноге. В ближайшую субботу он покупает цветы и конфеты и, рассыпаясь, возвращает червонец заимодавцам. История, кстати говоря, очень советская. Тогда трудности и невзгоды, организуемые государством, часто преодолеваются благодаря братской взаимопомощи простых людей – порой друг с другом даже не знакомых.

Аналогичный случай, кстати, происходит с Юрой в то самое лето, когда на всех порах приближается его бракосочетание. По делам редакционным он оказывается на мебельном комбинате, что располагается на улице Полковой (сейчас там, на месте комбината, сплошные офисы – в том числе множество современных редакций). И вот Иноземцев-младший выходит с комбината после интервью, а в ничем не примечательном магазинчике «Культтовары» напротив вдруг выбрасывают женский парфюмерный набор от «Эсте Лаудер», прекрасный подарок юной невесте. Там туалетная вода, помада, тени. Цена кусается, но преуспевающий молодой журналист может себе позволить: двадцать восемь рублей. И даже очереди никакой нет. Однако затыка: с собой денег, как нарочно, ровно двадцать семь карбованцев. Юра уж все карманы прошерстил, выясняя, не завалялся ли рублик или хотя бы, может, мелочью набрать – но нет. И тогда его осеняет: в редакции «Смехача» он числится руководителем ячейки ДОСААФ. В том числе его обязанность – распространять билеты лотереи, которую проводит это добровольное общество содействия армии, авиации и флоту. В кармане – штук семь нераспроданных билетов, каждый ценою в полтинник. Преодолевая определенное смущение (впрочем, для журналиста, который в семнадцатилетнем возрасте ради красного словца целовался на виду у всех в московском метро, подобная выходка – как нечего делать), Юра подходит к даме, которая тоже крутится вокруг набора, раздумывая насчёт купить. Дама в тогдашнем его понимании в сильном возрасте, лет тридцати семи. Он излагает ей свою просьбу и даже предлагает гешефт: все семь билетов за один рубль. Дама отчасти по-матерински и с неким сожалением улыбается ему (такой хороший мальчик и так увлечён какой-то дурой, своей ровесницей) и говорит глубоким, грудным голосом: «Ну что вы, что я буду судьбу обманывать» – и приобретает за рубль, строго по номиналу, два билета. Впоследствии, для себя, невесты и друзей, Юра придумывает байку, что один из проданных им с рук билетов выигрывает автомобиль. На деле он даже номера их, дурачок, впопыхах не успевает записать. Он хватает набор и мчится к невесте, которая ждёт его в Свиблове – по легенде для будущих тёщи и тестя, она временами ночует у сватьи Галины на Ленинском, на деле же останавливаясь в съёмной Юриной квартирке.

Свадьба катит в глаза. Для гулянья заказывают ресторан «Прага» – старшие в обеих семьях, Эльвира, Галина, Владик и Радий – солидарно хотят, чтобы всё было, как у людей. Для поездки в загс и ресторан арендуют лимузин «Чайка». И только против двух узаконенных обрядов молодые восстают: не желают украшать свадебный кортеж куколками и шариками и возлагать цветы к памятникам героев: «Мы лучше в другой день вспомним павших, не во время любовного торжества и не напоказ».

Роскошный голубой костюм для жениха (из парадной формы Радия) в итоге в ателье в Малаховке запарывают. Когда Юра его получает и предстаёт в нём перед ясным взором будущей тёщи, Эльвира только обречённо машет рукой и уходит в другую комнату плакать. До свадьбы остаётся один день, и молодые мчатся в специальный магазин для брачующихся у метро «Щёлковская». И там – о, чудо! – обнаруживается для жениха готовый, прекрасно сидящий наряд – тоже, как и туфли, финского производства. Стоит изрядно, сто восемьдесят рублей, больше среднемесячной зарплаты, – но чего не сделаешь ради того, чтобы выглядеть красивым на собственном бракосочетании! Впоследствии костюм из парадного голубого сукна тёща Эльвира со скандалом возвращает в ателье в Малаховку и даже выбивает у халтурщиков деньги, взятые за пошив.

Иногда Юра думает (как тогда, так и сейчас): а не специально ли социализм создавал для своих трудящихся постоянные трудности и нехватки, чтобы жителям его всё время было чем заняться, куда себя деть, чтобы были они при деле, а не размышляли или, не дай бог, обсуждали природу власти или организацию природы вещей? Но прекрасно понимает (сейчас) и догадывается (тогда), что предумышленно организовывать дефицит и недостатки у тогдашних партии и правительства кишка была тонка. Какое-то время недостачи того-сего и впрямь компенсировались бешеной энергией подведомственного населения, которое металось по городам и магазинам в поисках продуктов и промтоваров. Но затем, при Горбачёве, дыр и прорех стало чересчур много, да вдобавок языки развязали и выпивать заставили бросить. Вот система и посыпалась.

Но до слома привычного монолита остаётся ещё несколько лет, а пока и в мыслях ни у кого, включая самых отъявленных диссидентов, даже близко нет представления, что социализм, советская власть и коммунистическая партия вот-вот кончатся. Все эти три установления, подпирающие друг друга, кажутся незыблемыми и на века, словно три египетские пирамиды в Гизе.

А коли так, Юре следовало вписываться в систему, находить в ней хлебные и сладкие места. Тем более он женился, создал семью, ячейку общества, скоро дети пойдут. Одним из способов сделать карьеру было продвинуться по журналистской линии. Лет семь, но, скорее, десять беспорочной службы, и можно претендовать на должность, например, редактора отдела, члена редколлегии газеты «Правда» – это место являлось первой, нижней ступенькой номенклатуры. Члены номенклатуры имели свои, отдельные от прочего народа, каналы снабжения продуктами (пайки в спецстоловых); им давали квартиры в престижных домах в центре Москвы; они отдыхали в особенных санаториях и могли пользоваться государственными дачами. По нынешним временам привилегии довольно жалкие: венгерские мороженые куры и финский сервелат, деревянные летние домики без удобств и горячей воды. Однако выслуживаться, чтобы заработать их, следовало много лет, верой и правдой.

Имелся и другой путь, более творческий. По коридорам «Смехача», к примеру, хаживал с важным видом бывший фельетонист, а ныне сценарист «Мосфильма» Сергей Бодров-старший. Никто ещё не знал, что он станет известным кинорежиссером, а самое лучшее его творение, Сергей Бодров-младший, ходил тогда в среднюю школу. Но все шептались: Бодров крут, по его сценариям четыре фильма поставлено, в том числе такой известный, как «Любимая девушка механика Гаврилова» с Гурченко! А заказной сценарий на «Мосфильме» означал гигантский гонорар в пять тысяч рублей, связи в киношном мире и возможность жить безбедно, по крайней мере, год.

Будущей карьере весьма помогло бы вступление в партию. Совестливые молодые люди вроде Юрочки, не законченные карьеристы, объясняли себе и окружающим желание стать членом КПСС просто и почти искренне: «Чем больше в ней будет хороших людей, тем лучше будут сама партия и наша жизнь». Юра прозондировал почву в «Смехаче», где состоял на комсомольском учёте. Ему сказали: придётся подождать. Тогда существовала неофициальная и нигде не декларируемая очередь (ещё одна очередь!), на сей раз на вступление в КПСС. Представители рабочего класса и передового колхозного крестьянства могли пополнить ряды правящей партии, как только захотят (да не больно-то туда стремились). Инженерно-технической и тем более творческой интеллигенции следовало помариноваться, подождать годика два-три. Только, ради бога, не говорить об этом вслух! А то, рассказывали, вышел конфуз с одним преподавателем вуза, которого спросили в райкоме: «А вы почему раньше в партию не вступали?» Он на голубом глазу ответил: «В очереди стоял». Товарища, естественно, завернули.

В партию вступить, конечно, можно было – карьере не помешает. Однако строить судьбу, опираясь на одну КПСС, очень противно. Слишком несимпатичные люди, сплошь и рядом, выныривали на должностях секретарей – начиная от первичных ячеек и заканчивая ЦК.

После свадьбы Юра с молодой женой продолжали проживать в его съёмной квартире в Свиблове. Однако жилищный вопрос им следовало решать кардинально. В советские времена квартиры – да, давались бесплатно, но (опять-таки) по очереди, и стоять в ней можно было долго, очень долго – всю жизнь. Да и записывали в неё только тех, кто проживал в коммунальной квартире или имел меньше пяти квадратных метров жилой площади на человека. Ничего подобного ни у Иноземцева, ни у Рыжовой-младшей не наблюдалось. В крупных городах, правда, существовала другая лазейка: можно было вступить в жилищно-строительный кооператив. За него приходилось платить изрядные деньги. Например, на трёхкомнатную квартиру первый взнос составлял пять с половиной тысяч рублей, а потом в течение двадцати пяти лет следовало выплачивать своего рода ипотеку (правда, беспроцентную) по тридцать рублей в месяц. Однако закавыка заключалась в том, что даже для того, чтобы попасть в кооператив, в столице существовала (тьфу, чёрт!) ещё одна, особенная очередь. И записаться в неё могли лишь люди, которые, хоть тресни, имели жилой площади на нос менее восьми квадратных метров. Однако квартира, роскошная мамина квартира на Ленинском, где был прописан Юрик, – двухкомнатная, с большой кухней, коридором, тёмной комнатой – составляла жилой площади тридцать восемь квадратных метров (и шестьдесят пять общей). Даже если прописать туда молодую супругу Машу, обеспеченность жильём составляла (тридцать восемь метров делим на четверых) больше девяти квадратных метров на лицо, и для того, чтобы встать на очередь в ЖСК, это не годилось. Оставался последний вариант: Марии забеременеть и родить ребёночка. Вот тогда, алиллуйя, можно попасть в заветные списки и, простояв в них года два, дождаться права выложить огромную сумму за своё будущее жильё.

Поэтому с самых первых дней после свадьбы, ещё в коротком, недельном медовом месяце в Пицунде, Маша перестала предохраняться. А при каждом визите молодых в Голицыно-два тёща Эльвира непременно спрашивала: «Ну как?» – и выжидательно смотрела. Но, к сожалению, порадовать её (и самих себя) новобрачные не могли.

Существовала ещё одна хитрость, чтобы обойти проклятые порядки, неизвестно кем и почему установленные. (Отчего именно восемь метров на человека считалось пределом? Почему не семь или девять?) Метод был препаршивый: разделить лицевой счёт квартиры на Ленинском на две семьи – старую, из мамы и отчима, и новую, в составе Юрочки и Марии. Делалось это непременно через суд и требовалось, как говорили, давать показания, что невестка, например, категорически, до ссор и драк, не ладит со свекровью (или пасынок с отчимом). О подобном варианте пару раз заикалась хабалистая тёща Эльвира, однако Юра об этом даже слышать не хотел.

А время шло. Начиная с поздней осени восемьдесят четвёртого новый генсек Черненко стал надолго пропадать с экранов радаров. В народе зашептались: мол, дни и этого сочтены. Да по нему сразу было видно: не жилец.

Юрочка много ездил по командировкам, по всему Союзу, от Владивостока до Клайпеды, от Воркуты до Кушки. Была в ту пору хорошая рубрика: «Письмо позвало в дорогу». Или: «Командировка по тревожному письму». Для тысяч, если не сотен тысяч граждан по стране письмо в газету или журнал оставалось последней надеждой. И довольно часто она оправдывалась. Правда, журналисты не могли писать, например, о злоупотреблениях партийных и советских работников, даже инструкторов райкомов. Но такие письма пересылали в прокуратуру, в КПК (комитет партийного контроля) и КНК (комитет народного контроля) и брали на контроль: следили за ответами, добивались правды. Те из сигналов, что доходили-таки до страниц газет и журналов, были, в основном, довольно беззубыми и мелкотравчатыми. Пару зубодробительных материалов, которые привозил из командировок Иноземцев, попросту не напечатали: слишком резко, чересчур остро. Зато опубликовали другие, более проходимые: на крупном заводе в городе Д. поссорились директор и главный инженер – друг с другом не разговаривают, общаются через секретаря и пишут друг на друга кляузы в партийные органы. Или другое: женщину увольняют по статье за прогул (которого она, как утверждает, не совершала). Выясняется, что подставил её начальник отдела, которому она отказала в близости. Но даже такие, ни в коем случае не задевающие основ, критические корреспонденции вызывают громадный интерес и очередную волну писем в редакцию.

Новый, восемьдесят пятый год Иноземцев с Машей встречают в Доме кино: родной журнал «Смехач» расстарался. Мария в среде маститых фельетонистов, а также сценаристов, режиссёров и даже актёров имеет большой успех. А Юра смотрит, как она наслаждается успехом в объятиях то одного, то другого, и вдруг понимает, что он к ней абсолютно равнодушен: ни ревности малейшей не испытывает, ни любви.

Ребёнка Маша зачать не может. Свекровь устраивает её к своему гинекологу, после обследования выносится вердикт, что лечить пока нечего, надо стараться ещё хотя бы год, а потом будет видно.

Эйфория первых месяцев совместной жизни заканчивается. Юра вдруг понимает, с неприятным удивлением, что в редакции среди коллег или в командировке он чувствует себя веселее, интересней и легче, чем дома с молодой женой.

Генсек Черненко тем временем совершенно исчезает из телевизоров, только разные его обращения и письма в газетах печатают. Множатся слухи, от «вот-вот помрёт» до «уже помер». Один из коллег Юрия в своём кругу с усмешечкой замечает: «Вся страна живёт в напряжённом ожидании кончины генерального секретаря». Все гадают, кто будет следующим. Называют фамилии ленинградского первого секретаря Романова, московского Гришина и даже азербайджанского Алиева. Кто-то ставит на престарелого украинца Щербицкого. Почему-то мало кто верит в самого молодого, пятидесятичетырёхлетнего Горбачёва, а тот словно зашухарился, ни в газетах, ни в телике тоже не светится. Вдруг в феврале Черненко вытаскивают на экраны. Идут выборы в Верховный совет страны, и руководитель сверхдержавы вроде бы тоже, как весь подведомственный народ, голосует. Только Константин Устинович даже до урны два шага не может пройти и бюллетень сам не опускает – он просто стоит, одетый в костюм с галстуком, на фоне каких-то стеклянных дверей со шторками и говорит суетящемуся вокруг него Гришину три слова о букете и бюллетене: «на», «дай» и «спасибо». Судачат, что съемку продавил и устроил московский лидер Гришин, который хочет таким образом позаботиться о своём престолонаследии. После репортажа все понимают: и впрямь вопрос нескольких дней, если не часов.

Наконец в начале марта Черненко умирает. Не дожидаясь даже похорон, как это было с Брежневым и Андроповым, в тот же день объявляют: генеральным секретарём ЦК КПСС избирается Михаил Сергеевич Горбачёв. Страна замирает в ожидании: молодой, пятидесятичетырёхлетний. Много дел может совершить – или много дров наломать.

Журналисты о том, что всё будет иначе, узнают одними из первых. Бросаются в своих и чужих материалах делать правки, и там, где раньше значилось: «как сказал, указал, приказал К. У. Черненко» – вымарывают старую фамилию и вписывают сверху: «М. С. Горбачёв». Однако главные редакторы, которые чутко ловят ветер и каждый день ездят советоваться в ЦК, говорят: «Вычеркивайте Горбачёва отовсюду». Некоторые даже добавляют: «Славословий больше не будет». Это наполняет души непонятным восторгом.

А новый генеральный секретарь – вопреки обыкновению последних лет, он не берёт себе пост председателя Верховного совета – не спешит ни с новыми назначениями, ни с появлениями на публике. У Маши с Юрой продолжается прежняя жизнь: она ходит в институт, он при каждой возможности удаляется в командировки.

В начале мая, сразу после Дня победы, Юру посылают освещать мероприятие-синекуру: научно-практическую конференцию по внедрению новой техники. В последние годы социализма слова «научно-технический прогресс», «АСУ»[7] или «компьютеризация» становятся своего рода мантрами. Кажется, стоит их правильно и в достаточном объёме применить, и всё у нас в стране запляшет по-другому: чудесным образом подтянется производительность труда, снизится себестоимость, исчезнут прогулы и пьянство. Дальнейшая смычка учёных с производством тоже кажется панацеей. Видится: если учёные, экономисты и технологи станут чаще бывать на предприятиях, советоваться с производственниками и узнавать об их нуждах, они вот-вот выдумают такую панацею, что неэффективная и дряхлая социалистическая система вдруг грянет оземь и обернётся передовой и сноровистой экономикой, штурмующей мировые рубежи. Научно-практические конференции проводят повсюду, обычно на передовых предприятиях. На конференциях много говорят, едят и пьют. А ещё туда охотно зазывают журналистов.

На один из таких форумов отправляют Иноземцева – а он и рад стараться, меньше дома быть, людей посмотреть, пообщаться, написать чего-то, деньгу заработать. Конференцию проводят на передовом предприятии в Ленинградской области. Ехать надо до Выборга, а потом на автобусе в запретный пограничный район, куда пускают только по командировочным удостоверениям и местных жителей по прописке. Там, в нескольких километрах от своей территории, финны построили целлюлозно-бумажный комбинат – на нём собирают многочисленных учёных из НИИ и КБ страны, чтобы обмениваться опытом, как внедрять научно-технический прогресс. Хотя какой там опыт! Работайте на современном западном оборудовании – и только, ради бога, ничего не трогайте и не совершенствуйте!

Гостиница при комбинате, куда селят Юрия, тоже построена финнами и потому производит ошеломительное впечатление почти заграницы: бесшумные лифты с зеркалами, а в номерах люкс даже собственные сауны!

Иноземцева проводят по предприятию, и он восхищается: всё в высшей степени культурно, автоматизировано и технично – словно в кино или в Европе. Затем он удирает от сопровождающих и бродит по посёлку, заглядывает в магазины, но здесь продолжался Союз: унылые пятиэтажки, голые полки и мужики, соображающие за сараями на троих.

Вечером руководство предприятия даёт для заезжих учёных, министерских деятелей и журналистов банкет. В гостинице, в громадном зеркальном зале, по периметру ставят длинный стол. Кроме руководства комбината (генеральный директор, главный инженер, секретарь парткома, председатель профкома) присутствуют начальники цехов и отделов и для увеселения и разбавления преимущественно мужского общества приглашены наиболее симпатичные и молодые работницы и итээровки. Даже рассадку сделали соответствующую, чтобы рядом с каждым заезжим деятелем из Москвы оказалась какая-нибудь хорошенькая местная.

Возле Юры тоже является местная, зазывная комсомолочка, но он-то сразу приметил другую. Эффектная, яркая, хорошо одетая брюнетка напропалую кокетничала с руководителями комбината, и Иноземцев даже издалека, с другого конца стола, увидел и почувствовал в ней родственную душу.

Юрий еле дождался, когда кончатся первые обязательные тосты – за гостеприимных хозяев, за гостей из столицы, за научно-технический прогресс и НТР, – и народ повылезет из-за стола и отправится курить и решать свои попутные кулуарные дела. Подвалил к брюнетке, представился: «Меня зовут Юрий, я корреспондент журналов «Смехач» и «Красный огонёк», можете дать мне интервью?» – «А я Валентина, спецкор газеты «Советская промышленность», поэтому интервью я вам не дам, а, скорее, сама его у тебя возьму». И сразу, с первых же слов, с первого взгляда его потянуло к ней настолько неудержимо, что он подумал: у нас с ней что-то будет. И, о да, как же я хочу, чтобы у нас с ней что-то было!

Вообще-то тоненькое обручальное кольцо, купленное им на собственные деньги вместе с более толстым Машиным, Юрий всегда носил. И в командировках тоже. А тут – как чувствовал (а, может, и впрямь чувствовал?): снял его и оставил в тумбочке в своём номере. Сохранилась, правда, на пальце полосочка, но она была почти незаметная, и он надеялся, что новая знакомая её не углядит, по крайней мере, в первый момент.

Валентина выглядела старше него, более опытной и раскованной. Оставив не у дел предназначенную ему местную комсомолочку, Юра немедленно перебрался к новой знакомице. Хорошо понимая, что возможный его успех прямо пропорционален количеству выпитого ею, он подливал и подливал Валентине. Слава богу, она не чинилась и не кокетничала, а пила водку. Когда банкет подходил к концу, они оба изрядно нагрузились. Разумеется, Иноземцев пошёл проводить её до номера, прихватив с собой недопитую бутылку «Посольской» и пирожки. «Нет-нет», – сказала она, когда он попытался её обнять. Потом они продолжали пить в её номере, и Валентина спросила: «А ведь ты женат?» И он признался, что да, а она сказала: «Вот чёрт, как же мне везёт на женатиков, даже такой молодой, как ты». Потом принялась рассказывать о себе: как приехала покорять Москву из своего областного центра, как училась на вечёрке на журфаке и работала учётчицей писем, как пробивалась в своей газете. Он же был немногословен, лишь подливал ей и добился-таки своего: они заснули в одной постели. А на рассвете он проснулся от её вопроса: «Эй, ты кто?» – а когда стал объяснять, она рассмеялась и сказала, что пошутила. И он снова любил её, и секс с ней не шёл ни в какое сравнение с упражнениями с Машей: Валентина была уверенной, сильной, раскованной и ненасытной. И только ближе к полудню вытолкала его из номера: «Иди к себе, мне надо поспать».

А когда он часа в четыре дня, приняв душ и выбрившись, снова заявился к ней, номер был пуст, и в нём шуровала одетая в синий халат нянечка, прибиралась.

Юра бросился вниз. На вахте ему сказали, что постоялица из номера люкс шестьсот четырнадцать выписалась и съехала. «Давно?!» – «Минут сорок назад. Уехала на автобусе в Выборг, с вещами».

Иноземцев, не будь дураком, кинулся звонить секретарю парткома: «Мне срочно надо передать материал о совещании в Москву. Дайте машину доехать хотя бы до Выборга». Лимузин пообещали подать через двадцать минут, и Юра понёсся к себе собираться.

На вокзале в Выборге он нагнал её. Она ждала электричку до Ленинграда. «Почему ты уехала?! Ничего не сказала?!» – «А зачем? У тебя своя жизнь, у меня своя. Была случайная, ничего не значащая встреча. Никакого продолжения я не хочу». – «А я хочу. И мне надо, чтобы было продолжение!»

Все два часа, что электричка шла в город на Неве, Иноземцев обрабатывал её. Он был нежным, насмешливым, ласковым, веселым, откровенным, заботливым, словоохотливым, высокомерным, наглым. К концу путешествия она снова смеялась его шуткам и даже, как ему хотелось верить, опять смотрела на него ласковыми и влюблёнными глазами.

На метро они перебрались с Финляндского вокзала на Московский. На площади Восстания их встретила громадная толпа. Движение было перекрыто. Юра спросил у растерянного милиционерика: «Что происходит?» Тот сказал: «Приехал генеральный секретарь. Вдруг остановил кортеж и пошёл с народом встречаться».

Вечером они с Валентиной зашли в депутатский зал Московского вокзала (депутатский зал – это был такой социалистический лаунж для тогдашних «випов», к каковым Юра, будучи корреспондентом «Смехача», принадлежал). Смотрели вместе программу «Время» и видели вблизи картинку, которую издалека застали в тот день на площади Восстания: молодой генсек Горбачёв в толпе, среди простого народа, что-то велеричиво втолковывает, жестикулируя. «Вы только будьте ближе к народу!» – истерично кричит ему какая-то женщина. «Да уж куда ближе», – поводит руками, как бы обнимая собравшихся, новый лидер и вызывает многоголосый добродушный смех. «Боже мой, – потрясённо бормочет Иноземцев на ухо Валентине. – Новое чудо света! Говорящий генеральный секретарь!» И впрямь: он ни разу не видел до сих пор (Хрущёва он в сознательном возрасте не застал), чтобы лидер страны излагал что-то не по бумажке, а своими словами. С тех пор, с того майского дня, всё в стране и понесётся: сначала ускорение, потом борьба за трезвость, перестройка, гласность.

На тот же вечер Юра купил себе и Валентине два билета «СВ» в Москву, в одно купе. Ни в одну гостиницу их в один номер – с разными фамилиями и без печати в паспорте – ни за что при социалистических порядках не поселили бы. Разве что можно было снять левую квартиру или хотя бы комнату – как раз у гостиницы «Октябрьская» толкутся жучки, продают за рубль адреса и телефоны тех, кто сдаёт жильё посуточно. Однако Валентина рвётся в Москву, и он берёт одно купе на двоих. Борьба с пьянством пока не началась и даже не была объявлена, поэтому в дорогу Иноземцев приобрёл в магазине на Лиговке бутылку коньяку «КВ» и два лимона. Проводница спроворила им чаю, разносчик из ресторана принёс бутерброды с сыром. И снова начался пир горой, и опять, глубоко за полночь, они стали близки, а потом ещё и ещё раз – с нею Юра становился ненасытным.

Проводница разбудила их стуком ключа в дверь: «Вставайте, ребятки, через пять минут я закрываю туалет!» Юра добыл у неё редкого в стране (а тем паче в поездах) растворимого кофе. С утра лицо Валентины – не выспавшееся, похмельное, утомлённое любовью – выглядело если не немолодым, то явно старше, чем его. И опять она сделалась строгой, гордой, неприступной. Но не потому – как почудилось ему и как он потом анализировал, – что она досадовала на свою слабость и не считала Иноземцева подходящей себе парой. Нет, ему показалось, прокол в нём: что-то он сделал или сказанул неправильное, совершенно ошибочное. И она – заледенела, будто окуталась морозом. И на все его предложения звучал лишь один ответ: «Нет».

– Я провожу тебя? – Нет. – Дай мне свой номер телефона. – Нет. – Когда мы увидимся? – Мы больше не увидимся. – Но почему?! – Ни почему. Я так сказала, я так хочу.

И тогда он мысленно плюнул: подумаешь, цаца какая, фифа! Он получил, что хотел. Она не желает продолжения – и не надо, обойдёмся! И они разошлись у входа в метро «Комсомольская». Ни визитками не обменялись, ни телефонами. Юра сказал: мне на метро. А она: а я пешком пройдусь, мне тут недалеко. Он ещё подумал ревниво: ишь ты, в самом центре, значит, живёт? И они расстались.

Пока Иноземцев ехал к себе в Свиблово, он мечтал, чтобы юная супруга Маша свалила уже в свой институт, чтобы спокойно смыть с себя запах чужой любви и выспаться. Но юная жена, как на грех, оказалась дома. Однако ничего подозрительного, дурочка, не заметила. Готовила завтрак и что-то напевала. И явно ей хотелось поделиться радостным. Но только когда сели за яичницу с колбасой и сваренный в турке кофе, Маша вдруг выпалила: «Я вчера была у врача. Срок беременности – шесть недель!» Юра, конечно, обнял её, приголубил (опасаясь, что она учует, что от него пахнет другой женщиной). Но на всю жизнь запомнил первую свою по этому поводу мысль, ясное и холодное понимание: «Ну, всё, теперь не разженишься».

Эпизод с Валентиной, судя по всему, следовало забыть и похоронить – и по его новым семейным обстоятельствам, и по её к нему отношению. Просто случилось событие – яркое, но его не красящее. Надо жить дальше, своею жизнью. Ан не получалось.

Постоянно вспоминалась улыбка Валентины. Тело. Объятия. Её жест, хрипловатый смех, безоглядная ненасытность. Он уже жалел, что хотя бы не записал её телефона.

Впрочем, место её работы он знал. Запомнил: газета «Советская промышленность». Вот только фамилию, дурак, сразу выпустил из головы.

Редакция «Советской промышленности» находилась в самом центре Москвы, на улице Двадцать Пятого Октября[8]. К визиту туда Юра подготовился.

После прошлогоднего разговора с отцом он воспользовался любезным приглашением Владислава Дмитриевича получить права и располагать его машиной. До покупки дело пока не дошло – очередь на новую на «фирме» всё не подходила. Но Юра отучился в школе ДОСААФ, сдал экзамены и теперь на законных основаниях мог колесить на отцовских голубых «Жигулях». Правда, требовалось выполнять весьма суровые условия, которые превращали пользование автомобилем в сложное мероприятие. Лимузин содержался в гараже, каковой находился по месту жительства отца – в подмосковном Калининграде. И категорическим условием Владислава Дмитриевича было: ночевать авто должно там и только там. Значит, чтобы воспользоваться «Жигулями», следовало сперва доехать на электричке до Подлипок, а потом, после всех разъездов, вернуть железного коня на место. Можно было счесть отцовские требования крохоборством, однако оставлять машину на ночь на улице, под открытым небом, рисковали тогда немногие, лишь самые отчаянные. В условиях тотального дефицита тачку если не угонят, то запросто могут «раздеть». Сплошь и рядом бывали случаи, когда авто лишали всех четырёх колёс, или фар, или даже под капот залазили: вытаскивали аккумулятор, трамблёр, распределитель зажигания, провода высоковольтные…

Но по случаю возможного свидания с любовницей Юрий даже экспедицию в Калининград затеял. Условился с отцом, взял у него ключи от гаража и машины, уселся в прекрасную голубую тачку и покатил в Москву. Одна радость: что такое пробки, в восемьдесят пятом в столице не ведали, и до центра он добрался минут за сорок пять. Там припарковался на улице Двадцать Пятого Октября (которая тогда была ещё проезжей, причём в обе стороны) так, чтобы видеть выход из заветного подъезда. Конечно, Валентина могла быть в командировке, или на дежурстве в типографии, или работать дома («отписываться», как это тогда называлось). Но Юре повезло. Около шести девушка выпорхнула на ступени редакции. Впрочем, повезло, да не совсем. Рядом с Валей нарисовался кент – как тогда показалось Иноземцеву, страшно старый, то есть лет сорока пяти или даже пятидесяти, с залысинами и седыми висками. Мужик взял Валентину за руку – даже не под ручку, ревниво заметил Иноземцев, а именно за руку, словно, зараза, молодой – и подвёл к автомобилю, точно такому же, как его, только канареечно-жёлтому. Затем старикан галантно распахнул перед спутницей пассажирскую дверцу, помог ей сесть, сам угнездился за рулём, и они – фр-р – куда-то укатили.

Разумеется, Юра за ними не последовал. Он сидел в своей машине, как оплёванный. Казалось, сама судьба посмеялась над ним, пародийно переиначив его собственные фантазии и планы: ведь это он хотел распахнуть перед Валентиной дверь и усадить её внутрь своего лимузина. И тут – такой облом! С совершенно иным настроением пустился он в обратный путь к отцовскому гаражу. И даже ночевать у него в Калининграде остался – под предлогом нежелания в усталом состоянии тащиться домой, в Свиблово. А на деле Машу не хотелось даже видеть.

Но мысль о том, что Валентиной обладает другой, нисколько не охладила рвения Юрия. Напротив, распалила его страсть ещё сильнее. «Старый плешивый гриб! – всё возмущался он про себя. – Да как он смеет с молоденькой! А она – как могла лечь с ним?!» К сожалению, виденная сцена своей интимностью никаких иллюзий по части взаимоотношений девушки и старпёра не вызывала: ясен пень, они вместе спят.

Тогда Иноземцев решил добыть больше информации по теме. Для начала пришёл в редакцию «Советской промышленности». В те времена в каждой газете присутствовал отдел информации, и практически все имели юмористический раздел, обычно столь же беззубый, как и вся пресса в целом. Юмористические страницы бывали огромными, популярными и всесоюзно известными, как в «Литературной среде» или в железнодорожной газете «Свисток», – или небольшой данью общему веянью, как в газете министерства торговли «Советский прилавок» или в «Советской промышленности».

Словом, Юра понёс в это издание две свои новые, не опубликованные ещё юморески – хороший предлог. Что-то наверняка проходимое, про безделье в НИИ и овощную базу. В отделе информации его встретили два мужика, один – с маленькой аккуратной бородой, второй – с огромными неопрятными бакенбардами. Калёные лица и потускневшие глаза обоих свидетельствовали о том, как молодцы преодолевают каждодневное советское враньё: регулярно керосинят. Имя Юры оказалось им известно по публикациям «Смехача» и «Литературной среды», и про рассказики его они сказали, что берут, не читая. И очень удобный наступил момент, чтобы предложить пойти выпить – «я угощаю», – на что мужики согласились немедленно.

Отправились они в столовую где-то за «Детским миром», на улице, что ли, Жданова[9] – пили водку в вонючем подвале, закусывали бутербродами с килькой и яйцом под майонезом. Юра завёл разговор про Валентину и через двадцать минут знал про неё всё: работает в редакции давным-давно, лет десять (а годков ей, кажется, полный тридцатник – на целую пятилетку, значит, Иноземцева старше). Не москвичка, приезжая откуда-то с Волги, пришла учётчицей в отдел писем и училась на журфаке на вечёрке. Потом сходила замуж – может быть, ради прописки, быстренько развелась и вот теперь на полном основании, как москвичка, делает карьеру и служит в отделе социалистического соревнования старшим корреспондентом. И крутит шашни с политобозревателем, старым хреном по фамилии Шербинский. Да только не факт, что этот хрен что-нибудь, кроме левого пистона, для Валентины сделает, потому что сам он женат и двух дочерей имеет, и разводиться никогда не будет, потому что это карьеру его и загранкомандировки напрочь подрубит. Тут двое новых знакомцев спьяну заспорили, а млять ли вообще Валентина или не млять, а честная давалка, но это Юрия нисколько не тронуло, потому что он знал свойство мужчин объявлять любую красивую и эффектную женщину (а особенно отказавшую им) самой распоследней шлюхой. В этот раз, ему казалось, был тот случай.

Ещё будучи в редакции, он срисовал – на стене висел список сотрудников – рабочий телефон Валентины. Оставалось убедить её оторваться от старого хрыча и повстречаться с ним.

Двое закалённых бойцов из «Советской промышленности» упоили Юрия вусмерть – так что он не помнил, как домой добрался. Помнил только, как в ванну рыгал, а Маша ему ночью мокрую тряпицу на лоб клала и приговаривала: «Бедный ты, бедный!»

Жизнь меж тем шла своим чередом. Когда Машина беременность достигла шестнадцати недель, по справке из женской консультации их поставили в очередь на кооператив.

Юра пару раз в месяц мотался в командировки. Хоть к власти пришёл молодой генеральный секретарь, да мало что в стране менялось. Тяжёлый советский линкор следовал прежним курсом. Разве что заговорили об ускорении научно-технического прогресса. Сразу появился злой анекдот: раньше работали размеренно: тяп – (пауза) – ляп, тяп – (пауза) – ляп. А теперь будут быстро-быстро: тяп-ляп, тяп-ляп! Начали бороться с пьянством, но пока антиалкогольная кампания особо не досаждала, только продавать спиртное, в том числе в ресторанах, стали с двух часов дня. Ни о какой гласности ещё даже не заикались, в газетах и журналах все готовились к двадцать седьмому съезду КПСС, обсуждали основные направления развития народного хозяйства на очередную пятилетку. Пробивать критические, да и просто человеческие статьи было по-прежнему сложно. В смысле критики писали всё больше о нехватке запчастей для телевизоров или спортивных площадок в жилых кварталах.

После пьянки с коллегами Валентины Юра сделал паузу в атаках на неё – но не забыл, нет, не забыл. Она являлась ему в сладких и мучительных видениях, а подвыпив, он пытался Марию, довольно деревянную в постели, раскочегарить по образцу случайной любовницы: заставить двигаться, сжимать, царапать. Маша что-то стала подозревать и даже однажды плакала, но молчала.

Было: слегка выпив, Юра позвонил Валентине на работу. «А, это ты», – довольно холодно отвечала она. Он попытался уговорить её встретиться – безрезультатно.

Иноземцев-младший стал почитывать газету «Советская промышленность» – то в приёмной главного редактора «Смехача», куда доставлялись все центральные издания, то, мимоходом, на уличных стендах. Однажды обратил внимание: собкор газеты по фамилии Шербинский что-то передаёт из Парижа.

«Ага, значит, старый хрен, любовничек, отвалил, – понял он. – Девушка осталась одна». Тогда Юрий повторил свой финт с отцовским автомобилем. И в этот раз, слава тебе, Октябрьская революция, Валентина вышла из подъезда «Советской промышленности» совершенно одна. «Сколько лет, сколько зим! – он выскочил из машины, разлапил руки, не давая ей опомниться. – Я подвезу тебя», – подвёл к лимузину, усадил. Время наступило осеннее, девушка была в пальто, в игривом шарфике. «Зачем ты меня преследуешь?» – устало спросила она. «Хочу поговорить». – «Оставь ты меня. Ты женатый человек». – «Зато ты не замужем». – «То, что я кольцо не ношу, ещё ничего не значит». – «Это значит очень даже многое. И я в любой момент готов от жены от своей отвязаться, а ты вряд ли за того человека, на которого нацелилась, замуж выйдешь».

Его упорство и осведомлённость произвели на неё впечатление, и она согласилась выпить с ним кофе – в молодёжном кафе «Космос» в начале Тверской. По случаю борьбы с алкоголизмом коктейли там ещё не отменили (но скоро отменят). Юра помог девушке снять пальто. То, что она согласилась пойти в заведение, где наливают (а его соперник пребывает далеко, за железным занавесом), он воспринимал как широкий шаг в верном направлении и был чрезвычайно вдохновлён этим. Но когда она сняла пальто… Он осмотрел её фигуру в широком платье… Вгляделся за столиком в её лицо, которое расплывшимися, погрубевшими чертами напомнило ему Марию… Когда она категорически отказалась от выпивки и набросилась на шоколадное мороженое «Лунное»… Он всё понял и спросил: «На каком ты месяце?» Она расхохоталась: «Не бойся, отец не ты». – «А кто? Тот самый седой старый хрыч, наш собкор в Париже?» – «А вот это решительно не твоё дело».

– Валя, твоя беременность ничего не меняет. Я готов тебя взять даже с ребёнком. Тем более какой у тебя срок? Месяцев пять? Как раз, когда мы с тобой в «Красной стреле» из Ленинграда возвращались.

Она зло отрезала:

– Даже не думай. Ребёнок не твой, и не мечтай. Женщины очень точно всегда это знают. Поэтому выброси из головы всё, что между нами было. Это просто глупый эпизод. И я с тобой не буду никогда. Ни долго, ни коротко, нисколько.

– Но почему?! – воскликнул он разобиженно и тем, конечно, стратегически весьма проиграл.

– Потому что ты женат, а я не люблю и не хочу разбивать чужие семьи. Это раз. Потому что ты сильно младше меня. Это два. И потому что, последнее и главное, я не люблю тебя.

Но ему показалось, как показалось в их последнюю ночь в мягком вагоне, – что было ещё что-то. Что-то, о чём она не желает говорить.

Он спросил её об этом без обиняков. Она ответила туманно:

– Возможно, имеются и другие обстоятельства. Но лично ты к этому отношения не имеешь и вообще ни при чём.

Что оставалось ему делать – тогда, в октябре восемьдесят пятого, в кафе? Перевести всё в шутку, а потом продолжать хохмить и, как обещал, довезти её домой – она жила и впрямь в центре, на улице Кирова, наверняка в коммуналке. «Зайти ты не пригласишь?» – на всякий случай спросил он. «Не приглашу», – рассмеялась она и скрылась в подъезде.

Чёрт, чёрт, он проиграл – и что тут изменишь?! Теперь только бы скорей вернуть отцовскую машину в распроклятый калининградский гараж, а потом напиться – начиная прямо в электричке, которая повезёт его назад в Москву, из Подлипок до Лосиноостровской.

После той встречи он наконец решил поставить на ухаживании за Валентиной крест. И впрямь подумал: пусть их встреча в мае восемьдесят пятого останется прекрасной сказкой, двумя ночами сладкой любви.

1987 год

Минуло почти два года с последней встречи Юры и Валентины.

Они больше так ни разу и не увиделись.

Жизнь Иноземцева, равно как и жизнь страны, оказалась в те годы богата на события. В январе восемьдесят шестого у него и Марии родился сын. Назвали Арсением, Сеней. Юра старался быть хорошим отцом. Привёз молодую маму из роддома к ним в съёмную квартиру на отцовской машине. Вставал, баюкал ребёночка в перерывах между кормлениями, давал Маше поспать. Стирал подгузники и пелёнки. Бегал по утрам на молочную кухню. Однако с восторгом удирал от хлопот в журналистские командировки.

Тем более что-то начинало меняться и в профессии тоже. Нет, по-прежнему все славили Ленина и готовились к встрече семидесятилетия Великого Октября. До сих пор запретной была, например, фамилия Солженицын. Но в литературном журнале «Дружба советских народов» вдруг напечатали антисталинский роман «Дети Арбата», в «Красном мире» выходит «Котлован», а «Рабочая смена» публикует «Сказку о тройке». Появляется статья в «Столичном комсомольце», и все ахают: ба, да у нас в стране имеется, страшно выговорить, проституция?!! Сам Горбачёв начинает говорить: стране нужна не только перестройка, но и гласность.

По телевидению возобновляют закрытый, когда Юра был школьником, КВН. Показывают уморительно смешную программу «Весёлые ребята». Первый канал телевидения (один из двух существующих) теперь не всякий день прекращает работу в одиннадцать вечера, как раньше, а раз в месяц пускает, да в прямом эфире, программу «До и после полуночи», где порой показывают эмигрантов-белогвардейцев и видеоклипы заграничных исполнителей.

На традиционный кинофестиваль в Москву приезжают Феллини с Джульеттой Мазиной и Марчелло Мастрояни, а жюри возглавляет Роберт Де Ниро. Внеконкурсные фильмы показывают не по старой разнарядке: один французский или американский, а второй, в нагрузку, из стран народной демократии или вообще какой-нибудь египетский – нет, теперь демонстрируют два полновесных западных фильма! Сеансы проходят даже на малой спортивной арене Лужников, и залы полны. Именно на стадионе летом восемьдесят седьмого Юра впервые видит «Кабаре», «Джинджер и Фред» и «Пурпурную розу Каира».

Ах, Лужники – чего они только не видывали, одновременно со страной! В конце пятидесятых здесь полюбил выступать Хрущёв – с докладами-отчётами о своих заграничных поездках. Осенью шестьдесят второго тут – на стадионе! – стали читать стихи советские поэты. В семьдесят втором сюда в первый раз приехали биться со сборной СССР канадские хоккейные профессионалы. Теперь вот дошла очередь до кино. А через пару лет в Лужниках начнутся митинги в поддержку Ельцина и магические сеансы Кашпировского. И потом – собрания секты «Аум Сенрикё».

Затем на аллеях зашумит гигантский полулегальный рынок. И, наконец, в нулевые сюда вернутся спорт и музыканты, – но Юра этого уже не застанет.

А пока Иноземцев в своём журналистском труде приоткрывает новые темы. В кафе-стекляшке на улице Кирова у нас собираются, оказывается, самые настоящие советские хиппи, с фенечками, хайратниками и ксивниками!

Воздав должное молодежной тематике, он переключается на серьёзные темы. Описывает страдания садоводов, которые решают возвести домишко на своих шести сотках где-нибудь в районе Каширы или Голицыно-два. Для них ничего нет – ни в магазинах, ни на базах, ни за деньги, ни по блату: ни кирпича, ни бруса, ни леса, ни песка, ни оконных рам.

Потом Юра мчится в Сибирь и пишет о – тогда даже страшно вымолвить это слово – забастовке, которую начинают на одном из комбинатов. Причины – дурак начальник цеха, идиот директор, повышение расценок, отсутствие провизии в магазинах. И статью печатают, правда, с купюрами (про нехватку продуктов по-прежнему ещё «низзя»). Слово «забастовка» перестраховщик-редактор заменяет «временным прекращением работы».

А тут вдруг подходит очередь на жилищный кооператив. В смысле, пока не жить в нём, но уже можно заплатить. Надо выложить пять с половиной тысяч, первый взнос, и через год семью Иноземцевых обещают заселить в новый дом. Пусть в Братеево – семнадцать остановок на автобусе от метро «Каширская», и из окон виден нефтеперерабатывающий завод, зато – своя! Трехкомнатная!

Новый дом, новой серии, с голубой веселой плиточкой, а внутри – грузовые лифты, большие прихожая и кухня. Юра бросается собирать деньги на первый взнос. По тысяче безвозмездно дают тесть с тёщей, а также мама с отчимом и отец с Мариной. Остальные две с половиной приходится занимать у коллег и друзей.

Рождение Арсения и перспектива нового жилья не приносят дополнительной любви в семейство Иноземцевых-младших. Юра ценит: Маша хозяйственная, хорошо готовит, обстирывает его и оглаживает, любит и обихаживает ребёнка. Он примиряется: все так живут, куда от этого денешься. Но нет-нет да вспоминает с истомой и грустью свою встречу с Валентиной. Он не забыл её, но списывает тот огненный случай на молодую жеребячью похоть. Когда разъезжает по стране по своим командировкам (если тема не стрёмная), то знакомится, бывает, с девушками. Когда Маша с ребёнком отбывает пожить к тёщеньке в Краснознаменск, встречается с коллегами по работе или просто с собутыльницами. Бывает, проводит с ними ночи. Но ничего похожего на ту встречу с Валентиной нет – после он испытывает лишь разочарование и стыд, перед собой и Машей. И эти случайные связи хочется, в отличие от Вали, забыть немедленно, прочно и навсегда. Жена Мария так и не замечает его выкрутасов (или не хочет замечать).

Изменять в то время надоевшим жёнам и постылым мужьям – во всяком случае, в его среде – представляется чем-то естественным. Никаких сдерживающих центров нет. Никто не венчался в церкви, не давал клятву верности перед богом. Вдобавок врать приходится по долгу службы, каждодневно на газетной или журнальной полосе – как следствие, враньё легко расползается и на супружескую жизнь. Женщины, работающие в журналистике, даже если они замужем, часто ведут себя так же свободно, как сильный пол. И вторые половины – те, что страдают от измен партнёров – смиряются. А что делать, надо жить. Растить детей. Ждать новой квартиры, доставать мебель. Надеяться купить машину. Отрабатывать долги за кооператив.

Но однажды жизнь Иноземцева круто меняется. Как это часто бывает, происходит всё почти одновременно на двух фронтах – трудовом и личном. Начинается всё на работе. Юрий хорошо помнит тот день: конец лета или первые дни осени восемьдесят седьмого, он сидит в редакции «Смехача». Раздаётся звонок. Женский голос, явно волнуется: «Здравствуйте, я тут у вас внизу. Хочу вам рассказать что-то очень интересное и важное». – «А кто вы?» – «Это не имеет значения. Советский человек. Женщина. Вы специальный корреспондент? Тогда закажите мне, пожалуйста, пропуск, и я вам всё расскажу».

Редакции многочисленных изданий, занимающих двенадцатиэтажный дом под аршинными буквами «Правда», частенько одолевают разного рода сумасшедшие. Внизу вход охраняет милиция. Выписывать пропуск неизвестно кому обычно не советуют – потом не выпроводишь, поэтому Юра говорит безвестной посетительнице: «Я сейчас сам к вам выйду».

Он спускается. Его встречает молодая женщина, его ровесница – может, чуть старше. По виду москвичка, по одежде – не шибко обеспеченная, однако занятая интеллигентным трудом. Может, учительница. Они садятся в кресла в холле. Она настаивает, чтобы Иноземцев посмотрел её паспорт. Он вручает ей свою визитку. Девушка явно волнуется. Выясняется, что она и впрямь училка начальных классов, пятьдесят седьмого года рождения. «Но дело не во мне и не в моей работе», – говорит она. И продолжает.

– Речь идёт об уголовном деле, давнем. Его замотали, никого так и не наказали. А ведь произошло убийство. Пусть и нечаянное – как говорят, по неосторожности, но всё равно ведь убийство оно и есть убийство, правильно?

– А вы тут при чём?

– Убита была моя мать. Я тогда ещё совсем маленькая была. А замешаны оказались очень важные люди, поэтому историю и замяли, никого никак не наказали, убийца ни капельки даже не пострадал.

– Вы, прошу вас, постарайтесь не волноваться и расскажите всё по порядку.

Женщина берёт себя в руки и начинает рассказ.

Дело было больше двадцати лет назад, в июне шестьдесят второго года. Её мама – она тоже учительницей была – возвращалась вместе с подругой домой после выпускного бала. Поздний вечер, Измайлово. Подружки принялись голосовать. Останавливается частная «Волга», за рулём красивый мужчина с очень известным лицом. «Не подвезёте ли?» Выясняется, что мужчине по пути с одной из них, а именно с мамой – а может, это просто хитрость, и он запал на неё. Мама садится к нему в машину, на переднее сиденье. Только оказавшись внутри, она понимает, что водитель если не пьян, то как следует выпивши. Но что делать – едут. По ночной пустынной Москве ас несётся во весь опор, с явным превышением скорости. И не справляется с управлением. Машина врезается в оставленную на дороге нерадивыми ремонтниками кучу асфальта. Мужчине за рулём ничего, ни царапины, а женщина – мама – вылетает в лобовое стекло. Она без сознания, разбито лицо, кровь. Водитель не оказывает ей никакой помощи. Нет, он останавливает проезжающее мимо такси. Просит шофера: слышь, друг, ты отвези эту дамочку в ближайшую больницу. Даёт ему денег. А сам садится в свою «Волгу» и спокойно уезжает. Таксист маму до больницы не довозит – в пути она умирает. Вот и всё.

Да, затем ситуация вскрывается, начинается следствие. Но тому водителю, попавшему в ДТП, не оказавшему помощь и бросившего маму в опасности, так ничего и не присуждают. Из воды он выходит сухим. Может, потому, что это человек, тогда, да и сейчас, известный всей стране. Герой, депутат, делегат и всё такое прочее.

Девушка делает паузу. «И кто же это?» – ожиданно спрашивает Иноземцев.

– Его зовут Герман. Это космонавт номер два.

Тут Юра понимает, что в руки ему идёт одновременно и большая журналистская удача, и чрезвычайно стрёмная тема. Да, гласность уже объявлена, следователи Гдлян и Иванов собирают свои чемоданы с компроматом, но куда направлен их главный удар? На презираемых всей страной торгашей да среднеазиатских партийных работников. А тут – святая святых нации: герой, военный, космонавт…

Но и упускать такой жареный факт по нынешним временам, когда повеяло свободой, Юре никак не хочется.

– А есть ли у вас какие-то документы, подтверждающие случившееся? – деловито спрашивает Иноземцев молодую женщину. – Справки, протоколы?

– Ни-че-го, – раздельно отвечает она. – Есть только свидетельство о смерти. Но там ни словечка, конечно, не написано ни о катастрофе на дороге, ни о личности преступника.

– Как же я могу проверить то, что вы рассказываете?

– Но ведь заводили уголовное дело, – резонно возражает она. – Шло следствие. Да и потом: главный герой события, Герман Второй, он ведь жив-здоров. Спросите у него.

– Ладно, – соглашается Юра, – я займусь этой темой. Только, чтобы мне было что предъявить начальству, можете описать на бумаге всё, что вы сейчас рассказали? Или лучше давайте поднимемся, я быстренько напечатаю ваши слова на машинке, а вы подпишете.

Это было важно – слова к делу не подошьёшь, от них всегда можно откреститься, а вот бумага с подписью – уже документ. И свидетельство серьёзности намерений молодой женщины.

Так и сделали, а ещё Иноземцев потребовал у просительницы, чтобы она больше ни в какие редакции не обращалась. Слово «эксклюзив» в обиход ещё не вошло, и журналисты в своём кругу употребляли эвфемизм: «право первой ночи» – так вот, Юре совершенно не хотелось, чтобы какие-нибудь бо́рзые «Московские новости» выстрелили этой историей прежде него. Хотя тема представлялась настолько стрёмной, что молодой журналист очень, очень сильно сомневался, что она проходима даже в условиях гласности.

Уложив напечатанный и подписанный рассказ молодой женщины в картонную папочку, Юра прямо из редакции поехал к матери на Ленинский. Если кто и может знать о случившемся, то точно она.

Он дождался маму с работы. И Галина Иноземцева сказала, прочитав листок: «Да, эта женщина права. Было такое. Я как раз тогда в полку подготовки космонавтов служила. Помню, песочили Геру за тот случай на партийном собрании».

– А подробности? – воскликнул молодой журналист.

– О, подробностей я, во-первых, никаких не помню. Во-вторых, ни о чём тебе свидетельствовать не могу, подписку давала. А в-третьих, я с Герой до сих пор в хороших отношениях – с чего я буду на него наговаривать?

– А кто мне может что-нибудь рассказать?

Мать на минуту смешалась и даже слегка покраснела – в тот момент Юрий не придал этому никакого значения, – но потом ответила: «Попробуй поговорить с Провотворовым. Он тогда был нашим командиром. А сейчас в отставку вышел – может, у него язычок развяжется? У меня где-то был его адрес и домашний телефон. Можешь передать от меня привет». – «А телефон Германа?» – «Нет, у меня его нет. Но он в Министерстве обороны служит, спроси у отца, может, Владик достанет тебе его рабочий».

Телефон и адрес бывшего руководителя полка подготовки космонавтов Иноземцев у матери взял и продолжил свои изыскания. Побывал в подмосковном Калининграде, спросил о старом деле у отца. Тот поморщился: «Слышал я про такое. Но деталей никаких не знаю. И, как ты понимаешь, рассказать тебе ничего не могу». – «А телефон Германа мне достанешь?» – «Не трогай ты это дело, Юра! Зачем обязательно обгаживать святое?!» – «А зачем молодую девушку бросать на дороге без помощи?» – «Всё забыто и быльём поросло! Герман наверняка пострадал, в своё время наказали его и по строевой, и по партийной линии. Не могли не наказать». – «Но не по уголовной. А обычного человека, между прочим, за ту же самую историю посадили бы». – «Ладно, хочешь копаться в этой грязи, копайся – только на меня чтоб нигде не ссылался, ни письменно, ни устно». – «А телефон Германа?» – «Найду я тебе телефон».

Он и тестя Радия Рыжова спросил о происшедшем. И тот, хоть и не было его в ту пору в Москве, а служил он на камчатском полигоне Кура, тоже подтвердил: «Было дело». Но, как и отец, категорически не посоветовал Иноземцеву ничего писать.

Юра доложил о теме главному редактору. Тот очень сильно поморщился, взял показания дочери пострадавшей – почитать и подумать, а на следующий день вызвал молодого журналиста и сказал: «Ладно, разрабатывай тему. Только со всей деликатностью. И если мне вдруг на тебя пожалуются, – главред выразительно поднял палец к потолку, – пеняй на себя».

Однако запрос по уголовному делу в главную военную прокуратуру главред, хоть и заставил Иноземцева три раза переделывать, всё-таки подписал.

Юра тем временем позвонил генералу в отставке Ивану Петровичу Провотворову. Представился, кто он и откуда, передал привет от матери. Ледяной командирский тон после того, как генерал услышал имя Гали, потеплел: «Хорошо, молодой человек, приходите. Дом правительства знаете? Его ещё Домом на набережной с лёгкой руки вашего коллеги Трифонова называют».

На следующий день Иноземцев отправился к Провотворову. Старикан встретил его в квартире в Доме на набережной с видом на Кремль: высокие потолки, чёрная дубовая мебель с алюминиевыми инвентарными номерками.

Странное дело, Юра был в этом доме и, тем более, в этой квартире, совершенно точно, в первый раз, однако его вдруг охватило острейшее дежавю: будто бы знакомы ему и эта чёрная мебель с алюминиевыми номерами, и потолки из коричневого дуба, и вид из окна на Кремль. И даже сам Провотворов показался знакомым, хотя это как раз было немудрено: известный человек, много лет с космонавтами проработал.

Из кухни неодобрительно глянула сильно расплывшаяся женщина лет пятидесяти. Юра был препровождён в кабинет. Старику генералу в ту пору было под восемьдесят, а может, и больше, но выглядел он крепким и даже бравым, несмотря на лысую голову. Он пригласил Иноземцева присесть – в неудобнейшее дубовое кресло – и принялся долго, внимательно в Юру всматриваться. На удивление, глаза его после этого вдруг повлажнели, а потом он молвил: «Вот вы какой стали. А я ведь вас помню крохой – носились тут у меня по квартире». Юра поразился: «Мама меня к вам в гости приводила?» Но тут генерал смешался и пробормотал что-то вроде: «Да, было дело, столько лет утекло».

Тут в комнату снова заглянула давешняя дама средних лет – то ли прислуга генерала, то ли сожительница – и предостерегающе сказала: «Ваня!» Провотворов резко убрал влажность из взора, хмыкнул и вопросил: «Ну-с, молодой человек, задавайте ваши вопросы».

Для разбежки Юра попросил рассказать, как Провотворов был назначен командиром полка подготовки космонавтов, как тренировался и полетел Юра Самый Первый, как работала Валентина Первая. Тот принялся излагать, заученно и как по писаному, ни единым словом не отклоняясь от хрестоматийных святочных историй о героических советских покорителях космического пространства. Юра кивал, хоть и ни капли ему не был интересен этот рассказ и совсем не за ним он сюда пришёл. И тогда он неожиданно смешал все карты: в лоб спросил о ситуации с Германом и сбитой им насмерть женщине. Генерал сделал паузу, переваривая услышанное, а потом произнёс, опять строя предложения так, словно зачитывал текст, написанный на бумаге: «Все события, которые происходили во вверенном мне полку подготовки космонавтов во время моего командования, имеют грифы «секретно», «совершенно секретно» и «совершенно секретно – особой важности». Поэтому ни на этот, ни на другие подобные вопросы, которые имеют все признаки провокационных, я отвечать не намерен». Юра попытался было, хоть и заранее сознавал бесполезность своих усилий, уговорить генерала: «Но ведь теперь партией объявлена политика гласности, разоблачения всего вредного и несправедливого! Было бы правильно, если бы и вы, Иван Петрович, внесли свою лепту в данный процесс». Но генерал, стреляный воробей, на неумелую демагогию Иноземцева не повёлся. Молвил строго: «Молодой человек! Я с вами встретился только лишь и потому, что хотел оказать уважение моей давней соратнице Галине Иноземцевой. Но если вы будете продолжать свои провокационные вопросы, я попрошу вас удалиться».

Да! Компромата на космонавта-два, понял Юра, здесь не получишь, и тогда он ещё раз перевернул разговор и попросил генерала рассказать о маме, о том, какой она была в молодости. Но то ли он напугал старика своими предыдущими вопросами, то ли дама, два раза молча заходившая и взглядывавшая на Провотворова, сковала его уста, но генерал лишь промямлил в ответ нечто несусветно бюрократическое, вроде: «В период совместной работы с Галиной Иноземцевой я неоднократно отмечал, как для себя самого, так и в отчётах вышестоящему командованию, её высокие идейные, морально-политические и умственные качества, а также физическую подготовку».

По сути, говорить больше было не о чем, и Иноземцев откланялся (постановив для себя поподробней расспросить собственную мамашу о старике Провотворове). Генерал и его женщина выпроводили его с очевидным облегчением.

А когда Юра вышел из-под арки Дома на набережной на, собственно, эту самую набережную Москвы-реки, то вдруг столкнулся, лоб в лоб, со своей былой и так до сих пор и не забытой любовницей Валентиной.

Впервые – после безрадостной встречи два года назад.

Валя стала женственней и слегка раздалась, прибавила пару лишних килограммов. В глазах её по-прежнему блистают сексапильные чёртики, которые и завлекли Юру тогда, в мае восемьдесят пятого.

– Ты, – говорит она, нисколько не удивившись. – Как ты здесь?

– Брал интервью у одного здешнего жильца. А ты?

– А я то же самое делала, только в Театре эстрады. Очень интересная рок-группа, называется «Наутилус помпилиус». Слышал про такую?

– Нет, никогда. А почему ты у музыкантов интервью берёшь? Ты ведь вроде в отделе соцсоревнования служила.

– А ты откуда знаешь, где я служила?

Он понимает, что выдал себя, и буркает:

– Разведка донесла. – И круто меняет разговор, берёт быка за рога: – Сто лет мы с тобой не виделись. Давай посидим где-нибудь вместе?

И она неожиданно легко – особенно если вспомнить отповедь, что дала ему два года назад, соглашается: «Давай». Не теряя времени даром – не дай бог, передумает, – Юра выскакивает на проезжую часть и машет, подзывая такси. Довольно быстро тачка останавливается, и Иноземцев распахивает перед Валей заднюю дверцу. Куда ехать, выбор небольшой. Ресторан в Доме журналистов до сих пор на ремонте, в Дом литераторов и Дом кино у него пока свободного прохода нет. Остальные приличные заведения в столице наперечёт. Действуют «Узбекистан», «Центральный» (на улице Горького), «София» (на площади Маяковского). Имеются самые мажористые «Метрополь» и «Националь», а также довольно провинциальный «Лабиринт» на проспекте Калинина. Но ни в одно заведение просто так, с ходу, не попадёшь, если у тебя там нет знакомства, или, как говорят тогда, блата. Если пришёл с улицы, промаешься в очереди, пока не догадаешься, конечно, дать швейцару на лапу. У Юры знакомства имеются только в недавно открытом после реконструкции «Славянском базаре».

– На улицу Двадцать Пятого Октября, пожалуйста, – бросил он шоферу.

Валя хихикнула: «Ты меня на работу везёшь?»

– А ты по-прежнему в «Советской промышленности»?

– Ну да, декрет отгуляла и вернулась.

Тут Юра почувствовал, что от неё слегка попахивает винцом – видимо, в отличие от него, ей во время интервью наливали. Что ж, ему это только на руку.

– Тебя можно поздравить? – спросил он.

– Да, у меня теперь доченька. Зовут Викой.

– Поздравляю. А где она сейчас?

– С моей бабушкой, у меня на родине, в городе М. А я для них деньги зарабатываю. Решила продолжить карьеру в столице нашей Родины, городе-герое Москве.

– Замуж не вышла?

– Нет, замуж не вышла, – отрезала Валентина с таким видом, что стало ясно: продолжать разговор в этом направлении она не желает.

Автомобильное движение в ту пору ещё было организовано в обе стороны Манежной площади (или, по-тогдашнему, проспекта Маркса), поэтому такси быстро съехало с Большого каменного моста, пронеслось вдоль Александровского сада, гостиницы «Метрополь» и свернуло в Третьяковский проезд, а затем вырулило на Двадцать Пятого Октября. Оставив водителю царские чаевые, Иноземцев помог своей спутнице выбраться.

В «Славянском базаре» благодаря Юриному блату их поместили в отдельный кабинет, с поклонами принесли икру, белорыбицу и коньячок. Поистине всё сегодня шло для Иноземцева-младшего, как по маслу: и то, что он встретил Валю, и то, что дочка её оказалась далеко, а она сама в Москве и при этом не замужем. Поэтому он воспринял как должное, что после выпитой бутылки они вдвоём побрели по полутёмной улице Двадцать Пятого Октября в сторону площади Дзержинского, то есть Лубянки, и он поддерживал Валю за талию, которая, хоть и увеличилась в диаметре, но по-прежнему оставалась для него сладостной. А когда они вместе пришли во двор-колодец где-то на улице Кирова, он услышал столь ласкающее ухо: «Зайдёшь?»

Слава богу, Маша вместе с Сенечкой была у тёщи с тестем в Краснознаменске, дома в тот вечер Юру никто не ждал, и по истёртой высокой лестнице они поднялись на четвёртый этаж. «Я в коммуналке живу, поэтому тихо», – предостерегла Валентина.

Высоченные потолки коммунальной квартиры, длинные коридоры с тусклой голой лампочкой и дверями с замками. Её комната не лишена уюта: югославская тахта, сколоченные из досок книжные стеллажи, на стенах в рамочках – пара профессиональных фотографий самой хозяйки и девочки, ровно того же возраста, как Юрин Сенька.

Потом, под утро, в постели, Иноземцев подбил-таки хозяйку на рассказ о дочке и её собственном матримониальном статусе: «Викуша моя в феврале прошлого, восемьдесят шестого, родилась. Но ты лоб не морщи, месяцы не считай, ты тут совершенно ни при чём».

– А кто при чём? Твой женатый старикан?

– О, ты и про это знаешь. Откуда?

– Я следствие проводил.

– Следствие ведут колобки, – хихикнула она. – Ну, да, отец Вики, товарищ Шербинский, женат на другой, но он от нашей с ним дочери не отказывается, записал на себя и обеспечивает, помогает так, что дай бог каждой. А ты ведь тоже, как я знаю, женат?

– Да. Но ради тебя и ради дочери развёлся бы.

– Ещё раз повторяю: не твоя это дочь. И не мечтай.

– А где сейчас её папаша? Что-то рядом с тобой его не видно.

– Он в городе Париже. Собкором служит.

– О, тогда всё понятно.

– Что тебе понятно?

– Почему именно его выгодно в роли папаши держать.

– Ещё одно слово, мой юный друг, и ты у меня с четвёртого этажа в голом виде во двор улетишь.

– А ну, попробуй.

– И попробую!

Она набросилась на него, но хорошо известно, чем заканчиваются потасовки двух молодых голых людей в постели.

А когда они оба откинулись на подушки и дыхание их восстановилось, она, продолжая разговор, заявила убеждённо: «И всё равно Шербинский на мне женится! Вот вернётся из Парижа, со своей клушей разведётся и на мне женится».

На следующий день была суббота, Юре следовало ехать к жене с сыном в Голицыно-второе, но он долго тянул, пока сама Валя не выгнала его от себя. Потом, в своей съёмной квартире в Свиблове, он намывался и приходил в себя. В итоге явился в Подмосковье, перед ясные взоры жены, лишь под вечер.

Тёща работала вольнонаёмной, сутки через трое, и как раз ушла на дежурство. Маша отправилась укладывать Сенечку, да и сама уснула. Тесть Радий в тот день был выходной и, по причине отсутствия домашней полиции (как он говорил, имея в виду жену и дочь), достал из заначки бутылку водки. Юра любил с ним выпивать: лишившись надзора в лице супруги и дочери, тот был ярок, остроумен, много рассказывал, пел под гитару. А тут Юре как раз и хотелось кое-что у дяди Радия (как он продолжал его называть) выяснить.

После четвёртой-пятой рюмки Иноземцев-младший рассказал ему про свой безуспешный визит в Дом на набережной к Провотворову и в конце спросил: «Мне показалось, что его с моей мамой в былые времена какие-то отношения связывали – это что у них было?»

– Отношения, говоришь? – усмехнулся Рыжов. Он к тому моменту, как и Юра, изрядно нагрузился. – Да они ведь жили вместе.

Иноземцев был ошеломлён.

– А ты не знал?! О, прости, тогда напрасно я сказал. Впрочем, в этой истории тайны особой нет, и отец твой знает. Галина потому с Владиком и развелась.

– И долго это продолжалось? – пересохшими губами проговорил Иноземцев.

– Прилично. Года чуть ли не с пятьдесят девятого по шестьдесят третий. Да ты сам у матери спроси. Что уж там скрываться, ты не мальчик давно.

– Так я, может… – спросил Юра, отчасти вдохновлённый историей с Валей и её непонятно-от-кого-дочкой: – Может, я провотворовский сын, на самом деле?

– Ну нет. Ты в зеркало-то посмотри. Ты с папаней твоим, Владиславом Батьковичем, одно лицо. Одно лицо, одна фигура, одни повадки. Эх, напрасно я тебе сказал! Был уверен, что ты знаешь. Не стоило мне… – и дядя Радий начал себя, что называется, хлопать ушами по плечам – что у него, в пьяненьком виде, по разным поводам, было обыкновенным делом.

– Хватит, дядя Радий. Лучше спойте что-нибудь.

– «Спойте-спойте», – передразнил его тесть. – Ты лучше сам веди себя поосторожней.

– О чём вы? – сделал лицо кирпичом Юрий.

– О твоих походах налево. Думаешь, я не вижу?

– По-моему, вы бредите, дядя Радий, – холодно сказал младший Иноземцев. В соседней комнате почивала Машка с Сеней – следовало быть осторожным.

– Ага, «бредите»! Скажи спасибо, что Машка моя такая лопоухая, не замечает ничего. Но если ты её, не дай бог, обидишь, учти: я тебе этого никогда не прощу!

– Зря вы это, дядя Радий!

– Зря – не зря, а у тебя на мордуленции твоей довольной многое написано. Поэтому ещё раз повторяю: Машку мою береги!

Но предупреждению Рыжова-старшего Юрий не внял.

Маша с Сенечкой частенько оставались гостевать у тёщи с тестем в Голицыне-втором – жене так удобней было: Эльвира трое суток дома, помогала с внуком, да и снабжение в городе было хорошее, даже лучше, чем в Москве. А Иноземцев и рад стараться.

В ту субботу, после бурной ночи, они с Валей телефончиками обменялись. Точнее, честь по чести, вручили, отчасти пижоня, друг другу свои визитные карточки – журналисты были одной из немногих социальных групп в Советском Союзе, наряду с руководителями фабрик-заводов и деятелями министерств и ЦК, кому полагались визитки. Валя тогда ещё задумчиво протянула: «А ты Владиславович… Значит, твой отец – Владислав Иноземцев?» Он съязвил тогда: «О, догадался Штирлиц! А что? Вы знакомы?» – но Валентина не ответила, заболтала вопрос.

Вернувшись от тёщи с тестем (и жены с сыном) в Москву, Юра немедленно позвонил любовнице. Причём следовало помнить, что телефонный разговор редко бывает приватным. На службе её слушают коллеги, дома – соседи по квартире. Слава богу, у него имелась отдельная квартира и в ней личный телефон. Он предложил сходить в кино. «У нас в ДК «Правды» новый фильм Эльдара Рязанова идёт, «Забытая мелодия для флейты». В главной роли Лёня Филатов, сходим?» Но она ответила в лоб: «Что мы будем, как дети, по киношкам мотаться! Лучше приезжай ко мне, я постараюсь сварганить что-нибудь вкусненькое. Только не сейчас – я в номер пишу, а, скажем, в четверг». У него тоже хватало работы: кроме обычной обязаловки, долги за кооператив следовало отдавать, писать очерки для книги «Молодые гвардейцы пятилетки».

Однако более всего Юра хотел достать космонавта Германа Второго – что тот скажет о женщине, якобы им убитой. Не раз и не два он накручивал номер, который дал ему отец. Судя по первым цифрам, телефон принадлежал Министерству обороны, да и в чинах звёздный герой пребывал в изрядных – папаня говорил, вроде генерал-лейтенант. После десятков отшиваний со стороны помощников трубку наконец взял сам Герман Степанович. Голос у него был вальяжный и недовольный. Юра отрекомендовался: такой-то, корреспондент «Рабочей смены» (это звучало лучше, чем «Смехач»). «Могу я задать вам пару вопросов?» – «Задавайте».

Юра был изначально готов, что телефонной беседой дело ограничится и никакой встречи не будет, поэтому, слабея от собственного хамства (советских журналистов никто никогда не учил задавать неудобные для собеседников вопросы), осведомился:

– Что вы можете сказать по поводу смерти такой-то, – Иноземцев назвал фамилию-имя-отчество, – последовавшей в шестьдесят втором году?

Голос космического генерала заледенел:

– Представления не имею, о чём вы.

– А вы ведь были как минимум свидетелем дорожно-транспортного происшествия, где она погибла.

– Это провокация. Как, вы говорите, ваша фамилия? Где вы работаете?

Иноземцев повторил.

– Я обязательно позвоню вашему главному редактору, у вас там Альберт Лихачёв, кажется? – отрезал космонавт и положил трубку.

Угрозы наябедничать главному Юра почему-то не испугался, да и вообще весь стиль и строй случившейся беседы уверили его: генерал ту давнюю историю не просто помнит – он в ней замешан, и дело там было явно нечистое. Но вот подтверждений тому, за исключением рассказа повзрослевшей дочери погибшей, никаких не было. А из главной военной прокуратуры в ответ на запрос пришла на бланке отписка: мол, дело, возбужденное по поводу гибели в ДТП такой-то, произошедшей тогда-то, является совершенно секретным и огласке не подлежит.

Наступил четверг, и в коммуналку на Кирова, к Вале, Юра явился при параде, с бутылкой коньяку, тортиком и цветами. Он боялся загадывать, но ему казалось, что их роман, в отличие от времён двухлетней давности, теперь стал развиваться, и его это несказанно радовало. Складывалось впечатление, что летишь на «американских горках», захватывает дух, и совершенно неважными становятся даже жена и сын, не говоря уж о тёще и тесте с его предостережениями.

В постели Валя вдруг начала его расспрашивать про семью. После близости мужчин всегда тянет на откровения, и он поведал любовнице о Маше, о Сене. Упомянул и о тесте с тёщей, сказал, что они давние, со студенческой скамьи, друзья отца и матери. Прозвучало ненароком имя тестя: Радий. «О, как необычно назвали! – вдруг дёрнулась Валентина и переспросила: – Скажи, а тебе ничего не говорит фамилия Кудимовы? Они такого же возраста, как твои родители. Супружеская пара, Кудимовы, зовут Вилен и Валерия?»

– Да, я что-то слышал. Были у моих родителей и Радия такие в друзьях. Но они, по-моему, давно не общаются.

– А ты не знаешь, случаем, где эти Кудимовы живут, чем занимаются?

– А зачем тебе?

– Есть одна журналистская тема, – отмахнулась она. – Сможешь о них что-нибудь узнать у родителей?

– Ну да, попробую, если тебе надо. Но скажи, зачем?

– Рано пока говорить. Позже ты всё узнаешь.

С влюблённым мужчиной в постели умная, опытная женщина может верёвки вить и чего угодно добиваться. Чтобы закрепить обещание Юрия разузнать что-то о Кудимовых, Валентина, словно профессиональная дрессировщица, которая даёт питомцам в нужный момент сахарок, привлекла его к сладким своим грудям и запечатлела на его устах поцелуй.

Но, кроме послушания, любовь для творческих личностей является источником вдохновения. Поэтому утром в пятницу, когда, опустошённый и освежённый, Юра ехал с Кировской на работу, ему пришла в голову идея материала. Нет, он не будет писать о трагедии, связанной с космонавтом-два. Пока не будет. Но сейчас, когда срываются все и всяческие маски, когда потихоньку разворачиваются пыльные занавесы прошлого, он, используя рассказы мамы, отца и Радия, и впрямь напишет всю правду о ранних этапах развития советской космонавтики. Подаст не парадный, тщательно заретушированный портрет, а расскажет, как оно всё было на самом деле.

Из редакции он позвонил жене в Краснознаменск. Сказал, что появилась срочная работа, и поэтому он приехать к ним на выходные не сможет. В этом была только часть правды. Возможно, бо́льшая, но часть. Другие резоны были такими, что Юре не хотелось снова выслушивать колющие намёки со стороны Радия, видеть глядящие на него, как ему казалось, с немым упрёком глаза жены.

Но общая ситуация – запретная любовь на сердце и начинающаяся перестройка-гласность в стране – вдохновляла. Юра отключил телефон в своей съёмной квартирке в Свиблове, запасся немудрящей провизией (которая покуда ещё встречалась в столичных магазинах) и засел за машинку. И, начиная с субботы и по следующую среду, спал урывками, питался, только когда голод совсем желудок выворачивал, но написал огромный, на восемьдесят стандартных машинописных страниц, очерк. Назвал его, как и намеревался несколько лет назад, когда материал этот только исподволь задумывал: «Тёмная сторона советской силы». Наконец поставил последнюю точку, разложил три копии из-под копирки и рухнул спать.

1964

Владислав Иноземцев

Владик хорошо понимал, что советская космическая программа пилотируемых полётов на девяносто процентов заключалась в том, чтобы утереть нос «американам» (как называл своих заклятых соперников главный конструктор Королёв, а вслед за ним и его приближённые).

Впрочем, американские экспедиции вдохновлялись ровно тем же, если не в большей степени. Тут надо учесть, что к тысяча девятьсот шестьдесят четвёртому году советские инженеры и конструкторы вставляли заокеанским коллегам фитиль не раз: и первый спутник, и первые фотографии обратной стороны Луны, и первый космонавт на орбите, и первый полёт двух кораблей одновременно, и первая женщина – все были советскими. Но это не афишировалось и об этом мало кто в Советском Союзе думал и говорил – после наших афронтов «американе» навалились на космос всей мощью своей экономики, которая у них, что бы там ни говорил и к чему бы ни призывал товарищ Хрущев, была значительно сильнее советской. И совсем скоро – в рамках подготовки грядущего, широко объявленного полета на Луну – «штатники» должны были запустить свой двухместный корабль, а потом выйти из него в открытый космос. Наш новый многоместный корабль под индексом 7К (впоследствии названный «Союзом») мы явно не поспевали сделать раньше, чем планировались американские достижения.

Однако советский космический аттракцион должен был продолжаться. И тогда главный конструктор и творец всех наших звёздных побед, засекреченный Королёв, предложил первому секретарю ЦК и премьер-министру, нашему Никите Сергеевичу, чтобы забить американам баки, переоборудовать существующий корабль, одноместный «Восток», в трёхместный. И другую модификацию сделать – специально для выхода в открытый космос.

Что позволяло Королёву давать столь широковещательные авансы? Он знал, что за спиной у него есть проектанты, конструкторы и инженеры, которые ради воплощения интересной идеи готовы не спать, не есть – творить, выдумывать, пробовать, но создавать корабли, которые надобны главному конструктору. Тем более что Сергей Павлович умело перед их носами дополнительные морковки подвешивал: к примеру, Константину Петровичу Феофанову, начальнику Владика, пообещал, ни много ни мало, кресло в грядущем космическом полёте – если только тот переделает одноместный «Восток» в трёхместный. А Владику посулил кандидатскую «гонорис кауза», то есть без защиты.

Спускаемый аппарат «Востока», в котором летали все космонавты из первой шестёрки, от Юры Первого до Валентины Первой, был, откровенно говоря, тесноват даже для одного пассажира: он представлял собой шар с внутренним диаметром 2,3 метра. Значит, на космонавта приходилось чуть меньше шести с половиной кубометров объёма. Или, как говорили злые языки, примерно столько же, сколько в туалете – не новом, «хрущёвском», совмещённом, а старого типа, на один толчок. Туда, в этот объём в шесть с небольшим «кубиков», требовалось вписать космонавта в скафандре да ещё катапультируемое кресло, в котором он помещался. Плюс какие-никакие приборы.

Теперь же решили втиснуть в этот, прямо скажем, крошечный объём сразу троих человек. И об их удобствах, по ходу дела, позаботиться. Они ведь не стоя полетят, как в трамвае. Понадобятся кресла как минимум, чтобы перенести перегрузки на взлёте и посадке.

Вдобавок из корабля «Восток» первые космонавты во время приземления катапультировались. Когда спускаемый аппарат находился на высоте нескольких километров над землёй, срабатывала катапульта, и дальнейший свой путь к родной планете звёздные небожители проделывали на парашюте (только это обстоятельство было почему-то строгим секретом и для советской, и, тем более, для заграничной публики).

В результате перед создателями нового корабля вставала новая, почти невыполнимая задача: вместить в шар объёмом в шесть с небольшим кубометров сразу троих человек на креслах-катапультах.

После того как Королёв сформулировал своё задание: «Полетят трое» – Феофанов дал Владику пару дней подумать, а потом пригласил его к себе: «Ну, какие идеи?»

Единственное, что удалось Иноземцеву из себя выдавить, – это соображение, что все три кресла будут расположены по периметру шара: космонавты полетят лицом друг к другу. А когда придёт пора катапультироваться, шарик спускаемого аппарата просто разломится на три части – как делят апельсин, – и каждый со своим креслом полетит вниз.

– Ты недостатки своей конструкции видишь? – снял очки и прищурился на Владика Феофанов.

– Вижу, – вздохнул тот.

– Излагай.

– Во-первых, понадобятся целых три люка для катапультирования. Это резко снизит надежность спускаемого аппарата.

– Согласен. Ещё?

– При торможении в плотных слоях атмосферы на одного из космонавтов перегрузки будут действовать в привычном направлении, то есть вжимать его в кресло. На другого как бы со стороны одного плеча к другому. А третьего сила тяжести вообще будет пытаться из кресла выбросить.

– Да, брат мой, – вздохнул Феофанов. – Поэтому – не пойдёт. Давай думать дальше, и нужно выдать что-то кардинальное, что-то совсем неожиданное.

И они придумали!

Лететь троим придётся вовсе без катапультируемых кресел и безо всяких скафандров. Этим экономится достаточно места. Без космической одёжки трёх человек уже возможно втиснуть в крохотный шар.

– Почему нужны были катапульты? – на следующем совещании вопрошал Иноземцев. – Потому что нельзя было обеспечить мягкую посадку внутри корабля. Сейчас нам от катапульт НАДО отказаться. Эрго[10], необходимо, кровь из носу, мягко приземлить корабль. Значит, нужен специальный дополнительный тормозной двигатель, включающийся перед самой землёй. Такие, я наводил справки, у десантников есть, они ведь танки и БТРы, где экипаж внутри сидит, умеют на парашютах приземлять.

– Согласен, – удовлетворённо кивнул Феофанов. – Ещё что?

– Ещё кораблю обязательно нужен дублирующий тормозной двигатель для схода с орбиты. Сколько мы страхов натерпелись оттого, что тормозная двигательная установка может не сработать или вдруг сработать не в ту сторону, не к земле корабль отправить, а на более высокую орбиту? Но раньше, на «Востоке», у нас хотя бы спасительная соломинка в запасе была: корабль сам сможет зацепиться за атмосферу и в результате сойти с орбиты. Да, будет посадка в нерасчётном месте, но космонавта худо-бедно сбережём. А теперь, чтобы три человека летали и ждали подобного неуправляемого схода с орбиты – никаких ресурсов не хватит. Десять суток они втроём на орбите не протянут. Значит, для корабля обязательно нужен ещё один, дублирующий тормозной двигатель.

– А что с системой аварийного спасения? – спросил Феофанов. И вопрос этот был не в бровь, а в глаз, потому что сколько ни ломал над ним голову Иноземцев, ответа не находилось. В самом деле, с ракетой на старте может случиться всё, что угодно. Она может взорваться на третьей секунде (как это было при запуске одного из спутников-шпионов в 1962 году) или на двадцать третьей (как случилось с пуском двух собачек летом шестидесятого). Когда космонавт находится внутри корабля в скафандре, да ещё и в катапультируемом кресле, имеется пусть небольшой, но шанс его спасти. Если процессы на стартовом столе начинают развиваться нерасчётным и трагическим образом, пускающий, сидящий в бункере, может снять трубку и произнести кодовое слово (в случае с Юрием Самым Первым это было слово «Айвенго»), и тогда катапульта отбросит космонавта от терпящей бедствие ракеты. Разумеется, в самые первые секунды после старта это вряд ли бы сильно помогло: всё равно космонавт, скорее всего, попал бы на кипящий и взрывающийся стартовый стол. Но вот начиная секунды с десятой, когда ракета набрала достаточную высоту, и секунды до сороковой катапульта могла людей вызволить. Когда от неё отказались, любая нештатная ситуация на старте оканчивалась одним: летальным исходом для всех троих космонавтов.

– А что тут сделаешь? – развёл руками Иноземцев. – САС[11] для будущего 7К только в разработке. Сделать мы её явно не успеем. Да и не состыкуется она с существующим «Востоком».

– И, значит, что? – вопросил Феофанов.

– Значит, придётся лететь без неё.

– Да, придётся. Но что поделаешь. Полетим. Я бы рискнул.

– А я нет, – вольнодумно возразил Владик.

– А тебе лететь и не придётся, – припечатал Феофанов. Он очень гордился и цеплялся за то, что Сергей Павлович пообещал ему одно место в будущем корабле – если они, конечно, сумеют сладить трёхместный.

– А я и не хочу ни в какой этот ваш космос. – Но он лукавил, конечно. Космонавтов в те годы окружала такая аура всеобщей любви, обожания, преклонения и всепрощения, что волей-неволей мечталось когда-нибудь стать одним из них. Как грезилось недавно Гале Иноземцевой – и она даже очень близко подошла к исполнению своей мечты, но опалила, бедняга, крылышки.

Через неделю Феофанов и его группа, включая Владислава Иноземцева, представила эскизный проект будущего корабля на три персоны главному конструктору ОКБ-1 Сергею Павловичу Королёву.

Королёв Сергей Павлович

Феофанов доложил Королёву: для того чтобы втиснуть целых трёх космонавтов в крошечный шарик нового-старого корабля, надо прежде всего отказаться от катапультируемых кресел и скафандров. И тогда Эс-Пэ воскликнул: «Правильно! Ведь подводники не плавают на лодках в аквалангах. И на Марс когда полетим – тоже шесть месяцев в скафандре в корабле не просидишь». О будущей экспедиции на Марс Сергей Павлович никому, кроме самых близких соратников, да и то в редкие минуты довольства и мечтательности, не говорил. Будешь распространяться – сочтут прожектёром, безответственным фантазёром. Однако для него сейчас не орбитальные полёты были важны. И даже не Луна: Луна хороша для отработки технологий, и вообще это аттракцион для американцев. Главной, заветной целью для Королёва был Марс – как ещё в тридцатые годы, в ГИРДе, приговаривал Цандер: «На Марс! На Марс!» Бедняга Цандер ни до первого спутника, ни до первого космонавта не дожил. А вот Королёв надеялся, что благодаря его стараниям советский человек ещё при его жизни ступит на поверхность красной планеты. Вряд ли Советский Союз в одиночку с этим справится, но ради столь великой цели можно и на сотрудничество с «американами» пойти. К ближайшему великому противостоянию, в семьдесят первом, успеем вряд ли, а вот к семьдесят пятому году можно угнаться и на ближайшей планете примарсианиться. И будет Королёву в том семьдесят пятом всего лишь шестьдесят девять – запросто можно не просто дожить, но остаться бодрым и деятельным руководителем. Главное – за деревьями, этими сегодняшними пропагандистскими трюками для Хрущёва, – не забывать стратегическую цель. И использовать текущую обязаловку для того, чтобы отрабатывать новые системы. Вот сейчас ребята-проектанты предложили мягкую посадку, чтобы космонавты оставались внутри корабля, – прекрасно! Отладим систему мягкой посадки на «Восходах», а потом переставим её на 7-К. А когда-нибудь используем для того, чтобы сесть на Марс.

– Более подробно: как будем сажать корабль? – поинтересовался Королёв у разработчиков. В этот раз Феофанов пришёл к нему с докладом не один, захватил молодёжь – Иноземцева в том числе, – правильно, надо натаскивать юную смену, тридцатых годов рождения.

– Используем идеи десантников, – сообщил Феофанов, – как они приземляют тяжёлую технику. На стропы парашюта в корабле поставим пороховые двигатели. Срабатывать они будут в последний перед приземлением момент и давать дополнительный тормозной импульс. Тормозные движки станут включаться по сигналу от щупа, около метра длиной. Он будет раскручиваться, как рулетка, под днищем корабля и первым встречаться с Землёй. А кресла экипажа сделаем с пружинными амортизаторами, чтобы смягчать удар.

– Хватит ли этого для мягкой посадки? – испытующе наклонил свою большую голову Королёв, глянул исподлобья.

– Хватит. Мне ведь лететь.

Теперь Феофанов при разговорах с Королёвым, если не было посторонних, всякий раз напоминал об обещании отдать одно место в корабле ему.

– А что с системой аварийного спасения?

И Феофанов спокойно ответствовал: «Ничего. На этом корабле её создать не получится».

– И ты всё равно полетишь?

– Полечу. Мы хорошую ракету сделали. Не подведёт.

– Ладно, – подвёл итог Королёв. – Делаем одновременно и проект, и изделие.

Он прекрасно понимал: случись что с ракетой на стартовом столе или в первые сорок секунд полёта, экипаж из трёх человек не спасёт ничего. Просто ничего, даже теоретически.

И всё-таки главный конструктор сказал: делаем. Что это было – азарт зарвавшегося игрока, который с каждым ходом должен всё увеличивать ставки? Или уверенность в собственной непогрешимости? Или вера в судьбу?

И то, и другое, и третье. А ещё – трезвый расчёт. К началу шестьдесят четвёртого года ракета Р-7 слетала больше пятидесяти раз. Все шестеро космонавтов на ней прекрасно стартовали. Десятки пусков осуществили для военных, с макетом боевой части, то есть бомбы, на полигон Кура на Камчатке. На Луну с её помощью автоматические станции отправили, в сторону Венеры и Марса. Разведывательные спутники отработали. Причем фатальных аварий на первых секундах было только две: когда две собачки летом шестидесятого погибли и когда спутник-шпион «Зенит-второй» не смогли вывести – спустя два года. Поэтому вероятность катастрофы на участке выведения хоть и имеется, но она, согласитесь, весьма мала.

А на всякий случай – программа наша космическая строго секретная. И если, не дай бог, трое наших космонавтов погибнут на взлёте – ни мир, ни страна о трагедии не узнает. Дадут секретным указом три Звезды Героя посмертно, вдовам хорошую пенсию назначат, квартиры выделят. Но он, Королёв, везучий. Ещё с тех пор, как в сталинском лагере выжил на Колыме, хоть половину зубов потерял. И на рейс «Индигирки» опоздал, которая везла зэков из Магадана на материк и затонула.

Сергей Павлович чувствовал: всё пройдёт хорошо и в этот раз, особенно если всех гонять, никому спуску не давать и тщательно ко всему подготовиться.

Королёву крики пропаганды о новом «космическом крейсере» и красивая картина встречи трёх космонавтов на родной земле нужны были, чтобы после этого давали деньги и ресурсы на действительно важные вещи. Чтобы разрабатывать и строить всё тот же корабль 7-К – будущий «Союз». Делать тяжёлую ракету Н-1, с помощью которой и на Луну можно лететь, и на Марс. Учить летать спутник связи «Молния» – прообраз тех, с помощью которых смотрят теперь сотни программ по спутниковому ТВ от Калининграда до Магадана. И работать над боевой твердотопливной ракетой (он чувствовал себя в долгу перед военными, Р-7 не слишком годилась для обороны). А ещё надо было запускать автоматические станции на Луну и Марс, отрабатывая ориентацию и связь. И конструировать корабль для полёта на Красную планету. Поэтому новый, переделанный «Восток» для трёх пассажиров – его назвали «Восход» – для Сергея Павловича был, конечно, важен. Очень важен. И провал, а тем более трагедия были недопустимы. Но этот полёт оставался для него всего лишь одним из десятка проектов.

А для Феофанова – и следом за ним для Владислава Иноземцева – на нём сосредоточилась вся жизнь.

Брежнев Леонид Ильич

О подобных вещах в закрытом помещении не говорили.

Пусть вся прослушка Семичастному, как председателю КГБ, подчинялась. Но в том-то и ужас – он может её использовать, а потом Хрущу его сдаст. Или, может, Никита втихаря использует какую-то свою, совершенно личную службу безопасности, о которой даже он, второй секретарь ЦК, не знает.

Поэтому о сокровенном Брежнев Леонид Ильич (второй секретарь президиума ЦК) и Семичастный Владимир Ефимович (председатель КГБ при Совете министров СССР) говорили, прогуливаясь по дачным дорожкам.

Леонид Ильич, как положено старшему – по возрасту и положению, – серьёзный разговор завёл первым. Молвил:

– Смотри, Володя, как американцы лихо со своим президентом расправились. Один, как они утверждают, ненормальный человек нашёлся, несколько выстрелов по Кеннеди сделал, а потом все концы в воду.

Семичастный промолчал, никак не стал комментировать – ждал, что последует дальше. И Брежнев продолжил:

– Я вот иногда думаю: а нашёлся бы у нас такой смельчак, как этот Ли Харви, как его, Освальд? Избавил бы нас от этого кукурузника, а?

И опять промолчал Владимир Ефимович – молчание к делу не пришьёшь, может, он в этот момент соглашался, а может, компромат на собеседника копил.

– Я к тому, – вынужден был высказаться напрямик (или почти напрямик) Леонид Ильич, – что если бы нашёлся герой, который нашего горячо любимого Никиту Сергеича того-с, – он сделал выразительный жест с откручиванием руками воображаемой головы, – то мы бы, конечно, ему весьма и сильно порадовались. Очень, согласись, Володя, кукурузник всем настогребенил. Всё ему неймётся, всё чего-то изменить хочет, народ дёргает, пересаживает. Выборы намечает устроить из двух кандидатов, и партийные, и советские. Ограничения пребывания на высоких постах решил ввести – по возрасту и по сроку. Совнархозы придумал – не пошло, теперь обкомы с райкомами решил разделить, на городские и сельские, слыханное ли дело? Надоел, сил нет!

– С этим, Леонид Ильич, – наконец-то высказал своё мнение Семичастный, – поспорить трудно, надоел. – Брежнев был почти на двадцать лет старше своего собеседника, поэтому в любом случае согласиться было легче и стратегически правильней, чем возражать.

– Вот! – обрадовался второй секретарь ЦК. – Я и говорю: надо Хрущу шею свернуть. У тебя, Володь, в КГБ есть же эти, хех, заплечных дел мастера. Я понимаю, стрелять у нас, как в Америке, не с руки, да и где простой человек винтовку-то или пистолет достанет? Не Техас. Так ведь ты можешь устроить Никите, я не знаю, катастрофу, что ли, автомобильную? Или авиационную? Вон он как раз в Египет собирается лететь, к Насеру в гости. Удобный шанс.

– Леонид Ильич, – строго проговорил Семичастный, – как вы себе это представляете? Ведь в том самолёте, кроме упомянутой вами персоны, будут другие люди. Наши простые советские люди. Их-то за что?

– Лес рубят – щепки летят, – легкомысленно отозвался Брежнев.

За обедом, перед прогулкой, они приняли по паре рюмок перцовки, и на втором секретаре это сказывалось.

– А потом, – продолжил Семичастный, – давайте рассмотрим фигуру исполнителя. Тоже живой человек. А, не дай бог, предаст? Или когда-нибудь брякнет чего-то? И как мы с вами будем выглядеть? Как убийцы – причём кого? Руководителя первого в мире государства рабочих и крестьян! Представляете, какой скандал на весь мир может случиться? Почище, чем с Бандерой и Сташинским[12].

– Значит, ты, Володя, умываешь руки? Значит, хочешь, чтобы кукурузник по-прежнему нами командовал?

– Подождите, Леонид Ильич. Давайте мухи – отдельно, котлеты – отдельно. Да, я готов согласиться с вами, что руководство партией и страной со стороны Никиты Сергеевича в последнее время всё чаще заводит нас в тупик. И я тоже считаю, что партию и государство могут и должны возглавить более здравые и более молодые силы.

«Молодые! – мрачно подумал тут Брежнев. – На себя и на своего дружка Шелепина намекает. Хорошо ему, сорокалетнему, говорить. Сам со своим Железным Шуриком[13] к власти хочет прорваться. Но тут шалишь! Дайте только Никиту сковырнуть, а там поглядим, кто кого».

А Семичастный продолжал:

– Однако относительно физического устранения первого секретаря ЦК, да ещё руками КГБ, я не готов согласиться и пойти вам навстречу. Вы ведь не станете отдавать мне письменный приказ о ликвидации Никиты Сергеевича?

– Ещё чего захотел, – буркнул Брежнев.

– Во-от, – назидательно пропел Семичастный. – Но, согласитесь, роль и место КГБ в будущем возможном устранении Никиты Сергеевича всё равно невозможно переоценить. Ведь у него имеется личная охрана, которая числится у нас и которую необходимо будет переменить, плюс спецсвязь, которая также в руках комитета. Поэтому очень правильно, Леонид Ильич, что вы решили заручиться моей поддержкой. Без меня, грубо говоря, ничего у вас со смещением дорогого Никиты Сергеевича не выйдет. А что касается его устранения – тут есть над чем подумать. Давайте вернёмся к этому разговору через недельку-другую.

Брежнев понимал, что за участие в будущем перевороте и за поддержку Семичастный станет что-то просить. Будет торговаться, и уже приготовился к этому. Например, генеральское звание потребует – а то несолидно, председатель КГБ, а всего лишь полковник. В лампасах всем ходить нравится. Или попросит Статус комитета переменить – Никита ведь совсем органы безопасности ниже плинтуса опустил, подчинил совету министров. Или заявит Семичастный, что хочет стать членом президиума ЦК или хотя бы кандидатом в члены президиума. Леонид Ильич заранее приготовился предложения председателя КГБ обсуждать и с ним торговаться.

Однако его собеседник взамен за будущую поддержку ничего не спросил, и Брежнев счёл это дурным знаком. Вряд ли, конечно, Семичастный побежит ябедничать о разговоре Хрущёву – не такой идиот, да и Никита надоел уже решительно всем. Скорее, другое: он Леонида Ильича не воспринимает как серьёзного, важного игрока. Сам со своим Железным Шуриком на высшие посты нацеливается. Хочет Брежнева, в итоге, от власти оттеснить и сам на трон забраться. Ну, это мы ещё посмотрим, ещё повоюем!

Вилен Кудимов

У любого настоящего руководителя – тем более такого важного и серьёзного направления, как Комитет государственной безопасности, – должна быть собственная опричнина. Иными словами, личные легионеры, центурионы. Или, если угодно, самураи. Да как хотите их назовите – главное, чтоб имелись люди, лично председателю обязанные и потому лично ему преданные. Такую группу Владимир Ефимович Семичастный начал формировать сразу после того, как, по протекции друга своего Шелепина, возглавил в шестьдесят первом году КГБ. При этом, в каком управлении служили эти легионеры-центурионы, чем занимались и на какой должности, значения не имело. Главное – ум и личная преданность.

Вилена председатель КГБ заприметил, когда ему принесли на подпись два представления: во-первых, досрочно присвоить Кудимову звание капитана КГБ и, во-вторых, наградить орденом Боевого Красного Знамени за операцию по внедрению к главному противнику (то есть в ЦРУ) двойного агента, известного американцам под кличкой Сапфир. Семичастный заинтересовался, попросил принести личное дело Кудимова, а также подробнее доложить об операции. Исходя из документов, Кудимов ему понравился. Молодой, тридцать пятого года рождения (значит, двадцатидевятилетний). Окончил МАИ, инженер по образованию. Выгодно женился – на дочери генерала МГБ в отставке Старостина. И мало того, он вдобавок свою молодую супругу, тоже бывшую «маишницу», Валерию, подставил американцам как якобы ценный источник сведений о советском оборонном потенциале! И она, Кудимова, уже в течение трёх лет кормит штатовцев дезой.

Чем-то этот Кудимов напоминал Владимиру Ефимовичу его самого в молодости – умением цепляться за нужных людей, что ли, и с их помощью продвигаться и делать карьеру. В любом случае с ним следовало познакомиться. И, к чему мелочиться, Семичастный пригласил капитана Кудимова к себе на дачу.

А там, ровно в стиле Леонида Ильича – прогуливаясь по дорожкам, стал проверять, прокачивать новоиспечённого капитана КГБ и орденоносца. Начал так:

– Анекдот мне тут рассказали. Прилетают, значит, американцы на Луну. Встречают их лунатики. Спрашивают: с чем пожаловали, чем собираетесь тут заниматься? Они в ответ: да ничего особенного, флаг тут установим, пробы грунта соберём, да назад, на Землю, вернёмся. А лунатики и говорят: ну, слава богу, а то прилетал тут от вас один, маленький-толстенький, обещал всю Луну кукурузой засеять.

Вилен сдержанно посмеялся – ровно столько, сколько надо, чтобы и рассказчика не обидеть, и к первому лицу в государстве неуважения не выказать.

Семчастный произнёс задушевно: «А вообще, многие говорят, и на самом верху тоже, что Никита Сергеевич устарел, не тянет больше на своих постах. Надо, говорят, его на молодого, более созвучного духу эпохе, менять».

Председатель КГБ сделал паузу, давая собеседнику возможность или подтвердить, или опровергнуть его слова – однако Вилен, ровно в том же стиле, что несколько дней назад сам Семичастный в разговоре с Брежневым, дипломатично молчал. И тогда Владимир Ефимович продвинулся в своём разговоре дальше:

– Считают даже, неплохо было бы, если бы Никиты Сергеевича не стало. Талдычат, мол, мало ли что бывает, в его-то годы. Шутка ли, семидесятилетие первому секретарю справили. Сердчишко может прихватить. Или катастрофа вдруг автомобильная, или самолёт разобьётся. Или вон, как американского президента, беднягу, застрелили.

Но Вилен упорно молчал. Откуда ему было знать, куда клонит председатель комитета? Может, провокация? Ответишь не то – завтра из органов попросят. А то и посадят. Хотя, с другой стороны, делать председателю, что ли, нечего – самолично новоиспеченного капитана провоцировать!

– Да ты не тушуйся, не молчи, – Семичастный похлопал его по плечу. – Не бойся, у меня в кармане магнитофона портативного нет, да и, честно говоря, разного уровня мы люди, чтобы я тебя провоцировал. Просто интересно мне знать настроение офицеров, новой, можно сказать, плеяды, поросли комитета. Поэтому скажи: как ты отреагируешь, если тебе поступит приказ ликвидировать первого секретаря ЦК товарища Хрущёва?

– Приказ? – коротко глянул на него Вилен. – Чей приказ?

– Что за еврейская черта – отвечать вопросом на вопрос! Скажем, мой личный приказ.

– Любой ваш личный приказ я выполню без малейших колебаний и размышлений, – отвечал Вилен, и его формулировка Владимиру Ефимовичу весьма понравилась. – Но если вдруг обсуждать ликвидацию первого лица партии и государства, боюсь, одним только приказом мне лично вы не сможете ограничиться. Вам придётся дать приказ соответствующему отделу, чтобы меня снабдили, скажем, винтовкой с оптическим прицелом. А в другом подразделении выдали мне патроны. А в третьем – чтобы обеспечили меня автотранспортом, я же не поеду на дело на личном «Москвиче». А в четвёртом – чтобы мне организовали прикрытие и отход с места совершения акции. Поэтому я-то для вас, Владимир Ефимович, всегда готов на всё. Но одной моей готовности для каких-то вещей просто мало.

Семичастному понравилось, как ему ответил Вилен: умно, грамотно, дипломатично. И не отказал, и личную преданность продемонстрировал, но дал понять, что сам понимает, что никаким приказом одному отдельно взятому человеку при данной операции не обойдёшься. Необходим настоящий заговор, с участием многих и многих, и председателю КГБ, если он хочет того, о чём обмолвился, придётся этот заговор возглавить.

Тогда он снова похлопал Вилена по плечу: «Молодец, молодец, капитан, далеко пойдёшь».

А через неделю Семичастный снова встретился с Брежневым, теперь на охоте, и, когда они остались одни, сказал твёрдо:

– Разговоры о физической ликвидации Никиты со мной прошу впредь больше не заводить. Однако необходимость смещения товарища Хрущёва с высших постов я всецело поддерживаю и одобряю. И, со своей стороны, как председатель КГБ, готов его снятие поддержать – и в плане человеческих ресурсов, и в смысле техники. Иными словами, мы и охрану ему, когда надо, сменим на надёжных людей, и спецсвязь отключим. Однако, я считаю, отстранение первого лица со всех постов должно происходить в установленном порядке – например, на пленуме ЦК партии.

– Понял тебя, Володя, – прогудел Брежнев. – Рад, что ты с нами.

А в тот же день, примерно в тот же час, на даче тестя в Барвихе Вилен выбрал момент и остался наедине с супругой своей Лерой. Сидели во дворе на лавочке, задушевно разговаривали. Под страшным секретом он сообщил о своём визите на дачу к председателю комитета и о разговоре, который у него с ним был. А потом спросил: «Может, мне по «вертушке» лично Никите Сергеичу позвонить? По прямому номеру? Домой или на дачу? И всё ему рассказать? Что заговор против него собирается? Что о физическом устранении, может, речь пойдёт? Представляешь, какими он меня почестями осыплет и как возвысит, если я помогу ему заговор против него разоблачить?»

Лера в ответ в упор посмотрела на Вилена и коротко переспросила:

– Ты что, дурак?

И тогда он заюлил, что он не всерьёз и, мол, просто проверял её, реакцию отслеживал.

Королёв Сергей Павлович

Трудно назвать Сергея Павловича Королёва мечтателем. Можно, наверное, сказать, что он бывал мечтателем – в короткие минуты соответствующего настроения, в кругу соратников (или людей, которых он хотел сделать своими соратниками). С другой стороны, если бы не его мечты, мечты о звёздах, с планёрной коктебельской и гирдовской юности начинавшиеся, не состоялись бы, можно сказать уверенно, ни советская космическая программа, ни первый спутник, ни полёт Гагарина.

Сергея Павловича многие знавшие его характеризовали и вспоминали как человека хитрого, упрямого, пробивного, однако умеющего подлаживаться и подстраиваться к любому начальству. Не будь он наделён этими качествами – не выжил бы в тридцать восьмом году в роли зэка сначала в тюрьме, потом на пересылке и в колымском лагере. Не протянул бы шесть лет в московской и казанской «шарашках». Не стал бы сразу после войны – при том, что был вчерашней «лагерной пылью» – одним из создателей нового перспективного направления: ракетостроения. Не выбился бы в главные конструкторы и не оттеснил на второй план своих ещё недавно равноправных коллег по подлипкинскому КБ, а потом и по совету главных конструкторов.

И когда надо было быть хитрым и лукавым властителем и царедворцем – Королёв бывал им. Другое дело, что конечной целью его никогда не оказывались, не дай бог, деньги, награды или ещё большая власть. Нет, только интересы Дела, с самой высокой буквы понимаемые, престиж страны и продвижение вперёд по тому маршруту, который он сам для себя наметил – по маршруту космическому.

Так и в истории с обещанием, которое он дал Феофанову: если тот переделает корабль «Восток» из одноместного в трёхместный, тогда займёт одно из кресел в полёте. Дело тут крылось для Королёва не только в обещании – хотя, конечно, любой руководитель тем и силён и уважаем среди подчинённых, насколько в состоянии выполнять свои перед ними обязательства. Вопрос заключался и в другом: Феофанов, один из создателей корабля, кандидат технических наук и заведующий профильным сектором – сколько всего он сможет понять в ходе полёта о своём изделии! Сколько расскажет! Каким опытом обогатится, который для создания новых кораблей, лунных и марсианских, пригодится! С грядущим полётом Феофанова имелась вторая зацепка, о которой категорически никому Королёв не говорил, но которая, тем не менее, была важна.

При отборе самого первого отряда космонавтов медики, считал главный конструктор, слишком завысили планку своей к ним требовательности. Отбирали мало того что изначально здоровых ребят, военных лётчиков, так ещё с прямо-таки идеальным здоровьем! Чтоб ни к одному параметру комар носу не подточил. И это, наверное, было ошибкой, стал понимать Королёв к шестьдесят четвёртому году. Потому что, если разобраться, в космос может и должен при необходимости летать любой мало-мальски здоровый человек. У Феофанова, конечно, по меркам первого отряда, здоровье оставляет желать много лучшего. У него близорукость! В детстве перенёс язву! Нету пары пальцев на левой руке! Да таких в шестидесятом на пушечный выстрел не подпустили бы к полку подготовки космонавтов! Но Феофанов (в понимании Королёва) должен был стать прорывом. Раз такой товарищ слетает и благополучно вернётся – значит, в дальнейшем медицинские требования можно будет и дальше ослабить. Может, дело дойдёт до того, что году эдак в семидесятом добьёмся, чтобы слетать ему, главному конструктору, а? О последнем, конечно, он никому, даже самым близким, не заикался, но держал в уме, мы уверены, не мог не держать.

Конечно, военные из ВВС во главе с начальником полка подготовки космонавтов генералом Провотворовым при одном упоминании о Феофанове, отправляющемся в космос, прямо-таки на дыбы взвились. «Как?! – вскричали они. – Полетит – гражданский?! Не абсолютно здоровый человек?! Без пальцев, близорукий и с гастритом?! И это при том, что у нас имеются десяток готовых к полёту космонавтов из первого отряда, которые уже четыре года ждут своей очереди?! Когда у нас подготовлены четыре абсолютно здоровые и не полетевшие женщины?! Когда набран второй отряд – из инженеров-лётчиков и ракетчиков с высшим образованием?! А вы, товарищ Королёв, пропихиваете нам по блату своего сомнительного инженера-проектанта?!»

И тут Сергей Павлович осуществил достаточно простую, но весьма эффективную комбинацию под кодовым названием «Доказательство от противного», или «А остальные – хуже». Он по-прежнему отстаивал, чтобы кресла в трёхместном корабле распределялись следующим образом: командир – военный лётчик, пусть из первого отряда. Второго человека он предложил назвать бортинженером, и пусть он будет из технической среды. А третье место займёт врач. И Королёв выдвинул идею: пусть готовятся два равноценных экипажа. Первый в составе: командир – подполковник-инженер Владимир Комаров, бортинженер – Константин Феофанов и врач – Борис Егоров. И запасной экипаж: командир – Волынов, бортинженер – сотрудник академического института, доктор наук Катыс и врач – Сорокин или Лазарев. Дальше Королёву ничего не пришлось делать, однако контора глубинного бурения, она же КГБ, она же комитет госбезопасности, тщательно пробурила анкетные данные запасного экипажа и пришла прямо-таки в ужас. А вы знаете, товарищи, что у Волынова мать – еврейка?! А у доктора наук Катыса отец был в тридцатые годы осуждён и расстрелян?! (Да, впоследствии посмертно реабилитирован, но к чему лишний раз педалировать тему репрессий?!) А брат отца у того же Катыса проживает за границей – да не где-нибудь, а в самом Париже?! А потом, вы видели, какого упомянутый товарищ Катыс роста?! Под два метра! Да как он вообще в столь тесный корабль поместится?!

На фоне совершенно ужасных анкетных и антропометрических данных второго экипажа первый, с близоруким гастритчиком Феофановым, стал казаться далеко не столь криминальным. Поэтому после многочисленных истерик и скандалов военные позволили всё-таки лететь инженеру Феофанову (а вместе с ним – военному лётчику Комарову и врачу Егорову).

Что, как говорится, и требовалось доказать.

Владислав Иноземцев

Москва о тех интригах ни словечка не знала, жила и шумела своей жизнью.

Говорили о молоденькой балерине Большого, восхитительно лёгкой Кате Васильевой.

О поразительной школьнице-художнице, пятикласснице Наде Рушевой, чья выставка прошла в журнале «Юность».

О спектакле четверокурсников театрального, который поставил их педагог, артист-вахтанговец Юрий Любимов, и вроде бы ему с ними собираются дать целый театр!

Говорили о выпускнике текстильного института Славе Зайцеве, который, словно французские знаменитые модельеры, сам рисует новые женские силуэты и шьёт для дам остромодные костюмы, пальто и платья.

По радио часто звучали песни молодого композитора Александры Пахмутовой: например, «ЛЭП-пятьсот – не простая линия». В журналах печатались – была тогда такая мода – слова и ноты официально одобренных песен: «В самом центре Москвы не уснул человек». Но в шестидесятые впервые началось разделение: то, что пелось с эстрады или по телевизору, переставало петься и слушаться за семейным столом. В магнитофонах всё больше и чаще звучали не допущенные на радийные и телевизионные подмостки Окуджава, Визбор, Городницкий, Галич, Высоцкий.

Москвичи, как и все советские люди, пели, влюблялись, воспитывали детей и строили карьеру. Однако о том, что творилось в высших эшелонах власти – равно как о делах космических, – никто из них ничего не ведал и не подозревал.

А в сентябре шестьдесят четвёртого два этих потока, партийно-правительственный и космический, слились в один.

На полигон в Тюратам (космодром Байконур) прибыл в первый и, как впоследствии оказалось, в последний раз первый секретарь ЦК и председатель Совета министров СССР Никита Сергеевич Хрущёв.

Одновременно там готовили запуск нового, трёхместного корабля, и поэтому на космодроме пребывал Владик Иноземцев.

Разумеется, близко к персеку и предсовмина его не допустили, но издалека он Хрущёва и окружавшую его челядь наблюдал.

Никита Сергеевич, толстый, круглый, весёлый колобок, пребывал в прекрасном настроении. Ни о чём не ведал и не подозревал. Тем более что космические дела, которые ему демонстрировали на полигоне, шли блестяще. Ему показали запуск с королёвской площадки, затем – как летает новая боевая ракета Янгеля, потом изделие Челомея. Разумеется, вокруг Хрущёва крутились творцы всех этих ракетных достижений, секретные академики. Но, несмотря на успехи Янгеля и Челомея, руководитель подлипкинского КБ Королёв всё равно играл в ракетных делах первую скрипку.

В МИКе[14] Сергей Павлович продемонстрировал Никите Сергеевичу новый, из «Востока» переделанный, трёхместный корабль «Восток». Открыл в корабле люк, а там – три ложемента и, ба, на одном – накрыт стол: бутылочка коньячку, стопочки, закусочка. Рядом стоял, переминаясь с ноги на ногу, будущий экипаж, в спортивных костюмчиках: военный лётчик Комаров, врач Егоров, инженер Феофанов. Королёв понимал, что после представления самому Хрущёву никто не посмеет выкинуть последнего из команды.

Здесь же, на Байконуре, произошёл случай, который затем будет неоднократно растиражирован во множестве воспоминаний о Хрущёве и будущем перевороте. Порыв свирепого степного ветра в какой-то момент сорвал с головы семидесятилетнего руководителя партии и правительства лёгкую летнюю шляпу. И тогда за ней бросился – не охранник, не помощник и даже не кто-нибудь из многочисленных военных. Нет, за шляпой Никиты Сергеевича кинулся – лично, подобострастно, чуть не на полусогнутых – второй человек в партии, пятидесятидевятилетний бровастый и крепкий Леонид Ильич Брежнев! Нагнал беглянку, поймал, обтрусил от пыли и верноподданически протянул хозяину. Кто бы мог такого человека подозревать в заговоре!

Вот и Никита Сергеевич не смог. И не подозревал, что ему на высшем посту остаётся пробыть всего лишь считаные дни.

Все годы его полноценной власти, начиная с пятьдесят седьмого (когда он разгромил «антипартийную группу»), были неразрывно связаны с ракетами и космосом. Уход тоже оказался к ним подвёрстанным. А именно: заговорщики ждали как сигнала для выступления запуска на орбиту экипажа, чтобы затем, на встрече космических героев в Москве, продемонстрировать в прямом эфире стране и миру самих себя.

Хрущёв Никита Сергеевич

Ведь знал он, знал, что против него готовится заговор! Родной сын ему убедительно, с фактами, рассказывал. Почему же никаких превентивных мер не принял? Ничего не сделал, чтобы передушить (фигурально выражаясь) заговорщиков?

Несколько имеется по этому поводу соображений и догадок. Считается, что не поверил.

Как?! Ведь людей, которые против него выступят, он своей рукой поднимал из грязи в князи! Продвигал, пестовал! Соратников по Украине – того же Брежнева, Подгорного, Полянского. Молодую поросль – «комсомольцев»: Шелепина, Семичастного. А они, видишь, какой чёрной неблагодарностью отплатили. Ладно бы один или двое. Но трудно было даже вообразить себе, что предадут – все!

Полагаем, что дело заключалось в том, что система власти в России устроена таким образом, что находящийся на её вершине – неважно, как его именуют, государем императором, первым (или генеральным) секретарём или президентом, – неизбежно оказывается в своего рода вакууме. Как космонавт в безвоздушном пространстве. Все вокруг дуют ему в уши, как мудро и правильно всё, что он ни творит – и он очень быстро отрывается от реальности и начинает считать, что он великий, особенный, незаменимый. И тут должен включиться защитный механизм. Если человек нацелен лишь на сохранение, любой ценой, собственной власти (как Сталин), этот датчик срабатывает. И подобного рода люди правят, к несчастью для подданных, долгие годы, беспощадно искореняя на корню возможные и вымышленные заговоры и крамолы. Если же у товарища основное целеуказание иное – счастье народное, как он его понимает (как это было с Хрущёвым и Горбачёвым), то инстинкт сохранения власти у такого правителя развит слабее. Подобного рода люди отнюдь не цепляются за кресло любой ценой.

Вот и Хрущёв: с Байконура преспокойно перелетел на дачу в Пицунду, отдыхал и, несмотря на сигналы, никаких мер по защите собственного трона не принял. И когда в день, как полетели на «Восходе» трое космонавтов, ему позвонил из Москвы отчаянно трусивший Брежнев и предложил прибыть в столицу на пленум ЦК, он только и сказал Микояну: «Похоже, это то, о чём Сергей (сын) предупреждал». И покорно полетел в Белокаменную навстречу собственной судьбе.

А там, на пленуме ЦК, всё было расписано. И против него выступили – все. Брежнев, Шелепин, Мазуров, Гришин, Рашидов, Полянский. Все, кого он поднимал, продвигал, пестовал. Кто ещё вчера лебезил перед ним и раболепствовал. И это было так больно и обидно, что прямо на заседании «дорогой Никита Сергеевич» расплакался.

Но после всё-таки сумел взять себя в руки, сказал: «Вот, собрались, говном мажете. Попробовали бы вы так со Сталиным разобраться. Значит, что-то удалось нам переменить в партии и стране, что вы меня сейчас подобным, «демократическим» путём смещаете. Проголосовали – и готово».

О перипетиях пленума советский народ, разумеется, ничего не узнал. В «Правде» вышла лишь сухая заметка об освобождении Хрущёва со всех постов в связи с преклонным возрастом и состоянием здоровья.

Владик

Нет, он не завидовал своему непосредственному начальнику Феофанову, что тот, зажатый в тесной скорлупке «Восхода», рядом с двумя коллегами, носится над планетой. Но волновался за него (и двоих других) отчаянно. Подумать только, до этого на околоземной орбите побывали только шестеро советских людей! И вот теперь – сразу трое, одновременно, в одном корабле. Да если с ними что случится, наша космическая программа будет отброшена далеко назад!

Слава богу, миновали первые секунды пуска, когда авария ракеты означала неминуемую гибель всех троих. Слава богу, на орбите не произошло случайной разгерметизации или попадания метеорита. Но вот наступал следующий пиковый момент – посадка. Тогда, в шестьдесят четвёртом, никакого центра управления полётом не существовало, и все переговоры с экипажем и наземными службами велись из комнаты при МИКе на Байконуре. Владик присутствовал там – не на главных ролях, скорее, на подхвате.

И вот посадка. Проходит доклад: включились тормозные двигатели – в заданной точке. Связь с экипажем обрывается. Корабль летит вниз в облаке раскалённой плазмы. Все антенны сгорают.

Напряжение нарастает. На Земле остаётся только молчать и ждать. И наконец по громкой связи звучит доклад от командира самолёта группы поиска – из степи под Целиноградом: «Вижу парашют». Кто-то, несдержанный, неосведомлённый, принимается аплодировать, на него шикают, а Королёв напряженнейшим голосом спрашивает лётчика: «Прошу уточнить, сколько вы видите парашютов: один, два?» Один парашют означает: посадка будет жёсткой, космонавты, если насмерть не убьются, могут получить серьёзные травмы.

В комнате зависает томительная тишина. Минута, другая, третья. И наконец доклад от лётчика: «Вижу спускаемый аппарат на земле. Возле него трое: улыбаются, машут руками, прыгают». И только тут комната, куда набились другие космонавты, конструкторы, военные, разражается наконец заслуженными аплодисментами.

Галина Иноземцева

Полёт Юры Самого Первого она отмечала в Георгиевском зале Кремля, куда её взял старавшийся тогда произвести на неё впечатление Провотворов.

На встречу Германа Второго он её не пригласил – как потом рассказывал, из стратегических соображений, чтобы более свободно пробивать девичий полёт.

Когда слетали Андриян Третий и Паша, она, преисполненная надежд, вместе с другими девочками, кандидатками на полёт, в радостной толпе допущенных, чествовала их в Кремле.

А к следующей встрече, Валентины Первой и Валерия, все надежды были разбиты. Хоть и оказалась она по праву в Георгиевском зале, но очень хорошо понимала: космос ей больше не светит.

И потому ушла из полка подготовки космонавтов. И следующую экспедицию «Восхода» встречала, как большинство советских людей, дома, у телевизора.

Счастьем было, что рядом с ней находился маленький четырёхлетний Юрочка. И они вдвоём обитали в Москве, в квартире на Ленинском, которую пробил ей Юра Самый Первый.

Классический доклад слетавшего космонавта Хрущёву до сих пор включал в себя непременную мантру: «Готов выполнить любое новое задание советского правительства». После отставки Никиты Сергеевича, произошедшей одновременно с полётом, злые языки немедленно стали говорить, что в случае с «Восходом» доклад будет звучать так: «Готовы выполнить любое задание ЛЮБОГО советского правительства».

Но, разумеется, ничего подобного сказано не было. Всё шло как всегда, только без Хрущёва: почётный караул из истребителей в небе над Москвой. Потом – красная ковровая дорожка на аэродроме. Чудно было видеть идущих по ней сразу троих: лётчика Комарова в шинели и двоих штатских в шляпах – Феофанова и Егорова. Советская пресса сразу окрестила их «тремя богатырями», вот только невысокие, субтильные фигуры героев с трудом сочетались с этим определением.

Затем состоялся проезд героев мимо ликующей толпы по Ленинскому проспекту, а дальше – трибуна Мавзолея и многотысячная демонстрация. Странновато, конечно, было видеть рядом с космонавтами не сияющего, как начищенный самовар, Хрущёва, воспринимавшего каждый новый полёт как личную победу, а снулое новое коллективное руководство: Подгорного, Брежнева, Косыгина, Суслова, Микояна. Они выступали по бумажке, так скучно, будто до сих пор не верили в собственную звезду и боялись, что вдруг придёт хозяин и скажет им: а вы чего сюда забрались? А ну-ка, геть отсюда!

И никто даже не думал, что воцарившаяся власть – надолго, очень надолго. Да, кто-то отпадёт, по возрасту или в силу интриг, но, по крайней мере, Брежнев и Суслов будут теперь рулить и возглавлять Союз долгие восемнадцать лет.

И, как повелось, на трибуну Мавзолея не приглашали ни запасной экипаж, ни секретных конструкторов вроде Владислава Иноземцева, ни никому не известного академика Королёва. Космический праздник вроде был в их честь – но без них. Они присутствовали на нём незримо, подобно Господу Богу.

1987 год

Юрий Владиславович Иноземцев

После того как материал, который, как Юра втайне думал, сделает его имя популярным и вознесёт на высоты перестроечной журналистики, был закончен, он оставил его отлежаться и отправился выполнять свой долг перед семьёй. Был мил и ласков с Марией и Сеней, гулял с ними, шутил, нянчился, чувствуя свою вину. На предложение Маши вернуться ей с сыном в столицу принялся неумело отговаривать: зачем, там пыльно, выхлопные газы, а у меня край как много работы, ни минуты вам уделить не смогу, да и Сенька станет мне мешать писать дома.

Любовница Валентина тем временем укатила в Ленинград, писать о тамошнем рок-клубе: Гребенщиков, Цой, Шевчук, Курёхин – даже вальяжной «Советской промышленности» оказались не чужды молодёжные ветры перемен.

Иноземцев-младший отговорил-таки жену перебираться в столицу. Вернулся к себе в Свиблово, вычитал и выправил свой забойный материал.

Об автокатастрофе с участием космонавта-два он в нём писать не стал. История не подтверждалась ровным счётом ничем. А строить её на одном только рассказе дочери погибшей Юра не мог.

Она звонила ему трижды – он кормил её завтраками. Наконец набрался духа и сказал, что написать для журнала ничего не сможет. Посоветовал обратиться в «Московские новости». Услышал в ответ горькое: «Эх вы! Тоже мне, гласность! Всего боитесь!»

Но и без рассказа об аварии, которую допустил на Земле Герман-второй, материал получился забойным. Иноземцев счёл его восхитительным и не стал даже перепечатывать набело, повёз в подмосковный Калининград показать отцу. Владислав Дмитриевич с затаённой гордостью (успехами сына) достал очки, взялся за чтение. Юра, чтоб не мешать, вышел пройтись. Погулял по улицам Подлипок. Тополя выросли, соперничали теперь с домами, а пятиэтажки, которые во времена его детства, в шестидесятые, казались красивыми и модными, теперь, в восьмидесятые, выглядели потёртыми и устаревшими.

Через полчаса он вернулся и нашёл отца чрезвычайно строгим, даже разгневанным. «Да ты что, Юрий, – проговорил тот, – нельзя это ни в коем случае печатать! И мать подставишь, и меня».

– А при чём здесь ты? – попытался отбиться Иноземцев-младший.

– Да при том! Что, ты думаешь, никто не поймёт, откуда ноги растут? Всё это по-прежнему совершенно секретная информация. Нельзя этого печатать ни в коем случае! Даже представлять ни в какую редакцию невозможно!

Юра, разумеется, разобиделся, расстроился, схватил материал, умчался в Москву. Решил попытать счастья у матери, но её реакция оказалась едва ли не более решительной, чем у папани, разве что облачённой в менее резкие слова. «Ну что ты, Юрочка, нельзя решительно ничего подобного выносить на всеобщее обозрение!» На его робкое и оттого задиристое возражение: «А как же перестройка, гласность?» – мама ответила лапидарно: «Дел военных это до сих пор не касается. А космонавтика у нас вся военная».

Тоскливо понимая, что с очерком он, кажется, провалился – но всё-таки упорствуя, Юра съездил к жене и её родителям в Голицыно-два, показал материал Радию. И тот по прочтении отозвался аналогично – только меньше, чем мама, щадил авторское самолюбие: «Сожги немедленно».

Любовнице Валентине, когда она вернулась из Ленинграда, он ничего про свой творческий запой и очевидный афронт рассказывать не стал. Они созванивались, однако от встреч она увиливала: сначала отписывалась с историей про ленинградских рок-музыкантов, затем отбыла в свой М. навестить дочку.

Наконец они встретились. Валя сразу сказала, что к ней нельзя, одна из соседок гуляет в коммуналке собственную свадьбу. Они изрядно выпили в прикормленном Юрой «Славянском базаре», и – коньяк, что ли, ударил ему в голову? – он сделал то, чего не делал после женитьбы ни с одной из своих мимолетных любовниц: пригласил Валентину к себе домой. Она согласилась. Маша растила сына в Краснознаменске и продолжала пребывать в блаженном неведении.

Улеглись в кровать. После секса Валентина мимолётно спросила, узнал ли Иноземцев что-нибудь про Вилена и Леру Кудимовых. А он, хоть и обещал в прошлый раз, но собственное вдохновение, а потом демонстрация статьи родственникам его настолько захватили, что он даже не вспомнил об этом – чего с ним обычно не случалось. Раздосадованный собственной необязательностью, он ответил любовнице излишне резко: мол, да зачем они тебе? Что ты к ним привязалась?

– Все вы, мужчины, такие! Наобещаете с три короба, да только наврёте.

– Тебе, конечно, мужчин лучше знать. Богатый опыт.

Короче говоря, слово за слово – и они поцапались. И она в сердцах выпалила:

– Зря я вообще с тобой связалась! Не хотела ведь! Чуяло моё сердце! Правильно говорят: яблочко от яблони недалеко падает.

– Что ты, интересно, имеешь в виду? На родителей моих намекаешь?

– Хорошо, я расскажу. Но имей в виду: эта история тебе, наверное, не понравится. Даже наверняка, совершенно точно не понравится.

И Валентина поведала ему о трагедии, которая уже знакома внимательным читателям нашей тетралогии[15]. Вот краткий пересказ истории. Краткий и безэмоциональный – однако девушка, по причине своей личной заинтересованности и вовлечённости, чувств своих в том разговоре не сдерживала, и потому Юре казалось (и, в общем-то, правильно казалось), что она обвиняет самых дорогих ему людей.

Итак, в сентябре пятьдесят девятого года, когда основным героям этих событий, в том числе маме Галине Иноземцевой и папе Владику, а также Радию Рыжову и вышеупомянутым Лере и Вилену Кудимовым, было двадцать три – двадцать четыре года, они собрались на вечеринку в пятикомнатной квартире Кудимовых на Кутузовском проспекте. Присутствовали также старый (по отношению к основным действующим лицам) инженер по фамилии Флоринский и третья молодая девушка, лучшая подружка Галины Иноземцевой по имени Жанна Спесивцева.

– Спесивцева? Как и ты? – перебил Юра.

– Да, – торжественно провозгласила голенькая, завернувшаяся в простыню Валя. – Это моя мать. Мне тогда было пять годиков, и я проживала вместе с бабушкой в городе М. А мамочка поехала в столицу учиться и устраивать свою жизнь. Вот и устроила – себе и мне на голову.

И девушка продолжила свой рассказ. В тот вечер хозяйка квартиры, Валерия Кудимова, приревновала маму, Жанну Спесивцеву, к своему мужу Вилену. Как говорят, было за что. Вилен и впрямь состоял с Жанной в связи. И тогда Валерия Кудимова, недолго думая, ударила Жанну кинжалом в самое сердце – и та умерла на месте. Но самое интересное (и ужасное) началось чуть позже: вызванный дочерью Валерией, примчался с дачи хозяин квартиры, бывший энкавэдэшник-генерал. И он уговорил, убедил, запугал участников вечеринки настолько, что все они вместе и каждый по отдельности дали показания, что Жанна якобы убила саму себя! Об этом в милиции показали все без исключения! И лучшая подруга убитой Галя Иноземцева, и её молодой муж Владислав, и его друг Радий Рыжов, и старый приятель Флоринский. И, само собой разумеется, это подтвердили Лера Кудимова и её муж Вилен. Так что Лера в результате не понесла никакого наказания. Ни малейшего! Живёт, наверное, до сих пор и здравствует. И в ус не дует.

– Да откуда ты все эти подробности знаешь? – выпалил Юрий.

– Бабушка моя Елизавета, мама Жанны, примчалась тогда в Москву. Пыталась добиться правды, достучаться до сердец участников роковой вечеринки – до твоих родителей в том числе. Но бесполезно. Никто не променял своё убогое, но спокойное существование на правду и честность.

– Бред какой-то, ерунда и чушь! – воскликнул в сердцах Иноземцев-младший.

– Ты можешь считать, как хочешь. Понятно, что ты своих защищаешь. Разумеется, правда глаза колет. Но было всё именно так, как я рассказала!

– Не могу в это поверить! – повторил Юрий.

– Да тверди ты это, как попка, сколько душе угодно! Зря я вообще с тобой связалась! Не хотела же, ещё тогда, два года назад, когда фамилию твою услышала. Все вы, в вашей семейке, порченые!

– Ты говори, да не заговаривайся! – строго ответил Иноземцев.

Но на этом, на разрыве с любовницей (и не так давно любимым человеком), злоключения Юрия в то утро не закончились. Пока они с Валентиной любили друг друга и выясняли отношения в его съёмной квартире, наступило утро. За окном, тщательно завешанным тяжёлыми гардинами, давно рассвело, отправились в свой первый путь автобусы «ЛиАЗ», и, ёжась от утреннего осеннего холодка, москвичи потянулись к остановкам, чтобы заведённым порядком следовать к станку, кульману или конторскому столу.

И тут в замочной скважине заскрежетал ключ. С вечера, потеряв всякую бдительность, да и будучи выпившим и в угаре любви, Юра даже забыл закрыть замок на «собачку», даже не накинул цепочку! Дверь распахнулась, и на пороге появилась собственной персоной жена Иноземцева Мария! Начав наконец терзаться смутными сомнениями в отношении слишком вольготно чувствующего себя в столице муженька и подогреваемая намёками мамочки Эльвиры, она первой электричкой выехала его проверить. И – проверила, себе и ему на голову.

Ни оправдываться, ни объясняться никакого смысла не оставалось. Налицо было и событие, и состав преступления. Разостланная, перебутыренная постель. Запах любви и алкоголя. Недопитая бутылка на кухне. А главное – посторонняя обнажённая женщина. И голый муж.

Но глаза Марии остались сухими. И слова леденили.

– Убирайтесь. Оба. Немедленно, – припечатала она.

– Э, э, минуточку, это моя квартира! – попытался качать права Юрий. – Я её снимаю, я за неё деньги плачу.

– Видеть. Тебя. Не хочу. Больше. Ни минуты, – с белыми от злобы глазами проговорила Маша. – Вернёшься сюда завтра. Когда я соберу вещи. И съеду. А меня. И ребёнка. Ты больше никогда не увидишь. И не мечтай.

Валентина, не говоря ни слова, лишь меча временами в сторону Иноземцевых пристыженные и одновременно злые взоры, до чрезвычайности быстро оделась, схватила сумочку и хлопнула входной дверью.

Юра, надев трусы и пытаясь нацепить рубашку, принялся бубнить что-то извиняющееся, но Маша не стала ничего слушать, вышвырнула на лестничную клетку его ботинки и брюки, проговорила страшным голосом: «Убирайся!» – и бросилась в ванную: плакать.

Возможно, если бы Юрий остался, то путём долгих клятв и уверений он смог бы вымолить прощение и загладить свою вину. Но при всей оглушительности и водевильности ситуации ему, положа руку на сердце, совсем не хотелось каяться перед молодой женой и извиняться. Напротив, при мысли о том, что брак с Марией, кажется, вот-вот закончится, Иноземцев-младший ощутил блаженное чувство лёгкости и освобождения. И тогда он оделся, взял сигареты и ушёл из квартиры – чтобы, в точном соответствии с указанием Маши, вернуться туда через сутки.

Ночь он провёл у приятеля, в коммуналке на улице Чернышевского[16], а когда возвратился назавтра в съёмное жильё в Свиблове, Мария оттуда съехала, забрав и свои, и Сенькины немудрёные пожитки.

В дальнейшем Юра не сделал никаких шагов к примирению с Машей. Стыдно ему было, причём особенно не перед Марией, а перед Радием и Эльвирой – да, стыдно. Но в то же время вдруг замаячившая свобода казалась ему ценнее, чем склеивание и консервация прежних отношений. Договорились подать на развод. Кооперативную квартиру, на которую очередь вот-вот, месяцев через пять-шесть, подойдёт, условились получить и немедленно разменять. За трёхкомнатную, улучшенной планировки, пусть даже в Братееве, можно было попробовать получить малогабаритную двухкомнатную для Маши с Сеней и однушку для Юры. Разумеется, Иноземцев будет платить на сыночка алименты, а также всячески помогать, а Мария не станет препятствовать их общению в выходные.

Почти столь же сильно, а возможно, и сильнее, чем грядущий развод, переживал молодой человек рассказ Валентины. По каким-то трудно формулируемым меткам в её истории – интонации ли, убеждённости – он понимал, что она ему не врала. Но она сама могла быть введена в заблуждение. Следовало прояснить ситуацию из первых уст. Тем более что трое из тех, кто был замешан в этой истории, числились ему родственниками. С Радием он, к сожалению, не мог сейчас наладить диалог, хотя в обычных условиях, по странному сближению, общение с ним на задушевные темы давалось ему даже лучше, чем с родителями. Но раз нет, так нет. И Юра, как и в ситуации с несчастным очерком про космонавтику, начал с отца. Выложил ему всё, что рассказала перед расставанием Валентина. Иноземцев-старший помрачнел. Потом спросил: «Откуда ты всё это знаешь?»

– Какая разница?! Главное – правда оно или нет?

– Боюсь, к сожалению, правда.

После этого разговора можно было и не затевать выяснения отношений с матерью. Но он всё-таки приехал к ней на Ленинский. А вечером – отчим традиционно ложился спать раньше, они же с мамочкой засиделись за чаем на кухне – спросил напрямик. И мама расплакалась. «Да, да, я так виновата перед ней, Жанкой».

Как ни странно – а возможно, совсем даже не странно, а весьма логично, – Юре нисколько не хотелось больше ни видеть Валентину, ни говорить, ни, тем более, спать с ней. Страсть, ещё вчера казавшаяся всеобъемлющей и занимавшей все его поры, вдруг скукожилась до размеров лопнувшего воздушного шарика. Стала чахлым и гадким комочком. Юра и не стал больше звонить ей, искать с ней встречи. Даже непонятно, что ему было противней – столь жёсткое изобличение их связи тем стылым осенним утром или то, что Валентина пыталась использовать его в своих целях. А как иначе понимать, что после случайной встречи весной восемьдесят пятого она более двух лет не вспоминала про него, а теперь вдруг воспылала к нему страстью?!

Проблемы и невзгоды, навалившиеся целой грудой – нелицеприятная правда о родителях, развод с женой, коварство любовницы, незадавшийся материал о космонавтике, – Юра принялся изживать хорошо знакомым ему методом: топить в вине. И понеслось: пивной бар на улице Лескова или на Лесной, мутные личности в собутыльниках, пробуждения неизвестно где и непонятно с кем, да еще с раскалывающейся с похмелья головой. А потом, однажды утром, вдруг возникло ясное, отчётливое понимание: какого чёрта?! Не будет он больше таиться. Не станет никого жалеть. Вон, говорят, даже Ельцин, уж на что член Политбюро и первый секретарь московского горкома, взял и выступил в открытую на пленуме ЦК. И вывалил прямо в лицо Горбачёву и присным всю правду. Всё, что он о них думает.

«Так и мне не пристало жаться и мяться! И пусть говорят: ради красного словца не пожалеет ни мать, ни отца. Нет, это не про меня. Я не ради красного словца. Я просто хочу рассказать народу правду. Как оно всё было. А родители (и Радий) – нет, они за свой длинный язык не пострадают. Не те сейчас времена. В конце концов, в стране до сих пор действует цензура. Цензоры любую заметку в любой газете или журнале под лупой изучают. И если речь зайдёт о военных или государственных тайнах – тут же остановят публикацию».

И, ещё раз вычитав и выправив свой материал, он отдал его распечатать набело. А потом сделал с него четыре ксерокопии.

Тогда скопировать любой документ или текст было не минутным или копеечным делом, как сейчас. В восемьдесят седьмом году на десяток редакций в комбинате «Правда» имелся единственный копировальный аппарат, который помещался на первом этаже, в комнате за обитой жестью дверью и с решётками на окнах. (В те времена железные двери и оконные решётки были в советской столице ещё чем-то экстраординарным.) Чтобы материал разрешили копировать, требовалась виза главного редактора или хотя бы заместителя – а потом текст, подлежащий размножению, просматривал специальный человек, к ксероксу приставленный – нет ли антисоветчины? – и тоже рисовал на бланке свой автограф. Впрочем, в последний год его взгляд становился менее цепким – если центральные издания миллионными тиражами такую явную крамолу, как «Детей Арбата», распространяют, то что возьмёшь с его копировального станка со скромными возможностями? В итоге – да, Юра сделал (за государственный счёт, слегка злоупотребив своим положением) четыре копии своего материала. И в тот же день разнёс его по четырём редакциям, которые казались ему самыми передовыми в смысле гласности – благо далеко ходить, в физическом смысле, не пришлось.

Первый экземпляр он оттащил на четвёртый этаж, в главный глашатай перемен – журнал «Красный огонёк». Чуть больше года назад его возглавил украинский прозаик и публицист по фамилии Коротич, и иллюстрированный еженедельник потихоньку делался всё острее и острее. Там появлялись, например, стихи Гумилёва, очерки про «металлистов» и «люберов», интервью с Анатолием Рыбаковым (автором тех самых «Детей Арбата») – словом, всё самое острое и злободневное.

Второй экземпляр своего очерка Юра доставил в находившийся на шестом этаже в том же корпусе журнал «Рабочая смена». Третий оставил, хоть и без надежды на публикацию, но ради политеса, в своём родном издании – на двенадцатом этаже, в «Смехаче». И, наконец, четвёртый экземпляр отвёз на площадь Маяковского, в молодёжный журнал «Советская юность».

Тогда он был уверен: он написал классный, забойный материал. И ещё в том, что хорошие рукописи редакторы читают быстро. Поэтому, не доверяя телефону, на третий же день лично обошёл всех, кому сдавал свой документальный рассказ. И оказалось, что все его прочитали. И первое, что его спросили: «А это всё правда?» – Юра уверял, что отвечает за каждое слово. А второе: «Очень интересно, увлекательно, ново – но, ты понимаешь, старик (или: вы понимаете, старик), напечатать сейчас у нас это не получится. Цензура, обычная или военная, ни за что не пропустит». А один из редакторов на пояснения расщедрился: «Дело не только в военной цензуре. Но пойми, старик, вокруг советского космоса много видных публицистов кормятся. На космодром ездят, в Звёздном пасутся, интервью у космонавтов берут. И если мы вдруг опубликуем что-то по их теме, не ими написанное, они взовьются. До Политбюро ЦК дойдут – у них хорошие связи, и нас закопают».

Сейчас, спустя почти тридцать лет после того случая, Юра хорошо понимал: он тогда поторопился. Потерпеть бы ещё хотя бы пару лет, а лучше годика три – и на рубеже эпох, году в девяностом, его документальный рассказ напечатали бы со свистом. Пределы возможного тогда расширялись если не каждый день, то каждый месяц. Осенью восемьдесят седьмого советская печать до откровений Иноземцева не дозрела. Вдобавок он тогда не знал – самые острые материалы главные редакторы по-прежнему пробивают, причём на самом верху. Например, тех же «Детей Арбата», как оказалось, дали сначала прочесть помощнику Горбачёва, а для того, чтобы роман увидел свет, потребовалось решение Политбюро. (Как раньше, в шестьдесят втором, во времена Хрущёва, президиум ЦК давал добро, чтобы напечатать «Один день Ивана Денисовича», а также стихотворение Евтушенко «Наследники Сталина».) Но где Юра – и где Политбюро? Кто он был тогда такой? Обычный молодой журналист. За спиной – ни влиятельного папаши, ни опыта, ни связей.

Спасибо ещё, времена переменились, и его текст никто не сдал в КГБ, что запросто сделали бы ещё года три назад, в восемьдесят четвёртом. Впрочем, Юра в восемьдесят четвёртом такой материал и не написал бы.

Что ему оставалось? Жить и строить свою судьбу наново, с новыми упованиями. Ему, конечно, очень не хотелось, чтобы сынишка повторил его судьбу и рос в неполной семье, без отца, а получалось именно так. По Сенечке он скучал очень и каждые выходные ездил в Краснознаменск, где у родителей временно, до того момента, как возведут кооперативный дом, поселилась Мария. Юра с сыночком гулял на детской площадке и в парке. Мария к нему помягчела, и видно было, что готова простить, но тёщенька, Эльвира, категорически не позволяла: «Извинить изменщика?! Ни-ког-да!» Да и сам Юра по Маше нисколько не тосковал и вернуться к ней не хотел. Наоборот, испытывал облегчение, что она не трётся с ним рядом. А вот без Сенечки он томился. И, как ни странно, очень скучал без бесшабашного, весёлого, запьянцовского дяди Радия, песни и байки которого было так уютно слушать за бутылочкой на кухне их квартиры в панельном доме.

Москва в ту пору потихоньку становилась лакомым кусочком для западных визитёров, особенно журналистов. Слова «perestroika», «glasnost» и «Gorbi» проникали в лексикон иностранных языков. И однажды на посиделках в «Славянском базаре» Юра был представлен длинноносой и длиннолицей худой журналисточке, приехавшей изучать перемены в Советском Союзе. Девушка была слависткой, но говорила по-русски чудовищно, и Юра предпочитал общаться с ней на неплохо выученном на факультете английском. Несмотря на внешнюю непрезентабельность, что-то было в ней, в этой девчонке – её звали Клэр, – возможно, внутренняя свобода, которая не снилась тогда советским людям. И Иноземцев на неё запал. Водил девушку по Москве, показывал здания конструктивистского периода – или, точнее, это он, невежда в архитектуре, её сопровождал, а демонстрировала творения Мельникова и Ле Корбюзье ему – она. Клэр конструктивизмом увлекалась, Иноземцев даже не ведал тогда, что ничем не примечательные, запущенные столичные здания построены, оказывается, великими архитекторами, и их изучают на западных факультетах искусств. Опять-таки: ещё года три назад их прогулки по Белокаменной с американкой, только вдвоём, без сопровождения, непременно привлекли бы пристальное внимание компетентных органов. Однако теперь компетентные органы не успевали за валом перемен, и если связь Юры с Клэр вызывала чей-то интерес, то это были друзья, недавние однокашники или коллеги Иноземцева-младшего, которые жгуче ему завидовали: как же, пусть страшненькая, но настоящая американка! Мир, дружба, жвачка.

Ничего удивительного, что однажды они с Клэр оказались в одной постели – у него, в вечно съёмной свибловской квартире. Надо заметить, что в ту пору даже презервативы в Советском Союзе были в дефиците, и когда в аптеках вдруг давали более-менее приемлемые индийские, по десять копеек штука (а не ужасные отечественные по четыре копейки), Иноземцев закупал их десятками. А у Клэр с собой оказались, вот невидаль, разноцветные! И, ни фига себе, у неё имелась интимная причёска, что тоже выглядело чрезвычайной диковинкой в Москве тех времён. Зато Юра постарался удивить её продвинутостью в постели – как говаривали в те времена в его кругу: «Чем выше интеллект, тем ниже поцелуй». А ещё по утрам он варил ей кофе в турке и подавал в постель в фартуке на голое тело.

Естественным образом вышло, что Иноземцев дал прочитать своей новой возлюбленной материал про советский космос – прямо в квартире, никуда не вынося: девушка по-русски читала гораздо лучше, чем говорила. И она тут же воскликнула: «Это нуждается в напечатании!» Они заключили устное соглашение: она переводит его историю на английский и пытается, за двумя их подписями, опубликовать в Штатах.

О своём романе с американкой он рассказал только отцу. Однажды они вдвоём, на крошечной кухоньке в Калининграде, распивали коньяк, добытый с колоссальным трудом (шла антиалкогольная кампания). Владислав Дмитриевич усмехнулся: «Ты повторяешь мои ошибки», – и рассказал историю своей любви с болгаркой Марией. «Да только я уже был в те годы совсекретным сотрудником королёвской фирмы, а она, как мне кажется, шпионкой». Юра не поверил: «В ваши времена любой иностранец считался шпионом. А вообще ты, папаня, оказывается, гигант».

– Да, – сказал тот с запьянцовской гордостью, – не только твоей мамане было к Провотворову в койку прыгать.

– Учёные, кстати, установили, – сказал Юра, который, как всякий журналист, читал много и бессистемно, – что люди часто влюбляются именно в тех, кто наиболее далеко от них отстоит – в географическом смысле. Например, эскимос сходится с африканкой. Русский с американкой. Так, утверждают, человечество ДНК свою разнообразит, близкородственные браки исключает.

– Да, и правда, – восхитился отец, – возьми даже меня с твоей мамашей: между нашими отчими домами больше четырёх тысяч кэмэ по прямой – она из Воронежской области, я с Южного Урала. Вот поэтому, оказывается, ты у нас такой удалый молодец получился… Но ты, парень, поосторожней, смотри, с этой Клэр.

Иноземцев-младший только рукой махнул: «Шпиономания в прошлом! Да здравствует Горбачёв и его новое мышление!» Однако с папаней насчёт своего «космического» материала и его публикации за границей всё ж таки посоветовался – не мог не посоветоваться. И тут то ли коньяк сказался, то ли за те полгода, что прошли с их первого разговора о статье, границы гласности раздвинулись гораздо шире, но папаня только благодушно махнул рукой: «Делай, как знаешь».

Но скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается.

1988

Наступил год восемьдесят восьмой. В феврале Клэр умотала к себе домой, за океан – в том числе для того, чтобы, как она говорила, пристроить статью. Перед её отъездом Юра, словно бы не всерьёз, играючи, заполнил заявку на грант в американской аспирантуре. Заполнил – и забыл.

Да и Клэр об этом не напоминала. Раз позвонила, сообщила: материал на космическую тему, в принципе, в редакции понравился, но там потребовали больших правок и сокращений. Ни электронной почты, ни даже факсов тогда не существовало. Не действовал, разумеется, в СССР ни «ди-эйч-эл» с «ю-пи-эсом», ни прочая ускоренная почта. Правки они осуществляли по телефону – звонила, разумеется, из своего Нью-Йорка Клэр. Потом она старательно вычтет стоимость того межгорода из части его гонорара. А в мае от Клэр вдруг пришли потрясающие известия: что, во-первых, она добыла ему грант – аспирантуру в едва ли не самом фешенебельном, нью-йоркском Колумбийском университете и, во-вторых, их совместная статья о российском космосе выйдет в журнале «Тайм» летом восемьдесят восьмого года. Гонорар составит, на двоих, пять тысяч долларов.

В ту пору слово «доллар» уже начало произноситься с придыханием. Сумма даже в двадцать баксов казалась грандиозной. А иноземная жизнь, особенно в Соединённых Штатах, представлялась подобием райского сада.

Загранпаспортов покамест на руках ни у кого из советских людей не было. Их выдавали по особому распоряжению в случае зарубежных командировок, а также редчайших туристических вояжей или эмиграции – в основном, в Израиль. Последняя нарастала с каждым годом. По этому поводу ходили анекдоты: «Еврей – не национальность, а средство передвижения». Или другой, ставший своего рода паролем тех времён: «Человек уезжает из СССР на постоянное место жительства за кордон. Везёт с собой попугая. Пограничник ему в аэропорту говорит: «Вывоз животных из страны запрещён, можно только чучелом или тушкой». И тут попугай кричит человеческим языком: «Как угодно! Хоть чучелом, хоть тушкой, лишь бы скорей отсюда!» После этого выражение «хоть чучелом, хоть тушкой» стало в стране всенародной присказкой. Но пика эмиграция в восемьдесят восьмом ещё не достигла, максимум придётся на девяностый – девяносто первый годы, когда из СССР выедут сотни тысяч евреев, немцев, греков.

Юра стал своего рода первой ласточкой. Тогда аспирант из Советского Союза воспринимался за океаном как чудо чудное, диво дивное, поэтому (как отдавал себе отчёт Иноземцев) он столь легко получил свой грант. К сентябрю восемьдесят восьмого, когда начиналась нью-йоркская аспирантура, потребовалось доделать тысячу дел. С Марией они покуда не разводились – решили повременить до получения квартиры. Наконец в мае восемьдесят восьмого кооператив был готов. Иноземцев-младший заказал машину и грузчиков. Отец пожертвовал для них свой старый полированный румынский гарнитур, который мама купила в шестьдесят четвёртом, пользуясь своими связями среди космонавтов. Мама приобрела для молодой семьи в кредит холодильник «Снайге». Старшее поколение – Галя, Владик, Радий и даже Эльвира – втайне надеялось, что у них что-то наладится. Но Юра понимал: былого не склеишь. Маша, явно в отместку, завела что-то вроде романа с длинным, как каланча, провинциальным майором из Краснознаменска, недавно переведённым по службе с Байконура. И сколько бы Юра ни говорил себе, что ему всё равно, его это задевало. Особенно то, что Сенька начал называть «каланчу» папой – явно ведь идёт неприкрытая идеологическая обработка ребёнка!

Наконец он помог Маше и сыну перевезтись в выстраданную, долгожданную и оказавшуюся не нужной для Юрия квартиру в Братееве. Там немедленно воцарилась тёща Эльвира – строчила занавески на все четыре окна. Частенько наезжал тесть Радий: вешал карнизы, проводил телевизионную антенну. Каланчу-майора захомутали вручную циклевать паркет – Юра злорадно блаженствовал в своём съёмном жилище в Свиблове. Перед отъездом требовалось закрыть множество пунктов: от медосмотра и залечивания зубов до отдачи долгов за кооператив. Маша наконец-то закончила институт и пошла работать, но не мог ведь он вешать на бывшую жену и сына свои займы.

А ещё требовалось со всеми проститься. И однажды, где-то в июне – как раз шёл чемпионат Европы по футболу, на котором сборная СССР под началом Лобановского крушила всех, кроме голландцев, – он вдруг, неожиданно даже для самого себя, позвонил Валентине Спесивцевой. Нет-нет, он не любил её и ничего любовного к ней не испытывал – но, как три года или год назад, снова восхотел её. Возжелал, возжаждал. И понимал при этом: да, она гадина, предательница, падшая женщина, которая любит использовать мужчин, – однако ничего с собой не мог поделать. Валентина выслушала его по телефону, но в ресторан идти отказалась. «Давай, – сказала, – в Александровском саду». При встрече, на лавочке, сообщила: «А я всё-таки скоро доберусь до Кудимовых, Валерии и Вилена. Я уже вышла на след и без тебя».

– А ты упёртая в этом вопросе оказалась.

Она сразу ощетинилась:

– Твою маму не убивали!

Чтобы сменить тему, он рассказал про свои новости: аспирантура в Америке, статья в «Тайме». В глазах Валентины блеснул отсвет зависти. Потом она оценивающе оглядела его с ног до головы.

– А ты, Юрик, и впрямь делаешь успехи. Не ожидала от тебя, Иноземцев!

И ещё мелькнуло в её глазах что-то вроде сожаления. Он это своё наблюдение озвучил, брякнул: «Что, жалеешь, что не осталась со мной?»

– Нет, дорогой мой, ничего у нас с тобой всё равно бы не вышло.

И это был последний меж ними разговор – но, как впоследствии оказалось, не последнее общение.

В те годы, если человек уезжал за границу и поездка была не туристической, непременно устраивали отвальную. Да не одну. Так и для Юрия: пир горой соорудили мама с отчимом. Потом – отец Владик с мачехой. И только с бывшей женой Марией прощание оказалось холодным. А не достигший трёхлетия сын Сенька ещё ничего не понимал.

Из всех напутствий, данных ему родными, Юру более всего поразили слова отца. Как?! Он, член партии с шестьдесят шестого, что ли, года, многолетний сотрудник секретного «королёвского КБ», работающий в «ящике» над совсекретной докторской диссертацией – и советует сыну такие вещи!

– Юрочка, – сказал он ему тет-а-тет, когда они подвыпили и вышли в подъезд покурить-поболтать, – постарайся в Америке зацепиться, если будет любая возможность. – И весомо добавил: – Здесь, в Союзе, ничего хорошего в ближайшие десять лет не случится. А может – и во все тридцать.

Наставление отца Юра почему-то хорошо запомнил. И как бы трудно ему ни приходилось в Штатах, он сравнивал с ситуацией на Родине и понимал, что в Союзе (а потом в России) ему придётся, возможно, гораздо хуже.

Однако и в Америке первые десять лет дались ему непросто. С Клэр они расстались очень быстро. Это в Советском Союзе котировался непризнанный творческий гений: без гроша, зато с оригинальностью и апломбом. В Штатах всё было тривиальней и проще: если ты и впрямь талант – изволь свою гениальность доказать, конвертировать в дензнаки. А когда у тебя в кармане блоха на аркане, ни одна девушка с тобой даже разговаривать не будет.

Поэтому в первые годы Юрия одолевало одиночество. И тоска по дому. Но порой лишнего доллара не имелось, чтобы взять билет до Москвы. Даже на похороны любимого деда Аркадия Матвеевича, а потом бабушки Антонины Дмитриевны не вырвался.

И только в начале двухтысячных стало полегче. Юра защитил диссертацию, получил звание «пи-эйч-ди» и место в университете (довольно, правда, захолустном). Тогда впервые навестил, уже не в Союзе, а в России, отца и мать. Приехал – а здесь всё другое. И понимаешь, что там, за океаном, ему вся жизнь более понятна и близка, чем здешняя.

С тех пор он жизнь свою с Родиной связывать перестал. Делал карьеру в университете. Женился на американке. Завёл двоих американских детей. Правда, приезжал в Россию, мучимый ностальгией, едва ли не каждый год. В гости.

Наши дни

Виктория Спесивцева

Тот жуткий день, жирной чертой разделивший мою судьбу надвое, я провела, как во сне.

После того как возле багажника подаренного мне «Гольфа» из моих рук выпал белый пакет с чёрным полиэтиленовым свёртком, события стали развиваться так.

Мужчина, всем командовавший, приказал мне: «Достаньте свёрток из пакета!» Но тут уж дудки. Я, наконец поняла, что дело нечисто, и огрызнулась. «Сами доставайте!» И тогда он кивнул кому-то из своих подручных. Второй мужчина – я обратила внимание, что он был в синих медицинских перчатках, – разложил чёрный сверток, изъятый из моего пакета, на полиэтилене на земле. Главный скомандовал: «Понятые, обратите внимание» – и мужик в перчатках взрезал свёрток ножом. Оттуда высыпался желтоватый, мелкий, похожий на муку порошок. Понятые – мужик в кожанке и тётка в платочке – глядели во все глаза, ещё один штатский снимал происходящее на цифровую видеокамеру. «Мы видим мелкодисперсный порошок жёлтого цвета», – удовлетворённо проговорил главенствующий мужчина. А потом сказал мне, довольно буднично: «Гражданка Спесивцева, вы задержаны». А тот, кто взрезал пакет, выпрямился и молвил: «Ручки ваши попрошу». А когда я машинально их протянула, он защёлкнул на моих запястьях наручники.

Как меня везли назад в сторону Москвы, я помню плохо. Кажется, со мной случилась истерика. Слишком стремительным оказался переход от счастливой невесты, только что получившей приз за отличную работу, к бесправной зэчке. Зажатая на заднем сиденье полицейской машины между двумя мужчинами в плащах, я начала биться и кричать: «За что меня задержали?! Это всё не моё! Я буду жаловаться!» и «Вы у меня ответите!» – и это продолжалось до тех пор, пока мужчина, командовавший обыском – он поместился на переднем сиденье рядом с водителем, – не перегнулся через спинку и не плеснул мне прямо в лицо струёй воды из собственного рта. Фыркнул, словно на раскалённый утюг. Я в ошеломлении заткнулась. Вода с лица стекала мне на куртку. Тут я впервые обратила внимание, что везли меня назад в Москву, словно на пожар – с сиреной, с мигалкой, по резервной полосе – если бы я сумела абстрагироваться от происходящего, то, возможно, получила бы удовольствие от собственной значимости.

На таких скоростях мы довольно быстро оказались снова в столице. Мои мучители даже дали мне пару бумажных носовых платков, чтобы я, не снимая наручников, утёрла слёзы, сопли, чужие и свои слюни со своего лица. Машина поколесила по спальному микрорайону где-то в районе «Щёлковской», а потом заехала за шлагбаум, внутрь бетонного забора. Рядом возвышалось административное здание, похожее на райотдел полиции – вроде того, в моём родном М., где я года три назад вклеивала новое фото в свой паспорт. Мне помогли выбраться из машины – с руками, скованными наручниками, без поддержки сделать это оказалось непросто – и доставили – один мужчина в штатском впереди, двое сзади – в помещение. Здание и впрямь оказалось ментовкой, с плексигласовой ширмой и надписью «Дежурный». Меня быстро провели по коридору, потом по ступенькам куда-то вниз, а затем ввели в камеру, сняли наручники, буркнули: «Сиди жди» – и оставили одну.

Я смогла хоть немного осмотреться и попытаться прийти в себя. В камере имелось зарешёченное оконце под самым потолком, довольно убогий стол, привинченный к полу, и подле него табуреты, также прикреплённые к каменному полу. Я была напугана, обескуражена и сбита с толку. Я не понимала, что происходит – и, кажется, ставка у них была именно на это. У кого – «у них» – я тоже, впрочем, не понимала.

Спустя примерно полчаса в камеру вошёл тот самый человек, что всем распоряжался, когда обыскивали мою машину. Он неразборчиво представился – у меня в тот момент сразу вылетели из головы его должность, звание, фамилия-имя-отчество, – но теперь-то я хорошо знаю, кто он: старший следователь государственной службы по контролю за оборотом наркотиков (ГСКН) майор полиции Голавлёв Максим Степанович. В руках мужик держал пластиковую папку с документами. Он швырнул папку на стол, сам плюхнулся на табурет и махнул мне рукой: «Садись, Спесивцева, в ногах правды нет. – И добавил: – Но правды нет и выше, для меня всё это так же ясно, как простая гамма».

Я послушно села перед ним, а он, после своего столь поэтического зачина, уставился прямо на меня немигающим взглядом и промолвил:

– А сейчас, Спесивцева, выслушай меня внимательно, не перебивай и постарайся не бузить. Потому как от того, насколько ты мои слова воспримешь и станешь в дальнейшем ими руководствоваться, будет зависеть, в самом непосредственном смысле, твоя судьба в ближайшем будущем – на предстоящие, я бы сказал, лет десять. – Я дёрнулась, услышав цифру, а он предостерегающе поднял палец: – Я же просил выслушать меня и не перебивать. – Дальнейшая его речь оказалась очень разнообразной по скорости: какие-то слова он произносил скороговоркой, как в рекламном блоке на радио обычно проговаривают то, что необходимо произносить по закону. Однако некоторые части своей речи он, напротив, выделял, словно они были написаны самым крупным шрифтом.

– Итак, Спесивцева, довожу до тебя, что статус твой в настоящий момент является следующим: ты ЗАДЕРЖАНА в порядке применения статьи двести двадцать восьмой Уголовного кодекса, часть третья, а именно: незаконные приобретение, хранение, ПЕРЕВОЗКА, изготовление, переработка наркотических средств, психотропных веществ или их аналогов – в ОСОБО КРУПНОМ РАЗМЕРЕ. Пакет, изъятый у тебя, передан на экспертизу, но, знаешь, как говорят? Если кто-то имеет крылья, как у утки, ходит, как утка, и крякает, как утка – то это и есть утка. Так и в нашем с тобой случае: если порошок, изъятый у тебя, выглядит, как героин, и на вкус, и запах является героином, то это – героин.

– Это не моё! – воскликнула я, на что мой мучитель предостерегающе поднял палец и проговорил: «Я ведь просил, кажется, меня не прерывать? Сама у себя время отнимаешь!» – и продолжил:

– В итоге по всем обстоятельствам дела ты у нас, Спесивцева, получаешься типичнейший наркокурьер. И по своему опыту и практике – а я таких, как ты, подследственных повидал, знаешь ли, много – могу рассказать тебе, какие теперь у тебя имеются перспективы. А зависят они, эти перспективы, от твоего, Спесивцева, поведения, а именно: искренности твоего раскаяния и готовности сотрудничать со следствием. Если ты вдруг, здесь и сейчас, начинаешь запираться и упорствовать, говорить или тем более кричать (а потом писать всяческие жалобы), что ты не ты и лошадь не твоя, что ты вся такая белая и пушистая и тебя подставили, а вещество, в особо крупном размере, тебе подбросили, тогда твоя судьба сложится следующим образом. Завтра же состоится суд, который изменит твой статус с задержанной на подозреваемую и примет решение о заключении тебя под стражу на срок до двух месяцев. Тебя отвезут в женский следственный изолятор номер шесть в Печатниках, в просторечии «Бастилию», где ты заедешь в камеру на сорок человек, но в которой обретается восемьдесят баб: воровки, наркоманки, цыганки, бомжихи, «мамки» и «коблы». У половины из них ВИЧ, у другой половины туберкулёз. Там тебя, в камере СИЗО, изобьют, опустят, засунут под койку, заразят. Ты будешь жрать помои, а подмываться никак не чаще одного раза в неделю, причём исключительно холодной водой. Через год такой жизни в камере, пока, безо всякого спеха, будет идти следствие (если ты, конечно, жива останешься и если существование в «Бастилии» можно называть жизнью), тебя не спеша выведут на суд. Там тебе впаяют «десяточку» общего режима, и ты поедешь на зону в Мордовию – шить рукавицы, по шестнадцать часов в сутки, в той же компании убийц, воровок и наркоманок и с теми же возможностями по части питания и личной гигиены.

Мой контрагент описывал, что меня ждёт, вроде бы равнодушно и отстранённо, однако в то же время со вкусом.

Тут он снова важно воздел свой перст.

– Однако имеется и другая вариация на тему твоей будущей судьбы. А именно. Ты прямо сейчас изображаешь деятельное раскаяние, а в качестве залога этому подписываешь все бумаги, которые я тебе укажу. В результате уже завтра тот же суд изберёт тебе в качестве меры пресечения подписку о невыезде или, в крайнем случае, домашний арест. Не будет ни СИЗО, ни, в дальнейшем, скорее всего, колонии. Да, суд всё равно состоится, деваться тебе некуда, при всём самом добром к тебе отношении, но, учитывая твою личность – ранее не судимая, не наркоманка, – дадут тебе ниже низшего предела, лет шесть, да и то условно. Вот тебе итог, дилемма или, если хочешь, альтернатива твоей дальнейшей судьбы: десять лет РЕАЛЬНОГО срока или шестерик условного. Выбирать предстоит тебе. И выбирать прямо сейчас. Поэтому момент для тебя наступил самый, как говорится, судьбоносный.

– Я ни в чём не виновата, – с тупым упорством повторила я. – Наркотики не мои, их мне подкинули.

Допросчик утомлённо вздохнул.

– Если бы мне каждый раз, когда я слышу эти слова, давали по сотне, я бы давно уже стал миллионером. Причём долларовым. Ты лучше помолчи, Спесивцева, я ведь просил меня не перебивать. Помолчи и послушай. Я научу тебя, как и что тебе надо показать, а затем подписать, для того чтобы достичь приемлемого для тебя результата. А приемлемым он для тебя будет в виде: первое – освобождение из-под стражи до суда завтра. И второе – условный срок по приговору суда. Поэтому слушай меня внимательно. Вот передо мной показания гражданина Касымова, ранее судимого, жителя города М., – мужчина достал из папки первый листок бумаги, отпечатанный на принтере. – Касымов утверждает, что познакомился с тобой около месяца назад. Ты жаловалась ему на обширные расходы, связанные с предстоящим бракосочетанием. И он сказал, что в состоянии помочь тебе. В дальнейшем Касымов посулил тебе заработать, быстро и легко, пять тысяч долларов.

– Не знаю я никакого Касымова! – воскликнула я. – И ни о чём мы с ним не говорили! – Я действительно не знала и не ведала никакого Касымова и была поражена той напраслиной, которую он на меня возвёл.

– Спокойно, Спесивцева! – следователь даже пристукнул кулаком по столу, впрочем, совершенно беззлобно. – Я ведь предупреждал тебя: не перебивать. Сиди лучше тихо и запоминай, что и в каком порядке ты у меня должна показать, чтобы никаких противоречий в деле у меня не имелось. Ясно тебе? Итак, слушай и внимай, а не ерепенься! – Он снова уткнулся в отпечатанный листок и продолжил: – Далее, в ответ на предложение Антона Касымова подработать наркокурьером ты дала согласие. Он дал тебе телефон своего контакта в Москве, а именно гражданина Станислава Струева, ранее не судимого, проживающего… – ну, это мы опустим. А тут и подходящая оказия подвернулась. Ты отправилась в Москву получать автомобиль, которым тебя премировала корпорация «Карибиэн», – поздравляю, кстати, Спесивцева, меня до сих пор никто никакими авто не премировал. Впрочем, может статься, что в ближайшие лет десять никакой тебе автомобиль не понадобится – или, наоборот, будешь разъезжать на нём куда захочешь, условный срок этому не препятствует, но всё будет зависеть от твоего, Спесивцева, поведения, причём в самые ближайшие часы. Поэтому слушай дальше и запоминай, что тебе сказать будет надобно, – он вытащил из своей папочки ещё пару листков. – Теперь мы обратимся к показаниям вышеупомянутого жителя столицы гражданина Струева. Он, в свою очередь, показывает, что ты позавчера позвонила ему на связной мобильный номер – тот самый, сказал, дал тебе в городе М. гражданин Касымов, и вы договорились с ним о встрече. Вчера вы с ним встретились, в четырнадцать ноль-ноль, в кафе «Лампедуза», расположенном по адресу, Мясницкая улица, дом ***, и Струев передал тебе в пакете из универсама «Пятёрочка» свёрток с наркотическим веществом для доставки его в город М. и дальнейшей передачи гражданину Касымову. Ты взяла у него свёрток в пакете, а сегодня утром погрузила его в автомобиль «Фольксваген-Гольф», полученный тобой в качестве премии от концерна «Карибиэн». Вот, кстати говоря, показания Павла Замятина, сотрудника концерна, который следовал совместно с тобой в вышеупомянутом автомобиле. Зачитываю: «Гражданка Спесивцева вышла из подъезда своего дома на проспекте Мира сегодня, двадцать седьмого ноября, около восьми часов утра. В руках она имела дорожную сумку, а также – подчёркиваю! – следователь снова поднял палец, – белый полиэтиленовый пакет с логотипом магазина «Пятёрочка». Указанные вещи Спесивцева собственноручно положила в багажник. В дальнейшем, в процессе нашей совместной поездки на автомобиле, Спесивцева пребывала в приподнятом настроении и говорила мне, что она нашла лёгкий способ заработать денег по-быстрому».

И тут я поняла, что Павлик, мой милый спутник из концерна «Карибиэн», столь умело развлекавший меня на вручении машины и потом в пути, тоже с ними заодно. Больше того, скорее всего, именно он и подложил наркотик в машину. Я против воли простонала.

– В итоге, – даже весело промолвил допрашивающий, – тебе, Спесивцева, чтобы выйти на свободу под подписку до суда, а потом получить условный срок, остаётся только дать признательные показания. Грубо говоря, подтвердить всё то, что показали граждане Касымов, Струев и Замятин. Всё, что я тебе только что зачитал. Давай, Спесивцева, не будем тянуть время. Я помогу тебе, – он достал из папки авторучку и чистый лист. – Давай пиши. Я, такая-то, такого-то года рождения, познакомилась с гражданином Касымовым в городе М. около месяца назад, скажем, двадцать пятого октября.

– Я ничего писать не буду, – хмуро ответила я.

– Я ведь долго уговаривать тебя не стану. Ты пойми, Спесивцева, и показания свидетелей, и результаты обыска в твоём автомобиле полностью тебя изобличают. То, что я к тебе сейчас пришёл и убеждаю написать явку с повинной, – это моя к тебе добрая воля. Деятельный способ продемонстрировать своё раскаяние и облегчить свою участь. Дело, которое ты сама против себя слепила, – оно ведь и без твоих признательных показаний великолепнейшим образом обойдётся.

– Я требую адвоката, – хрипло сказала я. – И сообщите, наконец, моим родным, что меня задержали!

– Нет у тебя родных, Спесивцева. Сирота ты.

– Дайте мне позвонить моему жениху, Ярославу Новгородову! На работу, в мою фирму позвонить!

– А ты отсоси, – вдруг с усмешечкой промолвил полицейский.

– Чего?! – мне в первый момент показалось, что я ослышалась, настолько это грубое предложение шло в разрез со всей манерой следователя, до тех пор внешне более-менее интеллигентной.

– У тебя же ничего нет, Спесивцева! – с той же ухмылочкой продолжил мужик. – Ни денег, ни связей, ни влиятельных заступников. У тебя имеются только три отверстия в теле – единственное твоё богатство, которым ты теперь можешь оперировать и чего-то добиваться. Отсосёшь – дам тебе на пять минут телефон, позвонить жениху, обратиться к адвокату.

– Пошёл ты! – с чувством сказала я.

– Ладно. Посиди подумай, – следователь легко собрал листки в папочку и встал со своего места. – Пока ты являешься задержанной, а завтра, если ты не изменишь своего поведения, не перестанешь упорствовать и не дашь признательные показания, тебе изберут в виде меры пресечения заключение под стражу. И учти: мы тут, в отличие от распространённого мнения, признательных показаний не выколачиваем. Люди сами стремятся и рвутся нам их дать, дабы облегчить свою участь. Подумай и ты, если хочешь до суда спать в своей постельке, а не на нарах.

Я провела ночь в камере.

Кажется, раньше эти клетки при отделениях милиции называли «обезьянником» – не знаю, как зовут сейчас, когда ментовку переименовали в полицию, но на зоопарк было весьма похоже. Железная клетка с решёткой сверху донизу, деревянные нары и параша. Слава богу, в клетке я оказалась одна. Но соседние камеры были заселены самыми настоящими отбросами, которые только могут встречаться в полицейском райотделе.

Завидев, что в соседнюю клетку заточают хоть и испуганную, бледную, но молодую и красивую девушку, эти животные (а иного определения они не заслуживают) словно взбесились и стали, будто стадо угоревших макак, до меня добираться. Слава Создателю, они не в состоянии были до меня дотянуться, но в непрерывном словесном их поносе я, к сожалению, слышала каждое слово. И какой только грязи не вылили они на мою голову – целые ушаты мерзостей! О каких только гнусностях они не мечтали и чего только проделать со мной не сулили! Сначала я затихарилась, рассудив, что рано или поздно им надоест и они выдохнутся. Но ничуть не бывало. И час, и второй они продолжали нести свои гнусности. Едва смолкал один, вступал второй. Выдыхался он – начинал третий. Иногда отвратительная матерная белиберда неслась из нескольких уст наперебой. Тогда, не выдержав, я сама рявкнула на них в ответ, вложив всё своё негодование в многоэтажную тираду. Я тоже могла за словом в карман не полезть – вот только все мои возгласы оказались напрасными, они лишь распалили моих, если так можно выразиться, товарищей по несчастью. Хотя несчастье-то у нас, конечно, было общим – лишение свободы, но товарищами эти исчадия рода человеческого я не считала.

Я попыталась докричаться до охраны. После неоднократных взываний явился сержант, хмуро спросил меня: «Чего надо?» – и когда я попросила заткнуть сидельцев, он отворил соседнюю камеру. Затем последовали крики боли, свист резиновой дубинки и мат. Потом полицейский невозмутимо удалился, а на мои уши обрушился поток оскорблений, вдвое превосходящий прежний.

В итоге ночь я практически не спала – лишь проваливалась пару раз на мгновение-другое, когда мои вербальные мучители чуть стихали. Не знаю, сколько времени было, но ещё темно, когда утром меня вывели из камеры и провели всё в тот же кабинет. Следователь Голавлёв словно бы мимоходом проговорил: «Ну, что, Спесивцева, одумалась? Признательные показания давать будем?»

Однако, несмотря на сбивающие с толку и деморализующие вопли из соседних камер, я всё же этой ночью нашла в себе силы и время подумать. И даже попробовать выработать линию поведения. И сказала себе, что, как бы мне ни оказалось трудно, я не должна сама себя оговаривать и возводить на себя напраслину. Не должна – и не буду. И я ответила ему, что нет, ни в чём я признаваться не стану.

И тогда меня немедленно – не спавшую, нечёсаную, голодную, с расплывшейся вчерашней косметикой – вывезли в «воронке» в суд. Там скороговоркой сказали об особой тяжести моего преступления, о том, что, оставшись на свободе, я смогу воздействовать на свидетелей и помешать расследованию, и постановили избрать в отношении меня меру пресечения арест (видите, я очень быстро овладела юридически-бюрократическим сленгом).

И я заехала туда, чем меня стращал следователь Голавлёв – в камеру женского СИЗО номер шесть в столичных Печатниках. А когда тётка-конвоир открывала передо мною дверь камеры, она мне шепнула: «Тебе привет передают Кудимовы, Валерия Фёдоровна и Вилен Витальевич».

За три месяца до описанных событий

Вилен Кудимов

Те, кто нынче рулит всеми делами, молодые, да ранние, – люди, как правило, бездушные и холодные, словно роботы. И невозмутимые, будто рыбы. Их только запах денег возбуждает. И ничего святого для них обычно не существует. Даже такой вещи, как корпоративная солидарность.

Так думал полковник ФСБ в отставке Вилен Витальевич Кудимов после встречи и беседы с действующим полковником, бывшим коллегой Антоном Петровичем Читовым. Нет, принял его Читов со всем возможным уважением. Долго жал руку, сказал комплимент по поводу того, как браво выглядит, невзирая на годы, Вилен Витальевич. Усадил за отдельный столик, велел принести чаю. Но при этом глаза его и лицо были лицом карпа или щуки – равнодушные и холодные-холодные, словно их с Виленом разделял не один полированный стол и пара метров воздушного пространства, а бесконечная даль во много-много галактик и световых лет. Высказался по поводу смерти Леры:

– От лица службы и от себя лично выражаю глубокие соболезнования по поводы кончины вашей супруги Валерии Фёдоровны Кудимовой. – Однако ни по лицу его, ни по глазам ни малейшего соболезнования не было видно и не чувствовалось.

А когда Вилен завёл речь о деле, о том, чтобы покарать фактическую убийцу Леры, девчонку Спесивцеву, хозяин кабинета высказал следующее.

– Я бы посоветовал вам, Вилен Витальевич, с помощью наших соседей, – то есть полиции, понял Вилен, – возбудиться, – то есть возбудить уголовное дело, – по статье сто восемнадцатой УК, а именно: причинение тяжкого вреда здоровью по неосторожности, повлекшего смерть человека. С доказательной базой будет сложновато, но можно получить показания официантки, правильно? Она установлена. Да и сама, – Читов заглянул в листочек-шпаргалку, лежавший перед ним, – обидчица ваша, Спесивцева Виктория Викторовна, не отрицает, что наносила вашей покойной супруге словесные выпады, которые можно трактовать как серьёзные оскорбления, унижающие честь и достоинство глубокоуважаемой Валерии Фёдоровны, что в дальнейшем повлекло инфаркт и последующую смерть.

– Чем это ей, девчонке Спесивцевой, грозит?

Читов снова заглянул в шпаргалку.

– Исправительные работы на срок до двух лет. Либо штраф до восьмидесяти тысяч рублей, или в размере её полугодовой зарплаты. Но для этого вам, Вилен Витальевич, следует обратиться в полицию по месту совершения преступления. Они проведут оперативно-разыскные мероприятия, а затем вызовут повесткой обвиняемую и, в случае необходимости, передадут дело в следственный комитет.

– То есть вы от дела отстраняетесь? – Вилен пристально глянул в глаза бывшему коллеге, юному и бо́рзому.

– Помилуйте, Вилен Витальевич, а мы-то что можем? – развёл руками Читов.

– И смерть бывшей сотрудницы, которая на вас и во благо своей Отчизны больше пяти десятков лет проработала, для вас пустой звук? – начал заводиться Вилен.

Хозяин кабинета даже в лице не переменился, ни одним мускулом не дрогнул.

– Мы с вами, дорогой Вилен Витальевич, живём, слава богу, в правовом государстве. И текущий сложный момент требует от нас постоянно находиться в правовом поле, невзирая на лица, должности и звания.

– Всё понятно, – тяжело молвил Кудимов и принялся подниматься, и тут на бесстрастном лице Читова впервые за всё время разговора мелькнуло нечто человеческое, а именно – облегчение и удовлетворение от того, что посетитель наконец уходит. Но вслух он проговорил: «Мы глубоко и всемерно сочувствуем вашему горю, уважаемый Вилен Витальевич».

Кудимов выполз из-за стола и побрёл к выходу из кабинета, опираясь на палку. «Плохо быть старым, – думал он. – Когда ты стар и вышел в тираж, ты перестаёшь быть нужным. Всем – и бывшим коллегам тоже». Он даже не стал прощаться с Читовым, жать ему протянутую руку. Но в момент, когда открывал дверь, ведущую в предбанник, в голове Вилена выкристаллизовалась мысль, которую он, как оказалось, лелеял и нянчил всё то время, что минуло с тех пор, как не стало горячо любимой жены. А именно: «За смерть Леры я должен отомстить сам».

Чего греха таить, когда-то, сто лет назад, он женился на Лерке Старостиной совсем не по любви. Скорее, конечно, по расчёту. Она была далеко не красавицей: высоченной, сутуловатой, с лошадиным лицом. Зато она была, в отличие от Вилена, москвичкой. И у неё имелся влиятельный и сиятельный отец, Фёдор Степанович Старостин, в прошлом генерал МГБ, а в пору Виленова жениховства – освобождённый секретарь парткома крупного столичного завода. И, как следствие, у Старостиных имелись пятикомнатная квартира на Кутузовском проспекте, дача в Барвихе, персональный автомобиль с шофёром и прислуга. С тех пор как в конце пятидесятых пятикурсник Вилен посватался к Лере, утекло множество рек и вешних вод. Лера в роли спутницы жизни оказалась умнейшей и преданнейшей женщиной. И вместе, рядом, за пятьдесят с лишним лет брака и совместного проживания, чего они только не испытали. Было и убийство, которое совершила из ревности Лера и которое Вилен вместе с генералом Старостиным успешно покрыл и прикрыл. Была Лерина многолетняя работа в качестве двойного агента на американскую разведку – в течение многих лет им вдвоём удавалось водить за нос своих коллег-противников из Лэнгли, скармливать им мегабайты дезинформации. Но главное, они оставались вместе – делили горести и радости, невзгоды и достижения.

И вдруг какая-то писюшка, провинциальная хипстерша, возомнившая себя посланцем Господа Бога, набрасывается на Валерию Фёдоровну, которая старше неё в три раза, с дикими обвинениями. В буквальном смысле доводит её до смерти. Да, Лерочка Кудимова была далеко не молода, да, ей было под восемьдесят, но она была ещё для своих лет относительно здорова и могла бы жить ещё и жить! Он ведь, Вилен – живёт! Несмотря на свой артроз и титановые пластины в тазобедренных суставах! Живёт, оставшись один, совсем один в этом мире, без ставшей за минувшие десятилетия столь привычной, близкой и родной, как дыхание – без своей Лерочки!

О ней, ушедшей, напоминало всё вокруг и каждую минуту. Он просыпался – они давно уже спали в разных комнатах – в своей одинокой квартире и не слышал теперь – она всегда вставала раньше него, – как она возится на кухне, готовит ему завтрак, печёт сырнички или оладушки, варит кофе, слушает на кухне вполуха новости по старорежимной трёхпрограммной радиоточке. А теперь он открывал глаза – и лишь тишина огромной и пустой квартиры на Кутузовском была ему ответом. И огромный фотографический портрет Леры в траурной рамке. Немолодой, но улыбающейся и красивой. И постепенно испаряющаяся рюмка водки перед карточкой, покрытая кусочком бородинского хлеба.

А Вилену стало даже не с кем поговорить. Перемолвиться словом. Он может теперь сколько угодно шептать, звать, даже кричать: «Лерочка, Лерочка, Лерочка!» – но она не ответит.

Ему, Вилену, тоже было под восемьдесят. Тоже жизнь подходила к концу. Но он не допускал даже мысли о том, что уйдёт, а она – та, которую он любил, как выяснилось, больше жизни, так и останется не отомщённой.

Некогда Вилен Витальевич Кудимов был действующим сотрудником и полковником, а Валера Евстафьев – молодым лейтенантом.

Минуло с той поры почти тридцать лет, и Кудимов давно в отставке, а Евстафьев сделал карьеру – правда, у соседей – и стал генерал-майором полиции и начальником управления в государственной службе по контролю за оборотом наркотиков (ГСКН). Но когда они встретились, былая, тридцатилетней давности, субординация меж ними сохранялась, и генерал-майор был для Кудимова «ты» и «Валерой», а тот, полковник в отставке, для Евстафьева – «вы» и «Виленом Витальевичем».

Они съехались в начале осени, в субботу. Договорились встретиться на Ленинских горах, на свежем воздухе – подобного рода разговоры в служебных кабинетах, да и вообще в закрытых помещениях, включая автомобили, не ведутся.

Много ходить Вилену с его возрастом и суставами было тяжело. Поэтому присели на лавочку. Стояла тихая и солнечная осень, золотились деревья, и на солнце было даже жарко.

Все годы, прошедшие с момента, как Вилен вышел в отставку, связь между ним и Евстафьевым не терялась. Тот, несмотря на прошедшие годы и служебный рост, относился к Кудимову подчёркнуто уважительно. Поздравлял с праздниками, общегражданскими и профессиональными, передавал приветы Валерии Фёдоровне, пересылал при случае гостинцы: то кусман мяса после удачной охоты на лося, то байкальского омуля, то белорусского сальца. Но достаточно ли было впитанного в молодости уважения и признательности за когда-то данные уроки мастерства для того, чтобы совершить то, о чём он генерал-майора попросит?

Кудимов первым делом рассказал о Лере и о том, как молодая проглядушка её фактически убила. «Соболезную вам, Вилен Витальевич, – откликнулся Валерий. – Сочувствую вашему горю».

– Сочувствовать мало. Надо помочь.

– Чем могу?

Вилен поделился своими соображениями.

Генерал-майор, разумеется, на встречу прибыл не в форме, а в гражданке; виски его начинали седеть; далеко не мальчик, конечно, каким его помнил Вилен. Он внимательно выслушал эскиз операции, крупными чертами набросанный Виленом, и лицо его дрогнуло.

– Зачем так сложно, Вилен Витальевич! – воскликнул он. – Хотите поквитаться? Что ж, глубоко вас понимаю. И даже одобряю. И готов помочь. Но к чему огороды городить? Давайте найду вам пару отморозков, они за тысячу «зелёных» – да что там тысячу, за дозу – ухайдокают вашу обидчицу, надругаются в особо циничной форме, так что она потом до конца жизни под себя ходить будет.

– Я думаю, – убеждённо проговорил Кудимов, – одних только физических страданий девчонке явно мало будет. Я хочу, чтобы она страдала ежедневно, ежечасно, физически и морально, в течение долгого ряда лет.

– Что ж, понимаю.

– Понимать – мало. Помочь готов?

– Для вас – всегда, дорогой Вилен Витальевич. Но понимаете, я-то, конечно, ради вас, во имя всего, что вы некогда для меня сделали и научили уму-разуму, буду действовать совершенно бескорыстно. Однако людей, которым придётся выполнять задуманную вами оперативную комбинацию, я считаю, просто необходимо будет материально простимулировать. Чтобы у них имелась определённая заинтересованность в успешном осуществлении мероприятия. И у следователя, ведущего дело, и у оперативников, обеспечивающих сопровождение.

Генерал-майор слегка лукавил, но только самую малость. Если Вилен Витальевич такой упёртый и такой богатый, что готов будет это дельце проплатить, то почему бы самому не погреть слегка на этом руки? Ведь, в конце концов, ему, Евстафьеву, придётся весь процесс организовывать и направлять.

– О какой сумме может идти речь? – деловито осведомился старик Кудимов.

– Думаю, – негромко молвил генерал-майор, – в сотню у.е. можно уложиться.

– Сто тысяч американских долларов? – уточнил Вилен.

– Полагаю, хватит.

Если старик такой дурак, подумал Евстафьев, что готов ради своей прихоти бросать на ветер настолько большие суммы (и они у него есть), то он не станет ему препятствовать. Наоборот, поможет. Однако генерал-майор всё-таки не сразу даже поверил своим ушам, когда услышал:

– Да, я соберу деньги. Все целиком.

– Предоплата, как говорится, сто процентов.

– Передать лично тебе?

– Да, конечно.

Деньги у Кудимова имелись. Ещё когда жива была Лера, они реализовали старую дачу тестя, генерала Старостина. Дача, полученная ещё при Сталине, сразу после войны, счастливо располагалась в модной нынче Барвихе. Деревянный домик на четыре комнаты, разумеется, никого в нынешние времена не интересовал, но вот тридцать соток земли в столь престижном месте котировались. Покупатель (дело было до кризиса) нашёлся сразу же. За громадный участок, унаследованный Кудимовыми, он выложил миллион американских баксов.

Детей у Вилена с Лерой так и не появилось. Врачи говорили, надо лечиться, да Лерка всё откладывала. Она считала, что её жизнь и судьба двойного агента не позволяет брать на себя ответственность перед будущим поколением. А супруг молчаливо понимал это и не настаивал. Может быть, проявил малодушие. Может, оказался слишком опасливым. Но что сейчас судить? Время давно упущено, поезд ушёл. Все последние десятилетия Лера с Виленом жили вдвоём, жили друг для друга. Порой схватывались между собой, собачились, не разговаривали по несколько суток. Потом мирились. И всё больше времени проводили вместе – работы становилось меньше, уходили в немыслимые дали знакомые и родственники. Поневоле оставалось тереться друг о друга: отправлялись гулять в парки и в магазины, ездили в санаторий или выбирались на экскурсию в Петербург.

Деньги, полученные от продажи дачи, потихоньку тратили на себя, лелеяли мечту съездить в кругосветное путешествие. Но теперь, когда Кудимов остался один, финансы потеряли для него всякую ценность. Сколько там ему ещё осталось – год, два, пять? Лучше вложить ненавистные американские дензнаки в организацию мести за супругу. Хорошей мести, качественной – такой, чтобы всю жизнь той девчонке поломать и искалечить.

После предварительной договорённости с генералом Евстафьевым разработать операцию Кудимов решил сам. Хвала Всевышнему, теперь появились социальные сети, в которых молодые охотно сидели – и этим сами на себя собирали и обнародовали оперативный материал. Исходя из анализа соцсетей, Вилен довольно быстро узнал, что постоянно проживает убийца его жены в областном городе М., работает – занимается продажами, и помолвлена с неким Ярославом Новгородовым. Сначала по соцсетям, а потом с помощью другого своего ученика он пробил по базам ФСБ этого жениха. Выяснилось: он никто и звать его никак. Юнец, восемьдесят восьмого года рождения – даже младше Спесивцевой, – окончил университет в М., работает торговым представителем. И нет у него в семье или среди близких никого из силовиков, от которых, в случае чего, можно ждать хоть какого-то отпора. Как нет таковых и в среде, связанной непосредственно со Спесивцевой – да у той и вовсе никаких родственников не имелось. Мать скончалась в десятом году, человек, числившийся отцом – Виктор Шербинский, – отправился в мир иной двумя годами позже.

Исходя из анализа личности объекта, а также из возможностей своих друзей, учеников и прочих связей, у Кудимова выкристаллизовался план. Для его осуществления не понадобилось особенно многое.

Очень удачно получилось, что компания, где служила Спесивцева, продвигала в городе М., М-ской области и сопредельных регионах товары X, Y и Z. Производил их концерн «Карибиэн», в котором до главы российского представительства дослужился ученик Вилена по имени Ваня Зайцев. И при помощи генерала Евстафьева, служившего в ГСКН – Государственном комитете по контролю за оборотом наркотиков, – была составлена оперативная комбинация, в которой фигурировала автомашина марки «Фольксваген-Гольф» в качестве ценного приза от концерна, а также пакет героина под обшивкой в багажнике.

Юрий Владиславович Иноземцев

Когда появились социальные сети, Юра не стал их фанатом и активным пользователем, но аккаунты в самых популярных завёл. Вроде считалось, что профессору американского университета, человеку публичному, так положено. Благодаря соцсетям его отыскала пара друзей – давно забытых, из России, школьных и с факультета. Ничего, кроме обмена фотками и краткими сведениями, как сложилась жизнь, это не принесло, и новой дружбы не вспыхнуло.

Но однажды, году этак в две тысячи девятом, он получил письмо, которое его взволновало. Точнее, сначала в одну из сетей пришло личное сообщение – от его старой любви Валентины Спесивцевой, из России. Она хотела написать ему и запрашивала электронный адрес. В её аккаунте имелась, конечно, фотография, и Иноземцев её посмотрел. С карточки смотрела на него немолодая, усталая, полноватая женщина. Какие-то осколки, обломки былой привлекательности ещё блистали в её глазах, но в целом это походило на руины некогда прекрасного замка: ты понимаешь, каким он был блестящим, и сожалеешь, что его лучшие годы давно позади. Да и тот факт, что она на пять годков его старше – тогда, когда им было около тридцатника, мало играл роли, а теперь, когда она перевалила за пятьдесят, сказывался. Понимая, что и сам он за истекшие двадцать лет, конечно, изменился, и далеко не в лучшую сторону, Иноземцев послал Спесивцевой свой мэйл. Пришедшее в ответ письмо поразило его.

После обычных расшаркиваний – «как дела, как жизнь?» – былая возлюбленная сообщала Юре следующее. Живёт она вместе со своей двадцатилетней дочерью Викторией в областном российском городе М. Работает фрилансером, пишет и переводит книги, получает достаточно; дочка Вика – умница и красотка, скоро заканчивает местный университет по модной специальности «маркетинг».

«Словом, всё у нас хорошо, – повествовала она дальше, – и мы ни в чём не нуждаемся, и я бы никогда не побеспокоила тебя, когда бы не одно «но», которое заключается в следующем. Дело в том, что я больна. Серьёзно. Неизлечимо. У меня рак. Четвёртая стадия. И я скоро умру.

Повторяю: для тебя, Юра, это ничего не значит. И я не хочу и не собираюсь у тебя ничего просить. За исключением одного. Дело в том, что человек, которого моя Вика считает своим отцом, – при словах «считает отцом» внутри Иноземцева тихонько прозвонил звоночек, – ты его знаешь, по крайней мере, понаслышке, – Виктор Ефимович Шербинский – он очень стар, гораздо старше меня. Он, конечно, заботится, по мере сил и возможностей, о моей Вике, но ему за восемьдесят. И обычный порядок вещей свидетельствует, что – дай бог, конечно, ему долгих лет жизни – он скоро последует вслед за мной в края, откуда нет возврата. В итоге моя бедненькая Вика останется на этой земле круглой сиротой.

Я, конечно, постаралась подготовить её к жизни и всячески обеспечить. У нас хорошая трёхкомнатная квартира в центре города М., у Вики есть своя машина, – тут Юрий усмешливо подумал, что Валентина не изжила извечную советскую привычку мерить благосостояние машинами и квартирами. – Однако слава богу, что ты не испытал сиротства – а вот я росла без отца и без матери, и поэтому очень хорошо представляю себе, каким одиноким и незащищённым перед лицом всевозможных невзгод является сирота. Но дело в том, что – открою тебе тайну – даже после того, как покинет этот мир Шербинский (дай бог ему долгих лет), моя Викуся фактически окажется не совсем сиротой. Потому что у неё останешься ТЫ.

Да-да, реальный отец моей Вики – ты. Помнишь те ночи в мае восемьдесят пятого в уездном городе в Ленинградской области (забыла я, как он называется, а в Википедию лезть неохота), а потом в вагоне СВ, идущем в столицу из города на Неве? Вот тогда-то мы с тобой и зачали мою малышку. Уж поверь, матери всегда знают, кто у ребёнка настоящий отец. Да, в столице я встречалась в то время со Шербинским, и мне не составило труда уверить его в том, что это его ребёнок. Почему я не сказала тебе тогда? Почему я не выбрала тебя в качестве будущего отца для Вики? Ведь ты, в отличие от Шербинского, даже обещал ради меня разойтись со своей супругой, бросить собственную семью. Ты можешь обвинить меня в меркантильности – и да, разумеется, она имела место. Конечно, я спрашивала себя и отдавала себе отчёт, кто лучше может обеспечить мою девочку – состоявшийся, богатый мужчина, собкор в Париже или юный и ничего собой не представляющий, наивный журналистик. (Прости, Юра, но тогда дела твои обстояли именно так – кто же знал в ту пору, что ты так выстрелишь, и довольно скоро!) Свою роль сыграло и то, что я знала о неприглядной роли твоих родителей в гибели в 1959 году моей матери, Жанны Спесивцевой – даже против воли знание это мешало бы мне любить тебя и быть с тобой. Но главное – сейчас я, наверное, неприятную для тебя вещь скажу: Шербинского я все-таки тогда любила. А тебя – нет.

Извини, извини, прости, что я это всё сейчас тебе напоминаю. Но я должна объяснить причины своего тогдашнего выбора. Да, четверть века назад я предпочла Шербинского. И он никогда не отказывался от моей девочки и не сомневался, что ребёнок его. Стал бы он нам помогать, если б знал правду? Не знаю. Надеюсь, что стал – но история, даже в масштабах одной человеческой судьбы, как известно, сослагательного наклонения не имеет. Да, к сожалению, Шербинского не было рядом со мной и дочкой все эти годы. Однако он постоянно поддерживал нас: деньгами, продуктами, вещами, мудрыми советами. Благодаря ему я всё-таки никогда не чувствовала себя совсем одинокой, и за это я ему очень благодарна.

Ты спросишь, есть ли у меня доказательства, что Викуся – именно твоя дочка? Есть ли факты, свидетельствующие, что сейчас я не обманываю тебя, как, к сожалению, обманула четверть века назад, когда сказала, что Вика не от тебя? Что нынче я говорю правду? Нет, нету у меня доказательств, кроме моего слова. А перед смертью, как ты знаешь, обычно не врут.

И потом: то, что ты настоящий Викин отец, ни к чему тебя не обязывает. Я ничего у тебя не прошу. Ничего. Ни помощи, ни денег, ни заботы. Ни крошки, кроме одной простой вещи: обещай, что, если, не приведи Господь, нашей с тобой дочери вдруг однажды станет худо, ты придёшь ей на помощь!

Ей самой о твоём отцовстве я ничего говорить не буду – ни сейчас, ни перед самым своим уходом. Однако передам запечатанный конверт с рассказом о тебе, как её отце, своему адвокату – душеприказчику со строгим указанием вскрыть его лишь только в тот момент, когда и если моей Вике или её будущей семье станет угрожать реальная опасность.

Поэтому ещё раз: ни мне, ни Вике от тебя ничего не надо – ни сейчас, ни в будущем – за исключением простого обещания: прийти ей на выручку, ежели ей, не дай бог, придётся плохо».

Разумеется, по получении письма Иноземцев взволновался. Шутка ли, почти в пятьдесят лет узнать, что у него, наряду с двумя американскими отпрысками и взрослым русским сыном Арсением, имеется ещё одна дочь в России!

Валентина номера своего телефона не оставила, но Юра через старых знакомых журналистов – как они шутили в былые времена: мир тесен, потому что круг узок – разузнал его. Жене своей американской он ничего о вновь появившейся дочке не рассказал. Супруга так и не научилась как следует понимать по-русски, дети тоже – неизбывная его печаль – предпочитали изъясняться на своём американском английском. Но всё равно – бережёного бог бережёт, не надо раньше времени разглашать пополнение в семействе, – поэтому в М. он позвонил вечером из кафе, где частенько засиживался за работой. В М. начинался день, а голос Валентины был слабый, усталый, больной. Да, она подтвердила: всё, что тебе написала, правда. Да, у тебя есть дочка, но нам с ней ничего от тебя, Юрик, не надо, ни сейчас, ни потом, за исключением какого-нибудь, упаси господь, несчастного, пикового случая.

– Но я хочу познакомиться с ней! – кричал в трубку Иноземцев – у бывших советских людей сохранилось обыкновение в телефон кричать, особенно если разговор происходил меж городами и тем более континентами. – Поговорить!

– Нет-нет, – решительно возражала Спесивцева. – Сейчас это совсем не нужно и никак невозможно.

– Какая тебе нужна помощь? Может быть, деньги? Врачи? У нас тут прекрасная медицина!

– Нет, нет, мой дорогой. Я знала, что ты добрый мальчик. Но у меня всё есть и мне ничего не надо.

Единственное, чего он добился: Валя пообещала оцифровать и выслать ему фото и видео девочки, запечатлевшие разные этапы её взросления. И не подвела: через пару недель разместила карточки и записи Вики в облачном хранилище, бросила ему ссылку. Но ещё раз предупредила: пожалуйста, не пытайся до поры до времени связаться ни с ней, ни со мной.

Иноземцев поведал о случившемся жене – поступок в американском духе, здесь в хороших семьях принято говорить друг другу правду, какой бы горькой она ни была. Типа: «Милый, мне очень жаль, но я изменила тебе». Супруга, как и положено истинной американке, отнеслась к шалостям российской молодости своего благоверного с пониманием. Даже сказала: «Давай пригласим их с матерью сюда к нам».

– Зачем? – удивился он.

– Тебе ведь будет приятно?

– Нет, – сказал он почти правду.

Однако на фото и видео с маленькой, а потом взрослеющей Викой Юра смотрел с удовольствием и ностальгией. Он верил и не верил: иногда ему казалось, что дочка и впрямь вылитый он – или его мама Галина Иноземцева в детстве. А иногда ему мнилось, что нет, ничего общего, и, может, Валентина его опять обманывает, как обманывала двадцать пять лет назад, что ребёнок не его.

Он снова позвонил Спесивцевой-старшей. Она, хоть пыталась бодриться, но даже говорила с трудом и опять категорически запретила ему появляться в их жизни.

Вскоре телефон перестал отвечать, а в интернет-версии газеты «М-ские ведомости» (которую Иноземцев стал почитывать) появилось сообщение о смерти, на пятьдесят шестом году, бывшей работницы издания, талантливого журналиста и писателя, прекрасного человека Валентины Спесивцевой.

Так ниточка оборвалась. Их странная и дёрганая связь завершилась. Однако оставалась где-то далеко, в российском городе М., Виктория Спесивцева – если верить её матери, плод их любви, ничего не ведающей о своём настоящем отце.

Благодаря всё тем же соцсетям Иноземцев, не афишируя себя, следил за жизнью и успехами дочки. С течением месяцев и лет после того, как Валентины не стало, мысль о том, а не обманула ли она его в очередной раз, а вправду ли Вика является его порождением, отступила и поблёкла. В самом деле, ни Валентина, ни дочка ничего не получили от его отцовства, а Виктория так, похоже, о нём и не узнала. Юра лишь смотрел карточки в соцсетях: вот Вика Спесивцева окончила университет… Поступила на работу… На отдыхе в Турции… В турпоездке в Праге… С молодым человеком… На вечеринке… На корпоративе… За рулём машины…

Всё у девушки шло хорошо. И, значит, он был совсем не нужен.

Но однажды на тот самый электронный адрес, который он некогда давал Валентине, пришло письмо с незнакомой почты в русской доменной зоне. «Уважаемый Юрий Владиславович, – обращался к нему неизвестный, – во исполнение посмертного волеизъявления моей клиентки гр-ки Спесивцевой Валентины Дмитриевны, коей я являлся адвокатом и душеприказчиком, имею сообщить Вам следующее. Согласно завещанию Спесивцевой В. Д., мне поручалось обратиться непосредственно к вам в случае, если в отношении её дочери, гр-ки Спесивцевой Виктории Викторовны, наступят форс-мажорные обстоятельства негативного характера, а именно: тяжёлая болезнь или травма, полная или частичная потеря трудоспособности, пожар, наводнение либо другие стихийные бедствия, а также возбуждение уголовного дела, чреватое длительным сроком лишения свободы. Настоящим довожу до Вашего сведения, что 28 ноября сего года в отношении гр-ки Спесивцевой В. В. возбуждено уголовное дело по статье двести двадцать восемь, часть третья УК РФ. Мерой пресечения в отношении подозреваемой Спесивцевой В. В. избрано заключение под стражу на срок до двух месяцев. Мера наказания по статье, вменяемой Спесивцевой В. В., предусматривает от десяти до пятнадцати лет лишения свободы».

В конце письма имелось имя адвоката – Иван Андреевич Мирский – и его телефон.

Почту Юра читал обычно утром – в России к тому моменту день кончался, но было ещё не поздно, по правилам хорошего тона дозволялось звонить. Он набрал номер стряпчего.

Затем Юра посоветовался с женой, испросил у себя в университете отпуск по неотложным семейным обстоятельствам и выехал на Родину.

Прямо в день приезда в Москву, не откладывая дела в долгий ящик, не отдыхая и не отсыпаясь после двенадцатичасового перелёта, Юрий Владиславович встретился с адвокатом – тот, по договорённости, ждал его в столице. Чтобы не дёргать отца – и так утомился старичок, его встречаючи, – поехал на метро. Да и время сэкономил по столичным пробкам.

Если бы не хмурые и невежливые люди на улицах и в подземке, столица произвела бы благоприятное впечатление. Яркие освещённые улицы, переизбыток света, как в Лас-Вегасе. И все куда-то летят, несутся – по тротуарам и эскалаторам. Настоящий vibrantcity – опять он точно не знал, как перевести этот термин. Вибрирующий, что ли, звенящий, как провода под током.

С адвокатом условились встретиться в скромном сетевом кафе у метро «Октябрьская». Защитник ждал его за столиком у окна, попивал минеральную воду. Он произвёл на Юрия благоприятное впечатление. Спокойный, уверенный в себе человек лет сорока. Если выжига и плут (а как адвокату, тем паче российскому, не быть выжигой и плутом?), то в разумных, не переливающихся через край пропорциях. Вдобавок – свой человек в семье подследственной, к покойной матери относившийся с симпатией, саму Викторию, заключённую в СИЗО, лично знающий.

Заговорили о деле. Стряпчий сразу сказал, что за ордер – то есть за то, что с ним будет заключен договор и он станет представлять интересы Спесивцевой, – он возьмёт стандартное вознаграждение – двадцать тысяч рублей. И ещё немедленно нужны были деньги, чтобы заключённую подогреть – сделать ей передачу.

Не откладывая дела в долгий ящик, Иноземцев спустился к ближайшему банкомату и снял с карты наличные. Потом обсудили гонорар за услуги стряпчего. Вознаграждение, которое он оговорил себе, оказалось изрядным – особенно по российским меркам: двести тысяч, плюс, если потребуется, оплата экспертиз. Однако Иноземцев привык к заоблачным наградам, которые выписывали себе защитники в Америке, и сумма его не ошеломила.

Адвокат сказал, что первым делом, прямо завтра, он добьётся свидания с подследственной. «И немедленно подам апелляцию по поводу меры пресечения, надо постараться вытащить девушку из камеры, под подписку или хотя бы домашний арест».

Юра попросил:

– И, если можно, постарайтесь устроить мне с ней свидание. Надо познакомиться – вы говорите, что она моя дочь, а я её никогда не видел.

Мирский обещал поспособствовать.

– Вы не волнуйтесь насчёт денег, – молвил стряпчий. – Возможно, их в итоге понадобится больше, но, во-первых, я лишку не возьму. А во-вторых, не надо думать, что за всё придётся платить лично вам. У Спесивцевой имеется собственность – личный автомобиль, к примеру. Будьте готовы, что придётся продать. Судебные хлопоты – занятие затратное.

Виктория Спесивцева

В СИЗО номер шесть, или «Бастилии», или «шестёрке», меня сначала обшмонали в специальной шмонной. Страшно унизительная процедура, когда осматривают, и в довольно грубой форме, в буквальном смысле всюду.

Затем доставили на сборку – в камеру, где коротали время привезённые из разных судов или с этапов. Потом отправили в карантин, где я провела двое суток. И наконец я въехала в двести первую камеру, на втором этаже, окна в тюремный двор – впрочем, иных, с видом наружу, здесь и нет.

Пусть камера СИЗО и была рассчитана, как мне потом рассказали, на сорок четыре человека, но помещалось в ней женщин шестьдесят – в проходах стояли раскладушки. Для начала мне велели подойти к старшей по камере – и она, женщина лет пятидесяти, одновременно с тупым лицом и умными глазками, сидящая за столом в компании трёх своих подпевал, – по-начальничьи коротко и безапелляционно рассказала мне, что здесь, в камере, можно и чего нельзя. За что может вломить охрана и что не поощряется товарками. Она же указала мне моё место – удивительно, но не на раскладушке, а на нормальной шконке.

Потом вокруг меня собралось четыре или пять женщин, стали задавать вопросы: кто такая? Откуда? По какой статье? Чем занималась на воле? В итоге я выложила тем, кто захотел слушать, всё, что со мной приключилось. Включая – явное и неприкрытое признание, сделанное вертухайкой, в том, что дело моё – заказное.

Девочки меня, конечно, утешали, но никто ничем не обнадёживал. Наоборот, говорили, что готовиться надо к худшему: долгому и бесплодному сидению в СИЗО, а потом неправедному приговору. «Как?! – вскричала я. – Я ведь ни в чём не виновата! Это ведь ясно, как дважды два! Любому непредвзятому человеку!» Дама, что более всех меня опекала, большая и болезненно толстая, которую все называли тётей Любой, в ответ на это лишь усмехнулась:

– А кто тебе сказал, что судить тебя будут непредвзято?! Поэтому готовься, девочка моя, к долгой, непростой и довольно тяжёлой битве.

Так я начала обвыкаться в тюремной жизни – а точнее, в СИЗО. И это была тяжёлая, довольно унизительная и, если вдуматься, страшно несправедливая жизнь – никто из нас здесь не был формально осуждён, но при этом все находились в неволе. Теснота, скученность, вонь, прогорклая баланда, невозможность остаться одной и хотя бы нормально помыться – всё било по нервам и повергало в ужасную депрессию. Тончайший матрац не скрывал, а, казалось, только усиливал давление железных рёбер шконки. Вдобавок было холодно. А я не имела вообще ничего: ни сигарет, главной тюремной валюты, ни сладостей, ни своей чашки, зубной щётки и даже прокладок. Поэтому, когда мне доставили первую весточку с воли – передачу, и там оказались столь нужные мне предметы, включая одеяло, чай, прокладки, зубную пасту, пряники, салфетки влажные и обычные, кипятильник, бульонные кубики и прочее, я почувствовала себя Робинзоном Крузо, которому на необитаемый остров вдруг вынесло груду необходимейших для выживания предметов. Авторитет мой среди сокамерниц, который я изначально получила как бы авансом, потому что с высшим образованием, обеспеченная, с квартирой в столице, теперь обрёл реальную, вещественную форму. И когда ты опускаешься на самое дно, а потом вдруг хоть немного приподнимаешься – это радует не меньше, чем если в вольной свободной жизни ты получаешь ценный приз в виде личного автомобиля (будь он неладен).

А однажды лязгнули засовы камеры, и конвоирша скомандовала: «Спесивцева, налегке, на выход – свидание с адвокатом!» – я летела к нему по коридору, словно на крыльях.

Адвокат был с воли, он даже сквозь мутное, толстое плексигласовое стекло показался мне свежеумытым. Мне почудилось даже, что я слышу исходящий от него запах хорошего одеколона. Адвоката я шапочно знала. Какие-то дела через него решала моя мамочка – ещё когда я была в малосознательном возрасте. Тогда она его мне и представила. Он указал на телефонную трубку, через которую положено было разговаривать. Первым делом сказал: «Если не хочешь, чтобы о чём-то узнал твой следователь, об этом здесь лучше не говорить. По закону подслушивать наши переговоры нельзя, но в державе нашей закон часто бывает что дышло».

Затем Иван Андреевич Мирский (он напомнил мне, как его зовут) сказал, что это он подогрел меня, организовал мне дачу – поразительно, как быстро усваивался в тюряге здешний жаргон. Я поблагодарила, но сразу спросила его: а Ярослав? Он знает, что со мной? Он приедет ко мне из М.? Пришлёт письмо или передачу? Мне показалось, что Мирский на секунду смутился, но потом взял себя в руки и быстро ответствовал, что, к сожалению, у Ярика много работы и его никак с фирмы не отпускают ни в отпуск, ни за свой счёт.

В тот момент я не заострила на этом внимания, потому что Иван Андреевич завёл разговор о моём деле. И я выложила ему всё, что знала: и про подкинутый в багажник «Фольксвагена» наркотик, и про облыжные показания Павлика, и про неизвестных мне Касымова и Струева. И главное, что я довела до его сведения: имеется почти документальное признание того, что дело моё сфабриковано. Я рассказала, что шепнула мне охранница. А потом пояснила адвокату, что Валерия Фёдоровна Кудимова некогда, в конце пятидесятых, ударом кинжала убила мою бабушку Жанну Спесивцеву, а теперь имела несчастье скопытиться после нашей с ней беседы в московском кафе «Урания».

Несмотря на все предостережения, сделанные товарками в камере, что сидеть и бороться мне предстоит долго, я всё равно почти не сомневалась, что после моего рассказа адвокат рассмеётся и скажет: «Ну, раз так, я тебя в два счёта завтра же вытащу!» Однако он заявил мне ровно то, в чём заверяли мои новые знакомицы по камере двести один следственного изолятора в Печатниках: «Будем бороться, перспективы у дела хорошие, надо не вешать носа и не сдаваться, однако процесс будет долгим».

От отчаянья я даже воскликнула: «Может, мне признаться во всём – как следователь советовал? А он тогда и впрямь сделает так, чтобы меня до суда отпустили? А потом, на суде, я покажу, что я сама себя оговорила?»

Мирский отрезал: «Ни в коем случае. Да и врёт следователь, если вы признаетесь, тем более вас не отпустят. Доверьтесь мне – я завтра же подам кассационную жалобу, чтобы вам изменили меру пресечения. А пока расскажите мне, ясно и очень подробно, как вы провели в Москве день непосредственно перед арестом – ведь именно тогда вам, согласно показаниям левых свидетелей, наркотик вручили».

Адвокат своим тоном и своими вопросами, даже особенно не стараясь, настраивал меня на спокойный, уверенный и деловой лад. И я стала излагать ему, что делала в столице в тот мой последний счастливый день – последний день на свободе.

В Судебную коллегию по уголовным делам

Московского городского суда

От защитника Мирского И. А.,

защищающего интересы обвиняемой

в совершении преступления, предусмотренного

ч.3 ст.228.1 УК РФ

Спесивцевой В. В.

На постановление судьи

Басманного районного суда гор. Москвы

Об избрании меры пресечения в виде

заключения под стражу от 28 ноября 20** г.

КАССАЦИОННАЯ ЖАЛОБА

на постановление суда об избрании меры пресечения

Постановлением судьи Басманного районного суда гор. Москвы от 28 ноября 20** года в отношении обвиняемой Спесивцевой В. В. избрана мера пресечения в виде заключения под стражу.

Указанное постановление считаю незаконным и необоснованным по следующим основаниям.

27 ноября 20*** Спесивцева В. В., управляя принадлежащим ей на правах собственности автомобилем «Фольксваген-Гольф», была остановлена на 78-м километре Горьковского шоссе сотрудником 5-го СБ ДПП[17] лейтенантом полиции Костаковым Т. Ю. Ей было предложено выйти из машины и предъявить автомобиль к досмотру, так как, по заявлению старшего оперуполномоченного УГСКН[18] по городу Москве майора полиции Тюкина Е. П., в результате ОРД[19] сотрудники УГСКН по г. Москве получили оперативную информацию о том, что в автомобиле перевозятся наркотические вещества. Спесивцева добровольно предъявила автомобиль к досмотру. В ходе досмотра в помещении под багажником был обнаружен запечатанный полиэтиленовый пакет с мелкодисперсным порошком жёлтого цвета. В дальнейшем экспертизой было установлено, что вещество является наркотикосодержащим препаратом героин в количестве 273 грамма, что заведомо превышает особо крупный размер данного наркотика. Сразу после досмотра Спесивцева была задержана.

27 ноября 20** года старший следователь СС[20] УГСКН по городу Москве майор полиции Голавлёв обратился в суд с ходатайством об избрании в отношении Спесивцевой меры пресечения в виде заключения под стражу, мотивируя это тем, что преступление, вменяемое Спесивцевой, предусматривает наказание в виде лишения свободы на длительный срок (более десяти лет), а сама она постоянно проживает в городе М., поэтому в состоянии скрыться от следствия и суда и (или) оказать влияние на свидетелей.

Постановлением судьи Басманного районного суда г. Москвы от 28 ноября 20** года было постановлено избрать в отношении Спесивцевой меру пресечения в виде заключения под стражу на том основании, что она подозревается в совершении тяжкого преступления, согласно оперативной информации имеет намерение скрыться от следствия и суда, что подтверждается показаниями оперуполномоченного Тюкина в судебном заседании.

Указанное постановление судьи Басманного районного суда г. Москвы считаю незаконным и необоснованным на следующих основаниях.

Сведения, изложенные в показаниях оперуполномоченного Тюкина о том, что Спесивцева имеет намерения скрыться от правосудия, а также оказывать давление на свидетелей по данному делу, считаю надуманными. Помимо его слов, они не подтверждаются никакими другими источниками. Одна лишь тяжесть вменяемого Спесивцевой преступления не является достаточным основанием для её заключения под стражу. Спесивцева имеет постоянное место работы и высокую зарплату, по месту службы и по месту жительства характеризуется положительно. (Справка и характеристика с места работы и характеристика с места жительства прилагаются.) Она ранее не судима и не замечена в употреблении наркотиков. Постоянно проживая в г. М., Спесивцева имеет на правах собственности квартиру в г. Москве. В связи с вышеизложенным явку Спесивцевой к следователю и в суд возможно обеспечить иными мерами пресечения, которые судом не рассматривались.

Считаю, что показания оперуполномоченного Тюкина и ходатайство следователя Голавлёва об избрании меры пресечения к моей подзащитной в виде заключения под стражу являются не чем иным, как способом оказания давления на Спесивцеву.

На основании изложенного и руководствуясь статьями 123, 127, 354, 355 УПК[21] РФ,

ПРОШУ

Постановление Басманного районного суда г. Москвы об избрании меры пресечения к подозреваемой Спесивцевой в виде заключения под стражу – ОТМЕНИТЬ.

Приложение.

1. Справка с места работы Спесивцевой.

2. Характеристика Спесивцевой с места работы.

3. Характеристика Спесивцевой с места жительства.

12 декабря 20** года. Мирский И. А.

За меня началась борьба. Она происходила где-то там, за стенами тюрьмы, не слышная и не видная мне. Однако я знала, чувствовала, что она ведётся, и это давало мне силы жить и существовать в камере с наркоманками и убийцами.

Юрий Иноземцев

Визит в Москву означал для Юрия встречи со всеми родными и друзьями. В первую очередь с мамой Галей, конечно, и заодно с отчимом. Потом он съездил в гости к сыну Сене.

С сыном у него никогда особой близости не было, если не считать первого года после его рождения. Да и какая может быть близость на расстоянии десяти тысяч верст! Сынок был уже совсем взрослый, жил отдельно от матери, занимался чем-то для Юры совершенно непостижимым, вроде системного программирования, и носил немодные волосы до плеч. Проживал он в той же самой трехкомнатной квартире в Братееве, к которой некогда так стремились Юра с Марией и в которую в конце восьмидесятых въезжала в итоге она одна. Теперь бывшая жена широким жестом уступила «трёшку» сыну, а сама перебралась к третьему мужу.

Хоть с тех пор поблизости построили метро и добираться стало явно легче, семнадцатиэтажные дома, которые некогда казались верхом градостроительного дизайна, теперь выглядели старыми и поношенными – примерно такими, какими в восьмидесятые Владику казались хрущобы в подмосковном Калининграде, где проживал тогда отец. Белые панели многоэтажек почернели от автомобильной копоти, лоджии застеклили, кто во что горазд. Под самой крышей виднелось нелепое граффити. Подъезд, правда, содержался в образцовом состоянии: консьержка, цветы, зеркала в лифте.

В квартире Сени оказалось неуютно. Ремонт там, судя по всему, не делался с момента заселения. Кроме сына, в жилище толклась столь же хиппового, как и он, вида девчонка с дредами. Временами врывалась в комнату и в разговор, присаживалась Сене на колени, спрашивала о чём-то неудобопонятном, компьютерном. Вдобавок оба беспрестанно курили – от табачной завесы Юра, отвыкший в стерильной Америке от дурных привычек, чуть не задохнулся. Словом, общение не задалось – только отдал подарки: джинсы «Ливайс» и два блока «Мальборо» из дьюти-фри. Засим, кляня себя (за то, что столь далеко унесла его судьба от сына), Юрий откланялся.

С бывшей женой Марией Юра ограничился телефонным разговором. Она, хоть и была замужем в третий раз, по тону судя, первого супруга так и не простила.

Однажды, как всегда неожиданно, позвонил адвокат Мирский. Сказал, что устроил Юрию свидание со Спесивцевой.

– Я ничего не говорил ей о вас. Вам придётся объяснить всё самому.

По Москве Иноземцев передвигался на общественном транспорте – получалось и быстрее, и экономней, чем на такси или даже на отцовской «Тойоте-Королле». Вдобавок после своего калифорнийского размеренного городка он никак не мог привыкнуть к безумному столичному трафику.

В этот раз ехать пришлось на окраину – до метро «Печатники», а потом ещё трястись на маршрутке.

Снаружи следственный изолятор производил мрачное, но даже слегка изысканное впечатление: высоченные стены с колючей проволокой поверх, внутри – круглая башня и стены – глухие, без единого окна.

А сама Вика выглядела тягостно – назвать её дочкой у Юрия Владиславовича даже мысленно не повернулся язык. Может, угнетающе действовало то, что она помещалась за помутневшим, нечистым стеклом и разговаривать с нею приходилось через телефонную трубку? Или то, что одета она была в дешёвейший спортивный костюм на пару размеров больше – его, в числе других пожитков, передал Виктории адвокат, о чём составил пространный отчёт? Или на лице её уже проявилась свойственная сидельцам печать покорности и безнадёги?

– Кто вы? – глухо и отрывисто спросила девушка в трубку.

– Когда-то я был знаком с твоей матерью – давно, ещё в середине восьмидесятых. Ты на неё похожа.

– И?.. – нетерпеливо переспросила девушка.

– Мы тогда с ней, с Валентиной, встречались. Можно сказать, были близки. И я не знаю, могу ли я в это верить, но твой адвокат утверждает, что это так. А ему, в свою очередь, призналась перед смертью твоя мама… – Юрий Владиславович глубоко вздохнул, как перед прыжком в воду. – Словом, твоя мать перед смертью сказала мне, что я – твой отец. Не Шербинский, с которым она тоже в те годы встречалась и была близка, а именно я.

– Это вам кто сказал? Моя мама?

– Да. Перед смертью она написала мне. В Америку. Я в Штатах постоянно живу.

– И вы верите в то, что моя мать вам сгрузила?

– Я привык верить людям. Тем более что твоя мама завещала Мирскому открыть тайну твоего рождения, только если тебе вдруг станет худо. Вот он мне и позвонил. Когда ты попала сюда.

– Так, значит, это вы банкуете? Оплачиваете законника, дачи для меня и прочее?

– Выходит, я.

– Спасибо, конечно. Но я у вас ничего не просила.

– Я знаю.

– Зачем вы это делаете? Зачем пришли? И помогаете?

– Я не знаю. Наверно, чувствую за тебя ответственность. А может быть, жалею. Скажи, чем я ещё могу помочь?

Она улыбнулась.

– А я на вас совсем не похожа. Впрочем, я и на Шербинского не похожа. Только на мать. И на бабку-покойницу. Вы знаете историю про мою бабку?

– Конечно, слышал.

– А знаете, что я сейчас сижу именно за неё?

– Как это?

И тогда она ему рассказала, как долго охотилась и выслеживала ту, что покончила в пятьдесят девятом году с Жанной Спесивцевой. Как нашла в Москве Валерию Кудимову. Как последняя умерла – в кафе «Урания», практически у неё на руках. «Но я здесь, поверите ли, совершенно ни при чём». И как вдовец Кудимов ей отомстил. Закрыл её в тюряге, в чём сам признался – передал через вертухайку.

Иноземцев был поражён.

– Я слышал, кто такие Кудимовы. Они были друзьями моего отца. И я слышал о той истории, что случилась у них на квартире в конце пятидесятых.

– Не истории, – жёстко поправила его Вика, – а убийстве.

– Ну да, о нём мне ещё в восемьдесят седьмом твоя мама рассказывала, перед тем как мы с ней расстались… Но сейчас! Не могу представить, что ситуация имела продолжение! И Кудимов, этот старикан, и впрямь отомстил тебе!

– И тем не менее.

– Я встречусь с ним! Я поговорю! Я объясню, что нельзя так поступать с тобой!

– «Поговорю», – усмехнулась она. – «Объясню». Что толку в сотрясении воздуха! У вас найдётся, что предъявить ему? Как эту ситуацию ему в обратку вменить?

– Я подумаю.

– «Подумаю»! – снова передразнила она. – Вы, похоже, совсем иностранцем стали. А у нас тут, в стране Россия, много думать не надо. Вредно. У нас тут – у кого сила, тот и прав. А кто слабым оказался, тот на нарах сидит.

– Вика, – твёрдо сказал Иноземцев, – я тебе обещаю: я сделаю всё, чтобы вытащить тебя отсюда.

– А если моя мать соврала? И я на самом деле не ваша дочь? А Шербинского – как я сама считала все эти годы?

– Это теперь не имеет никакого значения, – решительно возразил Юрий. – Называй меня на «ты». И, если можешь, «папой».

За две недели до описанных событий

Ярослав Новгородов

Город М.

Когда Вичка, случалось, сваливала из города, жених её Ярик обычно устраивал себе релаксацию.

Какую? Очень мужскую. Он ехал к проституткам.

Или на дом к себе вызывал, если вдруг родители тоже оказывались в отъезде. Очень кстати в родительском подъезде никаких консьержек не имелось, один только кодовый домофон. Води кого хочешь, никто тебя перед родичами или, не дай бог, невестой не запалит. Нужда сходить налево возникала совершенно не от того, что Ярик не любил Вику. Любил, конечно. И жениться на ней хотел абсолютно по доброй воле. Тем более что она была весьма подходящим кадром, и даже его родители, люди весьма разборчивые и щепетильные, её кандидатуру в виде будущей жены одобрили. Виктория – девушка из себя видная, высокая, красивая, умная, с высшим образованием, перспективной работой и должностью. Со своей машиной и трёхкомнатной квартирой в старом фонде, наконец. Поэтому за Вичку он, Ярик, держался. И жениться на ней хотел.

Но она – это одно, а продажные девки – совсем другое. Вдобавок, если они со Спесивцевой оформят свои отношения – а она намеревается окончательно захомутать его следующим летом, – тогда им ещё больше времени придётся проводить вместе. И его время (да и деньги) она станет (он это чувствовал) безраздельно контролировать. Совсем никуда налево не вырвешься. А ему хотелось.

Потому что девчонки, которых покупаешь, – они все были разные. Их даже можно было выбирать. Не ходить долго вокруг да около, а быстро всё делать, как в супермаркете. Раз-раз – и на матрац.

Ведь он мужчина, а мужикам свойственна полигамия. Вдруг сегодня ему захочется девчонку толстенькую или даже огромную – с каким-нибудь седьмым номером бюста? Или, наоборот, потянет на худышку, и чтоб грудь у неё была, как у мальчика, нулевого размера?

Даже от фантазий о первой, гигантской, и о второй, крохе, он почувствовал, как возбудился. К тому же продажная девка – она ведь чем хороша? Можно о ней не заботиться, не думать, как ей там, с тобой, приятно или нет, кончила она или не кончила. Наоборот, как тебе хочется, так и действуешь. Только командуешь ими, покрикиваешь – ведь за всё заплачено: раздевайся, нагнись, повернись, возьми, расставь. А если ещё девчонка попадётся хорошая, опытная, в своём деле натренированная – так она ему и потакать начнёт всячески: ах, какой ты красивый, какой сильный, какой он у тебя мощный…

Разумеется, Ярослав никаких следов порочной любви ни на себе, ни в квартире старался не оставлять и всякий раз со шлюхами непременно пользовался презервативами – да они и сами настаивали. А секс с Викторией, когда она возвращалась, ничего не подозревая, из своих поездок-командировок, становился из-за возникшего разнообразия и чувства вины гораздо более впечатляющим. Поэтому, считал Ярик, его вылазки налево всем идут на пользу.

Но только не в этот раз.

А начиналось всё замечательно. Пользуясь отъездом Вики в столицу для получения машины (а родителей на дачу), Ярослав в пятницу вечерком от души плеснул себе отцовского виски из бара и набрал один из номеров интим-услуг. Постоянных девок он себе не заводил – в том-то весь и цимес, что каждый раз можно найти что-то новенькое. Он отыскал в записной книжке знакомый номер, значившийся для конспирации (и созвучия) как «Павел Петрович», и попросил прислать девочку постарше, поопытней и на два часа – такое сегодня настроение было. За пару часов он с ней разика три успеет, выплеснет дурную энергию и расслабится перед выходными.

И всё с ней получалось великолепно, как по писаному. Девчонка оказалась опытной, задорной, умелой. Шевелилась так, что дай боже. Все три раза фейерверком пролетели, включая, во второй раз, глубокий минет. Ярослав девчонке даже (помимо стандартного гонорара) на прощание тысячу чаевых дал. И вискариком угостил.

А только она поблагодарила, оделась, ушла, вдруг раздался звонок в дверь. Ярослав ни секунды не сомневался: забыла что-то девчонка, вернулась, бывает. А только распахнул дверь – в халате на голое тело – на пороге трое полицейских. Ему бы захлопнуться, забаррикадироваться, не открывать больше и на звонки не отвечать, но мозг Ярослава от девчонки и от вискарика совсем размягчился, а полисмены тем временем сами собой оказались в прихожей:

– Ярослав Новгородов? Поступил сигнал, что ваша квартира используется в качестве наркопритона, для изготовления и употребления наркотикосодержащих препаратов. – А когда он стал трезветь, во всех смыслах этого слова, и пытаться противодействовать вторжению, было уже поздно. Потому что один из полисов схватил с туалетного столика у зеркала в прихожей пакетик с белым порошком – то ли девчонка подкинула, то ли наркополицейские с собой принесли: – Опаньки, а это что такое? Будем оформлять!

А после составления протоколов один из полисменов остался с Ярославом один на один и рассказал удивительные вещи:

– Невеста твоя, Спесивцева Виктория, задержана в Москве за перевозку партии героина в особо крупном размере. Грозит ей от десяти до пятнадцати лет в колонии общего режима. И тебя, Ярослав, мы к этому делу подошьём. Получится у тебя с ней преступное сообщество. Поэтому ты тоже у нас поедешь зону топтать. Однако ни у меня, ни у людей из Москвы никакой ни личной, ни служебной заинтересованности закрывать тебя нет. (А вот Викторию – есть.) Поэтому я согласен всё забыть, все протоколы порвать, пакет с наркотиком в унитаз смыть. При одном условии: если ты про подельницу свою, Спесивцеву Викторию, напрочь забудешь. Грубо говоря, от неё отречёшься. Напишешь ей в СИЗО – а она с понедельника в СИЗО начнёт чалиться, арестуют её до суда. Так вот, набросаешь ей короткое письмишко: «Прости, родная, наша встреча была ошибкой, и между нами всё порвато и дорожка затоптата». «Мыло» это мне на личный адресок сбросишь, я скажу, какой. А я потом ей письмишко переправлю по электронной почте – есть теперь в СИЗО такая услуга, ей передадут. Не сразу, долго обычно идёт, с неделю, но всё доходит. А такого рода послание, нужное, – тем более доставят. А я, когда это «мыло» твоё, ей адресованное, получу, протокол об изъятии у тебя герыча порву. Но и ты последовательным должен быть. И не станешь ни на свидания к ней приезжать, ни передачи с воли слать, ни письма. Потому как, в случае твоего содействия, один протокол может исчезнуть, а другой возьмёт и появится. Всё тебе ясно, Ярослав?

Разумеется, Ярослав немедленно согласился. А кто бы не согласился?! Нашли дурака: ради верности какой-то девчонке (которой вдобавок зона светит) под статьёй ходить!

Ничего страшного, Вика останется в его памяти – не совсем, правда, приятным воспоминанием, учитывая окончание их романа.

А для дальнейшей жизни он другую себе найдёт, раз такая получилась оказия.

Интересно другое. Столь драматические события в жизни Ярослава происходили в квартире его родителей в городе М. глубокой ночью с пятницы на субботу, когда никаких наркотиков в жизни Виктории ещё не случилось. Когда она, счастливая, позировала перед объективами видео– и фотокамер рядом с новеньким «Гольфом» в разноцветных шариках. Когда Павлик вёз её вечером в столичную квартиру на Рижской. Поэтому если бы Ярослав не отрёкся от своей невесты сразу и безоговорочно, а показал бы, грубо говоря, что у него есть яйца не только для того, чтобы трахать проституток – если б повёл себя, как мужчина, и, для начала, позвонил в Москву Вике, рассказал о случившемся, он мог бы предупредить её, и наша история повернулась бы совсем иным боком. Но он не дёрнулся, не упредил, даже номер невесты не набрал, чтобы поинтересоваться, как она там.

Поэтому на следующее утро, в восемь утра, в компании другого предателя, Павлика, Вика, ни о чём не подозревая, отправилась верхом на только что подаренном ей троянском коне навстречу своей судьбе.

Юрий Иноземцев

Всё, что поведала Юрию Вика, он тем же вечером пересказал отцу, Владиславу Дмитриевичу Иноземцеву, как раньше сообщил о вновь обретённой дочери.

Сначала Юра воздел руки в свойственной эмигранту непонятливости: «Да как такое может случиться?! Чтобы человек заказал – как водку в ресторане заказывают – уголовное дело против другого человека?!»

– О-о, – протянул отец с чувством превосходства, свойственным жителям метрополии (по отношению к уехавшим и оторвавшимся от нашей действительности), – в России теперь очень многое позволительно. Были бы власть и (или) деньги. Поэтому данная история меня совершенно не удивляет. Странно только, зачем Вилен столь сложный способ избрал. Мог бы нанять отморозков, чтоб выстрелили Вике в спину, как Немцову, или избили, как журналиста Кашина.

Юра и про Немцова, и про Кашина знал – был подписан в Сети на русскоязычные СМИ и новостные сайты. Поэтому не стал далее сотрясать воздух своим возмущением, а перевёл разговор в деловую плоскость.

Они сидели на кухне в квартире папани на улице Дмитрия Ульянова и распивали чаи. Владик в силу возраста не употреблял больше спиртного – и Юра, зная собственную слабость к алкоголю, тоже себе не позволял. Америка – страна жёсткая. Пьющий, а тем паче эмигрант, ни на какой успех там рассчитывать не может. Поэтому Иноземцев-младший даже в отпуске не расслаблялся, не ослаблял поводья. Тем более что требовалось действовать. Как-то спасти Вику. Дочку. Наверное, дочку.

Старик отец припечатал: «Вилен всегда – а я с ним с пятьдесят третьего года знаком, с первого курса, с ума сойти, как долго! – был жуком, прохиндеем, карьеристом. Но я не думал, что он может так по-подлому мстить. Бросить невинного человека в тюрьму. И кого? Девчонку, которая ему во внучки годится! Нет, я с ним встречусь! Я всё ему выскажу!»

– «Выскажу»! И думаешь, батя, ты его этим проймёшь? Нет, надо найти что-то в его жизни, чего он испугается. Заставить его дать с Викой обратный ход.

– А чего может испугаться человек на пороге восьмидесятилетия? – резонно возразил отец. – Уже и смерти не так боишься, как в молодости, да и боли физической – знаю по себе.

– Может, что-то было в жизни такое, чего он стыдится, чего не хотел бы вспоминать?

– Вилен всегда был закрытым парнем, очень себе на уме. Он напрямую никогда не говорил, где служит, чем занимается. Но по каким-то намёкам, словечкам, я понимал: работает он в ка-гэ-бэ. Как тесть его, генерал Старостин. А такие люди порочащих их следов не оставляют – по крайней мере, на поверхности.

– А что, если я всю эту ситуацию сделаю достоянием гласности? И то, как Валерия Кудимова в пятьдесят девятом Жанну Спесивцеву убила. И то, как внучка Жанны Вика постаралась сейчас Кудимовой отомстить. И как, в свою очередь, попалась на месть Вилена. Я всё-таки по образованию журналист. И связи, наверное, сохранились, с кем я в восьмидесятые работал. И с иностранными корреспондентами, кто в Москве аккредитован, я знаком. Кое-кого даже в Штатах русской литературе учил.

Владислав Дмитриевич развёл руками.

– Зыбкая история получается, неосязаемая. Никаких доказательств, что Вилен в деле Вики замешан, кроме тех слов конвойной, а их ни к протоколу, ни к статье не подошьёшь.

Так ни до чего и не договорившись, разошлись по комнатам спать.

Квартира, хоть и содержал её аккуратист-отец в идеальном порядке, без присутствия женщин хирела. Пахла казармой и старостью.

Юра полночи проворочался в своей комнате, неотступно думая о Вике и её судьбе. Не спалось, было душно, шпарили батареи, и воздух в центре Москвы был несравним по чистоте с его калифорнийским городком. Едва забылся – под утро приехала мусорка, загремела во дворе баками.

Но проснулся он с готовым решением: надо идти к Вилену Кудимову и не пугать его, не шантажировать – напротив, взывать к старой дружбе, милосердию и добрым чувствам.

Он поделился своей идеей с отцом. Владислав Дмитриевич просыпался обычно рано, варил в турке бесконечный кофе. Он сразу же подхватил: «Правильно! Тем более я тоже кое-что вспомнил».

Виктория Спесивцева

В то же самое время мне доставили в камеру распечатанное на бумаге электронное письмо Ярика – есть теперь в СИЗО такая услуга. Но лучше б её не было. Равно как и Ярика в моей жизни.

Потому что письмо его было витиевато, словно змея, и холодно, как лёд. Оно гласило:

Дорогая Вика,

надеюсь, что я покуда могу называть тебя «дорогой» – в память о наших встречах, которые длились, с ума сойти, более пяти лет. Я очень сожалею, что с тобой случилось то, что случилось. Если б ты со мной посоветовалась перед тем, как приниматься за то дело, за которое ты взялась, я бы твёрдо и однозначно сказал тебе: «Нет, ни в коем случае! Не надо связываться с наркотиками». Но ты – не знаю, по глупости или по неосторожности – взялась за то, за что взялась. Что ж, очень зря.

Срок, который тебе грозит, слишком громадный, даже с учётом возможного УДО[22]. А вероятность того, что тебя оправдают на суде, слишком, исчезающе мала – в наших судах, к сожалению, выносится не более двух процентов оправдательных приговоров по уголовным делам. Поэтому я не могу позволить себе и дальше связывать свою судьбу с тобой. Я совсем не похож на жену декабриста, и глупо рассчитывать с твоей стороны, что я поеду за тобой в Сибирь (или куда там тебя отправят). Поэтому давай будем считать это письмо нашим прощанием. Согласись, у нас с тобой было в жизни немало хороших моментов, поэтому давай не помнить зла, а хранить в памяти только их. Могу заверить тебя, что вряд ли я тебя забуду – а теперь:

ПРОЩАЙ!

Сидя на шконке, я яростно скомкала бумажный листок.

В первый момент больше всего меня задело, что он, негодяй, словно мало было ему обычного шрифта, слово «прощай» выделил, мерзавец, капслоком.

1964

Владик

После того как они наконец в начале шестьдесят четвёртого официально расстались с Галей, Владислав Иноземцев начал вести восхитительную жизнь одинокого холостяка. В двухкомнатную квартиру в Подлипках привезли замечательный румынский полированный гарнитур, который Галина Иноземцева достала «по блату» (это словечко тогда только начинало становиться популярным), пользуясь своими связями в космонавтской среде. Чуть ли не сам Гагарин бывшей жене помог его купить.

Не надо было каждодневно сидеть с маленьким Юрочкой – как это было почти весь шестьдесят второй год и половину шестьдесят третьего, когда Галка готовилась в космонавтки. Теперь она ушла из полка подготовки космонавтов и забрала Юрочку к себе. Лишь по воскресеньям (суббота тогда ещё была рабочим днём, хоть и коротким) Владик нянчился с сыночком: в цирк, зоопарк и в кино его водил. А на лето шестьдесят четвёртого мальчика отвезли к Владиковой маме Антонине Дмитриевне и отчиму Аркадию Матвеевичу в Энск.

В те времена Владик снова сблизился с Виленом и Лерой Кудимовыми. История с убийством в их квартире Жанны Спесивцевой к тому времени забылась, быльём поросла. Запамятовалась и другая ситуация, оставившая неприятный осадочек – с болгаркой Марией, после знакомства с которой (и, главное, после того как об этом узнали Кудимовы) Иноземцева на целый год сослали на полигон Тюратам.

Однако теперь Вилен и Лера сами теребили Владика, вытаскивали его, приглашали то к себе домой на Кутузовский, то на дачу в Барвиху. Разумеется, Владик по-прежнему не знал – и не узнал до конца жизни, – что Лера была двойным агентом: снабжала американскую разведку дезинформацией и хорошо дозированной информацией. Для Иноземцева они оставались радушными, себе на уме, но хлебосольными хозяевами.

А ближе к лету шестьдесят четвёртого вдруг вспыхнула идея: поедем вместе отдыхать! Дикарями! Слово «дикари» – и соответствующий образ жизни – тогда стало в передовых кругах советской интеллигенции остро модным. Только что вышел фильм «Три плюс два» (по пьесе Сергея Михалкова «Дикари»). Там молодые и очаровательные две Натальи – Фатеева и Кустинская, а также юные Андрей Миронов и Евгений Жариков (и ещё один товарищ с не запомнившейся фамилией[23]) в комедийном, мало конфликтном стиле делят между собой бухточку на Черноморском побережье. Две девушки на «Запорожце»-«мыльнице», три молодых человека на новой «Волге» «ГАЗ-21».

Хоть фильм в кулуарах дружно ругали (это вам не Феллини!), идея дикарского отдыха, как отсвет шестидесятнического свободолюбия, овладел тогда передовыми массами – в основном научно-технической интеллигенцией, сотрудниками бесчисленных закрытых КБ и «почтовых ящиков». Долой профсоюзные здравницы со сметаной на завтрак и вечерним бегом в мешках под предводительством массовиков-затейников! Даёшь свободу, независимость и близость к природе!

Однако личные автомобили тогда ещё были колоссальнейшей редкостью. И именно после этой поездки Владислав Дмитриевич заболел мечтой о собственном транспортном средстве, которую ему удалось осуществить только в семидесятом году, когда завод в Тольятти стал выпускать новенькие «Жигули». А пока знакомых Иноземцева, у которых имелись в собственности колёса, можно было перечесть по пальцам одной руки. Да что там по пальцам! Из всех, кто с ним работал и был знаком хотя бы шапочно, машинами владели только двое товарищей. Во-первых, бывший сосед по Болшеву, ветеран войны, пожилой (как казалось тогда Владику) Евгений Фёдорович Смирнов (который некогда возил Галю в роддом Грауэрмана) содержал старый заслуженный «Москвич». Во-вторых, средством передвижения обладал Вилен, который благодаря своему владетельному и сиятельному тестю разжился новеньким «Москвичом»-«четыреста вторым». (На нём Кудимов некогда отвозил Галю после аборта в Звёздный городок, о чём Иноземцев не ведал.)

Вилен первым и бросил идею: а махнём-ка вместе к морю! Возьмём палатку, будем жить дикарями, вдали от шума городского, слушать плеск волн и крики чаек! Лера, выросшая в квартире с централизованным отоплением и канализацией, сначала отнеслась к этой идее скептически, но потом Вилен – он своим упорством, доходящим до занудства, мог сломить любого – её убедил. А позже Кудимов сманил и Иноземцева. То, что они собирались ехать втроём – семейная пара и молодой разведённый мужчина, – никого не смущало. Напротив, предполагалось, что Владик подцепит себе на юге такую же очаровательную дикарку. Или они будут раз-два в неделю надевать цивилизованные костюмы и выезжать в ближайший город, в рестораны – и знакомство с последующими отношениями случится там.

Как раз у всех троих совпали отпуска. Ситуация на службе, о которой никто никому, в силу повышенной секретности, не рассказывал, позволила всем вырваться. У Владика «на фирме» был готов корабль «Восход», переделанный из «Востока» под экспедицию трёх космонавтов. Леру (и Вилена) готовились на время убрать с передовой противостояния с ЦРУ, увести на несколько лет в глубокий тыл, в закрытый город Красноярск-26.

К предстоящей поездке друзья готовились и экипировались серьёзно. Тогда в столице существовали пункты проката, где можно было получить в аренду самые разные вещи, нужные на время – от детских весов и колясок до пишущих машинок и радиоприёмников. Хозяйственный Вилен лично на своём «Москвиче» объехал множество пунктов в поисках наиболее свежих, наименее убитых палаток и спальных мешков.

Запаслись канистрами с бензином – кто его знает, как на маршруте обстоят дела с топливом – говорят, иной раз пятьсот километров проедешь, ни одной заправки не увидишь. Набрали продуктов – тем более что у семьи Старостиных имелись большие возможности по части дефицита, а в торговле именно тогда стали возникать перебои то с хлебом, то с молоком, то с макаронами. (Как потом объясняли, это заговорщики, Брежнев и компания, растравляли нехватки, подготавливали снятие Хрущёва, последовавшее осенью). Везли с собой целый ящик тушёнки, а также сухой колбасы, макарон и гречки. Удалось достать и наиболее дефицитные запчасти – вдруг авто сломается, как чиниться? Ни о каких сервисах, тем паче в провинции, ещё даже не слыхивали. С собой прихватили крестовину, бензонасос, масло, дистиллированную воду, ремень вентилятора, крышку трамблёра, свечи – словом, всё, что сумели достать.

Везли и другое новейшее оборудование, тоже в последнее время ставшее чрезвычайно актуальным и тоже под влиянием кино. Фильмов о Бонде с подводными съёмками тогда ещё не было, да и не показывали Бонда в советском прокате. Зато с громадным успехом прошёл документальный фильм Жака-Ива Кусто «В мире безмолвия», а также побил рекорды популярности нашенский фантастический боевик «Человек-амфибия». Подводные съёмки красавицы Гуттиэре-Вертинской и красавца Ихтиандра-Коренева волновали воображение всего молодого поколения. Даже таким зрелым людям, как Вилен и Владик (а им недавно стукнуло, с ума сойти, целых двадцать девять!), хотелось им подражать.

Однако никаких аквалангов в СССР, конечно, ни в свободной продаже, ни напрокат не существовало. (Шпиономания! А вдруг гражданин, вооружённый дыхательным баллоном, уплывёт под водой в Турцию!) Но продавались резиновые маски со стеклом, которое крепилось винтами, дыхательные трубки из дюралюминия, короткие и тяжёлые, как кандалы, ласты и даже – внимание! – ружья для подводной охоты, стреляющие гарпунами. (Именно они сыграют в их путешествии роковую роль.) Ещё в Москве троица приобрела на троих три пары ласт, масок, трубок и ружей – во всём, что касалось физической культуры и спорта, Валерия старалась от парней не отставать.

В итоге экипировались на славу. Взяли на своих работах отпуск – и покатили.

Когда Иноземцев, спустя почти пятьдесят лет, попадёт на Кубу, путешествие по социалистическому острову напомнит ему ту давнюю поездку. Никаких тебе дорожных карт – только чрезвычайно общая схема автодорог, на каждом шагу намеренно врущая. Зато никакого понятия о пробках. Даже слова такого в лексиконе не имелось. Где-то далеко-далеко чадит колхозный грузовик – обогнали его по встречке. Со второстепенной дороги не спеша выезжает телега. А больше никого – только перелески, лесополосы, колхозные поля.

Выехали они всё равно с утра, спозаранку, чтобы не тащиться по жаре. Кондиционеров тогда не то что в автомобилях – в домах и учреждениях не видывали. Первый в своей жизни «кондишен» Владик узрел в том же шестьдесят четвёртом в «маршальском домике» на Тюратаме (в Байконуре), где останавливались космонавты, и аппарат был дивом дивным.

«Москвичок», ведомый Виленом, бежал бодро. Первую ночёвку устроили в сосновом бору за Воронежем. Жгли костерок, грели чай в котелке, пекли картошку по-пионерски – в углях. Второй раз переночевали за Ростовом, на совершенно пустынном в ту пору левом берегу Дона. Купили у пацанов полведра раков и обожрались ими.

К концу третьего дня прибыли на море. От всесоюзного винно-шампанского погреба Абрау-Дюрсо шла тупиковая грунтовая дорога в приморский посёлок Дюрсо. Там – пара деревянных домиков турбазы, но, если отъехать чуть в сторону, начинались настоящие, как в кино, дикарские бухты, где ровным счётом никого не было.

Наши дни

Юра Иноземцев

Отец расчувствовался, полез в альбом и показал пару фотографий той поры: чёрно-белые, одновременно и выцветшие, и передержанные, со щегольской рамкой в виде зубчиков, словно на почтовой марке. А на снимке – восхитительно полуголая молодая троица. Все, как на подбор, с подводными ружьями наперевес, маски для подводного плавания сдвинуты на лоб, в руках – трубки и ласты. По центру – Вилен Кудимов, он самый мощный, уже начинающий лысеть и толстеть. По правую руку от него – его супруга Валерия, примерно одного с ним роста, худющая и слегка нескладная, с маленьким бюстом и лошадиным лицом. По левую руку – отец, Владислав Дмитриевич, он чуть отстранился от парочки. Отец из всех троих самый высокий и самый красивый, пропорционально сложенный, с мощными грудными мышцами и бицепсами, плоским животом.

– А ты хорош! – искренне воскликнул Юрий. – Лучше всех. А кто снимал? Ты ж говоришь, вы одни там были?

В этот момент отец неожиданно смутился и пробормотал что-то в том смысле, что прибились к ним на непродолжительное время ещё несколько дикарей.

– Понятно, – покивал Юрий, – у тебя там был курортный роман.

Отец не стал комментировать, сказал: «Замнём для ясности», но Иноземцеву-младшему показалось, что воспоминание о том, что и он когда-то был рысаком, доставило отцу удовольствие.

– Но большей частью мы одни там были, втроём – казалось, на всём белом свете. В тени каких-то извилистых сосен поставили палатку. Каждый день один из нас троих дежурил, он вставал раньше других, собирал топляк. Потом готовил на костре завтрак. Потом мыл посуду, обедом-ужином занимался.

– Рыбу-то били своими гарпунами? Что-то на снимках улова не видно?

– Ещё как били! И кефалей доставали, и барабулей. А на удочку бычков ловили и ставрид. Варили уху, жарили добычу на вертеле. Тогда и курортников, и дикарей на море и впрямь мало было. Но сказать, что мы там, на берегу, совершенно бесконтрольными оказались, нельзя. Степанида Власьевна, так мы тогда советскую власть называли, контроля над нами не ослабляла. Каждое утро и каждый вечер по берегу проходил пограничный патруль: офицер, двое солдат – в обмундировании, в сапогах, с винтовками. Офицер – с пистолетом в кобуре. В первый раз у нас тщательно паспорта проверили. Расспросили: откуда, куда, зачем? Попросили показать, что в машине, что в палатке. А Вилен, помню, офицерика-погранца тогда в сторону отозвал и какое-то своё удостоверение показал, а тот в ответ козырнул. Так я впервые получил реальное свидетельство, что Вилен в «органах» служит (его глухие намёки не в счёт). И погранцы потом проходили мимо нас каждый божий день и всё равно посматривали, не мастерим ли мы лодку, не откапываем ли припрятанные акваланги, чтобы в Турцию уплыть. А вечерами мощный прожектор с погранзаставы в Широкой Балке и море обшаривал, и берег. Граница у нас тогда была на замке. Мы-то, глупые советские люди, считали – нас так учили – замок повешен для того, чтобы шпионы к нам и диверсанты не проникли. А на самом деле – чтобы мы из социалистического рая не вырвались. Но мы тогда искренне считали, что, несмотря на отдельные недостатки, глупости и нехватки, лучше советского строя нет. «Зато мы делаем ракеты и перекрыли Енисей, а также в области балета мы впереди планеты всей»[24]. И ни о каком береге турецком даже не помышляли. Тихо-мирно жарились на солнце, ловили рыбёшку.

Из-за этой подводной охоты всё и приключилось. Рыбаками и охотниками давно замечено: чем дальше от места стоянки отойдёшь, тем лучше поклёвка (или больше зверья). Так и нас бес добычи попутал: бухточка, следующая за лагерем, почему-то казалась нам более обильной рыбой. А та, что за ней – ещё. Однажды мы с утра туда и потащились. Все втроём. С амуницией и подводными ружьями. Но в купальных костюмах.

– Ты там, наверно, с Лерой, Виленовой женой, флиртовал? – перебил Юра.

– Да ну, о чём ты говоришь! – даже возмутился отец. – Муж рядом – это раз, а два – никогда она во мне никаких чувств, если не считать товарищеских, не вызывала. Слушай дальше.

– Охота в то утро оказалась никчёмной. Наверное, оттого, что мы разоспались и выползли на промысел, когда солнце стояло уже высоко. Рыба вся под камнями попряталась. Надо сказать, что бухты на Черноморском побережье – они совсем не такие, как в ленте «Три плюс два» показывают. В кино был сплошной песочек. Но фильм-то в Крыму и на Рижском взморье снимали. А в районе Дюрсо в море – одни валуны и скалы, склизкими водорослями покрытые. Поэтому, когда мы в море входили и выходили, поскальзывались часто, все ноги, бывало, себе сбивали. Так и в тот раз: когда вылезали из моря – поняли наконец, что охота не удалась, – Лерка вдруг охнула, скривилась. Вилен её ещё спрашивает: ты что? А она: да наступила на что-то острое, камень, наверное – манера бить тогда в море бутылки ещё не повелась, да и некому там было их бить. Ну, камень и камень, наступила и наступила, обычное дело. Вылезли мы, обсохли, нацепили вьетнамки – почапали домой, к лагерю. Только смотрим: Лерка что-то отстаёт, морщится. На правую ногу с трудом наступает. Жаловаться ни на что не жалуется – тогда даже девчонки крепкие были, никогда не ныли. Но мы сами её с Виленом остановили – давай показывай, что с ногой. Смотрим: батюшки святы, а ступня вся распухла, покраснела, пальцы, как сосиски. Мы сразу поняли: кто-то её укусил. Или уколол. Скатов и морских ежей в Чёрном море нет, но, может, змея цапнула? Или зеленуха плавником уколола – очень подлая рыба? Тут главное, что было – не дать яду дальше по организму распространиться. Поэтому я, недолго думая, обрезал со своего подводного ружья резиновую ленту – с её помощью тогда стреляли – и завязал Лерке жгут на ноге, повыше колена. Поковыляли мы дальше – она на Вилена опирается. И я смотрю: девчонке всё хуже и хуже делается! Побледнела, дышит с трудом, глаза кровью наливаются. Сейчас-то я, задним числом, понимаю, что такое с ней происходило: анафилактический шок, отёк Квинке. А тогда мы ничего этого не знали и не понимали. Но я говорю Вилену: Лерку надо к врачу, и поскорее. Он: сам понимаю. Но надо еще доехать. В Дюрсо тогда ничего не было, никаких врачей. Везти больную надо до Абрау-Дюрсо, там посёлок, там больница, километров десять. Но и до машины нужно сначала дошкандыбать! А у Вилена она вдобавок в полуразобранном состоянии: он аккумулятор снял, чтоб не разряжался, в тенёк его поставил. Тогда он мне говорит: я вперёд погнал, буду готовить тачанку к пробегу, а ты Лерку тащи. Побросали мы прямо на берегу все свои маски-ласты, ружья – никто их, кстати, не спёр, больше того, потом мы обнаружили, что кто-то принёс их в наш лагерь и аккуратно сложил рядом с палаткой, не иначе те пограничники постарались.

– Итак, Вилен вперёд понёсся, а я Валерию Фёдоровну потащил. Последние метров сто я её по камням, в буквальном смысле, на себе тянул. Она вся опухла, уже задыхаться начала. А когда мы до нашей стоянки добрались – Вилен успел аккумулятор назад прикрутить, машину завёл, – я залез в аптечку. Тогда никакие аптечки в авто обязательны не были, но мы к нашей экспедиции подготовились основательно и медикаменты с собой взяли. И я скормил Лерке сразу три таблетки димедрола – было тогда в ходу такое антигистаминное средство, первого поколения. И ей сразу стало лучше, а то у неё уже глаза в щёлочки превратились.

Сели мы в машину, и Вилен погнал, как сумасшедший. На том просёлке, что тогда Дюрсо и большое Абрау-Дюрсо связывал, километров до ста разогнался. Только пыль столбом стояла. Короче, привезли мы её в больницу – Лерку сразу госпитализировали и держали там ещё три дня. Прокололи адреналином, преднизолоном. Но врач потом нам сказала, что мы её могли и не довезти. Повезло, что неслись с третьей космической скоростью и что в аптечке димедрол нашёлся.

– Значит, ты в своё время Леру Кудимову от смерти спас? – уточнил сын, расставляя точки над i.

– В каком-то смысле – да.

– Не надо скромничать. Не в каком-то смысле, а самым непосредственным образом! – Юрий встал со своего места, а потом принёс отцу трубку городского телефона.

– Зачем это? – вздёрнул брови тот.

– Давай звони Вилену.

Когда Владислав Дмитриевич Иноземцев позвонил Вилену Витальевичу Кудимову, тот не удивился, не обрадовался и не огорчился. Холодным тоном переспросил: «Надо повидаться? Ну, приезжай».

Владислав и Юра решили отправиться вместе. От Ленинского проспекта до Кутузовского по прямой недалеко, а на метро выходило через центр, с пересадкой. Владислав Дмитриевич мужественно предложил: «Поедем на машине», – хоть и не хотелось старику отцу, Юра видел, садиться за руль, как и вообще выбираться к Вилену. Но он себя преодолел и ради сына поехал – Иноземцев-младший сей факт не прокомментировал, но заприметил и оценил.

Сев за руль, Иноземцев-старший взбодрился и предался воспоминаниям. «Бедные старики, – промелькнуло у Юрия, – никому-то они к концу жизни стали не нужны, и даже мемуары тоже никому не интересны».

– Мы с Виленом познакомились, когда в институт поступили, – разглагольствовал отец. – Стало быть, выходит, в пятьдесят третьем году. Тогда студентов МАИ, особенно первокурсников, общежитиями не обеспечивали. Вилен – он всегда очень деловым был – сам нашёл комнатуху, мансарду. А потом нас с твоим тестем будущим, Радием Рыжовым, себе в соседи привлёк. Так мы и прожили вместе, втроём, все пять с половиной лет, пока учились. Удобства во дворе, умывались в рукомойнике на берёзе, в любую погоду, до пояса.

Затем отец ударился в воспоминания, которые Юра слышал неоднократно: о том, как он ходил за хозяйского сына сдавать вступительные экзамены в вуз и благодаря этому денег с них хозяева не брали. Временами Владислав Дмитриевич комментировал поведение соседей по транспортному потоку: «Куда ж ты лезешь, собака!» Или: «Вот ездюк межрядный!» В сумасшедшем столичном трафике, к которому Иноземцев-младший так и не смог привыкнуть, старший чувствовал себя как рыба в воде. За рулём он не просто приободрился, но, казалось, помолодел.

Довольно быстро они достигли места своего назначения. Кутузовский проспект всегда был парадными воротами Советского Союза – по нему генсеки на свои дачи ездили. Таким его Юра и запомнил из своей студенческой и ранней журналистской юности: по обе стороны широченного проспекта – державные громады сталинских домов. Но теперь, на фоне нависавших из-за реки небоскрёбов Москва-Сити, Кутузовский съёжился, поблёк, полинял.

Юра процитировал:

– Померкла старая Москва, как перед новою царицей порфироносная вдова.

– Ты о чём? – не понял отец.

– На фоне нынешних новостроек былой Кутузовский совсем потерялся.

– Я вообще не узнаю Москву, – с неожиданной горечью и оттенком злобы произнёс отец, – город, который я полюбил когда-то! Такое впечатление, что на её месте другой город возник – чуждый, хабалистый, чужой.

Он с трудом нашёл место для парковки в боковых улочках проспекта. Слава богу, платить не надо было, и он повеселел. «Вы давно с Виленом последний раз виделись?» – спросил Юрий.

– Летом. На похоронах Лерки.

– Ах да.

Вилен долго копался, прежде чем открыть. Он не удивился тому, что они пришли вдвоём. Иноземцев-старший представил своего спутника: «Не помню, знакомы ли вы? Мой сын Юрий». Кудимов ничего не сказал, лишь отрывисто кивнул. Был он в заношенном и полинявшем спортивном костюме. Передвигался с трудом, сильно хромая и держась за стену. «Раздевайтесь, проходите», – бросил он и первым проковылял в комнату, а там тяжело, с видимым облегчением, опустился в кресло.

Гостиная была громадной, с высокими потолками, однако старая советская мебель портила впечатление. На книжных полках сияли собрания сочинений, изданные в семидесятых годах. За окнами – старыми, рассохшимися – неумолчно шумел проспект. Как и квартира отца, жилище Вилена выглядело типичной берлогой старого холостяка, только у Иноземцева дома царил идеальнейший порядок, а Кудимов, видать, не мог в одиночестве справиться со своей громадной пятикомнатной квартирой. Если приглядеться, то здесь, то там проявлялась мерзость запустения. Давно не крашенный потолок посерел от пыли и копоти. В углу огромным клоком отстали и нависли отклеившиеся обои. На полу вылетело несколько плиток паркета – некогда роскошного, дубового, а теперь вытертого до белёсого состояния.

По московской привычке Иноземцевы сняли обувку – тапочек им Вилен не предложил. Истёртый паркет холодил ступни. Отец и сын уселись на диван напротив кресла Вилена.

– Чем обязан вашему визиту? – холодно поинтересовался хозяин.

– А ты совсем старый стал, Вилен! – не отвечая на вопрос, воскликнул Владик. – И седой, и лысый. И толстый.

Кудимов скупо улыбнулся.

– Да и у тебя с волосами негусто, Владислав. И седой ты, как лунь. Разве что сохранил юношескую подтянутость. Питаешься плохо?

– Занимаюсь физзарядкой. Беру холодные ванны.

– Ну, мне мои суставы подобного, увы, не позволяют.

Юра, не принимая участия в разговоре, следил за его развитием и понимал, что оба старичка прощупывают друг друга, разведывают. И что отец хочет вывести разговор на «прекрасное былое время», тогда Вилену труднее станет отрицать и отказывать.

– А помнишь, какие рысаки мы были? Тогда, в Дюрсо, на Чёрном море? – воскликнул Владик.

– Было дело, – прогудел Вилен. Он по сравнению с первым моментом отчасти приободрился и помягчел.

– Помнишь, как Лерку к машине тащили, когда её что-то в воде ужалило?

Кудимов нахмурился, не ответил.

– А как в Абрау-Дюрсо шампанским надегустировались?

– Ничего не помню, – вдруг сказал Вилен отрывисто, словно бы очнувшись от сна. И переспросил исподлобья: – Вы зачем пожаловали?

– Хочу спросить, – прищурился Владик, – как ты один, без Лерки?

– Спасибо, плохо, – набычился хозяин.

Идея размягчить его прошлым не прокатила, понял Юрий, и отец принялся выяснять с ним отношения напрямик.

– Я понимаю, ты страдаешь без неё – всё-таки более полувека вместе. Я также понимаю, что ты, наверно, не смирился с её уходом. И у тебя возникла идея ответственность за её смерть на кого-то возложить. И кому-то отомстить.

Вилен глядел, ничего не отвечая, вроде бы с непонимающим видом, но, заметил Юра, пару раз моргнул, словно Владислав Дмитриевич попал в точку.

– Насколько я понимаю, – продолжал гнуть своё отец, – Валерия Фёдоровна скончалась от естественных причин. И обвинить в её кончине молодую девчонку, с которой она разговаривала перед своим уходом… И тем более мстить этой девчонке за смерть своей супруги… По-моему, старина, это неспортивно. Иными словами говоря, не по-божески и не по-человечески.

– Не понимаю, о чём ты, – совершенно закрылся и сухо вымолвил Кудимов.

– Всё ты, старик, понимаешь. Я не знаю, на какие рычаги ты нажал и какие связи в действие привёл, но сажать в тюрьму молодую девушку и портить ей всю дальнейшую жизнь – попросту непорядочно.

Вилен, видимо, рассвирепел. Ноздри его стали раздуваться. Прямо уставившись в лицо Владика, он проговорил – по сути, во всём неожиданно признавшись:

– А с её стороны было порядочно – преследовать женщину, которая на пятьдесят лет её старше? Порядочно – выдвигать против неё абсурдные обвинения? Бичевать? Оскорблять?

– Вилен, – твёрдо сказал Владислав Дмитриевич, и Юре понравилось, как эти слова отца, а также дальнейшие прозвучали: достойно, весомо и нисколько не искательно. – Послушай, Вилен, пора прекратить ту историю, что тянется с пятьдесят девятого года. Девчонка пыталась отомстить за смерть своей бабушки Жанны Спесивцевой, которую, смею напомнить, убила тогда твоя Валерия. Но я не думаю, что юная Спесивцева хотела Леркиной смерти. Это вышло случайно и неожиданно. И непредумышленно. Ты сам подумай, Вилен: годы-то у нас какие! Нам под восемьдесят. Каждый из нас в любой момент может убраться. И я, и ты, и Радий – дай нам всем бог здоровья. И то, что Валерия твоя умерла именно тогда, в тот момент – значит, срок пришёл ей отправиться на небеса. И девчонка, Спесивцева Виктория, тут ни при чём. Перестань, Вилен! Оставь Спесивцеву в покое! Пора разорвать этот порочный круг. Давай прекратим эту вендетту. Сколько можно! Мы ведь не на Сицилии! Пожалуйста, Вилен, пожалуйста, ради нашей старой дружбы, отзови все свои обвинения против Виктории!

Во всё время отцовского монолога – Юра внимательно следил за ним – лицо Вилена оставалось холодным, неподвижным, надменным.

– Я не понимаю, Владик, о чём ты толкуешь, – высокомерно произнёс он.

– Всё ты прекрасно понимаешь, – махнул рукой Иноземцев-старший. – Девушка всё рассказала Юре. Он имел с ней свидание в СИЗО.

– С какой стати, могу я узнать? И отчего вы, вдвоём, вдруг за неё, если выражаться современным языком, впряглись?

– Можете узнать, – вступил в разговор дотоле молчавший Юрий. – Как оказалось, Виктория Спесивцева – моя дочь. Незаконнорожденная, но дочь.

– Значит, получается, она моя родная внучка, – добавил Иноземцев-старший.

– Ах, вот оно что, – выдохнул Вилен. И добавил насмешливо: – Голос крови.

– Можете считать так, – подтвердил Юра. – И поэтому я прошу вас: отзовите ваших бульдогов и бультерьеров. Не портите девчонке жизнь. Дайте ей выйти из тюрьмы.

– Вы говорите, она ваша дочь незаконнорожденная, – задумчиво произнес хозяин квартиры. – А у вас есть доказательства, что она и вправду ваша? Что она не самозванка?

– Есть, – не моргнув глазом, кивнул Иноземцев-старший, хотя ровным счётом никаких доказательств ни у него, ни у сына не было.

– Поэтому, – напористо подхватил Юрий, – давайте высвободим Викторию Спесивцеву из тюрьмы и разойдёмся, оставим эту историю, словно страшный сон!

– Да, – задумчиво протянул Вилен, – для меня эта история и впрямь как страшный сон.

– Вилен, – с чувством произнёс Владик, – пожалуйста, я прошу тебя, будь выше ситуации! Ведь ты, я знаю, хороший, добрый. Протруби отбой. Высвободи Викторию из тюрьмы.

Что-то всё-таки дрогнуло в лице Кудимова – Юрий, не отрываясь, следил за ним. Однако вслух хозяин произнёс:

– Насколько я понимаю, только что прозвучавшее ходатайство и было целью вашего визита? Отец и сын переглянулись и одновременно кивнули:

– Да.

Но тут вступил Юрий. Он далеко не был уверен, что с Виленом удастся договориться по-хорошему. Однако знать не знал, чем он в силах ему пригрозить – поэтому решил блефовать.

– Я понимаю, вы человек в возрасте, – елейно проговорил он, – поэтому чего вы можете опасаться, кроме Божьего суда? А если в Бога не веруете? Тогда – ничего? Но ведь есть ещё суд человеческий. Суд общественного мнения. Каково вам будет, если ваше имя и имя вашей жены станут трепать на всех перекрестках? – Вилен внимательно его слушал, глядя исподлобья. – А мы ведь можем сделать историю достоянием гласности. Распечатаем в газетах, журналах, покажем по телевидению. Всё с самого начала, с пятьдесят девятого года, когда ваша супруга Жанну Спесивцеву здесь, в этой квартире, убила.

– Мой сын журналист, – с гордостью пояснил Вилену Владик.

– Что-то вид у него какой-то нездешний.

– Он славист, преподает в американском университете. Большие связи среди инокорреспондентов в Москве.

– Да, и среди отечественных издателей тоже остались, – поддержал отца Юрий.

Говоря откровенно, и то и другое было враньём. На представителей зарубежной прессы в Москве, разумеется, он мог бы выйти – но большой вопрос, заинтересовала ли бы их история, начавшаяся с убийства, которое случилось давным-давно, во времена Хрущёва и Эйзенхауэра. А по поводу представителей российской журналистики Юра вовсе не питал никаких иллюзий. Он покинул мир советской прессы больше четверти века назад. С тех пор отечественные газеты и журналы сначала раскрепостились до самой последней отвязанности, а потом с большой охотой подставили свои шеи под новое ярмо, ещё пуще прежнего, и теперь главное своё предназначение видели в том, чтобы подмахивать и полизывать новой власти. Конечно, независимых журналистов, если хорошенько поискать, в Москве можно было найти, но они на то и независимые, что сами решают, о чём им писать, о чём нет. У него история была вроде бы, с одной стороны, общественно значимая – молодую девчонку ни за что, ни про что арестовали, закрыли в СИЗО. Но с другой: как докажешь связь девушки с Виленом, покойной Валерией Кудимовой, давней историей из пятьдесят девятого года? Однако попугать Вилена стоило попытаться.

– Давай так, – поддержал сына Владик. – Ты, Вилен, делаешь всё, чтобы Викторию Спесивцеву как можно скорее освободили. А мы, со своей стороны, не будем ради памяти Лерки эту историю раздувать, предавать огласке. Договорились?

Вопрос Иноземцева-старшего повис в воздухе. Кудимов не сказал ни «да», ни «нет». Он вовсе ничего не сказал. А спустя изрядную паузу вопросил:

– Вы изложили всё, что хотели?

Отец с сыном переглянулись, и Юрий за обоих ответил: «Да».

– В таком случае не смею вас больше задерживать.

Вилен попытался встать с кресла – и не смог, чуть приподнялся и рухнул обратно.

Владик подскочил к нему, проговорил шутливым, дружеским тоном: «Эх, старая ты развалина», – и подал ему руку. Кудимов подтянулся за неё и приподнялся, затем схватился за полированный стол, потом за стену – и таким образом дошкандыбал до прихожей.

– Может, тебе какая помощь по жизни нужна? – участливо спросил Владик. – В магазин там, уборка или что-то ещё? Мы можем устроить.

– Благодарю вас, у меня всё есть, – холодно ответствовал Вилен.

В современном лифте, с зеркалом и антивандальными кнопками, отец и сын спустились на первый этаж.

– Как ты думаешь, – спросил Юра, – пойдёт он нам навстречу?

– Пойти-то, может, пойдёт, если милиция не остановит, – загадочно ответил Иноземцев-старший.

– Что это значит? Я что-то совсем отвык от российских реалий.

– Это значит, что в судьбе Спесивцевой теперь не слишком многое зависит от Вилена.

Вилен Кудимов

Вилен Витальевич ровным счётом нисколько не испугался того, чем пугал его Юрий Иноземцев. И не устыдился, о чём просил его Владик.

Однако на следующее утро он проснулся в своей огромной и запущенной квартире на Кутузовском и понял, что всё, хватит. Он отомщён. И вина Виктории Спесивцевой не столь велика, чтобы закрывать её в тюрьме на десять лет. Она своё отстрадала, отмучилась. В СИЗО.

И тогда он позвонил когдатошнему своему ученику, а ныне начальнику управления Госкомитета по контролю за оборотом наркотиков, генерал-майору полиции Валерию Евстафьеву.

«Вот неугомонный старик, – подумал генерал, когда увидел звонок от Вилена. И ещё подумал: – Достал». Однако некогда, когда Евстафьев был желторотым лейтенантом в доживавшем свои последние дни КГБ, Кудимов являлся уже полковником, возглавлял отдел и учил юного Валеру уму-разуму, не требуя ничего взамен за свою науку. Евстафьев был благодарен ему за это, а чувство благодарности, как не раз подсказывала ему судьба, не только не следует скрывать, но и необходимо отплачивать по счетам, когда бы тебе их ни предъявили. Может, если б Вилен не принял участия в его судьбе на раннем этапе, генерал-майор не стал бы в итоге тем, кем стал.

В ходе самой первой встречи Евстафьев получил от Кудимова заказ на Спесивцеву. Во время второй, состоявшейся через две недели на том же самом месте на Воробьёвых горах, благодарный Вилен передал генерал-майору гонорар: конверт со ста тысячами американских долларов. Евстафьев небрежно зашвырнул его в бардачок своего «Лексуса». Тридцать тысяч он взял себе, остальное раздал исполнителям: майору Голавлёву и оперу Тюкину из столичного управления. Они, в свою очередь, подогрели людей из М-ского управления, которые подставляли Ярослава Новгородова. (С людьми из концерна «Карибиэн» Кудимов уславливался самостоятельно и проплачивал им сам.) Благодарность благодарностью, но делать грязную работу за одни лишь красивые глаза нынче никто не будет. А того, что полковник в отставке – подсадная утка и налетят архангелы из УСБ[25], Евстафьев не опасался. Надо верить в порядочность хоть кого-то, иначе придётся признать, что мир окончательно сошёл с ума.

Но взяв конверт и тем самым по-новой и по-деловому завязавшись с Виленом Витальевичем, генерал-майор молчаливо согласился с тем, что Кудимов теперь – его крест. И отныне он обязан отвечать на его звонки, пусть даже они окажутся вздорными, и встречаться с ним по первому требованию.

В третий раз они условились сойтись на том же месте поздно вечером – генерал-майор полиции подолгу засиживался на службе, вдобавок после десяти улицы Москвы разгружались, и можно было нормально проехать. С мигалкой Евстафьев носиться не любил и прибегал к ней лишь при крайней служебной необходимости.

На взгляд Евстафьева, Вилен со времени прошедшей со дня их последней встречи постарел ещё сильнее – хотя, казалось, куда больше. Он долго выбирался из своей машины с инвалидским знаком, потом ковылял до припаркованного генеральского «Лексуса», опираясь на трость, затем тягостно влезал, подтягиваясь, а затем забрасывая ноги внутрь авто. Генерал ему не помогал, считал, что своей помощью может старшего товарища оскорбить, унизить. Наконец Кудимов угнездился, дышал тяжело, с присвистом. «Недолго ему осталось», – против воли подумал генерал.

Зимней ночью Москва на Воробьёвых горах представала во всём своём великолепии. Мелкие снежинки кружили на фоне подсвеченного здания университета – роскошного свидетеля сталинских времён, некогда возведённого заключёнными. Величие былых, державных памятников всегда приятно волновало кровь Евстафьева, они доказывали, что он наследник славы былых времён, а не Иван, не помнящий родства.

После пары незначащих приветственных фраз в тёплом салоне «Лексуса» Вилен Витальевич вдруг твёрдо сказал, назвав генерала по имени:

– Я прошу тебя прекратить операцию против Спесивцевой.

Евстафьев немедленно переспросил:

– А что случилось?

Вилен был готов к вопросу, поэтому сразу ответил:

– За неё впряглись разные силы.

– Кто такие? Откуда взялись? Фобосы? Полисы?[26] Депутаты?

– Журналисты. Общественность.

Евстафьев только пренебрежительно махнул рукой: «Это чепуха. Эти у нас давно ничего не решают».

– И всё равно, – упёрся полковник в отставке. – Я хочу, чтобы операция была прекращена, а Спесивцева отпущена.

«Старики – как дети, – с неудовольствием подумал генерал-майор полиции. – Хочу, не хочу, потом опять хочу». И он терпеливо, словно ребёнку, принялся излагать:

– Вы должны понимать, уважаемый Вилен Витальевич, что наш госкомитет – это вам не девочка по вызову, – раздражение, против воли, прорвалось в этой его фразе. – Нас нельзя сегодня вызвать, а через полчаса сунуть купюру в зубы и отправить обратно домой. Если механизм однажды запущен, он начинает работать, помимо моей, вашей или чьей-то ещё воли и желания. Машина обладает огромным моментом инерции, и остановить её крайне непросто, практически невозможно.

– И тем не менее, – упрямо повторил Вилен, – я хочу, чтобы вы свернули операцию. И освободили девчонку.

– Как вы себе это мыслите?! – уже не скрывал своего неудовольствия генерал. – Представьте: вы бросили первый камень в горах – и понеслась лавина. Теперь она мчится сама по себе, и её просто так не остановить!

– Я не прошу возвращать мне деньги.

– Да при чём здесь деньги?! – воскликнул Евстафьев, словно деньги были незначащей малостью, хотя они всегда были при чём, и сейчас нелишними. – Я пошёл вам навстречу, уважаемый Вилен Витальевич, исключительно ради своего к вам глубокого уважения и признательности за дни совместной службы. Но и тех людей, которые, по моему приказанию, выполняли связанное с вами поручение, я глубоко уважаю и ценю как подлинных профессионалов и мастеров своего дела. Задействованы могучие силы на разных уровнях нашего госкомитета, дорогой Вилен Витальевич. Люди провели оперативный эксперимент, добились раскрытия, получили нужные показания, затем закрепили их. Они, как и следовало, получили за свою работу не только вещественные знаки материального поощрения, но и моральные стимулы от своего непосредственного начальства. Дело Спесивцевой включено во все отчёты, о нём упоминалось на коллегии. И вдруг вы мне тут говорите, что всё надобно отменить!

– И тем не менее, – упорствовал Вилен, – я прошу тебя, Валерочка, по возможности это дело свернуть.

– Своими руками я разваливать дело не буду, – не менее категорично проговорил генерал. – Насколько я знаю, в ближайшее время оно будет передано в суд. Но поймите меня правильно, Вилен Витальевич, с моей стороны будет иметь место подрыв авторитета руководства и нашей службы в целом, если я начну давать своим людям взаимоисключающие команды. Сегодня просить их сделать одно, а завтра совсем иное, противоположное по знаку и противоречащее первому. Попросить их притормозить и прикладывать меньше рвения я могу. Но остановить их на бегу – нет, увольте.

«С самого начала надо было думать как следует, старый козёл!» – зло подумал про Вилена генерал-майор.

Виктория Спесивцева

Никакая кассационная жалоба об изменении меры пресечения успеха не возымела. Из «шестёрки» меня не выпустили. А пять месяцев в следственном изоляторе повлияют на кого угодно.

То, что от меня отказался Ярик, меня в итоге, на общем фоне, задело мало. Когда мне принесли насквозь фальшивое и лживое его письмо, я, разумеется, расстроилась. Но больше за него, чем за себя. Гнилая оказалась душонка у мальчонки. Быстро и мерзко он слинял. Оставалось только порадоваться, что с таким дерьмецом мне не придётся идти по жизни рядом.

Но когда ты торчишь, запертая в клетке, в компании нескольких десятков таких же несчастных, важными становятся совсем иные вещи. Становятся выше, чем Ярик. Существенней, чем Ярик. Например, более-менее нормальный, толсто-набитый матрац, чтобы шконка не отпечатывала синяки на теле. Тёплая вода в душевой, чтоб нормально помыться. Чтобы вывели на положенную часовую прогулку – пусть под небом в клеточку, в удушающем воздухе столичных Печатников. Чтобы в даче с воли оказались бульонные кубики, чтобы можно заварить лапшу и поесть подобие нормального супа.

Мой новоявленный отец отбыл к себе назад, в Калифорнию.

В то, что именно он, а не Шербинский, является моим настоящим папашей, я поверила легко и охотно. Потому что мамаша, хоть далеко не обо всём мне рассказывала, но я ничуть не сомневалась, что в молодости, в столице, в журналистской тусовке, она себе в поклонении разнообразных мужчин не отказывала. И я очень хорошо себе представляла, что она встречается в одно и то же время и с Виктором Ефимовичем (записанным моим папашей), и с Юрием Владиславовичем. Но шансов стать моим отцом при таком раскладе у Иноземцева было гораздо больше. Хотя бы потому, что у него, на тот момент молодого, двадцатилетнего, живчики, по определению, бегали гораздо более шустро, чем у Шербинского. Ясно, как божий день, было и то, почему мать записала в отцы того, кого записала: всё-таки Виктор Ефимович был собственным корреспондентом газеты во Франции, грандиозная сила по советским временам, а что тогда представлял собой Иноземцев? Да и потом, до самой своей смерти, Шербинский обеспечивал меня (и матушку) так, что дай бог каждой. Одна квартира подле метро «Рижская», которую я унаследовала, чего стоила! Понятно и почему в дальнейшем мама – мир её праху, она позаботилась обо мне и за крышкой гроба – перекинула меня под ответственность Юрия Владиславовича: живой отец, пусть и не такой богатый, как первый, все-таки лучше мёртвого.

Свою историю с двумя отцами я рассказала в камере в семье. В женском СИЗО и на зоне многие живут семьями – и в этом нет ничего лесбийского, как бы ни мечталось об этом тайным и явным эротоманам-мужикам. Просто сбиваются в кучку четыре-пять женщин, близких по духу, судьбе или статье, рассказывают друг другу обо всём, делятся друг с другом, и не только новостями, горестями, прошлыми радостями, но и дачами, и советами.

История с моей маменькой и двумя отцами, родом из восьмидесятых, прокатила в моей семье на ура. Девчонки, которым на четверых судьба выделила всего двоих папаш, вздыхали: «Счастливая ты, Вичка!» Имела среди них успех и подлинная история с убийством моей бабушки Жанны и с тем, как спустя полвека мне, пусть нечаянно, но удалось за неё отомстить.

Возможно, когда-нибудь я расскажу о своей тюремной семье, но пока это не мои тайны, не мои истории. И когда пришла моя пора выходить на суд, семья сделала всё, чтобы я на людях выглядела как можно лучше. Все собирали и отдавали мне наиболее подходящее из одежды, обувки. Помогали делать маникюрчик, накручивать бигуди.

Мой адвокат тоже меня готовил, инструктировал. Впрочем, его мантра оказалась короткой: ни в чём не признаваться, и всё будет хорошо.

И вот однажды утром меня погрузили в «воронок» и отправили на суд. Заехала я в тюрьму, когда ещё не наступила зима, а теперь за решётчатыми окнами арестантской кареты назревала весна, виднелось высокое небо, и девушки-вольняшки на улицах, хоть и мёрзли, но многие обряжались в короткие юбочки и бежали по лужам на высоких каблуках.

А мне по вольному воздуху дали пройти три с половиной шага: от «воронка» до крыльца суда, руки за спину.

Из хроники процесса

Адвокат защиты Мирский выносит ходатайство о вызове в суд свидетеля Касымова – ходатайство отклонено.

Судом принято решение о том, что показания свидетеля Касымова, данные на этапе предварительного следствия, будут зачитаны в ходе судебного заседания.

На этапе предварительного следствия Касымов показал, что встретился с подсудимой, Спесивцевой В. В., в городе М., где в то время постоянно проживал. Впервые они познакомились в ночном клубе «Старый ворчун» 07 ноября прошлого года, и между ними завязались дружеские отношения. Второй раз они со Спесивцевой увиделись 10 ноября того же года в м-ском кафе «Тюлень». В ходе беседы Спесивцева пожаловалась на затруднительное материальное положение перед предстоящим бракосочетанием, на что Касымов предложил Спесивцевой простой и лёгкий (по его словам) способ заработка, а именно: ей надлежало перевезти из Москвы в М. наркотическое вещество героин в количестве, заведомо составляющем особо крупный размер наркотика. За это Касымов пообещал Спесивцевой выплатить, по выполнении задания, сумму, эквивалентную пяти тысячам американских долларов. Спесивцева согласилась с предложением Касымова. Тогда последний передал ей телефон своего знакомого в Москве, Струева, который должен был вручить ей наркотик.

Спесивцева, допрошенная в зале заседаний суда, в категорической форме опровергла показания Касымова. Она заявила, что никогда ранее с ним не встречалась и никаких сделок, ни по части транспортировки наркотиков, ни каких-либо других, с ним никогда не заключала.

Адвокат защиты Мирский выступил с ходатайством приобщить к делу и огласить справку, полученную от компании *** (места работы подзащитной). Суд удовлетворил ходатайство. Адвокат зачитал справку, из которой следует, что Спесивцева в период с 05 по 11 ноября прошлого года находилась в командировке в М-ской области и 05 ноября ночевала в райцентре К., расположенном на расстоянии 230 километров от М., а 10 ноября – в райцентре С., расположенном на расстоянии 315 километров от М. (Копии счетов на имя Спесивцевой из гостиниц в городах К. и С. прилагаются.) Как следствие, по утверждению адвоката Мирского, его подзащитная никак не могла в указанные даты встречаться с Касымовым в городе М. Суд принял сообщение адвоката к сведению.

Адвокат защиты Мирский выступил с ходатайством о вызове в суд гражданина Струева, выступающего в качестве свидетеля по данному делу. Ходатайство было отклонено, так как гражданин Струев в настоящее время осужден по статье 228 УК РФ. Приговор в отношении Струева вступил в законную силу, и он отбывает наказание в колонии общего режима. Суд принял решение огласить показания свидетеля по делу Струева, данные им на предварительном следствии.

Из показаний Струева, оглашенных в зале суда, следует, что 25 ноября прошлого года обвиняемая Спесивцева позвонила Струеву по мобильному телефону. Они договорились встретиться на следующий день в городе Москве, в кафе «Лампедуза» по адресу: улица Мясницкая, дом *** в 14 часов. В указанное время в указанном месте их встреча состоялась. В ходе неё Струев передал Спесивцевой пакет с логотипом магазина «Пятерочка», внутри которого содержалось запакованное в чёрный полиэтилен и перетянутое скотчем наркотическое вещество героин в количестве 273 граммов, то есть заведомо подпадающее под понятие «особо крупный размер». В ходе разговора Струев ясно и недвусмысленно сообщил Спесивцевой, что в пакете содержится наркотическое вещество, которое ей надлежит доставить в город М. и передать Касымову, который выдаст ей вознаграждение за транспортировку вещества в размере, эквивалентном 5000 (пяти тысячам) долларов США. Согласно показаниям Струева, Спесивцева отчётливо понимала, что ей предстоит совершить, и осознавала противозаконность своего деяния.

Затем в судебном заседании была допрошена обвиняемая Спесивцева. Она заявила суду, что со Струевым незнакома и никогда с ним не встречалась, ни 26 ноября в кафе «Лампедуза», ни в любом ином месте, в любое иное время. Как следствие, он ей ничего никогда не передавал.

Затем выступил адвокат защиты Мирский. Он обратился с ходатайством о вызове в суд свидетелей Косицыной, Заманухиной и Петровичева. Аргументируя необходимость вызова данных свидетелей, Мирский пояснил, что указанные граждане являются сотрудниками кафе «Лампедуза»: две первые – официантками, а последний – бармен. По утверждению адвоката защиты, Косицына, Заманухина и Петровичев работали в «Лампедузе» 26 ноября, то есть в день, когда Струев якобы встречался с его подзащитной и передавал ей наркотическое вещество. В ходатайстве о вызове дополнительных свидетелей Мирскому было отказано. Тогда адвокат защиты выступил с ходатайством об оглашении показаний Косицыной, Заманухиной и Петровичева, заверенных у нотариуса, в настоящем заседании. Суд удовлетворил ходатайство. Из показаний указанных граждан, оглашенных Мирским, следует, что ни 26 ноября, ни в любой другой день ни один из свидетелей не видел в кафе «Лампедуза» Спесивцеву.

Затем адвокат защиты выступил с ходатайством приобщить к делу билинг телефонных переговоров Спесивцевой, совершённых обвиняемой 25 и 26 ноября прошлого года и предоставленных компанией – сотовым оператором. Ходатайство было удовлетворено. Из билинга телефонных переговоров следует, что ни в один из этих дней Спесивцева со Струевым по своему мобильному телефону не связывалась. Кроме того, анализ местонахождения абонента 26 ноября, произведенный по билингу её телефонных переговоров, свидетельствует, что в период времени с 11 часов 05 минут до 14 часов 15 минут она находилась в торговом центре «Юнивер-сити», расположенном по адресу: Москва, Второй Красногвардейский проезд, дом ***. А в период с 15 часов 10 минут до 17 часов 30 минут того же дня обвиняемая находилась в салоне красоты «Ренуар» по адресу: Большая Никитская, дом ***.

Адвокат защиты выступил с ходатайством вызвать на настоящее судебное заседание свидетелей Коровкину и Костромину, работающих мастерами в салоне красоты «Ренуар». По заявлению Мирского, показания Коробкиной и Костроминой подтверждают, что обвиняемая в вышеуказанный период времени пребывала в салоне красоты и, как следствие, физически не могла в это же время встречаться со Струевым и получать от него наркотическое вещество. Ходатайство было отклонено. Адвокат выступил с ходатайством о приобщении к делу показаний Коровкиной и Костроминой, заверенных у нотариуса. Ходатайство было удовлетворено, показания приобщены к делу.

Мирский выступил с ходатайством приобщить к делу выписку с кредитной карты Спесивцевой, из которой следует, что 26 ноября в 12 часов 10 минут, 13 часов 15 минут и 14 часов 10 минут она расплачивалась ею в магазинах и ресторане быстрого питания, расположенных в торговом центре «Юнивер-сити». Затем она с её помощью оплачивала услуги в салоне красоты «Ренуар» в 17 часов 25 минут. Как следствие, защита утверждает, что Спесивцева никак не могла в указанное время встречаться в кафе «Лампедуза» со Струевым, который якобы передал ей наркотик. Ходатайство было удовлетворено, выписка с кредитной карты обвиняемой к делу приобщена.

Затем на судебном заседании выступил свидетель Павел Замятин. Он сообщил, что 27 ноября он, по командировке концерна «Карибиэн», сопровождал обвиняемую в ходе того, как она перегоняла из Москвы в М. легковой автомобиль марки «Фольксваген-Гольф», полученный Спесивцевой в качестве премии от вышеуказанного концерна за успехи в работе. Замятин сообщил суду, что подъехал к местожительству обвиняемой в городе Москве по адресу: проспект Мира, дом ***, примерно в восемь часов утра 27 ноября. Приблизительно в восемь часов пятнадцать минут Спесивцева вышла из подъезда. В руках она несла принадлежащую ей сумку с личными вещами, а также полиэтиленовый пакет с логотипом магазина «Пятерочка». Сумку и пакет Спесивцева поставила в багажник вышеуказанной машины. В процессе движения обвиняемая, по заявлению свидетеля, пребывала в хорошем настроении и говорила, что в результате данной поездки неплохо заработает. На вопрос представителя обвинения, заявляла ли Спесивцева впрямую, что зарабатывает транспортировкой наркотиков, свидетель Замятин ответил, что нет, впрямую не заявляла, но давала понять, произнося, что «нашла лёгкий способ срубить много бабла» и «чем пахать в офисе от рассвета до заката, лучше кататься туда-сюда по стране и получать больше».

Затем, по свидетельству Замятина, на 78-м километре Горьковского шоссе автомобиль, которым управляла Спесивцева, был остановлен сотрудниками ДПП. Добровольно выдать имеющийся у неё наркотик Спесивцева отказалась, однако в ходе досмотра вышеуказанного автомобиля под обшивкой багажника была обнаружена полиэтиленовая сумка, в которой содержался пакет с наркотическим веществом».

– Ты подлец, Павлик! Самый настоящий подлец и провокатор!

– Спесивцева! Я не давал вам слова!

– Это ты, Павлик, сволочь, подкинул мне наркотик!

– Спесивцева, замолчите!

– Он всё врёт! Вы разве не видите!? Он лжёт, лжёт, мне и нам всем прямо в глаза! Это он, он, Павлик, подкинул мне героин! Зачем ты это сделал, иуда?! Сколько тебе заплатили?!

– Обвиняемая! Сядьте! Я прерываю заседание! Приставы! Приведите обвиняемую к порядку! Вы сейчас у меня в СИЗО обратно поедете, Спесивцева!

– Вика, Вика, тише, перестаньте, мы опровергнем все его показания, только не надо горячиться, вы судью против себя настраиваете, держите себя в руках!

«Допрошенная в ходе настоящего судебного заседания Спесивцева показала, что никакого пакета с наркотическим веществом она 27 ноября из своего дома не выносила и в пространство под багажником не закладывала. По её предположению, пакет с наркотиком, умышленно и намеренно, подложил в её машину, с целью подставить обвиняемую, свидетель Павел Замятин.

Затем выступил адвокат обвиняемой Мирский. Он заявил ходатайство приобщить к делу и огласить результаты трассологической экспертизы. Ходатайство было удовлетворено. Мирский зачитал акт экспертизы от 11 января сего года. Согласно заключению эксперта, на полиэтиленовой сумке с логотипом «Пятерочка», в которой содержался пакет с наркотиком, действительно имеются пальцевые отпечатки Спесивцевой, а также двух других неустановленных лиц. В то же время непосредственно на пакете с наркотиком пальцевых отпечатков Спесивцевой не найдено.

Опрошенная в зале суда Спесивцева показала, что её пальцевые отпечатки могли попасть на полиэтиленовую сумку в момент обыска и изъятия наркотического вещества, когда сотрудники ГСКН попросили её взять сумку в руки.

Адвокат Мирский заявил также ходатайство о снятии пальцевых отпечатков свидетеля Замятина и сличении их с отпечатками, находящимися как на полиэтиленовой сумке, так и на пакете с наркотиком. В ходатайстве отказано.

Для вынесения решения суд удаляется на совещание».

Из хроники процесса

Виктория Спесивцева

Девочки в камере говорили мне, что это чудо. Чудо, что меня так быстро вывели на суд. Иные из нашей двести первой сидели в СИЗО до суда и по году, и по полтора, а рекордсменка, обвиняемая по хозяйственной статье, так вообще два года и семь месяцев. Да и адвокат мой, Иван Андреевич, считал так же и неоднократно намекал, что подобное случилось лишь благодаря его неслыханному мастерству и невиданным связям.

Чудом девчонки из нашей двести первой считали и то, что судья в столь скоростном темпе рассмотрел моё дело и после нескольких заседаний приготовился вынести решение. Правда, скорость эта представлялась мне далеко не совсем в мою пользу – даром он, что ли, почти все ходатайства о вызове моих свидетелей отклонил? Этот скоростной режим, тем не менее, казался мне добрым знаком.

Однако всё равно, когда судья стал зачитывать резолютивную часть приговора, сердце у меня ухнуло и ушло в пятки. Я знала статистику, и никто её от меня не скрывал, ни товарки по несчастью из «Бастилии», ни адвокат: оправдательными приговорами в российских судах заканчиваются лишь менее пяти процентов дел. По «наркотическим» статьям и тем, что рассматриваются без участия присяжных, – и того меньше.

И вот он, приговор, – в этот момент я чуть чувств не лишилась и, чтобы не упасть, вцепилась правой рукой в прутья клетки, за которой я пребывала в зале суда. Быстрый-быстрый голосок судьи, стремившейся как можно скорее расправиться с текстом, отдавался в моих ушах тяжёлым гулом, сквозь который с трудом проникали самые важные, самые существенные для меня слова:

– …учитывая положительную характеристику Спесивцевой по месту работы и личность подсудимой, ранее не замеченной в приёме наркотических веществ

…признать частично виновной…

БАМ! Сердце моё совсем упало и билось где-то рядом с коленками.

…назначить наказание ниже низшего предела, предусмотренного статьей двести двадцать восемь часть третья УК РФ…

…восемь месяцев и двадцать дней лишения свободы…

Учитывая фактически отбытое Спесивцевой до суда время, связанное с лишением свободы, а именно четыре месяца и десять дней, при расчёте, как день за два –

ОСВОБОДИТЬ Спесивцеву в зале суда.

Адвокат принялся говорить мне, что это безобразие, подтасовки, что он подаст апелляцию, что в Мосгорсуде мы добьёмся оправдания за отсутствием события преступления, но мне было довольно.

Загремели ключи в замке, и заскрипела клетка, и до меня, ошеломлённой, счастливой, потихоньку стало доходить: я свободна! Свободна! Свободна! Я больше не вернусь в тюрьму, и я вольна пойти куда захочу!

1965 год

Владислав Иноземцев

Экспедиция сразу трёх русских на одном космическом корабле в октябре шестьдесят четвёртого года снова потрясла мир – едва ли не больше, чем последовавшая в дни полёта отставка Хрущёва. Никто ведь не знал, что под полёт приспособили старый корабль «Восток», набив туда троих человек, словно шпроты в банку. Весь мир (и вся страна) считал, что Советский Союз уже создал новый, огромный корабль (и мощную ракету, которая его запускает).

Начальник Иноземцева Феофанов из космоса вернулся, отчасти опалённый всемирной славой. Митинги, поездки, приёмы и банкеты следовали для него, как и для соратников по звёздному путешествию, один за другим. А секретчики из «королёвской фирмы», то ли из перестраховки, то ли из зависти, то ли из тупости, взяли да уволили его из ОКБ. Мотивировали тем, что Константин Петрович будет теперь разъезжать по разным странам, в том числе капиталистическим, что сотруднику «почтового ящика» строжайше запрещено. Пришлось Феофанову идти к Королёву, и только тот, подняв страшный скандал, урезонил особистов. Феофанова взяли обратно.

В дальнейшем Константин Петрович создавал корабль «Союз» и работал над станциями «Салют», «Алмаз» и «Мир», стал доктором наук и покинул этот мир в две тысячи девятом году, написав интереснейшие воспоминания «Траектория жизни».

А пока, в блаженном шестьдесят пятом, вернувшийся в ОКБ-1 Феофанов работал над новым кораблём. Грядущий космический запуск опять должен был удивить мир.

Впервые человек – советский человек, что неизменно подчёркивалось – должен был выйти в, говоря высоким стилем, межзвёздное пространство. Иными словами, в открытый космос. Никто в мире не знал и не ведал, что русские под эту экспедицию опять приспосабливают свой старый добрый корабль «Восток», на котором слетал ещё Гагарин. Напротив, зловредные империалисты, реакционные сенаторы после экспедиции трёх человек на «Восходе» вещали о советских космических линкорах, о целом межзвёздном флоте, который создаёт СССР.

На деле, чтобы подладить под новые задачи старый добрый «Восток», пришлось многое придумывать, и Владик Иноземцев, как сотрудник королёвского ОКБ-1, принимал в этом деятельное участие. Американцы тоже вот-вот планировали выйти в отрытый космос. Опередить их было одной из главных задач, если не главнейшей. Правда, американцам выход был нужен не сам по себе, не как эффектный аттракцион. Просто в скафандрах через внешние люки предусматривалось у них переходить с корабля на посадочный модуль – в рамках грядущей лунной экспедиции. Но и Советскому Союзу, помимо информационной бомбы, опыт выхода из космического корабля наружу, разумеется, пригодился бы.

Для начала, создавая новый корабль (по первости его именовали «Выход»), проектанты и конструкторы спросили себя: а как будет организована вылазка в открытый космос у американцев? И так как штатовская звёздная программа была гораздо менее засекреченной, чем наша, быстро получили ответ. Астронавты, облачённые в скафандры в своём корабле «Джемини», просто откроют внешний люк. Вакуум как бы ворвётся вовнутрь корабля, а потом один астронавт выберется через люк наружу.

Ни Королёву, ни Феофанову (непосредственному начальнику Владика) эта идея не понравилась. Ведь внутри корабля – множество систем и приборов. При атмосферном давлении они работали нормально. Но что будет с ними в вакууме? У всех конструкторов оставался в памяти случай ещё из первых, «дочеловеческих» полётов, когда важное устройство отказало именно потому, что оказалось в сверхразрежённой атмосфере.

– Читайте классиков, товарищи! – воскликнул по этому поводу Королёв. – Что писал о выходе в открытый космос основоположник Циолковский? Он будет осуществляться через шлюз.

Но вольно было безответственно фантазировать в начале двадцатого века Циолковскому! Константин Эдуардович в полёте своей фантазии не был связан ограничениями по массе, по объёму. У него не имелось в качестве базы космического корабля, представлявшего собой шарик внутренним диаметром чуть более двух метров, от которого следовало танцевать. Куда, спрашивается, можно вписать шлюз в объём шесть (с небольшим) кубометров? Как спрятать его под обтекателем ракеты? Ведь надо, чтобы в шлюзе поместился как минимум один человек в скафандре. То есть внутренний объём шлюза должен составлять никак не меньше, чем один кубометр. И где его прикажете расположить, если этих кубиков полезного пространства всего два?

Но, как говорится, голь на выдумки хитра. Кардинальную идею, где расположить шлюз, приписывают руководителю завода «Звезда» (где делались в том числе космические скафандры) Гаю Ильичу Северину. Задумка оказалась простой и изящной – Владику она понравилась настолько, что порой казалось – это именно его она осенила. А может, так оно и было? Короче говоря, мысль заключалась в том, чтобы шлюз сделать надувным. В сложенном состоянии он легко поместится под обтекатель ракеты. Когда корабль выйдет на орбиту, космонавты включат насосы и надуют его. Получится, что на шарике спускаемого аппарата образуется, словно нарост, соизмеримый с ним по длине цилиндр. Когда шлюз наполнится газом и распрямится, космонавт откроет ведущий в него внутренний люк. Переползёт внутрь шлюза. Закроет за собой люк корабля. Откроет внешний люк в шлюзе, а затем выйдет из него наружу, в космическое пространство.

Сверхсрочно (надо было во что бы то ни стало опередить американцев) стали делать и испытывать новый корабль, а также шлюз и новые, специальные скафандры для выхода. Основной и запасной экипажи приступили к тренировкам: как выходить из изделия, как забираться в него назад. Проводили тренировки и на земле, и при искусственно созданной невесомости, на борту самолёта, исполняющего горку. А одним из последних космических аттракционов, который демонстрировали перед отставкой Хрущёву на Байконуре в сентябре шестьдесят четвёртого, стало то, как космонавт Леонов, подвешенный на кране, вылезает из надувного шлюза в открытый космос.

Но сам полёт планировался уже при новой власти, при «коллективном руководстве», которое тоже очень хотело, чтобы в стране всё шло как минимум не хуже, чем при «Хруще», и космические достижения также имелись.

В этот раз Королёв изменил своему же собственному принципу, а именно: полёту нового корабля с человеком на борту должны предшествовать две полностью успешные беспилотные экспедиции. В тот раз проверочная экспедиция была всего одна. И она не была успешной. Точнее, окончилась крахом.

Беспилотный корабль со шлюзом запустили, и он успешно отработал программу: шлюз надулся в заданный момент, потом отстрелился. Спутник стал готовиться к посадке. Но вдруг в какой-то момент просто исчез – перестал отвечать на сигналы и не отсвечивал на радарах противоракетной обороны.

Потом выяснилось: произошёл глупейший сбой, случайная накладка двух команд, в результате чего сработала система АПО – аварийного подрыва (на кораблях, на которых летали люди, подобной системы не ставили).

Что следовало делать в подобной ситуации? Сроки поджимали. Вот-вот американцы запустят свой «Джемини». И хоть они во время своей первой экспедиции в открытый космос выходить не планировали – но вдруг? Если они опередят, тогда вся затея, все придумки и усилия окажутся напрасными.

Королёв сам поговорил с космонавтами, и они ответили: «Конечно, летим!»

И вот восемнадцатого марта шестьдесят пятого года корабль, который официально назвали «Восход-два», с двумя военными лётчиками на борту, Павлом Беляевым и Алексеем Леоновым, успешно вышел на орбиту Земли.

Владик был тогда на полигоне – иными словами, на космодроме Байконур, и он помнит, как раздался по громкой трансляции ликующий голос Беляева: «Человек вышел в космическое пространство! Человек вышел в космическое пространство!» И как появилась на экране новой, более совершенной, чем раньше, телевизионной системы картинка: Леонов в новом, жёстком скафандре выплывает, на фоне Земли, покрытой облачками, в открытый космос. Иноземцев был привычен к внеземным советским победам, был, если говорить высоким стилем, одним из их творцов, но даже у него в тот момент перехватило дыхание и пробежали по спине мурашки. И аплодисменты, которые грянули в связной комнате МИКа, были наградой космонавтам – но в большей степени всем конструкторам, проектантам, инженерам и военным, тем безвестным людям, которые осуществляли полёт.

По трансляции прозвучал удивлённо-радостный голос Леонова: «Товарищи, а Земля-то и впрямь круглая!» Каждый человек, совершивший новый шаг, обязан был отметиться историческим словом. Так навсегда вошло в анналы гагаринское «Поехали!» и пафосная фраза Армстронга, которую тот проговорит через пять лет, впервые ступая на поверхность Луны: «Это маленький шаг человека и огромный скачок всего человечества». Рядом с ними ликующий возглас Леонова подзабылся – а зря. По значимости его шаг в бездну и его реплика значили для прогресса цивилизации никак не меньше.

Вид открытого во все стороны космоса был великолепен. Солнце светило настолько ярко даже сквозь светофильтр, что ослепляло, словно электросварка. И тем удивительней был вид угольно-чёрного пространства и серебристых звёзд на нём. Под ногами проплывало отчасти затянутое облаками Чёрное море, видное всё, целиком, от советского берега до турецкого, не исключая Румынию и Болгарию.

Однако любоваться никогда и никем не виданными красотами Леонову пришлось совсем недолго. Ему потребовалось в самом буквальном смысле бороться за собственную жизнь. Никто в тот момент, когда советский космонавт впервые вышел в открытый космос – ни ликующее прогрессивное человечество, ни даже люди, осуществлявшие с Байконура связь с кораблём, включая Королёва и Гагарина. – не ведали о драме, которая разворачивалась в то самое время на высоте почти триста километров над поверхностью Земли. О том, что происходило в тот момент, первопроходец никому не докладывал. Все переговоры советских космонавтов слушали – в том числе противники и конкуренты: американцы и страны агрессивного блока НАТО. Поэтому доклады с орбиты могли быть лишь трёх видов: «Самочувствие отличное/хорошее/удовлетворительное» – причём слово «удовлетворительно» означало: дела плохи, требуется немедленная посадка. Да и в любом случае: ничем не могли помочь в те минуты Леонову подсказки с Земли.

Но и после полёта то, что творилось тогда на орбите, осталось тайной за семью печатями. Хотя, разумеется, если бы история оказалась обнародованной, она могла бы помочь, например, американцам, чтобы не повторяли наши ошибки. Но помогать заокеанским коллегам в ту пору никто не собирался – они были если не сказать злейшие враги, то серьёзные конкуренты. Больше того: минуло пятьдесят лет, а переговоры космонавтов «Восхода-два» с Землёй до сих пор не обнародованы (а они, разумеется, записывались), как не обнародованы ни одни переговоры, за исключением самого первого полёта, гагаринского. И засекреченными остаются доклады космонавтов Беляева и Леонова на заседании госкомиссии, сделанные сразу после приземления. Поэтому судить о том, что происходило тогда на орбите, мы можем, по сути, только из одного источника – интервью и рассказов самого Алексея Леонова, на которые он расщедрился только после девяностого года. (Командир корабля Павел Беляев до эпохи открытости не дожил – скончался в 1970 году от перитонита.)

Леонов тогда отошёл от корабля на всю длину фала – пять с половиной метров. Но он мог не вернуться. Точнее – он не мог вернуться. Произошло то, что они не отрабатывали на Земле. Не могли отработать. Просто потому, что Леонов был первым и впервые для человека оказался в тех условиях. И ситуацию эту – когда внутри скафандра воздух, а снаружи абсолютный нуль давления, ничто, пустота – смоделировать дома не могли.

Внутреннее давление раздуло скафандр. Руки космонавта выскочили из перчаток. Ноги – из ботинок. Он не мог ни ногами опереться, ни руками действовать. Ничего не мог сделать. Не мог подтянуть фал. Не мог притянуть себя назад к кораблю.

«Спросить Землю, что делать? Нет, через пять минут мы войдём в тень. Вопрос они услышат, а ответ дойти до меня не успеет. А они там запаникуют. Да и проклятая секретность. Надо решать самому. Стравить воздух из скафандра? Но если у меня в крови ещё остался азот? Тогда мгновенная смерть».

Леонов решает всё-таки снизить давление в скафандре. Переключает тумблер. Кислород, мгновенно замерзающим облачком, вылетает через клапан в безвоздушное пространство. И он остается жив. Скафандр сдувается. Руки обретают возможность работать. Космонавт подтягивается по фалу к кораблю. Пора возвращаться. Леонов запускает в люк кинокамеру и лезет вслед за нею. Беляев пытается его остановить: «Лёша, Лёша, надо ногами вперёд, иначе ты не закроешь люк». Однако космонавт в своём вздутом скафандре не может втиснуться в узкую надувную камеру вперёд ногами. Он залезает в шлюз головой вперёд.

Леонов, оказавшись в тесном шлюзе, не в состоянии дотянуться до наружной крышки, чтобы её закрыть – она находится у него в ногах. Удивительным усилием ему всё-таки удаётся перевернуться в правильное положение – головой к внешнему люку шлюза, ногами – к кораблю. Затем он закрывает крышку. Переходный отсек начинает заполняться воздухом. Леонов открывает забрало гермошлема, даже не дождавшись, пока полностью выровняется давление. Всё его лицо мокро от пота.

Космонавт возвращается назад, в корабль, на своё кресло рядом с Беляевым. Самое страшное позади? Но вдруг начинает расти содержание кислорода в кабине. Вместо положенных 140 прибор показывает 200, 250, 400 миллиметров… Космонавты не знают, почему это происходит. Они пытаются бороться: уменьшают влажность, снижают температуру в корабле до 10 градусов – однако ничего не могут сделать. Им остаётся только молиться, чтобы, не дай бог, ни одна искра нигде не проскочила: тогда в кислородной атмосфере они вспыхнут. Так когда-то, в марте шестьдесят первого, погиб во время тренировок в сурдокамере самый юный в первом отряде космонавтов Павел Бондаренко. Так, в результате искры в перенасыщенной кислородом кабине сгорят в январе шестьдесят седьмого в «Аполлоне-один» американцы-астронавты Гриссом, Уайт и Чаппи. «Всё равно сделать ничего нельзя, давай-ка, Лёша, спать», – предлагает Беляев, и они засыпают.

На Земле о ситуации знают. Ищут причину, ищут решение. Владик не помнил, кто тогда предположил: в результате выхода оказался неплотно закрыт люк, и через микроскопическую щель наружу потихоньку стравливался воздух. Автоматика реагировала на падение давления и подкачивала в кабину чистый кислород. Давление в запасных баллонах быстро падало. Вроде бы, по расчётам, кислорода хватит ещё на сутки – но если он начнёт расходоваться быстрее?

Корабль решают посадить раньше намеченного – на семнадцатом витке, всё равно свою главную задачу космонавты уже выполнили.

По команде с Земли отстреливается резиновый шлюз – он больше не нужен. Пора домой! Однако автоматика, которая включает тормозную двигательную установку, не срабатывает. Видимо, из-за того, что пороховые газы при отстреле загрязнили датчики. Что делать? Ещё раз попытаться запустить автоматическую систему ориентации? Но Королёв скомандовал тогда безапелляционно: ориентировать корабль и сажать вручную, на восемнадцатом витке. Беляеву и Леонову надо садиться самостоятельно, на ручном управлении.

Когда-то, ещё перед полётом Юрия Самого Первого, систему ручной ориентации делал для корабля «Восток», по заданию Феофанова, Владислав Иноземцев. С тех пор её несколько раз проверяли в полёте и убедились: она работает нормально. Но её никогда не применяли в пиковый момент, когда решалась судьба корабля и экипажа, когда надо было, согласно её показаниям, включить тормозные двигатели. И если она вдруг даст сбой, «Восход-второй» может навеки остаться пленником орбиты. На ручном управлении пока ни один из семи слетавших пилотируемых советских кораблей не садился. В маленькой комнате при МИКе, которую все зовут КП, командным пунктом, Королёв командует всем: операцию с Земли контролирует Гагарин. Всем слушать только Гагарина.

Итак, Беляев – он командир корабля – должен в нужный момент включить ТДУ[27]. Но из-за того, что отстреливался шлюз, а космонавты поднимались из своих кресел, корабль вращается, причём по всем осям. Сначала его надо сориентировать соплами вперёд по отношению к направлению полёта. И точно в этот момент включить реактивный поток. Если перепутать, не к Земле полетишь, а ровно в противоположную сторону, поднимешься на более высокую орбиту, и тогда – прощай навеки, родная планета, топлива ещё на одну попытку не будет. А через сутки у космонавтов кончится кислород.

Ситуация осложняется тем, что корабль не «родной», а переделанный из «Востока». И кресла космонавтов расположены здесь как бы не вдоль, а поперёк. И Беляев, управляющий кораблём, со своего места не может видеть в иллюминатор, в систему «Взор», как ориентирована Земля. Поэтому Леонову приходится всплыть со своего кресла, смотреть в иллюминатор и сообщать, как расположен «Восход-два» относительно земного горизонта. Наступает напряжённейший момент. «Давай!» – командует Леонов. Беляев включает двигатель.

Двигатели отрабатывают. Горючее кончилось. И теперь остаётся только ждать. Если они включили движок вовремя, ракета полетит к Земле. Если нет – перейдёт на более высокую орбиту и навсегда останется в космосе. Кислорода у них ещё на сутки, а дальше – верная смерть от удушья.

В кабине ничего не происходит, и даже стальные нервы Беляева дают сбой. Он начинает переспрашивать:

– Лёш, а когда ты командовал, Земля куда вращалась – набегала или убегала? На нас или от нас?

После нескольких однообразных вопросов не выдерживает уже Леонов:

– Не помню я, не помню!

И вот они замечают: пылинки в кабине начинают опускаться. Потом притягиваются вниз и более крупные предметы. Они вошли в притяжение Земли! Они летят домой!

В тот же самый момент в КП на Байконуре проходит команда: «Приём по всем средствам прекращён». Это означает, что корабль начал спуск, все антенны сгорели в потоке его обтекающей плазмы, связи нет. Но где «Восход-второй» сядет? И как? Предварительные прикидки показывают: он опустится в нерасчётном районе, где-то в лесу под Пермью. Там снежный покров – более полутора метров, ели сорокаметровой вышины. Щуп, который включает двигатели мягкой посадки, очень чувствительный. Может и от лапы ёлки сработать – тогда посадка станет жёсткой.

На командном пункте на Байконуре приняли доклады от системы ПВО: корабль снижается; корабль, видимо, сел. Сел, но куда точно? И что с экипажем?

Связи с космонавтами никакой не было. Наконец пришёл пеленг по системе «Круги»: «Восход-два» на Земле. Однако точность пеленга – не более пятидесяти километров. Где корабль?

Радий Рыжов

После трёх лет на полигоне Кура на Камчатке Радий получил звёздочки капитана и попросился служить в группу поиска космонавтов.

В тот день, девятнадцатого марта шестьдесят пятого года, они ждали посадки «Восхода-два» в расчётном районе, близ Кустаная. В воздух близ точки, намеченной для приземления, поднялись несколько вертолётов, «Ми-6» и «Ми-4». Над облаками, на высоте около двух километров, барражировали самолёты «Ил-14», а ещё выше, около пяти тысяч метров от земли – самолёт-ретранслятор «Ан-12», с которого осуществлялась связь с Москвой и Байконуром.

Радий был на борту «Ми-6». В заданный момент, как раз когда на семнадцатом витке должны были автоматически сработать тормозные двигатели «Восхода», объявили режим радиомолчания. Шли минуты, но – ничего. Ни пеленга от корабля. Ни сообщений от экипажей самолётов, которые могли увидеть спускаемый аппарат и, главное, парашюты в небе, площадью более тысячи квадратных метров.

Радию и другим участникам операции никто ничего не объяснял – только через полчаса томительного ожидания поступил приказ: «Всем на своих высотах вернуться в Кустанай. Срочно дозаправиться. Ждать дальнейших указаний».

Едва дозаправились в Кустанае – новая команда: лететь на Свердловск и, если хватит светлого времени суток, в Пермь.

Владик Иноземцев

«Восход-два» приземлился в глухом лесу под Пермью около двенадцати часов дня, но четыре часа никаких известий от космонавтов не было. И только примерно в шестнадцать часов на коротких волнах был пойман переданный ключом сигнал: «ВН» – «всё нормально».

Корабль провалился в полутораметровый снег. Леонов с Беляевым вылезли, стащили с себя скафандры. В леоновском оказалось по колено пота. Было страшно холодно – никаких тёплых вещей в спускаемом аппарате не имелось, хоть скафандры назад надевай. Днём температура достигала минус пяти, светило яркое весеннее солнце, но к ночи подморозило – до минус пятнадцати. Космонавты принялись собирать хворост, разводить костёр. Но холод показался им пустяком по сравнению с главным: они вернулись, они практически дома, то есть на Земле, где есть кислород – ненормированный, сколько хочешь, полной грудью!

Радий Рыжов

Приземлившись для дозаправки в Свердловске[28], они рвались лететь в Пермь – там надо было найти и спасти космонавтов. Однако наступал вечер, и Москва запретила вертолётам лететь по темноте. Заночевали в Свердловске.

А двое космонавтов, без тёплой одежды, без какой бы то ни было связи, грелись у костра, в котелке из НАЗа – носимого аварийного запаса – растапливали снег для питья. Употребляли еду из космических тюбиков. Беляев захотел подогреть в костре какао в тубе – оно взорвалось и улетело.

Только утром следующего дня их нашли поисковые вертолёты. Стали сбрасывать тёплую одежду, еду, одеяла. Ватники повисали на лапах огромных елей. В снегу терялись термосы с едой. Каким-то чудом благополучно долетела до земли бутыль коньяка.

Вертолёт, где был Радий, смог найти площадку для приземления километрах в двух от места, где оказался корабль.

Поисковики в Перми захватили с собой лыжи и стали пробиваться в сторону «Восхода». Чтобы пройти две тысячи метров, по бурелому и снегу в человеческий рост, понадобилось больше пяти часов. И наконец Радий обнял космонавтов. Они, слава богу, уже были одеты в меховые куртки, ушанки и унты: один из сбросов с вертолёта достиг цели.

Но приземлиться рядом с кораблём винтокрылые машины так и не смогли. Как говорили, Брежнев лично запретил эвакуировать экипаж методом зависания – по верёвочной лестнице. Поэтому и вторую ночь покорители звёзд провели в глухой тайге – правда, у них уже была палатка, вдоволь еды и одежда.

Наконец специально доставленные в тайгу лесорубы, орудуя бензопилами «Дружба», расчистили неподалёку от места посадки площадку, куда смог опуститься вертолёт «Ми-2». Космонавтов эвакуировали. Их ожидал доклад на госкомиссии в Тюратаме (так до сих пор и не обнародованный) и торжественная встреча в Москве.

Говорят, что Королёв обратился к Брежневу: давайте расскажем об отказе автоматической системы посадки, о приземлении вручную, о поисках экипажа. Иначе, мол, смешно получается: радио и телевизор сообщают, что всё прошло великолепно, сели в заданном районе, но почему мы тогда двое суток не показывали космонавтов? Брежнев ответил: нет. И тогда главный конструктор молвил в сердцах: «Что ж, наше дело – пускать, ваше дело – объявлять», – и положил трубку.

А на дружеской пирушке в Тюратаме по случаю успешного завершения полёта «Восхода-второго», в компании главных конструкторов, Королёв предложил тост: «Давайте выпьем за дружную работу ради великой цели освоения Луны!»

Ни он, ни кто другой даже представить себе в тот момент не могли, что не пройдёт и десяти месяцев, как Королев, полный планов и надежд, скончается в результате операции, казавшейся пустяковой.

Его, доселе совершенно засекреченного, похоронят в январе шестьдесят шестого примерно с такой же, полузабытой помпой, с какой тринадцатью годами ранее хоронили Сталина: бдение в Колонном зале Дома союзов, медленное движение на лафете, урна в Кремлевской стене. Размах похорон оказался таким, что когдатошний верный соратник, а затем завистник и соперник Королёва, академик и конструктор ракетных двигателей Глушко обмолвился: я бы согласился помереть завтра, если б знал, что и меня проводят с такими же почестями.

Затем этот тяжёлый ритуал всесоюзной грусти за короткое время будет повторён ещё трижды, каждый раз вбивая очередной гвоздь в романтические надежды советского народа на покорение межпланетных пространств, свободу и коммунизм.

Ещё через год с небольшим, в апреле шестьдесят седьмого, погибнет, испытывая новый корабль «Союз», Владимир Комаров.

С того момента не пройдёт и года, как разобьётся в тренировочном авиационном полёте Гагарин.

В семьдесят первом задохнутся при приземлении «Союза-одиннадцать» Добровольский, Волков, Пацаев.

Затем наступят и пройдут блаженные семидесятые годы, когда от водки, портвейна и всевозможных нехваток Советский Союз будет догнивать изнутри.

А затем величественные похороны у Кремлевской стены снова пойдут чередой – только, в отличие от похорон космонавтов, они превратятся, в результате ритуальных повторений, в предмет для анекдотов, в фарс. И не будут усопшие уже оплаканы никем, кроме бабок-ровесниц:

В начале 1982 года умирает Суслов.

В ноябре 1982-го – Брежнев.

В феврале 1984-го – Андропов.

В декабре того же года – Устинов.

В марте 1985-го – Черненко.

А потом обрушится СССР, неожиданно и быстро, сам собой.

Наши дни

Галина Иноземцева

Праздновать юбилей Галя решила широко. Для начала, потому что неизвестно, сколько их, юбилеев, у неё впереди ещё осталось. Может статься, ни одного.

Возраст свой Галя переносила спокойно. Когда-то она прочитала новость, сначала показавшуюся ей удивительной, а потом поняла, что оно действительно так и есть. Короче, американские учёные исследовали зависимость чувства довольства, испытуемого человеком, от его возраста. И вывели: наиболее счастлив он, оказывается, когда бы вы думали? В семьдесят четыре года! Психологи даже объяснили, почему: жизнь состоялась, человек практически ни к чему больше не стремится и ничего не добивается, просто живёт и наслаждается каждым днём. Вот и Иноземцева после того, как ей стукнуло семьдесят, практически каждое утро просыпалась с ощущением счастья. Почти ничего не болит – особенно если вспомнить свой возраст. Денег на таблетки и еду хватает. Она до сих пор преподаёт, в охотку, две пары в неделю, и лекции её пользуются успехом. Дипломников ведёт. Студенты и коллеги её уважают. Рядом – любимый и любящий муж, Николай Петрович. Сын единственный, Юрочка, и двое младших внуков, правда, увы, далёко – в Америке. Зато они там все устроены и, кажется, счастливы. А здесь, в Москве, есть старший внучок, совсем взрослый – Сенечка.

И ещё одна взрослая внучка неожиданно появилась – Вика Спесивцева.

В её судьбе, особенно после отъезда сына назад в Штаты, Галя принимала горячее участие. С адвокатом встречалась, платила ему (из денег, сыном оставленных) и на процессе на каждом слушании присутствовала. Вика поразила её сходством со своей покойной бабушкой, когдатошней Га́линой задушевной подругой Жанной. «Что за несчастная семья! – думала Иноземцева. – Жанка совсем юной погибла. У дочки – как её звали, Валентина, кажется? – тоже, видать, не самым счастливым образом судьба сложилась, иначе б она к моему сыну, в тот момент женатому, в койку не прыгнула. И вот теперь Вику посадили».

Благополучному исходу дела она радовалась практически одна, если не считать саму Вику, конечно, и её адвоката (но тому по долгу службы положено). Галя первая обняла девочку, когда её освободили в зале суда. Жалко её было. Измождённая, пришибленная. И никого родных рядом – мама умерла, человек, которого она долгое время считала своим отцом, тоже. Настоящий, родной отец живёт за океаном. Жених Ярослав, как рассказала ей Вика, испугался и ушёл, когда её посадили.

Именно Иноземцева накормила девочку первым обедом на воле, потом проводила на вокзал, усадила на поезд до М. А сейчас, перед юбилеем, позвонила ей и пригласила, и Вика сказала, что приедет. Муж Николай Петрович, правда, говорил, что надо провести генетическую экспертизу и проверить, реально ли девушка из их породы, прежде чем вокруг неё хлопотать, но Галя от него отмахивалась: «Если Вика сама захочет и выкажет желание, тогда, пожалуйста, а пока у нас в семье царит презумпция невиновности: я всегда верю в то, что мне говорят».

Кроме юной Вики, именинница вообще решила собрать всех, кого можно. Старший внук, Сенечка, разумеется, придёт. Позвала она и его деда, по другой, материнской линии – друга давних, студенческих лет, Радия Рыжова. И, несмотря на то что нынешний законный супруг кривился и кислился, пригласила своего первого мужа (и отца Юрочки) – Владика Иноземцева. Кроме того, ожидались закадычные подружки с кафедры.

Подруги-ровесницы и пришли пораньше, прямо с утра, помочь приготовить, накрыть на стол. Никаких кафе на праздники Галина не признавала – да и дороги они, кафе, для пенсионеров, пусть и работающих.

Вот только Вилена Кудимова, единственного из друзей баснословных студенческих лет, Иноземцева не позвала. Он никогда ей особо не нравился, а после того как сын рассказал о его роли в истории с заключением под стражу внучки, она и вовсе вычеркнула его из своего сердца и памяти. Думала и говорила всем, что он подлец, мерзавец и негодяй.

В день юбилея с самого утра начались звонки, по телефону и скайпу. Раньше всех поздравил сын Юрочка – у них, на Калифорнийщине, ещё предыдущий день кончался. Невестка и американские внуки по-русски говорили слабо, зато хором спели бабушке «Хэппи бёздей». Потом начались поздравления от коллег и подруг. Позвонила каждая из соратниц по первому женскому космонавтскому отряду – все пять. Даже Валентина Первая не только лично поздравила, но и телеграмму на бланке «правительственная» прислала. Зависть и нелюбовь к ней у Галины давно утихли. Что поделаешь, если полетела не Иноземцева, а другая – такова была воля начальства и судьбы.

Около трёх стали собираться гости. Прямо из аэропорта прибыла новоявленная внучка Вика Спесивцева. Они обнялись. За месяц, прошедший после её освобождения из-под стражи, девушка подкормилась, повеселела. В глазах появился блеск. Внучка рассказала, что трудится на прежнем месте – ей даже за вынужденный прогул заплатили. С личной жизнью всё сложно. После предательства Ярослава ей на мужчин и парней даже смотреть не хочется. «И вообще, – горько заметила Вика, – я раньше думала, что моя жизнь – в моих руках. И я могу сотворить с ней всё, что хочу. А теперь оказывается – нет. У нас в стране до сих пор так обстоит: перейдёшь кому-то из власть имущих дорогу – и тебя перемелют, почти как раньше, в лагерную пыль».

– Так не только у нас, – примирительно заметила Галя.

– А где ещё? – ощетинилась внучка. – В Китае? В Северной Корее?

– Ничего, справедливость у нас всё-таки есть. Ведь выпустили тебя. И дальше всё будет хорошо, и жизнь наладится, и судимость с тебя снимут.

– Да, я надеюсь, адвокат мой на кассацию в Мосгорсуд подал.

Разговор двух женщин, старой и молодой, на политические и юридические темы прервал звонок в дверь. Вдвоём явились два закадычных друга, Владик с Радием – видать, сговорились встретиться где-то заранее. С огромной корзиной цветов, оба весёлые, слегка под хмельком.

С опозданием пришёл старший внучок Сенечка – длинноволосый, по устарелой моде семидесятых годов, смотрел букою. Потом сидел весь вечер, уткнувшись в свой смартфон – единственный, кто не радовался, а отбывал повинность.

Галя любила, когда на торжествах не просто едят и застольные разговоры ведут, а веселятся. Всегда гостей тормошила, устраивала игры, конкурсы. Вот и теперь: играли в лото, в фанты. Даже чайльд-гарольдовский Сенечка растаял. Может, потому что выпил. Смешно спрашивал Вику, переиначивая английское half-brother: «Так, значит, я теперь твой полубрат? А ты моя полусестра?»

Потом Радий взялся петь – гитара в доме Иноземцевых имелась. Радий пел свои песни и чужие, бардовские и официальные. А под занавес они, втроём – Галя, он и Владик – хором грянули свою, самодеятельную, байконурскую, на мотив официозной «Заправлены в планшеты космические карты»:

Заправлены ракеты, конечно, не водою,

И кнопку пусковую пора уже нажать,

Давай-ка, друг, в сторонку мы отойдём с тобою.

Хотя бы улетела, не дай бог, нам сливать.

Я знаю, друзья, что пройдёт много лет,

И мир позабудет про наши труды.

Но в виде обломков различных ракет

Останутся наши следы.

А утром после пуска не слушаются ноги,

Ракета улетела, налей-ка, брат, стакан,

Мы кончили работу, и нам пора в дорогу,

Пускай теперь охрипнет товарищ Левитан.

– А кто такой Левитан? – громким шёпотом спросил Сеня у Вики.

– Диктор такой был знаменитый, серая ты личность. В шестидесятые годы он о новых космических полётах по радио объявлял.

Невзирая на определённое непонимание самым молодым поколением тогдашних реалий – например, как объяснить им, что на передовом космическом рубеже, Байконуре, была явная нехватка ватерклозетов? – Галя, Радий и Владик с чувством пропели последний куплет:

Гостиницы с клопами и пыльные дороги –

Нам это всё, дружище, пришлося испытать,

Пускай газеты пишут, что мы живём как боги,

А мы помнём газеты и сходим по…

– последовала выразительная пауза, и они хором докончили – …гулять[29].

Потом стали меряться, кто сколько на полигоне, иными словами, на Байконуре, пробыл. Галя побывала там всего однажды, в сентябре шестьдесят второго, зато в привилегированной позиции возможной первой космонавтки. Владик прожил на космодроме безвылазно год, с декабря шестидесятого по декабрь шестьдесят первого. Потом бывал едва ли не ежегодно. Отрабатывал «Союз», потом станции «Салют» и «Мир», и суперракету «Энергия» с «Бураном». Командировки на полигон продолжались вплоть до конца восьмидесятых, когда он ушёл из «королёвской фирмы». Но вне конкуренции оказался, конечно, Радий: за вычетом трёх лет на полигоне Кура на Камчатке (который тоже, впрочем, считался подразделением Байконура), он прослужил в Ленинске[30] с пятьдесят девятого по семидесятый.

А потом вдруг взял слово проникшийся и расчувствовавшийся внук Сенечка. Впрочем, хватило его только на короткую реплику – зато какую!

– Вы, дорогие мои деды, – сказал он и значительно обвёл подобревшим, пьяненьким взором Галю, Радия, Владика, – великие люди! А мы – что мы? Мы променяли вашу прекрасную мечту о космосе, о далёких планетах на чечевичную похлёбку, имя которой – сотовые телефоны, «Рено» в кредит и сорок сортов пива в гипермаркете. Да, мы – не вы. Поэтому – за вас. Вы были великие люди!

– Почему были? – пожал плечами Радий. – Мы и остались великими. – И все засмеялись.

КОНЕЦ КНИГИ ЧЕТВЁРТОЙ.

КОНЕЦ ТЕТРАЛОГИИ «ВЫСОКИЕ СТРАСТИ»

АВТОРЫ БЛАГОДАРЯТ:

Мы очень благодарны частному детективу Олегу ПЫТОВУ, который принял деятельное и творческое участие в «фабрикации дела Спесивцевой», а впоследствии постоянно консультировал нас. Нам также весьма поспособствовали своими советами Сергей АПОНИЦКИЙ, бывший оперуполномоченный уголовного розыска, а ныне преподаватель кафедры права РЭУ им. Г. В. Плеханова, и юрист Сергей ВОЗНЫЙ. И если мы в чём-то напортачили, ошиблись или погрешили против истины – в том только наша вина, но ни в коем случае не их.

Мы также весьма признательны тем, кто рассказал нам о психологии россиян, ныне постоянно проживающих за границей, и об их нынешнем восприятии своей Родины: Игорю МАКИЕНКО (профессор Университета Невады; г. Рино, США); Таисии СУВОРОВОЙ (основатель Русской библиотеки; г. Сакраменто, США); Екатерине МИРИМАНОВОЙ (писательнице, Мадрид, Испания).

Спасибо поэту, прозаику и критику Андрею ЩЕРБАКУ-ЖУКОВУ, который снова пожертвовал для нашего героя своё собственное стихотворение.

Нам также очень помогла колоссальная и бескорыстная работа, проделанная нынешними сотрудниками журнала «Смена»: они оцифровали и выложили для свободного доступа в сети Интернет абсолютно ВСЕ номера, начиная с самого первого, вышедшего в 1924 году. В итоге журналы, издававшиеся в восьмидесятых, дали нам возможность вспомнить те времена, а номера, опубликованные в пятидесятых-шестидесятых, – воссоздать те баснословные годы.

Сноски

1

Подробнее об этих событиях читайте в первых трёх книгах тетралогии «Высокие страсти» Анны и Сергея Литвиновых: «Исповедь чёрного человека», «Сердце Бога» и «Бойтесь данайцев, дары приносящих».

2

С 1996 года – город Королёв.

3

Ныне Английская набережная.

4

Совершенно секретно – особой важности.

5

Стихи Андрея Щербака-Жукова.

6

Начиная с шестидесятых годов в Москве появилась мода: именовать своё место работы (особенно секретные предприятия) по-западному: «фи́рмой» (с ударением на первый слог). Не путать с «фирмо́й», с ударением на последний слог – так именовались изделия (например, джинсы), изготовленные в западных странах.

7

Автоматизированные системы управления.

8

Ныне Никольская.

9

Теперь Рождественка.

10

Следовательно (лат.).

11

САС – система аварийного спасения.

12

Речь идёт об убийстве в 1958 году Степана Бандеры, проживавшего в ФРГ, которое совершил агент КГБ Сташинский. Сташинский был арестован немецкой полицией, признался в убийстве Бандеры и был осуждён на восемь лет лишения свободы.

13

Железный Шурик – прозвище друга Семичастного Александра Шелепина, который в указанный период был секретарём ЦК КПСС.

14

МИК – монтажно-испытательный корпус.

15

См. романы Анны и Сергея Литвиновых «Исповедь чёрного человека», «Сердце Бога», «Бойтесь данайцев, дары приносящих».

16

Ныне улица Покровка.

17

Пятого специального батальона дорожно-патрульной полиции.

18

Управления главной службы по контролю за оборотом наркотических средств.

19

Оперативно-разыскной деятельности.

20

СС – следственная служба.

21

Уголовно-процессуального кодекса.

22

УДО – условно-досрочное освобождение.

23

На самом деле это актёр Геннадий Нилов, исполнивший более сорока ролей в кинофильмах и являвшийся отцом известного ныне артиста Алексея Нилова.

24

Стихи Юрия Визбора.

25

УСБ – Управление собственной безопасности.

26

То есть работники ФСБ и полиции.

27

Тормозная двигательная установка.

28

Ныне Екатеринбург.

29

Стихи Константина Беляева.

30

Так назывался город Байконур до 1995 года.

Content

Анна и Сергей Литвиновы
Здесь вам не Сакраменто

Сноски