Валентин Петрович Катаев

Красивые штаны

Рассказы и фельетоны

[битая ссылка] ebooks@prospekt.org

Бездельник Эдуард

I. Боги жаждут

История женитьбы моего приятеля Эдуарда Точкина столь же проста, сколь и забавна. Мне кажется, о ней стоит кое-что рассказать.

Но уж если рассказывать, так рассказывать, не боясь преувеличений и метафор – в духе того чудесного, романтического времени.

Он был страшно беден, этот долговязый поэт, попавший в переделку неожиданных событий. Страшный лентяй, плут и авантюрист, он был достойным учеником своего легендарного учителя, славного мэтра Артюра Рембо. И хотя ему не суждено было торговать неграми, он не без успеха занимался другими делишками в том же духе.

Октябрь нашей революции пришелся ему по вкусу. Он воскресил в своем пышном воображении романтические тени Демулена, Робеспьера и Марата, столики Пале-Рояля, якобинский клуб и карманьолу, – словом, для него это были «Боги жаждут». Вообще мы все тогда бредили Франсом. Целый день он проводил на улице или в греческих кофейнях, кривых аквариумах, наполненных голубой водой табачного дыма. Звук пулемета приводил его в восторг. Начальники Красной гвардии вселяли в его сердце подобострастную зависть своими офицерскими рейтузами и полированными ящиками маузеров, висевших на круглых задах. В каждом коренастом матросе Черноморского флота с оспенным лицом, отлично и грубо сработанным из орехового дерева рашпилем и долотом, он видел необыкновенного какого-то вождя, особенно если этот матрос пролетит мимо, растянувшись на заплеванном крыле реквизированного грузовика, с выставленным вперед бушпритом карабина.

Город, пропитанный резкими колониальными запахами, город, видевший на своих площадях оккупационные войска более чем шести европейских держав, город трескучих десантов и кинематографических переворотов, контрразведок, тайных типографий и взорванных железнодорожных мостов был его стихией.

И только иногда по вечерам, при нищем пламени керосиновой лампочки, в ледяной кухне, он писал, слюня карандаш, поверх торговых записей отца, в засаленной, как колода кучерских карт, общей тетради романтические стихи о революции отличным пятистопным ямбом, с цезурой на второй стопе.

II. Эдуард хотел есть

Однако революция, начавшаяся столь возвышенно, привела с собой суровые дни испытаний, борьбы и голода. Окруженная врагами, испытывая каждую минуту новые и новые потрясения, республика, не имея возможности заботиться о мирных гражданах, отдавала все свои силы армии. Суровый режим военного коммунизма, несмотря на всю тяжесть, был неизбежен.

На третий год республики, однажды ночью, в последний раз пыльные радиусы французских прожекторов обвели военное небо и в последний раз морские пушки показали красные языки городу, в который входили советские авангарды. Ночь, простроченная во всех направлениях пулеметами, была поднята на неожиданные ножи, и наутро выброшенные из гавани пароходы эмигрантов погружались на горизонте в мешанину синевы неба и моря дымящейся кучей шлака.

В том же году отец поэта умер от астмы и огорчения. Бедный старик не мог примириться с потерей лавочки. Проплакав о муже надлежащее количество дней и ночей, мадам Точкина прежде всего приняла меры, чтобы оградить свое скромное имущество от покушений Эдуарда, так как, воспользовавшись первыми днями траура, он уже успел кое-что распродать старьевщикам.

Прежде всего она заперла в сундук серебряные ложки и подсвечники, медный тазик и беличью ротонду, эту почтенную фамильную драгоценность. Ключ от сундука она повесила между тощих грудей. Таким образом, Эдуард, строивший свое дальнейшее благополучие именно на этой беличьей ротонде, временно, до смерти матери, остался без почвы и принужден был, чтобы не умереть с голоду, поступить на службу. В самое короткое время он перепробовал изрядное количество профессий – от собственного военного корреспондента радиотелеграфного агентства до заведующего красноармейским клубом. Но отовсюду его выгнали, так как ни на какую работу он не годился. Он умел лишь писать великолепные стихи. Но они-то как раз никому и не были нужны.

Дома ничего съестного не водилось, так как мадам Точкина столовалась у родственников. Эдуард голодал. Это не был традиционный студенческий голод, то есть сколько угодно чаю, булок и вареной колбасы, о котором так любили писать русские романисты 80-х годов. Это не был голод нищих и калек. Нет, это был безнадежный, абсолютный голод, от которого кружилась голова и слабели ноги.

Съесть полфунта колючего хлеба было для него счастьем, а посидеть в теплой комнате – невероятным, сказочным сном.

III. Но он не унывал

Между тем валила зима. Ветер свистал в обледенелых обломках дач. Косматое сине-зеленое море ходило и раскачивалось тяжелыми горбами, разбиваясь вдребезги о волнолом и вскипая пеной, которая летала чайками над голыми эстакадами и хоботами подъемных кранов. Население окраин рубило по ночам деревья, выкорчевывало лимонные твердые корни акаций, ломало дачи и заборы, срывало ставни и лестницы. И громадные осенние созвездья, раздуваемые ледяным вихрем, пылали и переворачивались в железном небе.

В ту пору Эдуард ходил в коротеньком летнем пальто, в альпийских солдатских башмаках, пряча красный слезящийся нос в наставленный воротник и легонький белый шарф. Он носил брезентовые штаны, грубые, как цинк, и свистящие, как ножи доброй деревенской кухарки, когда она точит их друг о друга, готовясь резать поросенка.

Он говорил:

– Ничего, старуха долго не протянет, и тогда я заживу на славу. Ведь беличья ротонда чего-нибудь да стоит на базаре.

Если ему удавалось обмануть бдительного часового и кассиршу, он проникал в красноармейскую чайную и с жадностью пил мыльный кипяток из ржавой консервной кружки с рваными краями, осторожно прижимая языком к нёбу полученную вместе с куском мокрого хлеба безвкусную стеклянную конфетку. По вечерам он до самого закрытия сидел в читальне красноармейского клуба, наслаждался бесплатной теплотой и Киплингом. Он беззаботно измышлял самые невероятные комбинации, чтобы достать хоть немного еды. Я мог бы рассказать о том, как он обольстил девицу, подающую обед в коммунальной столовой, чтобы получить лишнюю порцию каши, или о том, как он проник в контрреволюционное подполье, где в течение двух недель тянул таинственные деньги с пылкого, но слишком глупого капитана, вскоре, конечно, расстрелянного.

Однако, несмотря на все эти бедствия, он не унывал. Напротив, он был неизменно весел. Его чудовищная фантазия «пирата и варвара» беспрерывно работала, фабрикуя остроты и эпиграммы, которые немедленно подхватывались и повторялись всеми. И добрый буржуазный бог, вынужденный под влиянием коммунистической пропаганды эмигрировать за границу и жить за счет английского короля, великолепный, кудластый и справедливый старик, тот самый, что и «птичку кормит в поле, и росой поит цветок», изредка посылал бродяге-романтику ангела-хранителя. Иногда этот ангел-хранитель являлся в виде академического пайка, иногда он принимал форму доброго духа – художника или поэта.

И вот однажды…

IV. Надеюсь, ты не откажешься от…

Встреча приятелей произошла на базаре, возле крытых рынков, похожих на закопченный швейцарский вокзал, в зернистой толпе покупающих и продающих, смеющихся, умоляющих, кричащих, сдавленных, голодных и сытых людей. Там отощавшие генералы с бледными, но благородными лицами подсовывали прохожим трогательные несессеры и ридикюли, там лиловые от холода босяки летали, распятые на полотняных крестах рубах, там выдергивались из толпы голенища и головки краденых сапогов, стреляли в глаза обручальные кольца и монограммы и везде тасовались и раздавались колоды бумажных денег.

На сей раз ангелом-хранителем оказался молодой лирик, – автор флорентийских поэм, – стяжавший себе завидную популярность у городских барышень, друг Эдуарда. Он озабоченно продавал юбку английского шевиота, еще пахнувшую духами и смутно напоминавшую щелканье крокетных шаров и дачный скрип гамаков.

Эдуард держал в окостенелых руках черную раму отцовского портрета.

Они столкнулись плечом к плечу над потертой спиной близорукого прокурора, искавшего потерянное пенсне.

– А, старик! – воскликнул Эдуард. – Давно я тебя не видел. Где тебя носили черти?

– Полковник, я женюсь, – чопорно отвечал лирик.

– Прекрасно! Я вижу, вы бойко распродаете имущество своей невесты. Мрачное зрелище. Советую скорей закончить эту гнусную операцию, и поспешим в «Золотой якорь», где, как вам известно, водится белый хлеб и отличный китайский чай.

– Извините, сэр! Я не могу этого сделать. На мне лежат обязанности. Я, как единственная опора семьи…

– Паршивая опора, – буркнул романтик.

– Вот что, старик, – после некоторого молчания сказал лирик, – приходи сегодня в семь часов вечера. Я думаю, ты не откажешься от доброго старого кофе и коржиков с повидлом, которые так чудесно приготовляет моя… подруга. Идет? Я живу у нее.

– О маркиз!. Могу ли я…

И через пять минут Эдуард узнал, что его приятель сошелся с прелестной девятнадцатилетней шатенкой, что у шатенки есть сестра, которая служит в очень выгодном продовольственном учреждении, что в комнате стоит железная печь, что жизнь прекрасна и что у очаровательных сестер есть еще очень много непроданных вещей.

Он узнал все.

V. Боже! А вещей-то! Вещей!

Эдуард не заставил себя ждать. Ровно в семь часов вечера – или даже немного раньше – он впервые переступил порог этого теплого рая, где от накаленных суставов железной печки исходил упоительный зной. Он держал под мышкой створку дубовой двери.

Он сказал:

– Коржики уже готовы? Если у вас не хватает дров, предлагаю эту сосенку, срубленную в соседнем лесу.

С этими словами романтик положил дверную створку на стул.

Согласитесь, что это было для первого визита довольно галантно.

Его высокий рост, мрачная «наружность убийцы», капелька под носом и брезентовые штаны произвели довольно большое впечатление на дам. Покуда он разматывал шарф, сопя носом и деловито разглядывая обстановку, молодые женщины рассматривали его кукольными глазами, полными суеверного страха. Одна из них, скромно зачесанная, толстенькая, с розовыми ушками, похожая на большую маленькую девочку в пенсне, мыла посуду, а другая, пылающая у плиты лиловыми и белыми кусками бального платья, со смуглыми обнаженными руками и завитками распущенных волос, всем своим видом выражала то сложное чувство первого сближения, гордости, счастья, скромности и нежности, которое позволяло с полной уверенностью считать именно ее счастливой подругой лирика.

Сам лирик сидел у окна в кресле, в глубине комнаты, заставленной до отказа множеством разнообразных вещей. Здесь был туалетный столик в чистеньком крахмальном кринолинчике из ситца, и важная швейная машина, и занавески, и гипсовые тарелки с английскими головками, и стулья, и шкафы, и пальто на вешалках, хрусталики, флакончики, пилочки и полосатые шляпные картонки, перевернутые и озаренные зеркалами. Посредине гудел синей рваной короной примус, и от этого, а также от никелевой кровати и от общей загроможденности вся комната отчасти напоминала велосипедную мастерскую.

«Боже, а вещей-то, вещей! – подумал романтик. – За сто лет не перепродашь всего этого добра. Это тебе, брат, не беличья ротонда».

Он был представлен сестрам. Отвыкший от светских манер, сперва он чрезвычайно стеснялся. Привычка сопеть носом, которую он не замечал в другое время, теперь приводила его в замешательство и заставляла держаться преувеличенно развязно. В отчаянии он напускал на себя мрачный пафос и, отдуваясь после каждой фразы, возбужденно лгал о своем путешествии в Персию и о страстных соловьях Гафиза.

Впрочем, поспевший кофе восстановил равновесие и положил основание прочной дружбы…

После кофе мужчины закурили пайковые папиросы. Симочка подсела на клеенчатый диван к своему лирику, и они долго полулежали, опутанные голубоватым табачным дымом. Наступал вечер. Окна просинели. Эдуард сидел в глубоком кресле, протянув тощие ноги к печке, и красные глянцевитые огонечки отражались в его глазах. Старшая сестра Лида скоблила сковородку. Она была хозяйкой комнаты. Потом она запалила бензиновый светильник. Четыре ярких коготка рванулись над тонкой трубкой, воткнутой в пробку горчичной баночки. Всю комнату оплело тончайшей смугло-золотой паутиной. Скреблась мышь. Из кухни тянуло ледяной цвелью.

Посидев полчаса, романтик нехотя поднялся. О, как ему не хотелось уходить на улицу, в темноту и холод! Его не удерживали. Вслед за ним в переднюю выбежала Лида и сунула ему в карман пачку папирос.

– Пожалте ручку, – сказал Эдуард.

Она протянула руку, которую романтик неловко клюнул.

– До свиданья, приходите к нам еще! – закричала она, наклоняясь над перилами.

– Спасибо, графиня! – буркнул романтик.

VI. Эдя, останьтесь, Эдя, не глупите!.

На следующий день романтик пришел опять. На этот раз он принес спинку венского стула. Он сказал:

– Вот. Еще одна сосенка. Топливо, знаете ли…

На этот раз он был чисто выбрит и очень любезен. Он необыкновенно острил, читал стихи, рыча и стреляя слюной, рассказывал забавные истории и подражал птицам. По временам его серые глаза задумчиво останавливались на разных вещах, и тогда казалось, что его занимает некая очень настойчивая главная мысль.

Пили кофе, курили и сидели при свете бензинки.

Романтик смотрел на Лиду серыми глазами, и эта толстенькая розовая девочка в пенсне, серьезная и озабоченная, у которой над туалетным столиком висел большой портрет покойного мужа, с материнской нежностью смотрела на голодного поэта, подавала ему папиросы и пришила пуговицу к пальто. С приближением вечера здоровье романтика быстро надломилось. Сначала он стал кашлять. Потом заявил, что у него жар. Потом схватился за голову и умолк. На все вопросы он мычал. Потом он посмотрел вокруг оловянными, страдающими глазами и потребовал аспирина. Через десять минут он нетвердо встал, сделал, шатаясь, два шага и заявил, что уходит. Его стали отговаривать от такого безумия. Он же упрямо натягивал пальто.

– Старик! – сказал лирик. – Ты сошел с ума! Оставайся ночевать. Мы тебя как-нибудь устроим.

– Глупости! Я не хочу вас стеснять.

– Эдя, что вы! Останьтесь, – сказала Симочка.

– Нет, нет, я пойду… Я как-нибудь доберусь. Хотя, вероятно, я в дороге упаду.

– Эдя, останьтесь, Эдя, не глупите! – умоляюще просила Лида, крутя пустой рукав его наполовину одетого пальтишка.

– Нет, нет! Я ни за что не останусь! Напрасно вы меня просите. Кроме того, куда же вы меня положите?

Его уговорили, ему обещали устроить постель на трех стульях за шкафом. Оставшись, романтик повеселел и почувствовал себя лучше. Долго еще все разговаривали, а потом начали укладываться. Лирик с подругой легли на клеенчатый диван. Это был верный друг, не так давно вынесший на себе сладкую тяжесть их сближенья. Лида легла на свою, слишком широкую для одного, кровать, пружинный матрас которой еще очень хорошо помнил грузный вес военного врача. Свет был потушен. Стесняясь друг друга и шепчась, все стали раздеваться. Послышался стук сбрасываемых башмаков, шелест юбок и шорох тел, закутывающихся в одеяла. Потом наступила тишина, и в этой тишине и темноте еще долго беззвучными мотыльками порхали, кружились те еле слышные звуки поцелуев и объятий, которые всегда окружают сон начинающих любовников. Лида долго ворочалась на своей слишком широкой постели, и пружины матраса иронически позванивали и хрустели под ней. Эдуард грубо гремел стульями за шкафом и ворчал:

– Пр-р-рохвостово ложе…

Печь погасла. Февральская ночь тянулась долго. С каждой минутой в комнате делалось все холодней. Синеньким светом наливалась комната, полная шорохов и вещей. Теплее всех было лирику с подругой.

На другой день, проснувшись в полдень, лирик был поражен странным, но трогательным зрелищем. Эдуард, плотно закутанный в голубое стеганое одеяло, мирно спал на широкой докторской постели, сопя во сне. Лиды не было; как видно, она ушла на службу.

– Вставай, вставай! – удивленно закричал лирик. – Как ты сюда попал, старик?

– М… м… – промычал Эдуард, переворачиваясь. – В чем дело? Уже пили кофе?

– Ты как сюда попал? Вставай! Уже двенадцать часов.

– Чего ты вопишь? В чем, с-с-собственно, дело? Лидочка на службе, а я перебрался к ней на ложе, так сказать. Н-не по-ни-маю.

– Вставай. Не собираешься же ты оставаться здесь всю жизнь.

Эдуард неопределенно зевнул. Конечно, он не собирался остаться здесь всю жизнь, но покуда он еще немножко полежит. Он еще очень плохо себя чувствует. У него, вероятно, жар, и вообще он просит оставить его в покое. Пока. А потом будет видно.

Лирик стал молча одеваться. Кофе, сваренное Симочкой, Эдуард потребовал в постель. Ему дали. Затем он потребовал книг. Ему дали книги. Затем Симочка отправилась на базар продавать очередную простыню, чтобы накормить своего лирика обедом. Лирик взялся за карандаш. Эдуард читал. В четыре часа вернулась Лида. Она была розовая, и глаза ее смущенно косили. Прежде всего она взглянула на свою постель.

– Эдинька, – сказала она. – Вы уже проснулись? Вам удобно?

– Как рыбе об лед.

– Хотите, я сварю вам каши?

Эдуард сделал кислое лицо.

– Знаете, – буркнул Эдуард, – знаете, кашка, конечно, вещь хорошая, но у меня такая болезнь: я не ем жидкой пищи. Органически.

– Что же вы едите?

– Брынзу, – кратко ответил Эдуард.

– Но ведь брынзы нет, за ней надо идти в лавочку.

– А вы, Лидочка, пойдите.

И, сделав милую гримасу, которая должна была изобразить капризного младенца, Эдуард, этот «старый пират», просюсюкал:

– Эдя не хочет кашки. Эдя хочет брынзу.

Лида покорно надела темный вязаный платочек и пошла в лавочку. Лирик и Симочка переглянулись. Эдуард хладнокровно читал.

За обедом все долго молчали. Наконец Симочка, у которой от удивления перестали закрываться глаза, тихо, но настойчиво сказала Лиде:

– Лида, что это значит?

Лида ничего не отвечала. Эдуард читал.

VII. Ты и на Лиду так кричишь?

Излишне прибавлять, что с этого дня Эдуард плотно осел и пустил прочные корни в гостеприимной почве.

Первые три дня он совершенно не вставал с докторской постели, с утра до ночи читал романы Стивенсона, отрываясь от чтения лишь для еды.

Он вознаграждал себя за долгие лишения.

В конце четвертого дня в комнату вбежала худая дама с бледным, значительным, как бы вечно повернутым в профиль птичьим лицом. Она быстро отыскала припухшим глазком Эдуарда и быстро заговорила тем хлопотливым, индюшечьим языком, которым говорят почти все пожилые матери в нашем городе:

– Эдя, ты здесь, Эдя? Почему ты здесь? Почему ты не являешься третий день домой? Что это значит? Ты, наверно, ничего не кушал? Тебе здесь что-нибудь дают кушать?

Мадам Точкина опытным взглядом обвела комнату и остановилась на Лиде. Почему она не остановилась на Симочке? Почему она не остановилась на лирике? У нее был хороший нюх, у этой старой мамы.

– Вы даете Эде молоко? Эде нужно питаться. Он совсем больной человек. Что он сегодня кушал?

– Брынзу, – робко ответила Лида.

Мадам Точкина немного успокоилась, но все-таки ворчливо заметила:

– А молока он не пил? Ему надо молоко. Эдя тебе надо молоко. Вот я принесла тебе молоко, Эдя! – Она вынула из рыжей муфты бутылку зеленого молока. – Это молоко, Эдя, для тебя. Никому его не давай. Конечно, я знаю, каждому хочется молока. Эдя, ты добрый, товарищи всегда пользуются твоей добротой. Ты готов с себя последнюю рубашку снять. Но это молоко ты никому не давай. Это молоко исключительно для тебя. Слышишь?

И мадам Точкина строго посмотрела на Лиду.

– Имейте в виду, что молоко должен пить один Эдя. Слышите?

– Слышу, – виновато ответила Лида.

– Уй, мама! Ты мне уже надоела, – свирепо закричал Эдуард.

– Какой сердитый, подумаешь, – ласково сказала Эдина мама. – Ты и на Лиду так кричишь? Хе-хе!

На прощанье она потрепала Лиду по щеке.

– Какая вы молоденькая! Так вы же берегите Эдю. Эдя хрупкий. Он совсем как его покойный отец.

Затем Эдина мама и Лида поцеловались. Это был вполне исторический момент.

Так началась семейная жизнь моего друга Эдуарда Точкина, первого мастера южнорусской романтической школы, ученика Артюра Рембо, бродяги, лентяя и авантюриста, как он любил сам себя называть, явно преувеличивая как свои достоинства, так и недостатки.

VIII. Лидуся, киця, брось службу!

Он таки настоял на своем. Он заставил ее бросить службу. Конечно, он не требовал и не приказывал. Для этого он был вначале слишком осторожен. Он просил. Он отрывал от страниц Стивенсона свои серые героические глаза и молил. Наконец, он ласково похлопал подругу по плечу и скривил в улыбку свой большой беззубый рот (собственно, выбит был у него лишь один передний зуб, но никто с первого взгляда не мог определить, один ли у него зуб вообще или только одного зуба не хватает). Он говорил:

– Лидуся, киця, девочка… Брось службу!

– Что ты, Эдинька? – испуганно воскликнула Лида, кося сквозь пенсне черными глазками. – Что же мы будем тогда есть? Ведь мы умрем с голоду.

– Лидуся! Обезьянка! Ну, я тебя прошу. Мы не пропадем.

– Да что ты, Эдинька! Подумай сам. Ты ведь у меня умный.

Но не такой был человек Эдуард Точкин, чтобы дать себя уговорить женщине. Он деловито сопел.

– Я уже все обдумал.

При этом он втаскивал на тощие колени тяжеловатую подругу, ласково чесал у нее за ухом и мечтательно говорил:

– Слушай, синичка… Ты бросишь службу и будешь заниматься хозяйством. Ты будешь жить исключительно для своего маленького капризного мальчика. Не правда ли, это будет чудесно? Во-первых, ты будешь гладить мне брюки. Во-вторых, готовить обед. В-третьих, ходить на базар. А я буду работать: мужчина всегда должен работать. Конечно, покуда найдется работа, можно будет продать кое-что из вещей. – Он обводил комнату опытным взглядом и продолжал: – Но ты, трясогузочка, не беспокойся! Так будет только первое время. Впоследствии я буду зарабатывать столько, что нам вполне хватит на сытую жизнь. По утрам мы будем пить кофе с сахарином (надо быть экономными). К обеду ты будешь жарить на постном масле уйму картошки. И, конечно, надо будет покупать брынзу. Без брынзы я не могу. Максимум четверть фунта – этого с меня хватит…

Он развертывал перед ней упоительные картины семейной жизни. Рассказывал о своих друзьях, таких же, как и он, бродягах, авантюристах-художниках, поэтах и просто шутниках, и о том, как они будут угощать их чаем с пирожками.

Неизвестно, что влияло на нее больше: его красноречие или варварские нежности. Она сдавалась, слабо протестуя:

– Эдинька, но чем же ты займешься? Где ты достанешь работу? А без нее мы обязательно умрем с голоду.

– Уй, Лидуся, какая ты глупая! Клянусь тебе честью, что мы голодать не будем. Подойди на улице к любому мальчишке-папироснику и спроси: «Скажи мне, мальчик, голодал ли когда-нибудь Эдуард Точкин?» – и мальчик тебе ответит: «Нет, Эдуард Точкин никогда не голодал». Я напишу поэму белым ямбом о трактире, о еде, о судьбе поэта и о многих хороших вещах, а это чего-нибудь да стоит. Наконец, я буду работать по агитации. Я буду, черт возьми, заведовать клубом – гарантированных два фунта хлеба в день и каждый месяц красноармейский паек.

Пауза.

– Ну, Лидуся, брось службу. Обезьянка, не упрямься.

Лида сдалась.

Она бросила службу и с героической покорностью начала распродажу вещей.

IX. Эдуард расцвел пышным цветом, но…

Затем Эдуард завел свои порядки. Он требовал, чтобы ему не мешали читать, не мешали спать, не мешали думать и не мешали курить. Он стал капризен и невыносим в общежитии. Он отравлял жизнь лирика и Симочки. Но так как комната принадлежала Лиде и так как совершенно потерявшая голову Лида заботилась о спокойствии своего Эдика с усердием, достойным лучшего применения, лирик и Симочка быстро увяли и во избежание ссор принуждены были переселиться в другое место.

Затем Эдуард заявил, что у него «лицемания» и что он вообще никого не может видеть.

После этого Эдуард расцвел пышным цветом.

Ни о какой работе, конечно, не было и речи.

Лида самоотверженно носила на базар свои тряпки, гладила брезентовые штаны, стирала, стряпала, читала вслух Стивенсона и с каждым днем все больше влюблялась в своего повелителя.

Эдуард принимал это как должное. Он был твердо уверен, что добрый романтический бог вознаграждает его за все испытания и трудности прежней нищей жизни. Он был почти безмятежно счастлив. Однако некий червь медленно, но упорно точил его сердце. Беда приближалась.

Первые признаки катастрофы были так неуловимы и ничтожны, что человек, не посвященный во все тайны психики этого чудака, не обратил бы на них ни малейшего внимания. Но друзья, знавшие Эдуарда как свои пять пальцев, заранее ужасались.

Бедняги! Они и не предполагали размеров беды. Это было поистине нечто стихийное.

Началось с того, что однажды Эдуард, надев халат и туфли покойного доктора, подошел к окну. Вид у него был крайне озабоченный. Он долго простоял у окна, с очаровательной нежностью следя за возней воробьев и за лётом грузных ворон. При этом он посвистывал.

На другой день, не говоря ни слова, он сходил домой к матери и принес оттуда «Жизнь животных» Брэма. Весь вечер он провел в сосредоточенном чтении.

Затем как-то вскоре он сказал Лиде:

– Лидуся, птичка моя! Дрозд мой! Красноголовая славка!

Тогда она, покраснев и ласково косясь, взяла его, как большую добрую собаку, за уши и, прижавшись к его худой щеке, сказала:

– Эдинька, мальчик мой! Разве я такая уродка, что похожа на птицу? Я ведь толстенькая. Или ты меня уже разлюбил?

– Ах, Лидочка, ты ничего не понимаешь. Молчи лучше. Нет ничего на свете приятнее птиц. Когда мы разбогатеем, мы купим себе много клеток и птиц. Не правда ли, это будет превосходно?

И с угрожающим жаром и красноречием, брызгая слюной, божась и клянясь всеми своими органами и предками, он начал описывать прелести птиц. Он говорил о том, как поет дрозд, что любит кушать красноголовая славка, каков нрав у пожилого щегла и как мила молоденькая синица. Он рассказал уйму анекдотов из жизни чижей и сорок, уверяя, что бывают скворцы, знающие назубок таблицу умножения. Он утверждал, что без птиц жизнь человека теряет соль и значение. Он подражал птицам, свистал, верещал, хлопал воображаемыми крыльями, чистил клювом перья, даже как бы делал попытки летать.

Растроганная его волнением, Лида смотрела на него влюбленными глазами и гладила ему голову.

– Эдинька, какой ты смешной мальчик! Неужели ты до такой степени любишь птиц? А я этого не знала. Ну, хорошо, вот мы продадим мое старенькое серое платье (помнишь, то, с черной вышивкой), и я куплю тебе птичку. Хочешь, Эдинька?

– Уй, Лидочка! Ты у меня гений чистой красоты. Обязательно купи птичку. Эдя хочет птичку.

– Мальчик мой!

С этого дня Эдуард стал поговаривать о птичке.

И вот однажды серенькое платье с черной вышивкой было продано. В комнате появилась отличная клетка с птицей. Что это была за птица, определить было невозможно. Вид у нее был чрезвычайно затасканный и пощипанный. Кроме того, у нее был наполовину выдран хвост. Ни слуха, ни голоса у этой мрачной птицы не было. Звук, который она производила, царапая клювом по решетке, был отвратителен. Но Эдуард ею восхищался. Он утверждал, что это какая-то очень редкая разновидность дрозда. Он наливал противной птице воду, подсыпал конопляного семени, подмигивал ей, свистал, просовывал за решетку палец и любовно постукивал по свирепому грязному клюву.

– Подождите, она скоро запоет. Я буду не я, если она не запоет. Уж я-то отлично разбираюсь в птицах.

– Эдинька, – говорила Лида смущенно, – может, было бы лучше купить канарейку? Она бы у нас пела.

Эдуард немедленно впадал в ярость. Он брызгал слюной и шипел:

– Уй, Лида! Не раздражай меня. Ты ничего не понимаешь в птицах. Что может быть гнуснее канарейки? Канарейка – самая мещанская птица. Уж я-то знаю, что говорю. А это очень редкий экземпляр дрозда.

Лида умолкла.

X. Он поступил на службу

Вскоре Эдуард поступил на службу в ЮгРОСТА. Она оказалась единственным учреждением республики, где его чудовищная фантазия могла найти применение.

Первые его шаги на новом поприще были неописуемы.

Сначала его назначили стихотворным фельетонистом стенной газеты.

Граждане, имевшие удовольствие жить в период второго и третьего года республики на юге, вероятно, хорошо знают, что такое стенная газета ЮгРОСТА. Распространяться о ней нет никакой надобности. Граждане же, не имевшие удовольствия провести вышеупомянутые два года на юге, так, вероятно, до конца дней своих и не узнают, что такое стенная газета ЮгРОСТА, потому что еще не родился на божий свет мастер, способный описать эту не поддающуюся описанию газету.

Так вот, Эдуард попал в нее фельетонистом.

Прежде всего, придя в редакцию, он деловито осмотрелся и потянул носом, отчего двум машинисткам сделалось дурно, а третья написала заявление в комслуж. Затем он общительно подмигнул секретарю, очень вежливому молодому человеку, скрывавшемуся от воинской повинности, и, скрутив огромную папиросу из секретарского же табаку, мрачно заявил:

– Короста – болезнь накожная, а югроста – настенная.

После чего его немедленно перевели в отдел изобразительной агитации.

В отделе изобразительной агитации Эдуард пробыл четыре дня. В первый день он стащил из мастерской стул и несколько кусков фанеры. Во второй день болел астмой. В третий подошел к плакату, приготовленному к отправке на агитпункт, и, замазав не особенно острую, но очень честную надпись, написал новое четверостишие, придуманное мгновенно:

Буржуазия ласкала

Пролетария всегда,

Миловала, целовала,

На деревьях ве-ша-ла.

На четвертый день он объяснился с заведующим отделом, потребовал аванс и отдыхал на лаврах. Денег ему не дали, так как в учреждении их вообще не было, но зато на пятый день назначили в устную газету.

Одним словом, через две недели заведующий ЮгРОСТА, гроза машинисток, кричал на весь кабинет, дергаясь в судорогах:

– Выдайте ему жалованье за две недели вперед, и пусть он убирается к свиньям! Он меня замучил! Дальше так продолжаться не может.

Сложив голубые бумажки в красивую, но не слишком толстую пачку, Эдуард подмигнул розовому кассиру и деловито отправился домой, обдумывая различные, весьма важные вопросы.

XI. Затем начались птицы

– Вот, – коротко сказал Эдуард, швырнув деньги на стол и сейчас же спрятав их обратно.

Лида восторженно ахнула.

После этого Эдуард занялся покупкой птиц.

Со всех сторон приятели, поклонники его поэтической школы, эти простодушные ребята, которые готовы были раскроить друг другу череп из-за неправильно поставленной цезуры, несли к нему птичьи клетки. Клетки были самых разнообразных качеств, форм, величин и материалов.

Среди них были и кокетливые бамбуковые клетки из числа тех, что висят в низеньких гостиных старших механиков и капитанов дальнего плавания, вывезенные из Японии вместе с черной шелковой ширмой с хризантемами и лаковой шкатулкой для папирос.

Были и безвкусные металлические клетки обер-офицерских вдов и купеческие – громадные, с небольшой дом, клетки очень сложной архитектуры, с мезонинчиками, балкончиками, внутренними камерами, автоматическими жердочками и щегольскими кормушками.

Наконец, были и честные охотничьи клетки для перепелов, с сетчатым верхом, грубые, деревянные и темные, как прокопченная столовая в староанглийском феодальном стиле.

Один чересчур усердный юноша вместо клетки принес небольшой аквариум, что натолкнуло романтика на мысль завести себе, кроме птиц, также рыб и водоросли.

Затем началась покупка птиц.

Ежедневно с утра Эдуард брал пустую клетку и отправлялся на какой-то отдаленный базарчик, который называл «охотницким рядом». По его словам, там можно было купить или выменять любую птицу северных широт. Там у него были таинственные знакомства, сохранившиеся с того счастливого времени, когда вместо школы он отправлялся на дикий берег моря, расставив птицеловную сеть и растянувшись на животе под кустом пожелтевшей сирени, в сухой заросли полыни и слюдяных бессмертников, коварно подсвистывал глупым чижам, цепко держась за предательскую веревку. Стайки птиц пересыпались бусами с куста на куст. Легкий пух и воздушные клочья репейника летали над ломким хворостом бурьяна, а с моря тянулись молочные прохладные космы первого тумана.

Возбужденный голодом и воспоминаниями, Эдуард возвращался домой к обеду, принося с собой птиц.

Лида чистила клетки, насыпала корм, вбивала в стенку гвозди и восхищалась птицами.

На взгляд непосвященного, птицы были ужасны. Они были грязны, растрепаны, запуганы, прожорливы и совершенно безмолвны. У многих из них были выщипаны хвосты и перебиты лапки.

Но на все иронические замечания друзей по поводу птиц Эдуард отвечал яростным рычаньем:

– Молчите, ослы! Вы ничего не понимаете. Это очень редкие экземпляры. Вот, например, та, серая, видите, на жердочке: это редкий экземпляр малиновки. У нее, правда, немножечко сломана лапка и чуть-чуть выщипан хвостик, но посмотрите, какие у нее умные глазки. Клянусь памятью моего покойного отца, плюньте мне в глаза, если через два дня она не запоет. Вы никогда не слышали пения малиновки?

И он начинал свистать, улюлюкать и крутить головой.

Однако проходила неделя, а редкий экземпляр малиновки по-прежнему оставался безмолвным, но очень прожорливым.

Вскоре все стены были сплошь увешаны редкими и даже редчайшими экземплярами птиц.

Причем все птицы были похожи друг на дружку, как заключенные одной камеры. Во всяком случае, никаких существенных различий между ними не было, хотя все они носили различные многообещающие названия: дрозды, красноголовые славки, щеглы, снегири, зяблики, чижи…

В комнату было жутко войти. Треск клювов и крыльев оглушал непривычное ухо. Перья и пух летали посреди комнаты на манер тех летних вихрей, которые вдруг подымаются при совершенном безветрии на хуторских птичьих дворах.

Сор, шелуха конопляного семени, брызги и камешки сыпались из клеток на пол.

Кроме того, в углу стояла детская ванна, в которой, высунув из воды глянцевитый арбузный щиток и верблюжью мордочку, шевелилась и любопытно жмурилась черепаха.

Эдуард сидел в ковровых туфлях за книгой под большим портретом сердитого военного врача.

Иногда он подымал глаза на портрет и, почтительно приложив к губам указательный палец, шепотом произносил:

– Канцлер!

Лида смущенно косилась на птиц, и на ее бесхарактерном детском личике обозначались еле уловимые складки беспокойства и тайного раздражения. Оно накапливалось вокруг толстенького ребяческого носика.

XII. Скоро «они» съедят швейную машину

Птицы упорно не пели, но исправно жрали. Лида терпеливо молчала. Эдуард мечтал о новых и новых экземплярах. Дела пошли совсем плохо. Доходов не было никаких, а птицы уничтожали громадное количество дорогой пищи. Они не довольствовались хлебными крошками или остатками ячной каши. Им требовались муравьиные яйца, конопляное и канареечное семя и какие-то очень дорогие мучные черви, без которых, по словам Эдуарда, они никогда не смогут запеть.

Почти все деньги приходилось тратить на птиц. Лида пыталась возражать. Эдуард был неумолим. Он требовал, чтобы Лида продавала последние тряпки. Комната по мере наполнения птицами все больше и больше освобождалась от вещей. Наконец, непроданной осталась одна швейная машинка.

– Лидуся! Ты знаешь, отчего не поет красноголовая славка? Она не поет, потому что ей надо побольше мучных червей. Продай швейную машинку, и мы покормим птичек.

– Эдинька, ты с ума сошел! Мы сами не едим! Мы скоро умрем с голоду.

– Не говори глупостей, Лидочка! Мне достаточно четверти фунта брынзы в день. Лишь бы пели наши птички.

Лида дергала бровью. А когда Эдуард уходил на рынок за птичьим кормом, она звала к себе соседку и горько жаловалась на птиц.

– Милая, мы скоро совсем умрем с голоду! – грустно говорила Лида, обнимая соседку. – Птицы нас разорят. Они съели все. Они съели мое серенькое платье с черной вышивкой. Они съели летнее пальто. Они съели простыни и наволочки. Скоро они съедят швейную машинку, и тогда наступит конец. Эдя ничего не хочет слушать. Он совершенно сошел с ума… О, как я ненавижу этих отвратительных птиц!.

Соседка сочувственно качала головой, думая о своих невзгодах, а маленькая соседкина дочка, трехлетняя кукла с громадным красным бантом на макушке, подбиралась к клеткам и, боязливо озираясь, грозила птицам пальчиком:

– Гадкие птички. Птички бяки. Птички съели селенькое патице.

Потом ее личико освещалось невыразимой нежностью, и, подойдя к ванне, она, сияя от счастья и умиления, называла черепаху купахой.

А морщинки вокруг Лидочкиного носа становились все решительнее.

XIII. Зловещая глава, в которой Лида главным образом молчит

– Это, Лидочка, дрозд, – сказал Эдуард, внося в комнату клетку с большой некрасивой птицей, похожей на недоделанную курицу. – Ты не думай, что это какая-нибудь простая птица. Это очень редкий экземпляр. Клянусь покойным отцом, через два дня она запоет на славу. Уж я-то хорошо разбираюсь в этих вещах. Правда, ему нужно покупать побольше мучных червей, но зато ты себе не можешь представить, как он запоет! Это будет нечто небывалое. Продай наволочку.

Лида молчала.

– Смотри, смотри, Лидочка! – внезапно воскликнул Эдуард. – Смотри, он сразу же сел на жердочку. А это верный признак, что он будет долго жить и впоследствии отлично запоет. Поверь мне. Уж я-то отлично разбираюсь в этих вещах.

Пауза.

– Продай наволочку.

– Хорошо, – с ледяной покорностью сказала Лида.

Вечером, напившись ячменного кофе без хлеба и сахару, супруги улеглись на солидную докторскую кровать, которая неодобрительно и зловеще позванивала всеми своими пружинами.

– Эдинька, – кротко, но твердо сказала Лида, подсовывая одеяло под романтика, – Эдинька, дальше так продолжаться не может. Мы умрем с голоду. Птицы нас окончательно разорили. Мучные черви стоят гораздо дороже, чем сама мука. Конопляное семя нужно искать по всему рынку и тратить безумные деньги. Эдинька… Может быть, уж довольно птичек? Что ты на это скажешь? Мы оставим один какой-нибудь экземпляр, самый редкий… Ведь, правду сказать, они уж и не такие замечательные, эти птички. Конечно, все они очень редкие экземпляры, но все-таки…

– Я слышать не хочу эти глупости, – сердито буркнул Эдуард. – Скоро они запоют. Я в этом уверен. Редкий экземпляр малиновки уже сегодня собирался запеть. Я это прочел по его глазам.

– Эдинька! Умоляю тебя. Завтра нам уже совсем нечего есть. И нечего продать.

– Как нечего продать? А швейная машина? Или ты думаешь, что за нее ничего не дадут? И зеркало на туалетном столе чего-нибудь да стоит.

– Эдя! Что ты говоришь! – ужаснулась она. – Если мы продадим машинку, как же я сошью тебе брюки и рубаху? Ведь на тебе все рваное. Тебя надо одеть. А то ты у меня ходишь как нищий.

Эдуард задумался.

– Знаешь, Лидочка, я придумал. Завтра ты продашь зеркало. Мы купим птичкам корму и сами поедим немного. Авось мы продержимся недельку. За это время ты мне сошьешь из своего зимнего пальто брюки и куртку (ведь все равно дело идет к лету). А потом можно будет продать машинку. Не правда ли, девочка? Сознавайся же, плутовка, что у тебя муж умница.

Лидочка молчала.

Эдуард перевернулся на другой бок и засопел.

– Эдя, ты настаиваешь на этом?

– Конечно, глупенькая! Кроме того, не сегодня-завтра умрет моя мать (это я хорошо знаю). Старуха долго не протянет, для меня это ясно. Тогда у нас сразу понравятся дела. Ведь беличья ротонда и медный тазик на улице не валяются. Что ты об этом думаешь, обезьянка?

Лида молчала.

Она в темноте что-то твердо обдумывала.

Потом она сказала таким тихим, таким кротким и таким настойчивым голосом, что на минуту птицы перестали возиться, и слышно было, как где-то на улице прошумел автомобиль из губчека:

– Значит, ты настаиваешь на этом?

– Конечно, глупенькая! Уж верь мне, я отлично знаю, что говорю. Верь мне.

Романтик уснул.

Лида молчала. Всю ночь она пролежала с открытыми глазами. А когда в окне посветлело и заря стала наливаться вишней, она осторожно, чтобы не разбудить мужа, выбралась из постели и, шлепая босыми ногами, закусив губы, направилась к птичьим клеткам.

XIV. Не знаю, что и подумать

На следующий день, встретившись с друзьями на бульваре, где уже начиналось весеннее гулянье, Эдуард огорченно говорил:

– Друзья, с моими птицами происходят необъяснимые вещи. Сегодня ночью сдохло два очень редких экземпляра. Я решительно не понимаю, почему это случилось. Кормил я их хорошо. Уход за ними был самый внимательный. Абсолютно не понимаю. Между прочим, сдох тот самый дрозд, который вчера сел на жердочку. Уж этого я никак не могу понять. Я твердо знаю, что если птица в новой клетке сейчас же садится на жердочку, значит, она будет долго жить и отлично петь.

Эдуард смущенно крутил головой.

Но на друзей таинственная смерть птиц не произвела никакого впечатления. Они были заняты другим.

На всех столбах и заборах был расклеен новый декрет. Возле пестрых листов бандерольной бумаги толпились горожане. Они напирали друг на друга, наступали на ноги, сбивали шапки. Коммерческие южане, в течение двух лет лишенные права покупать и продавать, сжатые железной дисциплиной военного коммунизма, теперь заполняли перекрестки и площади, парки, бульвары и переулки, на все лады обсуждая неожиданный декрет.

Первые ласточки новой экономической политики, которая не носила еще в ту пору клички «нэп», вили первые гнездышки под стеклянными сводами крытых рынков. Санкционированные свыше штаб-офицерские вдовы бойко продавали пирожные и брабантские кружева, не страшась молниеносных облав и эскадронов внутренней охраны республики. Шторы магазинов, некогда падавшие со свистом и грохотом, кое-где стали уже приподниматься, как забрала рыцарей, окончивших смертельный поединок, и громады разноцветных, опьяняющих, чудовищных, невероятных тортов, ромовых баб, колбас, хлебов и бисквитов ударили из-за салонных стекол великолепно отшлифованных витрин в проголодавшиеся глаза обывателей, пределом мечтаний которых в течение двух лет был честный бублик в корзине уличной девчонки. Библейский еврей, склонявший пейсы над лотком с папиросами при слабом свете полночного решетчатого фонарика, последний раз показался в гулком мраке совершенно безлюдной улицы, и утром по бульвару прошла первая женщина в котиковом саке с букетиком парниковых огуречных фиалок.

Дома Эдуарда ждали новые неприятности. За время его отсутствия погибли еще две птицы. Одна удавилась сама, застряв головкой между прутьями решетки. Другая была съедена кошкой, которая в отсутствие Лиды умудрилась открыть лапкой дверцу клетки.

Эдуард был сражен. Лида молчала.

На другой день погибла еще одна птица. На третий еще.

– Можно подумать, что злой дух вселился в мой дом, – говорил Эдуард друзьям. – Почему гибнут птицы? Для меня это совершенно непонятно. Уж я-то отлично изучил все болезни птиц, и, клянусь классической балладой, ни одна из них не была больна.

В несколько дней у Эдуарда издохли почти все птицы. Романтик был настолько потрясен, что даже перестал об этом говорить. Он только нежно ласкался к Лиде.

– Лидочка, погибли наши птички. А ведь они могли так чудесно запеть! Я уверен, что все бы они запели. Тебе, Лидуся, жалко птичек?

– Конечно, жалко, – говорила Лида, и на ее детские глазки наворачивались блестящие сквозь пенсне слезы. – Очень жалко, но что же делать?

Она брала Эдуарда за грязные уши и покрывала тепленькими маленькими поцелуями его небритое, страшно худое лицо. Точно застегивала кнопочки. Она говорила:

– Ничего, Эдинька! Скоро наши дела поправятся. Тогда мы заведем себе новых птичек.

XV. Последняя птичка

Потом мне надо было на все лето уехать из города, и я отправился к Эдуарду попрощаться.

Поравнявшись с его высоким окном, которое уже было открыто, я увидел полную женскую руку, державшую клетку. Другая рука отворила дверцу, и большая нелепая птица, попрыгав на пороге, взмахнула отвыкшими от движения крыльями и неловко, боком, полетела в синеву, цепляясь за ветки акаций, уже зеленевших мелким горошком молодой листвы.

Я вошел в комнату. Лида одна стояла у окна, и глаза ее были полны слез. Она смутилась.

– Вы знаете, у нас опять несчастье. Только что улетела Эдина последняя любимая птичка. Я шила. Вдруг клетка отворилась – фррр, – и не успела я вскочить с места, как – до свиданья! Редкий экземпляр красноголовой славки улетел в окно. Как она умудрилась открыть дверцу, не понимаю?

Она опустила глаза.

Я молчал.

Тогда она сказала:

– Знаете… Конечно, это очень жаль, но все-таки лучше, что птички пропали. Иначе мы бы сами погибли. Все-таки осталась швейная машинка, и вы увидите осенью, каким франтом будет выглядеть Эдинька.

Скоро пришел Эдуард. Его не особенно огорчила потеря последней птицы. Он молча снял со стены ненужные клетки и отнес на чердак.

– У тебя хорошая баба, – сказал я, пожимая ему на прощанье руку.

– Ничего, старик! Осенью у меня опять будет много птиц. Новая политика. Дела поправятся. Вот увидишь.

– Ладно, прощай!

Осенью я вернулся. Эдуард жил плохо. Люди вокруг продавали, покупали, богатели и толстели. Но Эдуард, этот неисправимый мечтатель, лентяй и авантюрист в душе, и при новой экономической политике не мог себе найти применения. Пожалуй, теперь ему было хуже, чем раньше. Он уже служил в каком-то военном госпитале в качестве заведующего библиотекой. Он жил на полуразрушенной даче, у моря, в каморке об одном окне…

На стене не хватало лишь доброго хомута, чтобы эта комнатенка ничем не отличалась от кучерской у малоземельного помещика.

В комнате не было ничего, кроме железной кровати, печки и комода. Швейная машина была продана. Эдуард был одет в чистенькую рубашечку и детские брючки, сшитые из старой Лидочкиной юбки. Кокетливый дешевенький галстучек висел у него на тощей шее. Он имел нелепый, куцый вид и сам напоминал некую тонконогую дикую птицу с раскрытым клювом.

Лида ходила босиком, по-бабьи повязанная полинявшим красным платком.

– Ну, старик! – торжественно сказал Эдуард. – Ты видишь сам: дела мои поправились. Я аккуратно получаю паек и живу прекрасно.

Бедняга, он до сих пор мерил жизнь железным аршином военного коммунизма!

– Скоро у меня опять заведутся птицы. Теперь я их сам буду ловить. Недавно я достал превосходную западню. У моря появилось много щеглов. Я знаю место, где их уйма. Пойдем.

Он достал из-под кровати клетку, и мы пошли.

– Клянусь покойным отцом, плюнешь мне в глаза, если через полчаса у меня не будет полной клетки птиц.

Он повесил западню на ветку дикой сирени. Мы пришли на берег.

В ожидании, пока поймается птица, мы пошли бродить по берегу, у теплой густой воды, пахнущей йодом, песком и тиной. Чайки и паруса белели легкими запятыми в далекой голубизне воздуха и моря. Мшистые столбы купальни ходили и раскачивались длинными глянцевитыми отражениями в плоской, почти неподвижной ряби.

Среди разговора Эдуард вдруг дернулся.

– Старик, пора! Клянусь честью, птицы, наверное, уже поймались. Я-то знаю, как их ловить.

Мы быстро пошли к клетке.

Куст находился на прежнем месте, но клетки не было.

Эдуард растерянно осмотрелся и вдруг зарычал от бешенства. Он приложил ладонь к глазам и страшно выругался. Я посмотрел вдаль. Там, мелькая по верблюжьим горбам берега и по синеве моря, улепетывал мальчишка. Он размахивал клеткой, напоминая ветряную мельницу. Эдуард сделал прыжок, но, вспомнив про свою астму, унаследованную от отца, махнул рукой.

– Черт возьми, – сказал он с мрачной улыбкой, – клянусь беличьей ротондой старухи, этот мальчишка далеко пойдет!

Он медленно поплелся домой.

Я шел следом за ним, корчась от приступов хохота.

Я вдыхал свежий морской воздух, защищая ладонью глаза от стеклянного осеннего солнца, оплетавшего сияющей паутиной пыльные, тяжелые сады.

В густой чаще их уже сквозили лимонные пятна акаций и коралловые – кленов.

1920

Беременный мужчина

На дорожной конференции Северной делегатка Кулаева, выступив в прениях по докладу дорздравотдела, указала на случай в вологодском приемном покое, где вследствие перегруженности работой врач в больничном листе поставил рабочему диагноз – «беременна».

На линии врачам приходится обслуживать в сутки до 150 человек.

Из одной стенограммы

– Следующий! Что у вас такое?

– У меня, товарищ доктор, нога болит.

– Нога? Давайте ее сюда. Покажите. Тэк-с. Сейчас я ее смажу йодом. Готово. Можете идти.

– Товарищ доктор! У меня болит правая нога, а вы намазали левую.

– Ерунда! Следующий!

– Зубы…

– Сейчас! Открывайте рот. Которые? Где мои щипцы? Раз-раз – и никаких зубов!

– Ой, батюшки! Да не то! Зубы, говорю, у моего Ваньки начинают резаться, так я…

– У Ваньки? Зубы? Давайте сюда Ваньку. Где мои щипцы? Которые зубы? Ну-ка, посмотрим. Очень странно: никаких зубов нету.

– Так они ж еще режутся.

– Режутся? А почему режутся? Как режутся?

– Режутся и режутся…

– Безобразие! Обратитесь в милицию, если режутся, – она расследует. А мне некогда. Следующий! Что у вас, гражданин?

– Не гражданин я, товарищ доктор, а гражданка.

– Все равно. На что жалуетесь?

– На тошноту жалуюсь. Опять же все время на солененькое тянет. Живот будто потяжелел.

– Живот, говорите? Примите касторки – всякий живот как рукой снимет, гражданин.

– Не гражданин я, а гражданка.

– Все равно. Дуйте касторку. Следующий. Что у вас, гражданка?

– Живот у меня… только я не гражданка, а гражданин.

– Это не важно. Который живот? Покажите! Где болит?

– Вот тут.

– Гм… Явная беременность… Через две недели придется вам, матушка, рожать.

– Так… я ж… не матушка… я мужчина…

– Ерунда! Не задерживайте. Все вы мужчины… Следующий!

– Товарищ доктор! Я извиняюсь, но все-таки это мне довольно-таки странно. Может, не беременность?

– Вот вам и странно. Сказал, что беременность, – значит, беременность. Нечего, нечего, матушка. Умела замуж выходить, умей и рожать.

– Так я ж… извините… холостой…

– Тем более. Надо было своевременно в загсе зарегистрироваться. А теперь пойдет волынка насчет алиментов. Следующий!

– Товарищ доктор! Как же это так: мужчина – и вдруг рожать! Нету таких пролетарских законов, чтоб трудящемуся мужчине средних лет полагалось рожать дитё! Не могу я с этим фактом помириться!

– Не задерживайте. Следующий!

– Что же мне теперь делать, несчастному? Чем же мне придется кормить моего малютку?

– Грудью кормить будете, известно чем. Следующий!

– Какая же у меня, извините, грудь? Так себе, одна видимость. Из нее не то что молока, даже чаю не выдоишь.

– Ладно, выдоишь. Некогда мне с вами возиться! Следующий!

– Так я же…

– Следующий! Нету у меня времени с вами, гражданка, возиться! Сто пятьдесят человек больных в приемной дожидаются. Не задерживайте! Приходите через две недельки рожать. До свидания. Сле-ду-ю-щий!

Шутки шутками, товарищи, но при такой нагрузке врачей нетрудно и до того докатиться, что весь мужской персонал на транспорте начнет рожать.

Тогда, чего доброго, всякое железнодорожное сообщение в республике прекратится.

Уж лучше бы какой-нибудь соответствующий мужчина раз навсегда родил мероприятие по разгрузке линейных врачей от непосильной работы…

Тогда бы всякую мужскую беременность как рукой сняло.

1926

Бородатый малютка

Год тому назад, приступая к изданию еженедельного иллюстрированного журнала, редактор был бодр, жизнерадостен и наивен, как начинающая стенографистка.

Редактора обуревали благие порывы, и он смотрел на мир широко раскрытыми, детскими голубыми глазами.

Помнится мне, этот нежный молодой человек, щедро оделив всех сотрудников авансами, задушевно сказал:

– Да, друзья мои! Перед нами стоит большая и трудная задача. Нам с вами предстоит создать еженедельный иллюстрированный советский журнал для массового чтения. Ничего не поделаешь. По нэпу жить – по нэпу и выть, хе-хе!..

Сотрудники одобрительно закивали головами.

– Но, дорогие мои товарищи, прошу обратить особенное внимание, что журнал у нас должен быть все-таки советский… красный, если так можно выразиться. А поэтому – ни-ни! Вы меня понимаете? Никаких двухголовых телят! Никаких сенсационных близнецов! Новый, советский, красный быт – вот что должно служить для нас неиссякающим материалом. А то что же это? Принесут портрет собаки, которая курит папиросы и читает вечернюю газету, и потом печатают вышеупомянутую собаку в четырехстах тысячах экземпляров. К черту собаку, которая читает газету!

– К черту! Собаку! Которая! Читает! Газету!! – хором подхватили сотрудники, отправляясь в пивную.

Это было год тому назад.

Раздался телефонный звонок. Редактор схватил трубку и через минуту покрылся очень красивыми розовыми пятнами.

– Слушайте! – закричал он. – Слушайте все! Появился младенец! С бородой! И с усами! Это же нечто феерическое! Фотографа! Его нет? Послать за фотографом автомобиль!

Через четверть часа в редакцию вошел фотограф.

– Поезжайте! – задыхаясь, сказал редактор. – Поезжайте поскорее! Поезжайте снимать малютку, у которого есть борода и усы. Сенсация! Сенсация! Клянусь бородой малютки, что мы подымем тираж вдвое. Главное только, чтобы наши конкуренты не успели перехватить у нас бородатого малютку.

– Не беспокойтесь, – сказал фотограф. – Мы выходим в среду, а они – в субботу. Малютка будет наш. Мы первые покажем миру бакенбарды малютки.

Но те, которые выходили в субботу, были тоже не лыком шиты.

Впрочем, об этом мы узнаем своевременно.

На следующий день редактор пришел в редакцию раньше всех.

– Фотограф есть? – спросил он секретаря.

– Не приходил.

Редактор нетерпеливо закурил и, чтобы скрасить время ожидания, позвонил к тем, которые выходили в субботу:

– Алло! Вы ничего не знаете?

– А что такое? – наивно удивился редактор тех.

– Младенец-то с бородой, а?

– Нет, а что такое?

– И с усами. Младенец.

– Ну да. Так в чем же дело?

– Портретик будете печатать?

– Будем. Отчего же.

– В субботку, значит?

– Разумеется, в субботу. Нам не к спеху.

– А мы – в среду… хи-хи!

– В час добрый!

Редактор повесил трубку.

– Ишь ты! «Мы, говорит, не торопимся». А сам небось лопается от зависти. Шутка ли! Младенец с бородой! Раз в тысячу лет бывает!

Вошел фотограф.

– Ну что? Как? Показывайте!

Фотограф пожал плечами:

– Да ничего особенного. Во-первых, ему не два года, а пять. А во-вторых, у него никакой бороды нет. И усов тоже. И бакенбардов нету тоже. Пожалуйста!

Фотограф протянул редактору карточку.

– Гм… Странно… Мальчик как мальчик. Ничего особенного. Жалко. Очень жалко.

– Я же говорил, – сказал фотограф, – некуда было и торопиться. И мальчику только беспокойство. Все время его снимают. Как раз передо мной его снимал фотограф этих самых, которые выходят в субботу. Такой нахальный блондин. Верите ли, целый час его снимал. Никого в комнату не впускал.

Редактор хмуро посмотрел на карточку малютки.

– Тут что-то не так, – сказал он мрачно. – Мне Подражанский лично звонил по телефону, и я не мог ошибиться. Говорят, большая черная борода. И усы… тоже черные… большие… Опять же бакенбарды… Не понимаю.

Редактор тревожно взялся за телефонную трубку.

– Алло! Так, значит, вы говорите, что помещаете в субботу портрет феноменального малютки?

– Помещаем.

– Который с бородой и с усами?

– Да… И с бакенбардами… Помещаем. А что такое?

– Гм… И у вас есть карточка? С усами и с бородой?

– Как же! И с бакенбардами. Есть.

Редактор похолодел.

– А почему же, – пролепетал он, – у меня… мальчик без усов… и без бороды… и без бакенбардов?

– А это потому, что наш фотограф лучше вашего.

– Что вы этим хотите сказать?.. Алло! Алло!! Черт возьми! Повесил трубку. Негодяй!!

Редактор забегал по кабинету и остановился перед фотографом.

– Берите автомобиль. Поезжайте. Выясните. Но если окажется, что они ему приклеили бороду, то я составлю протокол и пригвозжу их к позорному столбу, то есть пригвоздю… Поезжайте!

Редактор метался по кабинету, как тигр. Через час приехал фотограф.

– Ну? Что?

Фотограф, пошатываясь, подошел к стулу и грузно сел. Он был бледен, как свежий труп.

– Выяснили?

– В-выяснил, – махнул рукой фотограф и зарыдал.

– Да говорите же! Не тяните! Фу! Приклеили бороду?

– Хуже!..

– Ну что же? Что?

– Они сначала… сфотографировали бородатого младенца… а потом… побрили его!..

Редактор потерял сознание. Очнувшись, он пролепетал:

– Наш… советский… красный малютка с бородой… И побрили! Я этого не вынесу. Боже! За что я так мучительно несчастлив?!

1924

Бумеранг

Когда австралийский дикарь видит недалеко от себя прекрасную птицу, он берет в руку бумеранг и бросает его в соблазнительную дичь. Бумеранг убивает птицу, описывает красивый эллипсис и возвращается в руку дикаря.

Однако частенько случается так: бумеранг в птицу не попадает и, описав красивый эллипсис, с мелодичным звоном разбивает череп самого охотника.

Самый наиглавнейший мировой капиталист с большой буквы позвал к себе в кабинет секретаря.

– Скоро?

– Чего скоро?

– Скоро, говорю, падет в России Советская власть или не скоро? Понятно?

– Так точно, никак нет!

– Разъясните.

– Так точно – понятно! Никак нет – скоро!..

– Гм! Очень странно. Никаких видов на ближайшее падение?

– Никаких-с! Даже, извините, наоборот. Укрепляются.

– А что такое?

– Пятилетний план индустриализации. Небывалый энтузиазм. Новые заводы, электрические станции, гигантские совхозы, транспортное коло…

– Довольно! Это безобразие надо прекратить. Сейчас или никогда!

– Так точно.

– Именно?

– Так точно – сейчас. В два счета.

– Правильно. План?

– Спровоцировать на вооруженное столкновение. Втянуть в войну! Сорвать пятилетний план! Разгромить! Раздавить и растерзать!

– Так точно, и растерзать! Действуйте!

– Слушаюсь!

– Только имейте в виду: чтобы на нас ни малейшего подозрения. Чтобы все было шито-крыто. Ни-ни!

– Так точно! Никак нет. Ыи-ни-с!

– Берите чек. Валяйте. В два счета!

– Слушаюсь!

– Честь имею явиться – генерал Ху-ли-ган!

– Очень приятно.

– Так точно!

– Большевиков любишь?

– Никак нет.

– Заработать хотите?

– Так точно!

– Получайте чек!

– Так точно!

– От вас требуется следующее: спровоцировать на вооруженное столкновение. Втянуть в войну. Сорвать пятилетний план. Разгромить! Раздавить! И растерзать!

– Никак нет! То есть так точно – и растерзать!

– Только имейте в виду: чтобы все шито-крыто, чтобы на нас ни малейшего подозрения. Дескать, насвинили по собственному почину. Не проболтаетесь?

– Никак нет.

– Сыпьте!

– Слушаюсь!

– В два счета!

– Так точно!

– Здорово, Семенов!

– Здравия желаю, ваше превосходительство!

– Высокопревосходительство. Болван!

– Виноват, ваше высокопревосходительство!

– А еще полковник! Довольно стыдно. Кушать хочешь?

– Так точно!

– Большевиков обожаешь?

– Никак нет!

– Китайскую Восточную железную дорогу знаешь?

– Так точно! Как же, там у меня, ваше высокопревосходительство, шурин в кондукторах служит.

– Хорошо. Без подробностей. Спровоцировать умеешь?

– Хе-хе!

– Так вот что, Семенов. На тебе, братец Семенов, монету – и действуй. Валяй! Чтобы у меня в два счета! Втянуть! Сорвать! Разгромить! Раздавить! И растерзать!

– Овес нынче, барин, дорог. Эх-х! Прибавили бы мало-мало… на чаишко…

– Я тебе прибавлю, а ты надерешься небось как сукин сын, а потом что с тобой делать? Нет, братец Семенов, ты сначала спровоцируй, а потом посмотрим.

– Эх-х-х, ваше высокопревосходительство!

– Ну, ничего, ничего! Собирай свою шпану и крой!

– Слушаюсь!

– Стекла бить не разучился?

– Гы-гы!

– То-то же! Валяй. До свидания, Семенов.

Тр-рах! Б-б-б-бах!! Дзинь!! (Подробности смотри в газетах.)

– Ну что, спровоцированный акт совершили? В войну втянули?

– Так точно, никак нет!

– Разъясните.

– Провокационный акт совершили, так точно. А в войну не втянули, никак нет!

– Гм!.. Но все-таки положение Советской власти, надеюсь, пошатнулось?

– Никак нет!

– Гм!.. Оч-чень странно. Никаких признаков шатания?

– Никаких-с. Даже, извините, наоборот.

– То есть как это наоборот? Выражайтесь понятнее.

– Извольте взглянуть в газетку-с, в ихнюю. Вот, извините, «Известия»:

«Страна Советов горит возмущением, готова к отпору. На бесчинства китайских генералов трудящиеся отвечают третьим займом индустриализации. Подтверждаем наше стремление к мирному социалистическому строительству. На происки врагов отвечаем вступлением в партию Ленина. Небывалый подъем энтузи…»

– Довольно!.. Оставьте меня в покое. Не понимаю, что вы пристаете к человеку со своими газетами! Пошел вон!

1929

Внутренняя секреция

Стенограмма речи, произнесенной товарищем Миусовым на открытии красного уголка жилищного товарищества

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Слово имеет товарищ Миусов.

МИУСОВ. (откидывая с мраморного лба каштановые волосы). Товарищи! Предыдущие ораторы в своих речах касались главным образом культуры материальной. А мне 6ы хотелось поговорить о культуре, так сказать, духовной. О той, так сказать, бытовой атмосфере, в которой приходится жить всем нам вместе, дорогие товарищи. Вот, например, все кричат – новый быт, новый быт, – а где этот самый новый быт, позвольте спросить?..

На земном шаре происходят удивительнейшие вещи, героические события, чудеса науки и техники, исторические процессы, обострение классовой борьбы. Люди открывают северные полюса, перелетают через Атлантические океаны, изобретают говорящие кинематографы, Днепрострой возводят, реактивные двигатели пускают – эх, о чем говорить! – до луны одним словом добираются, – а в нашем жилтовариществе в это время полное мещанское загнивание, закисание, копание в грязном соседском, извините, белье. А нет того, чтобы собраться, как подобает сознательным гражданам первой в мире социалистической республики, в красном уголке своего жилищного товарищества, – ну, скажем, хоть раз в неделю, – и проработать коллективно какой-нибудь этакий актуальный вопрос, например, о внутренней секреции или о витаминах Б.

ГОЛОС С МЕСТА. Правильно: Раз в неделю не мешало бы.

МИУСОВ. Вот видите, Я очень рад, что мое предложение поддерживает наиболее сознательная часть нашего актива. А то, что ж это такое, товарищи, в самом деле? Едва только соберется во дворе два – три человека, как сейчас же и начинаются сплетни. «А вы слышали?» И ничего, кроме сплетни, никакой духовной жизни. Прямо совестно. Например, приведу такой факт. Конечно, факт мелкий, но весьма показательный. Возвращаюсь я, знаете, вчера со службы. Подымаюсь по лестнице. А впереди меня поднимаются двое членов нашего жилищного товарищества, и разумеется сплетничают между собой. Не буду говорить, кто. Дело не в лицах. Впрочем, их, кажется здесь нету. Если хотите, даже могу сообщить. Я человек прямой. Не взирая на лица, так сказать. Правду матку… Словом, подымаются гражданин Кабасю из девятого номера и вместе с ним гражданин Николаев, и они сплетничают. Только не тот, конечно, Николаев, который из сорок четвертого, а Николаев из номера восьмого, Борис Федорович, от которого Софья Павловна из номера четвертого на прошлой неделе аборт делала…

СУКИН (с места). Она с ним уже два года не живет!

МИУСОВ. У вас неверная информация. Живет! Можете справиться у Глафиры Абрамовны. Как же не живет, если он ей в ноябре из Батума полдюжины шелковых чулок привез?

СУКИН (с места). Чулки привез, а не живет!

МИУСОВ. Живет!

СУКИН (с места). А вы что? – присутствовали при этом?

МИУСОВ. Оставьте при себе ваши неуместные остроты. Мы не в цирке. Я совершенно определенно заявляю, что она живет и берусь это доказать фактами. (СУКИН кричит с места неразборчиво).

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Прошу не прерывать оратора возгласами с мест.

ГОЛОС. Пусть докажет фактами… (Шум).

МИУСОВ. И докажу! Во-первых, если хотите знать, это у нее второй аборт от Николаева за последнее полугодие. Но это не важно. Во-вторых, по сути дела если уж на то пошло, моя жена собственными глазами видела, как прачка Софьи Павловны вместе с ее комбинезоном стирала фильдеперсовые, извините, кальсоны Бориса Федоровича.

СУКИН (с места). А ваша жена откуда знает кальсоны Бориса Федоровича? (Смех, шум, возгласы).

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Товарищи… това. (Шум).

МИУСОВ. Прошу… дурака… (Неразборчиво).

СУКИН (с места). От такового слышу!.. (Смех).

МИУСОВ. Если хотите знать.

СУКИН (с места)… Не живет два года… (Неразборчиво).

МИУСОВ. Борис Федорович живет с Миусовской Дунькой, и об этом может не знать только круглый… (Шум, смех).

МИУСОВ. А я сам слышал через стенку и, если хотите знать, видел в замочную скважину, как Борис Федорович… (шум) Мне не дают говорить… Я принужден…

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Това… (Шум, возгласы).

ГОЛОС С МЕСТА. Пусть расскажет, что он видел!

МИУСОВ. Он… (неразборчиво) поскольку заслонял… шкаф… я не мог… (Шум)

СУКИН (с места). А я тоже собственными глазами… (Шум, крики).

МИУСОВ. Вы хам и сплетник!.. Я кончил!..

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Товарищи! В виду позднего времени, прения прекращаются. Итак, ставлю на голосование предложение товарища Миусова еженедельно собираться в уголке для проработки наиболее актуальных вопросов.

ГОЛОС С МЕСТА. Чего там еженедельно? Четыре раза в неделю.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Поступило предложение собираться четыре раза в неделю. Кто за? Подавляющее большинство. Заседание закрыто.

Всесоюзная редкость

Мне стоило больших трудов вытащить Ивана Ивановича из дому. Он упирался руками и ногами, презрительно морщился и фыркал.

Наконец-то мы очутились на территории выставки. Тогда я взял гражданина Витиева за рукав и сказал:

– Ну-с! Протрите хорошенько свое меньшевистское пенсне, пригладьте патлы, чтобы они на глаза не лезли, и любуйтесь. Видите? Это все сделала ненавистная вам Советская власть в итоге невероятно тяжелых пяти лет революции. А вы еще, помните, говорили: «Погубили Россию большевики! Демагоги! Предатели!» Ведь говорили?

– Говорил, – мрачно сознался гражданин Витиев.

– То-то! А теперь и любуйтесь. Видите – вон киргизская юрта, вон показательная новая, советская деревня… Опять же образцовый скот, инвентарь и сельскохозяйственные машины. Может быть, желаете видеть иностранный отдел? Пожалуйста! Рукой подать… Надеюсь, теперь-то вы не станете отрицать, что глубоко ошибались насчет большевиков?

– Заблуждался, – глухо сказал Витиев.

– Вот и отлично! Теперь погуляйте, посмотрите, поучитесь, так сказать, а мне надо в одно местечко сбегать, я сейчас вернусь. Прощайте!

Через десять минут я увидел, что возле какого-то недостроенного павильона собралась громадная толпа.

– В чем дело?

– Да как же, гражданин! Экспонат. Живого меньшевика показывают.

Я с трудом пробрался через толпу и очутился возле недостроенного павильона. Иван Иванович робко стоял на каком-то пустом ящике и, качая бородкой, неуверенно лепетал:

– Товарищи… погубили Россию… это самое… большевики… демагоги. Хозяйство разрушено… Рабочие голодают…

В толпе раздался дружный хохот.

Рабочий в синей блузе весело подмигнул:

– Ишь ты! Живой меньшевик! И где только такой экспонат достали?

Какой-то мальчишка деловито заметил:

– Ён игрушечный. На пружинку заводится.

– Да ну?

– Вот тебе и ну!

– Ребята, не мешайте слушать, пущай говорит. А ну, ты, волосатый, заводи пластинку про Учредительное собрание!

Иван Иванович растерянно заморгал глазами и, робко кашлянув, сказал:

– Да здравствует это самое… Учредительное собрание.

Толпа залилась дружным хохотом.

– Ай да экспонат!

– Ископаемый, можно сказать. Теперь такого днем с огнем не сыщешь. А ведь в свое время на каждом переулке торчал, и ничего – никто не удивлялся! Переменилась Советская Россия за пять лет! Ох, переменилась!

Обратно мы ехали на извозчике. Я нежно поддерживал потрясенный экспонат за талию. Иван Иванович наклонялся к моему плечу и говорил плачущим голосом:

– Не понимаю, для чего эти самые выставки устраивают?.. Только хороших людей обижают. Погубили Россию большевики… Демагоги… Да здравствует Учре…

Я устало махнул рукой.

На территории выставки весело гремела музыка.

1923

Выдержал

Всю неделю, до самой чистки, кассир Диабетов ходил с полузакрытыми глазами и зубрил по бумажке:

– Кто великий учитель? Маркс. Что является высшим органом? СТО. Что такое социал-патриотизм? Служение буржуазии в маске социализма. Что характеризует капитализм? Бешеная эксплуатация на основе частной собственности. Как развивается плановое хозяйство? На основе электрификации. Где участвовали разные страны? На Первом конгрессе Второго Интернационала в тысяча восемьсот восемьдесят девятом году, в городе Париже. Какой бывает капитал? Постоянный и переменный. Какова будет форма организации в будущем коммунистическом строе? Неизвестно. Кто ренегат? Каутский. Кто депутат? Пенлеве. Кто кандидат? Лафолетт. Кто, несмотря на кажущееся благополучие?.. Польша. Кто социал-предатели? Шейдеман и Носке. Кто Абрамович? Социал-идиот…

Усердный Диабетов лихорадочно сжимал в руках спасительную бумажку. Он бормотал:

– Только бы не перепутать… Только бы не перепутать!.. Кто депутат? Пенлеве… Кто ренегат? Каутский… Кто кандидат? Лафолетт.

Когда Диабетова пригласили в комнату, где заседала комиссия, перед его глазами плавал розовый туман и в ушах стоял колокольный звон. Диабетов преодолел жуткий страх, подошел к столу и зажмурился.

– Как ваша фамилия, товарищ? – спросил председатель комиссии.

– Маркс, – твердо ответил кассир.

– Сколько вам лет?

– Сто.

– Род занятий?

– Служение буржуазии в маске социализма.

Председатель комиссии, который до сих пор пропускал ответы Диабетова мимо ушей, высоко поднял левую бровь.

– Гм… Довольно откровенное заявление… Ваше отношение к службе, гражданин?

– Бешеная эксплуатация на основе частной собственности.

– Вот как!.. О-ч-ч-ч-чень приятно… Как же вы втерлись в советское учреждение?

– На основе электрификации.

Члены комиссии странно переглянулись.

– А когда вы, товарищ, в последний раз себе температуру мерили? – осторожно осведомился секретарь.

– На Первом конгрессе Второго Интернационала, в тысяча восемьсот восемьдесят девятом году, в городе Париже, – твердо отчеканил главный кассир.

– У вас, товарищ, – мягко сказал председатель, – какой-то лихорадочный блеск глаз…

– Постоянный и переменный, – любезно пояснил Диабетов. Щеки его от волнения и торжества тряслись, как у мопса. Левая нога выбивала дробь. Зубы лязгали, а пальцы судорожно сжимали в кармане заветную бумажку.

– Очень хорошо… Прекрасно! Прекрасно!.. Но вы, главное, не волнуйтесь! Может быть, вы устали, товарищ? Присядьте, – придавая голосу как можно больше задушевной теплоты, сказал председатель, который начал кое-что соображать. И вдруг быстро и в упор спросил: – А какое сегодня число?

– Неизвестно, – гаркнул Диабетов, обливаясь крупным потом и чувствуя, что он наносит врагам последний удар.

Члены комиссии тревожно зашептались. Секретарь на цыпочках вышел из комнаты.

– Очень хорошо, товарищ! – воскликнул председатель в фальшивом восторге. – Вот и прекрасно! Вот и отлично! Вы, главное, не волнуйтесь! Поедете в Крым… в Ялту, можно сказать… Там, знаете, солнышко… А главное – не расстраивайтесь! До свидания, товарищ!

Диабетов потоптался на месте и слегка охрипшим голосом сказал:

– Я и дальше знаю… Кто ренегат? Каутский. Кто депутат? Пенлеве. Кто кандидат? Лафолетт… Кто, несмотря на кажущееся благополучие…

– Главное – не волнуйтесь, – сказал председатель, осторожно сползая со стула, – мы вам верим на слово… До свидания, товарищ!..

Сияющий Диабетов раскланялся и, остановившись у двери, широко улыбнулся.

– Кто социал-предатель? Шейдеман и Носке… А кто Абрамович? – И, сделав эффектную паузу, отчеканил, интимно подмигивая комиссии: – Социал-идиот!

Встревоженные сотрудники окружили Диабетова:

– Ну как?.. Что?..

– Всех покрыл! Восемь вопросов как одна копейка! Остальные шесть сказал сам. Верите ли, председатель даже попятился. Отпуск предлагал. В Крым. Как одна копейка…

1924

Галерея выставочных посетителей

Руки глубоко засунуты в карманы штанов. На носу старомодное пенсне. Толстая нижняя губа выпячена. Говорит в нос. Рыжий.

– Ну-с! Где же ваша хваленая Всероссийская сельскохозяйственная выставка?

– Да вот же, вокруг. Она и есть.

– Н-не вижу.

– Не видите? Но павильоны, экспонаты, посетители… Арка главного входа опять же…

– Да, но я не вижу выставки. Выс-тав-ки самой не вижу!

– Помилуйте, да это же выставка и есть! Вокруг.

– Вот это? Вокруг? Выставка? Это вы называете выставкой? Ну, знаете…

– А что такое?

– Ничего, ничего… Не стану спорить… Конечно… Может быть, это и выставка… Но только не так, как я себе представлял, молодой человек, эту выставку!

– Вы меня удивляете. Ведь налицо имеются павильоны и экспонаты. Не станете же вы отрицать…

– Бога ради, я ничего не отрицаю! Нечто вроде павильонов я действительно вижу, но есть ли в вышеупомянутых павильонах экспонаты? Это ба-а-льшой вопрос!

– Как вопрос? Позвольте! Мы можем войти в любой павильон. Прошу убедиться. Вот вам и экспонаты.

– Где?

– Да вот же. Стоят. Видите?

– Не вижу. Лошадей действительно вижу, а экспонатов не вижу.

– Так это же и есть экспонаты.

– Лошади? Экспонаты?

– Да, экспонаты.

– Может быть… может быть… У каждого свой взгляд на вещи. По-вашему, пожалуй, этот автомобиль тоже экспонат?

– Экспонат.

– Ах, так… Ну конечно… В таком случае… Не смею сомневаться. Но только не так я представлял себе эту хваленую выставку! Что ж, по-вашему, этот человек с сигарой тоже экспонат?

– Нет, он не экспонат. Он экспонент.

– Ах, простите, простите! Экспонент. Не стану спорить. Значит, автомобиль – экспонат, а господин – экспонент?

– Да.

– Так, так… Выставка, значит? А не будете ли вы добры мне объяснить, что же это у вас здесь натыкано?

– Это показательный огород. Картофель, помидоры.

– Ага! Это, значит, как же – экспонаты или экспоненты?

– Экспонаты.

– И картофель – экспонат, и помидоры – экспонаты? Превосходно! О-ча-ро-ва-тельная выставка! Бла-го-дарю, не ожидал…

– Подождите. Куда же вы уходите? Вы еще не видали и сотой части. Я сейчас вам покажу лесной павильон, мелиорационную систему, показательный колхо… Подождите. Не уходите… Ушел, проклятый!

И напрасно вы будете его удерживать. Скептик непоколебим. Все равно он будет вечером пить чай у знакомой старой генеральши и говорить:

– Понимаете, Глафира Петровна, такое большевики устроили… такое… Построили павильоны. Понаставили лошадей, автомобилей. Понатыкали какие-то подозрительные овощи. Гуляют иностранцы. «Это, говорят, экспоненты, а то, извольте видеть, экспонаты». Прррродают билеты! И уверяют, что это все – Всероссийская сельскохозяйственная выставка! И чего только Европа смотрит? Не понимаю… Ужас-с!

1923

Гранит науки

И наступил жуткий день экзаменов…

Впрочем, не экзаменов (экзамены – это понятие старорежимное), а выпускных испытаний Минской профшколы путей сообщения.

За столом восседала грозная комиссия: начальник школы, заведующий учебной частью, преподаватели предметов и представители профсоюзной и комсомольской организаций.

– Ну-с, приступим, – сказал председатель комиссии и плотоядно улыбнулся. – Только, ребята, предупреждаю: не мямлить, не ковырять в носу, голову держать бодро, на вопросы отвечать быстро – сто слов в минуту, не меньше! Раз-раз – и готово! Чтоб без никакой волокиты. Быстрота и натиск! А не то срежу. Правильно?

– Правильно, – бледно улыбнулись учащиеся.

– То-то же! Итак, пожалуйте сюда, товарищ Икс.

– Подойдите-ка, молодой человек, поближе! Да что это вы так передвигаете ногами, точно они у вас весят по шести пудов каждая? Веселее! Раз-два – и готово. Я такой человек – я люблю, чтоб учащиеся выглядели орлами! Ну-с! Перечислите-ка нам, унылый молодой человек, виды блок-аппаратов. Только живо!

– Станционные блок-аппараты, товарищ председатель, подразделяются, так сказать, на следующие виды. Во-первых…

– Короче!

– Во-первых, двухочковые, во-вторых…

– Кор… роче! А не то срежу.

– В-во-в… во-вто-рых, четыре…

– Кор-р-роче!..

– Четырехоч… ч… чковые… В-третьих…

– Да что у вас, черт возьми, язык отсох? Говорить разучились? Срежу, ей-богу, срежу! Короче!

– В-третьих, так сказать, восьмиочковые…

– Нет! Нет! Восьмиочковых аппаратов не бывает. Садитесь на место!

– Тов… варищи! Честное слово, бывают.

– Не бывают! Садитесь.

– Бывают! Клянусь честью! Можете кого угодно спросить.

– Как? Что? Что вы этим хотите сказать? Вы этим хотите, может быть, сказать, милый молодой человек, что я лгу-с?

– Н-никак нет… Но…

– Никаких «но»! Садитесь! Ставлю вам литер В. Неудовлетворительно!

– Но…

– Молчать! Ступайте на место. Следующий!

– Нуте-с! Подойдите. Голову выше. Грудь вперед. Живот убрать. Отвечать быстро, четко, ясно. Расскажите нам, что вы знаете про диалектику Гоголя.

– Гоголя? Гм… Видите ли, насколько я вас понимаю…

– Короче!

– Насколько я вас понимаю, вы хотите сказать – диалектику Гегеля?

– Что-с?

– Гегеля-с?

– Как-с? Вы мне, кажется, возражаете, нахальный молодой человек?

– Но ведь Гоголь…

– Молчать! Расскажите про диалектику Гоголя – и дело с концом!

– Нету у Гоголя никакой диалектики.

– Нету-с?

– Нету. У Гоголя есть «Мертвые души», «Тарас Бульба»…

– Сами вы бульба! Садитесь. Ставлю вам литер В. Поучитесь!

– Но…

– Никаких «но»! Следующий!

– Перечислите местные комиссариаты. Быстро! Раз-два. Голову выше. Улыбайтесь. Ну!

– К числу местных комиссариатов отно…

– Короче!

– …сятся…

– Кор-р-роче!..

– Наркомюст…

– Ничего подобного! Садитесь.

– Позвольте, но ведь…

– Никаких «но»! Провалились… Литер В!

– Н…

– Кончено! Следующий!

– Есть.

– Подождите!

– Слушаюсь.

– Молодец!

– Рад стараться!

– Знаете?

– Ого! В два счета. Раз-раз – готово.

– Вот это я понимаю. Не ученик, а орел.

– Служим нар-роду!

– Правильно. Скажите нам, бодрый и симпатичный юноша, кто такой Маркс?

– Издатель «Нивы».

– Кто такой Бебель?

– Философ.

– Молодец. Что такое Третий Интернационал?

– Излюбленный гимн пролетариата.

– Браво! Какие бывают паровозы?

– Всякие: маневровые, пассажирские, санитарные, сельскохозяйственные, автоматические, электрические, санитарные, поломанные, музыкально-вокальные, красивые, некрасивые, колесные, воздушные…

– Довольно! Молодец! Садитесь. Литер А. Выдержал. Берите все с него пример. Взгляд бодрый, грудь вперед, ответы быстрые, точные… Раз-раз – и готово! Старайтесь, старайтесь, симпатичный юноша! Следующий!!

1926

Два гусара

I

1825 год

Пушкин – Вяземскому

П. А. Вяземскому (14 и 15 августа. Из Михайловского в Ревель…)

Мой милый, поэзия твой родной язык, слышно по выговору, но кто ж виноват, что ты столь же редко говоришь на нем, как дамы 1807-го года на славяно-русском. И нет над тобою как бы некоего Шишкова, или Сергея Глинки, или иной няни Василисы, чтоб на тебя прикрикнуть: изволь-те-де браниться в рифмах, извольте жаловаться в стихах. Благодарю очень за «Водопад». Давай мутить его сейчас же.

…с гневом

Сердитый влаги властелин.

Вла вла – звуки музыкальные, но можно ли, например, сказать о молнии властительница небесного огня? Водопад сам состоит из влаги, как молния сама огонь. Перемени как-нибудь, валяй его с каких-нибудь стремнин, вершин и тому подобное.

2-я строфа – прелесть! – Дождь брызжет от (такой-то) сшибки.

Твоих междоусобных волн.

Междоусобный значит mutuel, но не заключает в себе идеи брани, спора – должно непременно тут дополнить смысл.

5-я и 6-я строфы прелестны.

Но ты, питомец тайной бури.

Не питомец, скорее, родитель – и то не хорошо – не соперник ли? тайной, о гремящем водопаде говоря, не годится – о буре физической также. Игралище глухой войны – не совсем точно. Ты не зерцало и проч. Не яснее ли и не живее ли: Ты не приемлешь их лазури… etc. (Впрочем, это придирка). Точность требовала бы не отражаешь. Но твое повторение ты тут нужно.

Под грозным знаменем etc. Хранишь etc., но вся строфа сбивчива. Зародыш непогоды в водопаде: темно. Вечно бьющий огонь, тройная метафора. Не вычеркнуть ли всю строфу?

Ворвавшись – чудно хорошо. Как средь пустыни etc. Не должно тут двойным сравнением развлекать внимания – да и сравнение не точно. Вихорь и пустыню уничтожь-ка – посмотри, что выйдет из того:

Как ты, внезапно разгорится.

Вот видишь ли? Ты сказал о водопаде огненном метафорически, то есть блистающий, как огонь, а здесь уж переносишь к жару страсти сей самый водопадный пламень (выражаюсь как нельзя хуже, но ты понимаешь меня).

Итак, не лучше ли:

Как ты, пустынно разразится.

etc. a? или что другое – но разгорится слишком натянуто. Напиши же мне: в чем ты со мною согласишься. Твои письма гораздо нужнее для моего ума, чем операция для моего аневризма. Они точно оживляют меня, как умный разговор, как музыка Россини, как похотливое кокетство итальянки. Пиши мне, во Пскове это для меня будет благо-деянье. Я созвал нежданных гостей, прелесть – не лучше ли еще незваных. Нет, cela serait de l'esprit.

При сем деловая бумага, ради бога, употреби ее в дело…

Пушкин

II

1934 год

Сашка – Петьке

Дорогой Петька! Пишу тебе, увы, из Михайловского, так как все более или менее приличные Дома отдыха уже, гады, расхватали. В Узком – ни одной койки, в Малеевке – ни одной, в Абрамцево – ни одной.

О Сочи и Гаграх я уже и не говорю. Сам понимаешь! Чуть было не попал в Поленово, – обещали отдельную комнатку! – буквально рвал зубами, рыл носом землю, колбасился, как тигр, и все-таки какой-то сукин сын из горкома увел комнату на глазах у всех прямо-таки из-под носа. Так что приходится торчать в Михайловском.

Вот гады! Не могу успокоиться!

Но, впрочем, тут не так уж плохо: имею совершенно отдельную комнату, шамовка довольно-таки приличная, можно по блату иметь за обедом два раза сладкое. Компания тоже ни хрена себе, подходящая. Ребята свои. Ты их знаешь. Васька-беллетрист из горкома, Вододька-малоформист из месткома и Жорка-очеркист из группкома. Конечно, бильярд, волейбол, вечером немножко шнапса и все прочее. Одним словом, творческая атмосфера вполне подходящая.

Кстати, о творческой атмосфере. У меня к тебе небольшое литературное дельце. У нас тут распространился странный слух, что отменяется сухой паек. Неужели правда? Ради бога, сообщи спешно, что и как, а то ребята сильно беспокоятся. Лично я не верю. Какое же это искусство без сухого пайка?! Абсурд!! Наверное, обывательская трепотня!

Кроме того, очень прошу тебя, если будешь в центре, не поленись зайти в издательство, к Оськину, в бухгалтерию, и позондируй там почву насчет монеты. Они, понимаешь ты, мне должны по договору, под роман, две с половиной косых. Полторы я уже отнял, осталась одна. Но дело в том, что рукопись у меня еще не готова (сам понимаешь!) А дублоны нужны до зарезу. Так вот ты этому самому Оськину там что-нибудь вкрути. Вполне полагаюсь на твою богатую фантазию: скажи, болен, или там в творческой командировке, или там что-нибудь в этом роде.

Как тебе понравился последний роман Андрюшкина? Главное с кем? С Катькой!! Вот уж номерок!

Последний анекдот знаешь? Идут отец и сын мимо памятника Пушкину. И сын спрашивает: «Папоцка, это Пуцкин?»

По-моему, гениально! Впрочем, до тебя уже, наверное, дошло.

Что ты скажешь насчет последнего письма в редакцию Женьки Манькина? Не правда ли, прелесть? Вот сволочь Женька, как здорово насобачился писать письма в редакцию!

Каков язык! Какова композиция! Каковы ритмические ходы! Какова лексика! Прямо Вольтер, не шутя. Аж зависть берет. Нет, надо и мне что-нибудь такое брякнуть! Только ума не приложу, что бы такое бабахнуть, не посоветуешь ли?

Ну, дружище, будь здоров.

Не забудь же про сухой паек и про Оськина!

Крепко жмаю руку! Пока! Бувай!

Твой Сашка

Детский разговор

Американский мальчик вежливо улыбнулся английскому мальчику.

– Здравствуй, мальчик!

– Здравствуй!

– Ты очень красивый.

– И ты очень красивый.

– Спасибо. Ты мне очень нравишься.

– Давай дружить.

– Давай.

– У вас есть король?

– Много: король железа, король сахара, король свиней, ко…

– Н-н-у! Покажи свои игрушки.

– Пожалуйста. Вот солдатики… Видишь, сколько? Много. Целая уйма!

– И у меня есть солдатики. Тоже уйма. А пушки у тебя есть?

– Есть. Сто коробок пушек. И еще есть броненосцы. А у тебя?

– И у меня броненосцы. Тоже сто коробок…

– Гм! Давай дружить.

– А у тебя есть нефть?

– Есть.

– Много?

– Сто бочков.

– А у меня больше. У меня сто бочков, и еще сто бочков, и еще сто бочков.

– Ну-ну! Где же ты взял?

– Накрал. В Персии, Месопотамии и прочих местах.

– А у меня флот.

– А у меня нефть. На тыщу лет хватит. А у тебя не хватит.

– А у нас… небоскребы.

– А у меня нефть.

– А мой папа миллиардер.

– А у меня нефть.

– А ты ворюга!

– А у меня нефть. А ты не ругайся, воспитанные мальчики не должны ругаться, а то я тебе дам по морде, паршивая сволочь!

– Это я-то сволочь? Ах ты, сукин сын, и мать твоя сука вместе со своими лордами!

– А это видел?

– Дам в морду.

– Попробуй.

– Ну давай опять дружить.

– Давай.

И так далее. Впрочем, невдолге один другому даст в морду. Это уж верно!

1923

Дневник горького пьяницы

Январь 1935, 1. Вторник

Голова болит. Руки дрожат. Во рту такой вкус, будто вчера съел несвежую собаку. Абсолютно не в состоянии работать. Нет. Хватит. Довольно. Будет. Черт знает до чего я дошел: товарищам совестно в глаза смотреть. Типичный алкоголик. С моим мягким характером нельзя пить. Другие, бывает, пьют, но знают меру. А я не знаю меры. Не могу остановиться. Вчера, например. Встречали в одной компании Новый год. Все было так прилично. «С новым финансовым годом. С новым промышленным счастьем» – и так далее. Выпили рюмку, выпили другую. Включили радио. Потанцевали. В фанты, представьте себе, играли. Все веселились.

Один я как свинья надрался. От стола не могли оттащить. Конечно, ужасно наскандалил. А чего наскандалил – совершенно не помню. Может быть, дом поджег, может быть, кофточку чью-нибудь салатом оливье обляпал, может быть, в милиции был. Не помню. Нет! Это безобразие пора прекратить! Кончено. С сегодняшнего дня бросаю пить.

Окончательно и бесповоротно бросаю. Трудно будет на первых порах не пить. Очень трудно. Особенно с моим мягким, разболтанным характером. Но я твердо надеюсь, что друзья и знакомые меня поддержат в моем трудном начинании. Не может быть, чтобы коллектив допустил, чтобы я погиб от пьянства.

Итак, решено. С верой и надеждой отдаю себя в руки общества. Оно чуткое. Оно внимательно к слабости живого человека. Оно не даст мне окончательно опуститься. Оно поддержит меня. Итак, с Новым годом, с новой, трезвой жизнью!

Январь 1935, 7. Понедельник

Опять. Это ужасно! Пять дней держался как скала. Капли во рту не было. И вдруг вчера… Нет, нет! Об этом даже страшно вспоминать. Об этом слишком больно писать… Но все равно. Надо иметь гражданское мужество. Пусть щеки мои заливает густая краска стыда. Пусть! Так мне и надо, безвольному, слабому дураку, тряпью, сосульке, шлюпику!.. Честно запишу, как все произошло.

Пошел вчера вечером в гости к Володиным. Маленькая вечеринка. Вхожу в комнату. Надышался свежим морозом. На щеках румянец. Голова светлая, трезвая. Настроение прекрасное. Мысли возвышенные.

За столом сидят друзья, приятели, товарищи.

– Здорово, ребята!

– А! Петруха! Ну как живешь, старик? А и здорово же ты нализался под Новый год у Корнаковых! И смех и грех. Стул зубами сломал. На балкон без пальто вылазил. Хотел с парашютом прыгать с седьмого этажа, насилу у тебя зонтик из рук вырвали. Помнишь?

– Ничего я, товарищи, не помню и вспоминать не желаю, и не напоминайте, не заставляйте краснеть. Ну, что было, то было. Прошлого не воротишь. А уж на будущее время, будьте уверены, этого не повторится.

– Не повторится? Ну да, рассказывай! Знаем мы тебя, пьяницу!

– Товарищи, нет, теперь уж твердо. Больше ни капли. С того самого дня как отрезало. Бросил! Кончено! Будет! Хватит!

– Да что ты говоришь? С того самого дня ни капли?

– Ни капли.

– Хо-хо! Товарищи, Петруха пить бросил! Прямо анекдот какой-то.

– Так-таки с того самого дня и не пьешь?

– Не пью, товарищи!

– А почему у тебя нос красный?

– С морозу.

– Ха-ха-ха! Ребята! Вы слышите? У Петрухи с морозу нос красный. Сильный мороз… хе-хе… небось градусов сорок? А то и все пятьдесят шесть?

– Товарищи!.. Честное слово!..

– Э, будет врать! Будто мы тебя не знаем, пьяницу такого! Ты лучше, чем нам баки вкручивать, выпей баночку – тогда всякий мороз как рукой снимет.

– Честное слово, товарищи! Мне даже горько это слышать. Вместо того чтобы поддержать своего друга, помочь ему, укрепить его волю…

– Ну, ясно. Небось уже надрался где-нибудь в другом месте и болтаешь всякую чепуху. Людей бы постеснялся. А то ломает из себя святого: «не пью» да «не пью», – а у самого изо рта как из винной бочки… Пей, не разговаривай! Раз-раз – и готово!

Стакан чайный налили и хлопают в ладоши, галдят хором:

– Пей до дна, пей до дна, пей до дна!

Человек не камень. Тем более – обида такая. Никакого доверия. Ну, я, конечно… Эх, да что там говорить! Вспомнить страшно. И вот теперь опять в голове такое делается… Ну да ничего. Теперь я знаю, что мне надо делать. Не маленький. Перестану ходить в компании, где хоть капля алкоголя на столе. Буду ходить только в совершенно трезвые дома. Пойду, например, под выходной к Сержантовым. Приглашали. Хорошая семья. Культурная. Безалкогольная. В домино поиграем, чайку попьем. Авось и встану на ноги.

Январь 1935, 13. Воскресенье

Ну его к черту! Голову поднять не в состоянии. Прихожу к Сержантовым. Сидят, пьют чай с вареньем и с пастилой. Колбаса, масло. Выпивки ни малейшей. Дочка Катя на пианино играет «Забыть тебя, забыть весь мир…».

Только что вхожу – начинается паника. Зовут домработницу:

– Любка! Скорее! Петухов пришел. Сыпьте в «Гастроном», понимаете?

– Как не понять? Понимаю. Литровку, что ли? Или полторы?

– Товарищи, – говорю, – в чем дело? Зачем паника? Любочка, можете снять платок и никуда не ходить. Я совершенно ничего не пью. Бросил.

– Нет, нет! Что вы! Как можно? Раз вы привыкли… Мы, конечно, сами не пьем, у нас этого нету, но поскольку вы пьющий…

– Я непьющий.

– Ой, уморил! Ой, непьющий! А под прошлый выходной у Володиных, помните?

– Ничего я не помню. И не напоминайте. Что было, то было, а теперь – баста!

– Хе-хе!.. Чудак человек! Чего стесняетесь? Быль молодцу не укор. Любка, скорей, а то закроют!

Приносит Любка водку, ставит передо мной на стол, и все смотрят на меня выжидающими глазами. Я сижу, чай прихлебываю – и ни-ни.

– Выпейте, Петухов! Не мучьте себя! Ведь хочется небось?

– Не хочется.

– Нет, хочется. По глазам видно. Небось еще после вчерашнего не опохмелился?

– Я вчера ничего не пил.

– Да будет вам! Вы ж известный… любитель этого. Каждый день пьете. Втянулись уже.

– Я не пью. Я не втянулся. Я не любитель. Я хочу тихого, культурного, трезвого общества. И вот я пришел к вам. А вы меня спаиваете. Небось сами не пьете?

– Чудак человек! Чего же вы волнуетесь? Ну-ну, действительно, не пьем. Так что же из этого? А вы пейте. Не смотрите на нас и пейте себе на здоровьечко.

– Не буду пить.

– Ай-ай-ай! Мы для вас специально работницу в лавку посылали, а вы не хотите выпить. Нехорошо! Тем более если бы вы были непьющий, а то ведь все знают, что пьющий… и даже очень… Смотрите, какая симпатичная бутылочка! Так на вас и глядит. Один стаканчик. Вот я вам наливаю. Видите, какая холодненькая. Ну, раз-раз – и огонь по телу.

– Вы настаиваете? – спрашиваю я мрачно.

– Господи! Конечно! – радостным хором восклицает трезвая семья Сержантовых. – Не только настаиваем, но даже, так сказать, умоляем. А то вы нас обидите.

А Катя перестает играть «Забыть тебя, забыть весь мир…», смотрит на меня ангельскими голубыми глазками и говорит, надув губки, красные, как ягодки:

– Ведь вы не хотите меня обидеть, Петухов?

– Ах, так! Хорошо! В таком случае за ваше здоровье. Ура!

Ну уж и надрался я у трезвых Сержантовых, будь они трижды прокляты! Что было, точно не помню, но, вероятно, нечто неописуемое, безобразное, потому что сам Сержантов со мной не разговаривает, а Катя вернула мне письма и попросила выбросить из головы всякие фантазии насчет нашего взаимного счастья: «Я, говорит, ни за что не пойду за алкоголика».

Ох, как голова трещит! Как болит сердце! Но я не сдаюсь. Спорт! Только спорт спасет меня. Буду ходить на каток.

Январь 1935, 23. Среда

Кончено. Не могу встать с постели. Что-то ужасное. Опять придется не идти на службу. Вероятно, меня скоро выгонят. Так мне и надо, пьянице!

Пошел вчера на каток. Какое упоение! Катаюсь я, правда, неважно. Но это не беда. Похожу месяц, другой – и научусь.

Покатался часа два, иду домой по улице. Впереди – две знакомые девушки с коньками в руках. Они меня не видят и разговаривают. Прислушиваюсь. Про меня.

– Видела на катке Петухова?

– Как же, как же! Пьян как зюзя! Ноги скользят, каждую минуту падает, нос красный, щеки красные, уши красные. И смешно и жалко.

– Ничего не поделаешь. Наследственный алкоголизм. Куда смотрят, интересно, его близкие, друзья, товарищи? Хоть бы повлияли на него.

– Ну уж, на такого не очень повлияешь. Думаешь, не влияли? Неисправимый тип. Рюмки равнодушно не может видеть. Пропащая душа.

Ах, так?

Я дошел до первой попавшейся пивной, и… что было! Что было! И… и дальше ничего не помню…

Ох, как мне гадко, как мне плохо!

Товарищи, друзья мои, добрые знакомые, общественность! Спасите меня, поддержите!

Ау-у-у-у-у!..

1935

ДО и ПО

ДО

– Вам что? В двух словах! Короче!

– Я, видите ли, представитель кооперативного объединения…

– Кор-роче!

– …кооперативного объединения "Трудовая копейка", которое ставит своей це…

– Ну ж что же? В двух словах!

– …своей целью проводить в рабочие массы дешевую и доброкачественную мануфактуру, получая ее непосредственно из трестов, так сказать, из первых рук!..

Представитель кооперативного объединения одним залпом выложил перед директором треста вышеизложенный абзац, вспотел и умолк.

– Ну и что же? – спросил председатель треста, ковыряя в зубах спичкой. – В двух словах. Короче.

– Так вот, значит, будучи проводником в массы дешевой мануфактуры, наше кооперативное объединение обращается к вам с просьбой о содействии, которое…

– Н-ну и что же? – ледяным тоном сказал директор треста. – Только, товарищ, покороче. В двух словах.

Представитель собрался с духом и цинично заявил:

– Отпустите мануфактуры.

– Товарищ, – поморщился директор, – если вы пришли к занятому человеку, то не отнимайте у него времени праздными, не имеющими к делу отношения разговорами.

– Поз-звольте!.. Как же не имеющими отношения? Даже как-то странно… Вы, так сказать, производитель, а мы, так сказать, потребитель. И мы просим у вас…

– Кор-роче!! – заревел директор треста.

– Дайте мануфактуры, – заносчиво прошептал потребитель. – Ведь как-никак, а кооперация является до некоторой степени дверью к социализму, как сказал…

– Короче! Никаких дверей! Никаких коопераций! Вот у меня где сидит ваша кооперация! – директор треста злобно похлопал себя по малиновому затылку и выпучил глаза. – Вот где! Вот-с где-с! Полная передняя набита вашими кооператорами. И все хотят мануфактуры. И все лезут со своими массами. К черту! Нет у меня дешевой мануфактуры. До свидания. Закрывайте за собой дверь! Следующий! Вам что? В двух словах! Короче!

– …Ах, виноват, это вы, Павел Степанович? А я и не заметил. Садитесь, дорогой. Поверите ли, буквально в глазах плавают эти кооператоры. До такой степени намозолили зрачки, что порядочного человека не сразу признаешь, хе-хе… Ну-с! Мануфактурки?

– Ее самой.

– Это можно, только насчет цены уже… хе-хе… сами понимаете… Накладные расходы… Самоокупаемость… Безубыточный бюджет… Массы, как говорится, массами, а прибыль на бочку!

ПО

– Вам что, товарищ?

– Я, видите ли, директор государственного треста…

– Да?

– …треста, который, сами понимаете, ставит своей целью проведение в массы дешевой, доброкачественной, практичной и элегантной мануфа…

– Ну?

– …ктуры, которая…

– Короче!

– …мануфактуры, которая является основой массового потребления и предметом первой необходимости для пролетариата… хи-хи-с!

– Ну и что же?

– Так вот, значит… мы предлагаем вашему кооперативному объединению партию…

– Уже. Закупили.

– Уже? Гм… Какая неприятность! А может быть, вы все-таки еще немножко… закупите?.. А?

– Нет, извините. На целый год закупили.

– А вы бы еще. На полгодика. А?

– Нет.

– Ну а на месяц, а? Дешево. Доброкачественно. Красиво. Незаменимо для масс. А? Ну что вам стоит!

– Не требуется.

Директор треста встал на колени и зарыдал.

– Не погубите. Сами понимаете… Как честный человек… Того и гляди, ревизия… А у нас… Ни одного метра кооперативам не продано… Все, понимаете, продано этим акулам, частным торговцам, чтоб они сдохли… Не погубите, вашсиясь… Купите мануфактуры… Жена-дети…

– Милый, – устало улыбнулся представитель кооперативного объединения, ну что же я могу поделать? Посудите сами: полная приемная вашего брата трестовиков дожидается. Не вы одни. Не могу купить мануфактуры. До свидания. Закрывайте дверь. Следующий! Вам что? Короче!

– Неужели не узнали-с? Это ж я, Павел Степанович. Представитель, так сказать, свободной торговли. Хи-хи… Мануфактурки бы…

– К черту! Пошел вон! У меня передняя ломится от частников. Акулы! Гады! Вон!

Директор треста упал головой в бумаги и зарыдал.

– Господи… Ты всемогущий… Ты все можешь… Ну что тебе стоит сделать, чтоб у меня какой-нибудь самый паршивенький кооперативчик купил мануфактуры?.. Не сегодня-завтра ревизия и… и… и… жена… детишки… Боже! За что я такой несчастный?! За что?

1926

Добрый Коля

(Действие происходит в парикмахерской)

– Здравствуйте! Я ужасно тороплюсь. Надеюсь, вы меня посадите без очереди?

– Вас, Вера Васильевна, всегда. Ох, как у вас заросли ногти! Вы долго не делали маникюра? Наверное, были заняты?

– Ужасно. Ни минуты свободной. Все время переезжала на новую квартиру. Конечно, не то, о чем я мечтала, но, вы знаете, приходится мириться.

– И кто вам устроил?

– Странный вопрос! Николай Сергеевич, конечно. Правда, вы знаете, я уже с ним не живу три года, но у нас до сих пор прекрасные отношения. Он исключительно порядочный человек. Исключительно. В полном смысле джентльмен. Когда мы с ним в первый раз разошлись, он ушел, не говоря ни слова, и оставил мне прекрасную квартиру.

– А сам?

– Ну, вы понимаете, не может же он при своем положении оставаться без жилой площади. Даже смешно. Конечно, трест пошел ему далеко навстречу. Он скоро получил другую квартиру. Даже лучше, чем первую. Впрочем, когда мы с ним сошлись во второй раз, я переехала в эту квартиру, а в свою поселила сестру Соню с мужем. У них были кошмарные жилищные условия. А когда мы с Колей разошлись во второй раз, уже окончательно, то и тут он остался до конца джентльменом. Не говоря ни слова, ушел и оставил мне и квартиру и все.

– А сам?

– Что за вопрос! Не может же он при своем положении ночевать под забором. Трест ему, понятно, пошел сейчас же далеко навстречу.

– А еще говорят, что у нас в Советском Союзе мало добряков!

– Добрые дяди найдутся! У Лели бывший муж – добрый дядя. У Баси – добрый дядя. У Шуры Желтухиной – совсем добрый. Я уж не говорю о моем бывшем Коле. Но, с другой стороны, согласитесь, не мог же он поступить иначе. Как-никак, я его вторая жена, мы прожили с небольшими перерывами почти полтора года, у нас с ним двое абортов… Даже, собственно, трое… Но все равно, пусть будет двое… Сейчас, знаете, нельзя так легко относиться к браку. Не то время. Это тоже надо учитывать. А мой бывший Коля всегда шел в ногу с эпохой. Ох, нет, только умоляю вас, не делайте ногти чересчур красные! Можно красные, но не чересчур, а немного порозовее. Вот так. Мерси. Посмотрите в окно: подъехала машина. Посольская. Какой это флажок?

– Норвежский… Или, может быть, греческий, с легкой примесью испанского…

– Что это за дама?

– Так, одна бывшая русская княгиня. Раньше она жила с бывшим нэпманом, потом – с бывшим ответственным работником, а теперь сделалась почти иностранкой.

– Что вы говорите!

– Факт. Почти дипломатическая карьера. Живет с одним из какого-то посольства.

– С кем?

– Со вторым шофером первого торгового атташе.

– Скажите! А на вид – ничего особенного. Кожа да кости. И головка как у ящерицы.

– Но зато какие он ей привез духи-и! Когда она будет проходить мимо, обязательно понюхайте. Умереть можно. «Черный нарцисс» Корон.

– Простите. Вы все-таки забываете, чья я жена. Нам неудобно нюхать иностранок. Хотя очень интересно. «Черный нарцисс», – я еще никогда не нюхала… Ну, милочка, что же вы перестали заниматься моими ногтями?

– Простите. Занюхалась. Прелестные духи. Позвольте правую руку. Мерси. Так на чем же мы с вами остановились?

– На Николае Сергеевиче…

– Совершенно верно. Я извиняюсь, может быть, вам об этом неприятно говорить, но вы случайно не знаете, с кем теперь встречается Николай Сергеевич?

– Отчего же неприятно? Наоборот. Я уважаю в человеке сильные чувства. Собственно, сейчас Николай Сергеевич встречается с Зоей Петровной. Вы ее знаете?

– Знаю, знаю. Но я слышала, наоборот, что будто бы он встречается с Соней из мюзик-холла.

– До Зои Петровны он действительно встречался с Соней. С Соней у него были совсем другие отношения. С ней он встречался полтора года. Она у него жила. У них было трое абортов и случайный ребенок. Но в конце концов она ему надоела. Это так естественно. Когда он наконец понял, что между ними пропасть, поступил как порядочный человек: не говоря ни слова, ушел и оставил ей квартиру и все.

– А сам?

– Ну как вы думаете, может ли допустить трест, чтобы Николай Сергеевич остался без угла? Даже смешно… И Любочке очень удобно.

– Какой Любочке?..

– Как! Вы не знаете? Это же все знают. Оказывается, он все время встречался с Любочкой. Вы знаете, о какой Любочке я говорю? Знаете? Ну и чудесно. Очаровательная женщина! А в квартире Любы, когда она переехала к Николаю Сергеевичу, остался ее бывший муж, который потом начал встречаться с Зиной Кривдич, и она наконец переехала к нему. Тогда Коля звонит мне: «Пусть в квартире Зины Кривдич живут твои папа и мама…» Что вы считаете?

– Квартиры. Интересно знать, сколько же всего прошло через руки Николая Сергеевича квартир…

И летит, летит по небосклону «глубоко порядочный» Коля, подобно ослепительной ракете рассыпая за собой феерический хвост квартир, путевок и дач.

Летит-то он летит… Сядет-то он сядет…

Вопрос: когда?

1935

Донжуан

Нельзя сказать, чтобы эта разновидность советского гражданина встречалась особенно часто. Но все же встречается.

На службе он ничем не отличается от товарищей. Он работяга, активист, крепкий общественник.

Он прекрасно усвоил все слова и выражения, необходимые для того, чтобы прослыть неподкупным борцом за советскую демократию.

Но присмотритесь к нему. Понаблюдайте за ним. Нырните в глубины его, если так можно выразиться, психики, его, так сказать, внутреннего мира. И вот станет ясно, что «родина», «демократия», «народ», «наша чудесная, изумительная жизнь», «внимание к человеку» и т. д. – все это не что иное, как великолепная маска Гражданина (с большой буквы), под которой скрывается плюгавенькая мордашка гражданина (с маленькой буквы, в милицейско-протокольном значении этого слова).

Если на работе он, предположим, заведующий подотделом ягодных сиропов и цитрусовых эссенций треста Бродбредшипводторг тов. Редькин, то в частной жизни он демоническая натура, любитель всего прекрасного, покоритель сердец, неисправимый донжуан, сноб и эстет.

Женщина! Вот стержень, на котором вращается для Редькина вселенная.

Основа редькинских успехов – отдельная, изолированная комната.

«Было бы где, а кто и когда – это уже детали».

У Редькина есть еще небольшой набор инструментов: патефон с четырьмя пластинками (две с Лещенко, две с Вертинским), бутылка портвейна, хитроумно разбавленного водкой, два пирожных, какой-нибудь томик «Академии» с античными гравюрками и технический справочник (для солидности).

Разумеется, телефон. Потому что без телефона Редькин как без рук.

Придя домой, Редькин, даже не вымыв рук, тотчас достает вместительную записную книжку и углубляется в дебри телефонных номеров. Он, не торопясь, перелистывает ее, как ресторанное меню. Его глаза, глаза знатока и гурмана, скользят по колонкам цифр и имен, изредка останавливаясь на каком-нибудь имени, снабженном одному Редькину ведомым значком. Редькин морщит лоб и бормочет:

– Лена? Не годится. Чересчур упрямая. Лена другая – в отпуску. Валя? В больнице. Аборт делает. Гм… Люся? Гм… Какая это Люся? Дай бог памяти! Ах да! В скобках кружок. Это та, которая в прошлый подвыходной дала по морде. Ну ее к черту! Не годится. Посмотрим дальше. Зоя номер три? Тэк-с. Это, кажется, подходит.

Алло? Это Зоечка?.. Здравствуйте, Зоечка. Ну что вы поделываете? Как поживаете?.. Кто говорит? А вы догадайтесь… Нет, не Коля… Нет, не Вася… Нет, не Боря… Ну? Неужели вы не узнаете по голосу? Ну, одним словом, это тот самый интеллигентный человек, который с вами познакомился позавчера в метро и записал ваш телефон… Теперь припоминаете?.. Ну вот и чудесно! Что вы сегодня вечером делаете?.. Ничего?.. Отлично. Я тоже ничего. Может быть, вы зайдете вечерком ко мне, вместе будем ничего не делать. Как говорится, на огонек. Чайку попьем… Что? Лучше в театр?.. Фи, какая пошлость! Лучше ко мне… Не ходите к холостым?.. Нет? Ну, нет так нет. До свидания.

– Подумаешь! – бормочет Редькин. – Ишь какая хитрая!

И вызывает следующий номер.

– Это вы, Олечка?.. Здравствуйте. Как поживаете? Что поделываете? Вечерком свободны?.. Заходите. Чайку попьем. Посидим. Поговорим. Вертинского заведем. Лещенко заведем… На каток?.. Фу, как глупо! Впрочем, если хотите, сначала попьем, а потом на каток… Что? Сначала на каток?.. Нет, сначала чайку… Словом, не хотите? Ну, не хотите – как хотите…

Редькин работает возле телефона в поте лица. И, разумеется, в конце концов находится какая-нибудь наивная «Манечка с Электрокомбината», которая соглашается зайти на полчасика послушать Лещенко.

Тут Редькин суетливо надевает грязноватую, но тем не менее довольно полосатую пижаму, чистит уши одеколоном и начинает ждать.

Звонит телефон.

– Алло! У аппарата Редькин. Здравствуйте… А кто это, собственно, говорит?.. Тася? Здравствуйте. А, простите, какая, собственно, это Тася?.. Что? Нет, у меня их не много, но все-таки… Ах, это та, которая у меня была два месяца тому назад? Гм… Припоминаю. Ну, здравствуйте… Почему не звонил? Телефон потерял… Что? Надо со мной серьезно поговорить? Вы меня пугаете! А что такое?.. Чувствуете себя беременной? Ну а я при чем? А может быть, это не я?.. Я? Вы уверены? Ну, так тем лучше… Посоветоваться? Об чем же советоваться? Аборт. Одно-единственное, что я могу посоветовать… Нет, нет, ради бога, ко мне не приходите! Я сегодня уезжаю в длительную командировку. А до этого ко мне должен прийти один товарищ по серьезному делу… Что? А вы, гражданка, будьте любезны, не смейте ругаться по телефону, а то я позвоню сейчас же на станцию, и вам телефон снимут. Идите вы, знаете, к черту!

Редькин злобно вешает трубку и бормочет:

– Такая нахалка! Хамка!..

Вечером раздается робкий звонок, и входит «Манечка с Электрокомбината». У нее беретик сидит на боку, из-под беретика на половину лица падает русая гривка, щечки красные, глаза синие, рот как черешенка.

– Здравствуйте. Я к вам только на полчаса. Послушать Лещенко. Послушаю и пойду.

Редькин поспешно садится на стул и делает широкий жест:

– Садитесь, пожалуйста.

Манечка мнется и садится на диван. Не вставая со стула, Редькин деловито заводит Лещенко. Потом подсаживается к Манечке на диван. Стоит ли передавать их разговор, вечный как мир?

– Что ж вы отодвигаетесь от меня? Вот чудачка. Я придвигаюсь, а она отодвигается… Жарко? Это значит: у нас хорошо топят. Дайте я вам погадаю по руке. Вы знаете, вы мне почему-то ужасно нравитесь. Никто, представьте себе, не нравится, а вы, как это ни странно, нравитесь. Честное слово. Я, знаете, ужасно одинок. Выпейте рюмку портвейна. Это совсем как вода. Все равно что ситро. Никакой разницы. Я вам отвечаю, что вы будете совершенно трезвая… Почему я наливаю в стакан? А это потому, что у меня нет рюмок. Холостяк. Вот, когда женюсь, заведу себе все хозяйство… На ком женюсь? Ха-ха-ха! А это от вас зависит, Верочка… Манечка? Ну, тем лучше. Итак, выпьем за любовь! За крепкую семью! Я ведь, как это ни странно, принципиально стою за крепкие половые отношения. Я этого не понимаю: сегодня с одной, завтра с другой… Мне это органически чуждо. Ну, будем здоровы! Пейте до дна, до дна. Раз за любовь, – значит, до дна! Вот так. Умница! А теперь еще одну рюмочку за взаимность… Что? Вы уже пьяная? Ни за что не поверю! Кушайте пирожное. Ну, не будьте такая… Что? Зачем закрываю свет? А чтобы он в глаза не бил… Ничего… Не поздно. Я вас подброшу домой на машине. У меня есть машина.

Ну вот видите, и ничего страшного не произошло. И не так поздно. Половина второго. Вы еще захватите последний трамвай. До свидания. Так я вам буду звонить завтра. Или послезавтра. До свидания. Бегите скорей, а то трамвая не застанете… Проводить вас? С удовольствием бы, но плохо себя чувствую. Мне врачи не велят выходить на улицу.

И катался, катался товарищ Редькин до сих пор как сыр в масле.

А теперь – такая неприятность.

Широкая советская демократия… Законы об абортах… Ответственность перед родиной…

Хоть караул кричи.

Ах, Редькин, Редькин! Неважная для тебя начинается полоса…

1936

Дорогие патроны

– Как-с прикажете-с доложить-с?

Заказчик вынул из красивого бумажника японской кожи изящную визитную карточку.

Секретарь повертел ее перед глазами, ничего не понял и согнулся еще ниже.

– Пожалуйте, сэр, в приемную. Не угодно ли вам стакан содовой воды? Лимонаду? Стул? Качалку? Кресло? Диван? Лонгшез? Козетку? Или же просто на тигровой шкуре перед камином-с?

Секретарь был неглупый малый. Он хорошо знал, как нужно в наш грубый век революций, войн и кризисов обращаться с таким нежным существом, как заказчик.

– Сию минуту я доложу господину директору завода, сэр.

Едва посетитель развалился в кресле и развернул газету, как раздался новый звонок.

Секретарь ринулся в переднюю:

– Чем могу служить?

– Заказчик.

«Два заказчика в минуту! – подумал секретарь, тихо содрогаясь от восторга. – Вот денек! Если так пойдет дальше, то наша маленькая фирма может спокойно плевать на кризис».

Секретарь изобразил на своем лице не поддающуюся описанию нежность, переходящую в бурное обожание.

– Как-с? Прикажете-с? Доложить-с? Сэр-с?

Новый заказчик вынул ослепительный бумажник из феерической китайской кожи и протянул феноменально красивую визитную карточку.

– Пожалуйте, сэр, в приемную! – воскликнул секретарь. – Пожалуйте в приемную. Сэр! Там уже, сэр, заказчик один дожидается приема. У нас, сэр, вообще частенько бывают заказчики. Прошу покорно. Чаю? Кофе? Лимонаду? Коньяку? Кресло? Козетку? Оттоманку? Тахту? Персидский ковер? Сигару? Трубку? Кальян? Шербет? Теплую ванну с сосновым экстрактом?

Секретарь был окончательно неглупым малым.

– Сию-с! Минуту-с! Доложу-с! Сэр-с! Директору-с!

С этими словами он почтительно выполз из приемной.

– Господин директор! Сэр! Необычайное происшествие! Факт, не имеющий прецедентов! Сказки Шехерезады! Тысяча и одна ночь! Феерия! Сон! Мираж!

– Вы, кажется, спятили, – сухо заметил директор, – выпейте воды.

– Не надо воды… Факт первостепенного экономического значения… Короче… Два посетителя у нас в приемной.

– Кредиторы? – побледнел директор.

– Наоборот, – запыхавшись, прошептал секретарь, – заказчики.

По старой, благородной морщинистой щеке директора поползла большая теплая слеза.

– Господи, – произнес он дрожащим голосом, – ты услышал… ты послал… ты спас… А еще некоторые неблагонадежные элементы утверждают, что тебя нет.

Секретарь протянул директору две визитные карточки.

– Действительно, заказчики, – произнес он с легким удивлением. – Действительно, два хороших, выдержанных заказчика. Один японский заказчик, а другой китайский заказчик. Оба заказывают у нас маузерные патроны. Где же они?

– В приемной.

– Надеюсь, не в одной приемной? – с ударением спросил директор и тревожно заерзал на кресле.

– Никак-с нет, сэр, в одной.

– Оба?

– Оба-с!

Хрипящий вопль вырвался из груди господина директора:

– Зарезал! Убил!

– Но… Сэр…

– Молчите! Мальчишка! Вы понимаете, что вы сделали? Вы посадили в одну клетку двух голодных тигров.

– Я не… совсем… сэр…

– Вы болван, сэр! – громовым голосом заорал директор. – Надо читать газеты, сэр! Я вам дам по морде, сэр!

Директор, рыдая, забегал по кабинету.

– Он посадил в одну комнату двух воюющих между собою генералов! Они разорвут сейчас друг друга на части, и мы не будем больше иметь ни одного заказчика!

В это время в приемной с грохотом упало кресло.

– Начинается… – пролепетал директор.

В приемной с грохотом полетело второе кресло.

– Японская гиена! – послышался из-за двери визгливый китайский голос.

– Китайская собака! – зарычал в ответ японский голос.

– Я тебя сейчас стрелять буду!

– Я тебе сейчас голову оторву!

Директор вцепился в рукав секретаря.

– Отойдите от двери. Ложитесь на пол… Сейчас будет стрельба. Они вдребезги разнесут приемную… Послал бог секретаря болвана!..

Директор и секретарь легли на пол и прижались к паркету.

– Бегите за полицией, – прошептал директор.

– Бегите сами, – прошептал секретарь.

В приемной щелкнули курки.

– Вытащили маузеры… – прошептал директор.

– Начинается! – шепотом заплакал секретарь.

В приемной воцарилась гробовая тишина, и раздался ледяной японский голос:

– Молись, китаеза!

– Молись, японская… г… гейша!.

– Что же ты не молишься?

– А ты чего не молишься?

– Эх ты, обезьяна! Патроны на тебя жалко тратить, а то бы я давно прострелил твой дурацкий лоб.

– Сам осел.

– От такового слышу.

– Может быть, мне тоже, гадина, на тебя жалко патроны тратить.

– Еще бы не жаль! Небось каждый патрон денег стоит.

– А что же ты думаешь, они у нас даром, на деревьях растут? Н-да-с. Нынче патроны кусаются.

– Между прочим, извините за нескромный вопрос, почем за патрончики платите?

– По двадцать центов штука. А вы?

– Мы тоже по двадцать.

– Ужасная дороговизна!

– Уж и не говорите!

– Прямо не знаю, что и делать, хоть совсем не воюй. Одно разорение, верите ли.

– Золотые слова.

– Простите за нескромный вопрос: где товар берете?

– Да здесь и беру. А вы?

– Представьте, и я здесь.

– Черпаем, так сказать, из одного источника, хе-хе!

– Прямо грабеж среди бела дня!

– Золотые слова. Форменный грабеж.

– И не говорите!

– Что же вы стоите? Прошу вас, садитесь.

– Да и вы тоже… стоите… почему-то…

– Простите, не имею чести…

– Генерал Бей Ву-хо. А вы-с?

– Генерал Ки-Ки-мора.

– Так вы говорите, двадцать центов за штуку?

– Двадцать.

– Вот и воюй… хе-хе!

– Послушайте, как вы думаете, а что, если, так сказать, в организованном порядке…

– Представьте себе, у меня такая же мысль…

– А вы придвигайтесь к столу…

– А вы пистолетик… того…

– Пистолетик мы спрячем… Зачем же нам пистолетик? Мы сейчас… хе-хе… вместо пистолетика лучше автоматическую ручку… У вас случайно листика бумажки не найдется?

– Листика бумажки? Всегда! Извольте-с.

В приемной снова наступила тишина, нарушаемая изредка шепотом.

– Экие ведь разбойники… Да ведь этак скоро и воевать порядочным людям невозможно будет.

– Пишите, пишите…

– Джон, – прошептал директор, – там что-то творится странное, пойдите узнайте…

Секретарь осторожно пробрался в приемную и через минуту вернулся обратно, бледный, дрожащий, покрытый холодным потом. Его глаза остекленели.

– Перегрызли друг другу горло? – шепотом спросил директор.

– Хуже.

– Задушили друг друга?

– Хуже.

– Сделали друг другу харакири?

– Хуже.

– Н-не понимаю.

– Они… – пролепетал секретарь, – они… вместе… пишут ультиматум… с требованием… снизить цены… на… маузерные… патроны…

Вы думаете, что это плод больной фантазии? Ничего подобного!

«Оба противника в дальневосточном конфликте снабжаются одними и теми же фабрикантами оружия.

В связи с этим заслуживает быть отмеченным любопытный случай, сообщенный в парламенте депутатом лейбористской партии Мортаном Джонсом. Некая фабрика занята выработкой маузерных патронов для Японии и для Китая.

Представители обоих заказчиков случайно оказались на этой фабрике в одно и то же время, и их по недоразумению посадили в одну и ту же приемную. Там они начали беседовать между собой о дороговизне вышеозначенных патронов и в результате согласились послать фирме совместный ультиматум с требованием снизить цены».

(«Известия», 10 марта 1933 года.)

Империалисты – хорошие хозяйственники. Уж если убивать рабочих и крестьян, то, по крайней мере, по дешевке!

1933

Дорогу покойникам!

Товарищ Коровкин, бывший председатель учкпрофсоюза станции Данилов, был во всех отношениях образцовым работником: выстроил клуб, отремонтировал 300 вагонов, открыл школу фабзавуча.

И все это в невероятно тяжелых условиях 1920–1922 годов.

И общее собрание 3 апреля 1922 года постановило:

«В день открытия клуба вывесить портрет товарища Коровкина на все время существования клуба».

Такое же решение было принято позднее на торжественном заседании при открытии клуба, в присутствии 800 человек рабочих и служащих.

Портрет товарища Коровкина был повешен в клубе на почетном месте.

Правильно? Правильно.

Как будто на этом все и должно было кончиться.

Однако нет. Не так-то просто. Шалишь! И тут-то, собственно, и начинается самая волынка.

Спустя некоторое время после того, как портрет товарища Коровкина был вывешен в клубе, секретарь укома города Данилова сказал заведующему клубом:

– Портрет надо снять! Живых увековечивать ни к чему.

А, как известно, в провинции положено по штату: раз секретарь укома сказал, так тому и быть, перечить нельзя. Исполнять – и никаких. Планида, значит, такая.

И портрет товарища Коровкина был снят.

И вот уже более полутора лет неумолимый секретарь укома, несмотря на неоднократные просьбы, не разрешает повесить портрет обратно.

В полном смысле слова – не человек, а камень.

– Товарищ секретарь, разрешите повесить портрет товарища Коровкина!

– Нельзя.

– Почему же нельзя?

– Нельзя потому, что товарищ Коровкин жив.

– И очень хорошо, что жив. Пусть еще сто лет живет на пользу республике.

– Не возражаю. Пусть живет.

– А портрет?

– А портрет – нельзя.

– Почему же все-таки нельзя?

– Нельзя. Не полагается.

– Чудак вы человек. Посудите сами. Взываю, товарищ, к вашей логике: создал товарищ Коровкин в самых неблагоприятных условиях школу фабзавуча или не создал?

– Создал.

– Так, хорошо. Героический это поступок или не героический, если принять во внимание обстановку, при которой была создана школа?

– Героический.

– Так-с. Значит, товарищ Коровкин герой?

– Герой.

– Ладно. Теперь дальше. Подал товарищ Коровкин пример личной энергии и мужества в деле выпуска более трехсот вагонов и нескольких паровозов при проведении в жизнь выброшенного им лозунга «Ремонт паровозов и вагонов силами профактива»? И если подал, то является ли это примером героического поступка?

– Является.

– Значит, Коровкин опять выходит героем?

– Выходит, что герой.

– Так. А клуб Коровкин построил?

– Построил.

– Хороший клуб построил Коровкин?

– Очень хороший.

– Принес ли этим Коровкян пользу рабочему классу?

– Принес.

– Значит, сделаем вывод: дважды герой товарищ Коровкин принес пользу рабочему классу… Согласны?

– Согласен. Герой Коровкин принес пользу рабочему классу.

– Вот и хорошо. Теперь дальше: заслужил герой труда товарищ Коровкин, чтобы его портрет висел в построенном его силами клубе?

– Заслужил.

– Ну вот, мы наконец договорились! Значит, повесить товарища Коровкина в клубе можно?

– Нельзя.

– Тьфу! Почему нельзя?

– Потому что не полагается. Если бы он, например, был покойник, тогда можно… А так как он жив и здоров, тогда нельзя!

– Вы меня, товарищ, удивляете! Ведь не станет же товарищ Коровкин более полезен республике, если он умрет?

– Не станет.

– Так в чем же дело?

– Не полагается.

– Значит, надо, чтобы Коровкин умер?

– Не надо.

– А повесить портрет можно?

– Нельзя.

Так до сих пор и не висит портрет товарища Коровкина в клубе, несмотря на постановление 800 рабочих станции Данилов.

Надо полагать, что придется ждать до тех пор, пока одно из двух: или товарищ Коровкин умрет, или секретарь укома будет другой.

От первой комбинации мы решительно отказываемся и от всей души желаем Коровкину долголетия и доброго здоровья.

Одна надежда – на вторую.

1926

Дочь Миронова

Двадцать седьмого июня сего года на станции Сосыка Северо-Кавказской железной дороги в багажное отделение вошла неизвестная молодая женщина…

Начало шикарное. Интригующее.

Грациозно приблизившись к весовщику Рекову, прелестная незнакомка положила на стойку багаж и чарующим голосом сказала:

– Весовщик, примите багаж до Новороссийска.

– Еще рано, – грубо ответил весовщик Реков. – Потрудитесь, гражданка, обождать.

– Обождать? – шаловливо переспросила незнакомка.

– Обождать, – угрюмо подтвердил весовщик.

Тогда обаятельная незнакомка грациозно погрозила весовщику пальчиком и, смеясь, заметила:

– Вы нехороший человек, весовщик! Вы мне не нравитесь, весовщик. Я буду иметь о вас, весовщик, продолжительный разговор со своим папой. А мой папа, грубый весовщик, не кто иной, как УЦД Северо-Кавказской товарищ Миронов.

Весовщик Реков покрылся смертельной бледностью.

– В-ваш… дитство… не погубите! Жена, маленькие детки… Тяжелое детство и безрадостная юность… Сей минут… Пожалте ваши корзиночки-с… заставьте вечно бога молить…

– То-то! – сказала грудным контральто незнакомка и, благосклонно улыбнувшись весовщику Рекову, проследовала в кабинет ДСП.

– Здравствуйте, голубчик. Дайте мне, голубчик, листок чистой белой бумаги без линеек – мне надо написать заявление.

– Тут, гражданка, не писчебумажный магазин, – элегантно сострил ДСП, – чтобы снабжать пассажиров бумагой.

– Я не пассажирка, – вздув губки, сказала незнакомка, – я дочь Миронова, а вы невоспитанный молодой человек. Фи! Я буду иметь с папой продолжительный разговор.

ДСП покрылся смертельной бледностью, но быстро взял себя в руки и, на скорую руку извиваясь, пролепетал:

– Хи-с, хи-с!.. Помилос-с… Сию-с минутку-с… не извольте беспокоиться-с… не признал сразу-с…

– Ничего, ничего! – ласково сказала дочь Миронова. – Я не злопамятна. Старайтесь.

ДСП лихорадочно выдрал из первой попавшейся книги листок бумаги, стал на одно колено и галантно протянул дочери Миронова.

После этого дочь Миронова шумно удалилась в кабинет ДС, вскоре вышла оттуда с «самим» ДС и воздушной походкой направилась в упомянутое выше багажное отделение.

– Вот что, братец, – сказал грозный ДС весовщику. – Вот что, братец!.. Ты того! Знай, с кем дело имеешь! С дочерью самого Миронова дело имеешь. Так чтоб у меня ее обе корзины были приняты в два счета.

– Не погубите! – бледно прошептал весовщик.

– Орудуй!

– Слушаюсь.

– Вот что, кассир, – сказал ДС, – тут вот товарищ дочь товарища Миронова хотят съездить в Новороссийск… Так ты тово… Два билетика не в очередь… Понимэ?

Кассир покрылся смертельной бледностью и спешно выдал два билета, хотя в поезде № 18 мест и не было.

Дальнейшие события описаны летописцем станции Сосыка приблизительно так.

По окончании этой операции дочь Миронова вышла на перрон в сопровождении ДС, у которого через руку было изящно переброшено воздушное ее пальто. Здесь их встретила жена ДС, и последняя была представлена дочери Миронова. Милостиво поговорив с женой ДС, дочь Миронова, по слухам, соблаговолила даже протянуть упомянутой жене два пальца, после чего все изысканное общество в сопровождении местного светского льва, телеграфиста Свиридова, прогуливалось по перрону в ожидании поезда.

Ради столь приятной встречи было распито две бутылки легкого виноградного вина. К сожалению, летописец не упоминает, какой марки было вино.

В это время на перрон вбежал расстроенный весовщик Реков и со слезами негодования в голосе заявил, что багажный раздатчик не принимает багажа дочери Миронова.

ДС побежал сам к багажному вагону и стал приказывать взять багаж, но багажный раздатчик остался неумолимым и багаж без замков не принял, нахально при этом заявив:

– Хотя бы этот багаж был самого Рудзутака.

В результате поезд № 18 был передержан на 20 минут.

После чего, при восторженных криках провожавших, дочь Миронова благополучно отбыла со станции Сосыка, посылая осчастливленной администрации воздушные поцелуи, нежные улыбки и прочие знаки внимания.

На сем история дочери Миронова и кончается, причем летописец станции Сосыка в конце своей летописи меланхолично добавляет:

«Местный агент ГПУ сел вместе с дочерью Миронова в поезд № 18 и по дороге узнал, что она вовсе не дочь Миронова, а назвалась Мироновой лишь потому, что ей нужно было ехать с этим поездом, а мест не было, и не знала, как быть, вот поэтому и назвалась дочерью Миронова, зная, что линейное начальство еще до сих пор не отвыкло лакейничать перед управленским начальством и их присными…»

Прибавлять к этому едва ли что-нибудь следует. Дело яснее ясного: не изжито еще на наших дорогах, к сожалению, лизоблюдство, лакейство, подхалимство!

И случай с «дочерью Миронова» – наглядный сему пример. О чем и сообщаем по линии.

1926

Евангельская история

Орган независимой Крестьянской партии, три номера которого были конфискованы день за днем, вышел с главой Евангелия вместо передовой и с примечанием от редакции, что «эта передовая, вероятно, не будет конфискована комиссаром правительства».

Телеграмма из Варшавы

Комиссар польского правительства вызвал к себе редактора газеты и сказал ему:

– Садитесь.

– На сколько? – бледно заинтересовался редактор.

– На этот раз на две минуты, не больше, – вежливо улыбнулся комиссар правительства.

– С заменой штрафом или же без замены?

– Без всякого штрафа и без всякой замены, пан редактор. Даже наоборот. Разрешите от имени польского правительства выразить вам горячую признательность за то, что вы в вашей уважаемой газете отказались от всякого рода политических выпадов против государственной власти и решили заменить крамольные передовицы цитатами из Священного писания. Надеюсь, что и впредь вы будете держаться такой же благонамеренной линии. Не так ли?

– Пан может быть в этом уверен, – элегантно поклонился редактор.

– Приятно слышать. Старайтесь, молодой человек.

– Постараюсь…

– То-то! И чтобы никаких выпадов. А то у меня в двадцать четыре часа… Понятно?

– Понятно.

– Ступайте же, молодой человек, и продолжайте в том же евангельском духе.

– Мерси. Буду продолжать. До свидания.

Придя в редакцию, редактор стиснул острыми кулаками виски и нежно скрипнул зубами.

– Секретарь!

– Что прикажете?

– Основное содержание завтрашнего номера?

– Передовая на тему о растущей безработице, телеграммы, фотография Пилсудского, беседующего с английским представителем, фотография, изображающая сенаторов, расходящихся после заседания сената, стихотворение «На бой с тьмой!», зарисовка нашего художника демонстрации безработных в Лодзи и объявления.

– Хорошо. Тащите сюда Евангелие. Будем сочинять в строго евангельском духе. Хор-ро-шо!..

Комиссар развернул утром очередной номер газеты, ярко улыбнулся и воскликнул:

– Ха-ха! Вот это я понимаю! Газетка что надо. Вполне благонамеренная. Сплошное Евангелие, можно сказать, а не оппозиционная пресса! Приятно, приятно. Почитаем!

Комиссар удобно откинулся на спинку кресла и погрузился в чтение, бормоча:

– Тэк-с? Передовая статья – «Нагорная проповедь». Очень замечательно. Дальше: стихотворение в прозе «Заповеди блаженства». Красота-с! Затем телеграмма от Иоанна, Луки, Матфея и Марка… Н-недурственно! А эт-то что такое?

Тут рука господина комиссара дрогнула. Затылок надулся и побагровел.

– Канальи! – пискнул комиссар неправдоподобным голосом. – Прохвосты! Негодяи! Расстреля…

Вбежавшая в кабинет жена застала господина комиссара в бессознательном состоянии. Лоб его был бледен и покрыт крупными каплями холодного пота. А пальцы судорожно сжимали лист газеты на том самом месте, где были помещены рисунки и фотографии.

На первой фотографии был изображен Пилсудский, беседующий с английским представителем, а под ним крупным шрифтом напечатано:

К ПОЛУЧЕНИЮ ИУДОЙ ТРИДЦАТИ СРЕБРЕНИКОВ

На второй фотографии были изображены польские сенаторы, выходящие из здания сената.

И подпись:

ИЗГНАНИЕ ТОРГУЮЩИХ ИЗ ХРАМА

Затем красовался рисунок, изображающий толпу безработных, расстреливаемую полицейскими, снабженный следующей евангельской подписью:

НАСЫЩЕНИЕ ПЯТЬЮ ХЛЕБАМИ ДЕСЯТИ ТЫСЯЧ ГОЛОДНЫХ

Дальнейшего жена комиссара не смогла прочитать. В глазах у нее зарябило, и она с тихим стоном повалилась на бездыханное тело господина комиссара.

1926

Емельян Черноземный

Хлопотливый день Емельяна Черноземного начался, как говорится, с первыми лучами восходящего солнца. Что-то около десяти часов утра. Именно в это время Емельян Черноземный эластично выполз из-под голубого стеганого одеяла на свет божий и начал действовать.

Прежде всего он принял холодный душ. После душа минут десять занимался гимнастическими упражнениями по системе Мюллера. Потом не без аппетита выпил стакан какао, съел французскую булку с маслом, с наслаждением закурил толстую папиросу «Герцеговина-флор» и, наконец, свежий и бодрый, присел к изящному письменному столу и до двенадцати часов резво сочинял стихи.

Покончив со стихами, Емельян Черноземный деловито вытащил из-под никелированной кровати с пружинным матрасом зловещие штаны и мрачную толстовку, попрыскал их немного чернилами и брезгливо стал одеваться.

Одевшись, Емельян Черноземный долго, сосредоточенно терся головой о стенку, пока его прическа не приобрела соответствующий вид. Затем сунул в карманы бутылку водки, три метра веревки, кусок душистого мыла, большой гвоздь и, хорошенько измазав руки в печной саже, отправился по делам.

Первый его визит был к профессору Доадамову.

– Здорово, товарищ Доадамов! – сказал Емельян Черноземный бесшабашным голосом, входя в кабинет профессора.

– Здравствуйте, товарищ… Чем могу?.. – пробормотал Доадамов, близоруко топчась возле Черноземного.

– Не признали, что ли?.. Эх, ты, а еще ученый человек называешься, очки носишь! Черноземный я. Емельян. Крестьянин, значит. Безлошадный. Тятька мой поди еще во время империалистической бойни без вести пропал. А я, значит, нонеча у тебя наукам разным обучаюсь. Во как!..

– Студент?

– Оно действительно, ежели по-ученому говорить, то в полном виде студент. От сохи, значит.

– Ага! Садитесь, товарищ! Чем могу?

– Спасибо! Мы и постоять можем. Чай, не лаптем щи хлебаем. Мы люди темные, вы люди ученые. Много благодарны.

Профессор Доадамов слегка поморщился:

– Ну что вы, право, такое говорите, товарищ? Садитесь, прошу вас, без церемоний и расскажите, в чем дело…

Емельян Черноземный нерешительно переступил с ноги на ногу и вытер нос рукавом.

– Зачетишко бы мне, товарищ профессор! Потому – трудно нашему брату безлошадному без зачетов приходится.

Емельян Черноземный вытащил из-за пазухи зачетную книжку и протянул профессору:

– Вот туточка пиши. Осередь ефтой вот клетушечки.

– Помилуйте, товарищ, – удивился профессор Доадамов, – как же это я так вдруг возьму да и поставлю вам зачет? Приходите в среду в общем порядке, тогда…

– Приходил уж. Чего там! Погнали вы меня. «В другой раз, сказали, приходи…»

– Тем более.

– Напиши, барин, зачет, – тускло заметил Черноземный.

– Не могу, товарищ!

– Не можешь? – печально переспросил Емельян Черноземный.

– Не могу, – подтвердил профессор Доадамов.

– Тады во, гляди, барин, чего я чичас над собой изделаю. Пущай, пропадай аржаная моя головушка! И-и-эх-х!

С этими словами Емельян Черноземный не торопясь влез на стул и забил в стену профессорским микроскопом большой гвоздь.

– Что вы хотите сделать?! – воскликнул профессор, содрогаясь.

– Уж изделаю, – зловеще сказал Емельян Черноземный, привязывая к гвоздю петлю и быстро ее намыливая. – Не жить мне, товарищ барин, без зачета! Оно конешно, может которым городским ты и поставишь зачет. Может, у которых городских полные книжки зачетов. Нешто за городскими угоняешься? Деревенские мы. Темные. От сохи, значит. И-и-х! Конечно… Может, я три дня не емши? Может, мне некуда головушку свою приклонить, может, я под мостами ночую да на березовой коре бином Ньютона щепочкой выковыриваю? Эх, сглодал меня, парня, город! Не увижу родного месяца! Распахну я пошире ворот, чтоб способнее было повеситься!

Емельян Черноземный опытным жестом накинул на шею веревку и, рыдая, продолжал:

– Был я буйный, веселый парень… Золотая была голова… А теперь пропадаю, барин, потому – засосала Москва. И-и-эх-х!.. Пропадает, барин, самородок!..

– Вы не сделаете этого! – воскликнул профессор, обливаясь холодным потом.

– Изделаю, – тихо сказал Черноземный, осторожно раскачивая ногами стул.

– Давайте зачетную книжку! – прохрипел профессор Доадамов.

Следующий визит Емельяна Черноземного был в редакцию толстого журнала «Красный кирпич».

Раздвинув богатырским плечом кучу бледно-зеленых молодых людей, Емельян Черноземный бодро вошел в кабинет редактора и остановился перед столом.

– Чем могу? – спросил бритый редактор.

– Демьяна Бедного знаешь? – коротко спросил Емельян.

– Знаю, – нерешительно сознался редактор, высовывая голову из вороха непринятых рукописей.

– Максима Горького знаешь?

– Знаю.

– Емельяна Черноземного?

– Зн… То есть н-не знаю…

– Не знаешь? Так сейчас узнаешь!

Емельян Черноземный высморкался в толстовку и быстро вынул из-за пазухи рукопись.

– Коли не знаешь, тады слухай:

Эх, сглодал меня, парня, город,

Не увижу родного месяца,

Распахну я пошире ворот,

Чтоб способнее было повеситься!

– Приходите через две недели, – сказал редактор устало. – Впрочем, стихи, вероятно, не подойдут…

Емельян Черноземный поставил перед собой бутылку водки и тяжело вздохнул.

– Не подойдут? Тады буду пить, покедова не подохну. И-эх! Оно конешно, может, которые городские парни завсегда свои стихи печатают. Нешто за городскими угоняешься? А мы что?! Мы ничего! Мы люди темные, необразованные. От сохи, значит, от бороны. Был я буйный, веселый парень… Золотая моя голова… А теперь пропадаю, барин, потому – засосала Москва… Под мостами, может, ночую… На бересте, может, гвоздиком рифмы царапаю… И-эх-х!

С этими словами Емельян Черноземный быстро забил в стенку редакторским пресс-бюваром гвоздь, привязал веревку и сунул свою голову в петлю.

– Остановитесь! – закричал редактор.

– Руп за строчку, – тускло возразил Емельян Черноземный. – И чичас чтоб!

– Берите! – прохрипел редактор. – Принимаю. Контора открыта до двух. Не опоздайте…

Следующий визит Емельяна Черноземного был к Верочке Зямкиной.

– Здорово, девка! – сказал Емельян Черноземный, входя в комнату. – Придешь ко мне, что ли ча, ночью на сеновал, Сретенка, Малый Желтокозловский переулок, дом восемь, квартира четырнадцать, звонить четыре раза, спросить товарища Мишу Тарабукина (а Емельян Черноземный – ефто мой литературный ксюндоминт)? Али не придешь?

– Вот еще! Какие слова говорите, товарищ! – вспыхнула Верочка Зямкина, роняя физику Краевича на пол. – Мне даже очень странно слышать это, тем более что сегодня вечером мы условились с Васей Волосатовым идти на «Человека из ресторана», так что всякий посторонний сеновал решительно отпадет…

– Так не придешь?

– Не собираюсь…

– Не собираешься? Тады так! Оно конешно. Может, у меня папенька в империалистическую бойню без вести пропал, может, я три дня не жрамши, может, я грызу гранит и под мостами ночую, может, я гвоздиком на березовой коре твое имечко-отчество выковыриваю по ночам, по ночам! Может, конешно, с которыми городскими ты по всяким киятрам желаешь шляться, а который от сохи, с тем не желаешь. И-и-эх-х! Эх, сглодал меня, парня, город, не увижу родного месяца, распахну я пошире ворот, чтоб способнее было повеситься!..

С этими словами Емельян Черноземный вбил в стенку Краевичем гвоздь и хлопотливо сунул голову в петлю.

– Приду! – хрипло закричала Верочка Зямкина, бросаясь к Емельяну Черноземному.

– То-то! Не позже девяти чтоб! Прощай, девка!..

Обделав еще кое-какие делишки, Емельян Черноземный вернулся домой, плотно пообедал, принял ванну с сосновым экстрактом, надел полосатые брюки, желтые полуботинки, синий элегантный пиджак, повязал небрежно бабочкой веснушчатый галстук, смазал фиксатуаром голову и, развалившись в соломенном кресле, закурил ароматную папиросу.

В двери раздался стук.

– Войдите! – небрежно бросил Емельян Черноземный, сбрасывая мизинцем пепел в изящную пепельницу.

Дверь растворилась, и в комнату вошел Вася Волосатов.

– Чем могу?.. – бледно поинтересовался Емельян Черноземный.

– А ну-ка, показывай свой сеновал, сволочь! – ласково сказал Вася Волосатов.

– Я вас не вполне понимаю, товарищ, – мягко прошептал Емельян.

– Зато я тебя, сук-кин сын, очень хорошо понимаю. Показывай сеновал! Показывай мост, под которым ты ночуешь, гадина! Показывай своего папаньку, который пропал без вести во время империалистической бойни! Показывай, наконец, черт тебя раздери, бересту, на которой ты, смотря по обстоятельствам, царапаешь то стишки, то бином Ньютона, то имя и фамилию любимой женщины! Все показывай, чертов кот!

Емельян Черноземный быстро заморгал глазами и неуверенно пробормотал:

– И… и-эх-х!.. Сглодал меня, парня, город… Не увижу родного месяца!.. Тово-этого… распахну я пошире ворот, чтобы это самое… способнее было повеситься!..

С этими словами Емельян Черноземный привычным движением вбил в стенку гвоздь, сунул голову в петлю и нерешительно посмотрел на мрачного Васю.

– Вешайся! – сказал Вася сухо.

– И повесюсь, очень даже просто, – криво улыбаясь, пролепетал Емельян Черноземный. – Только за подстрекательство к самоубийству по головке тебя не тово… имей в виду… А я повесюсь…

– Валяй!

– Вот только напоследок напьюсь водки и повесюсь… Как бог свят…

– Валяй пей водку. Хоть две бутылки! Чтоб ты сдох!!

– Очень мне неприятно слышать такие вещи от близкого приятеля, – обидчиво заметил Емельян. – Вместо того чтобы пожалеть темного, безлошадного человека…

– Пей водку, стер-р-рва! – прорычал Вася Волосатов.

Емельян Черноземный дрожащими руками поднес ко рту горлышко бутылки, и щеки его покрылись бледной зеленью отвращения.

– Пей, свинья!

– Н-не могу… Душу воротит! – прошептал Емельян. – Запаха ее, подлой, не выношу! – И опустился перед Васей Волосатовым на колени.

– Будешь?! – загрохотал Вася, багровея.

– Не буду больше, – обливаясь слезами, проговорил Емельян Черноземный. – Чтоб мне не сойти с этого места, не буду…

– Чего не будешь?

– Ничего не буду… Врать не буду… Вешаться не буду… Упадочником не буду… Чужих девочек на сеновал звать не буду. Про папаньку пули отливать не буду… И про мост… тоже… не буду!..

– То-то же, сволочь! Имей в виду. И чтоб больше ни-ни!..

– Ни-ни! – подтвердил Емельян Черноземный и глухо зарыдал.

Слезы его ручьем текли по «сеновалу».

1927

Жертва спорта

Было прелестное осеннее утро, и на территории Парка культуры и отдыха спешно догорали георгины и лихорадочно облетали березы. Яркое, но в достаточной мере печальное солнце холодно освещало пейзаж.

В пустынной аллее сидела на скамеечке девушка, для описания которой в моем распоряжении не имеется достаточно ярких красок. Она ела большую грушу, и мутная капля сока блистала на самом кончике ее небольшого подбородка. Рядом с ней на скамье лежал последний номер иллюстрированного журнала, небрежно развернутый на восьмой странице.

Костя Поступаев опытным взглядом закоренелого ловеласа окинул девушку и, плавно описав вокруг нее четыре мертвых петли, вдруг с треском очутился рядом.

– Вот номер – я чуть не помер! – воскликнул он непринужденно, выбрасывая ноги вперед, и многозначительно подмигнул девушке.

Она не пошевелилась.

– Я извиняюсь, который час? – деловито спросил он и придвинулся к девушке.

Она молчала.

– Может быть, вы глухонемая? Что?

Девушка молчала.

– Ага! Я извиняюсь: она глухонемая! – юмористически сказал Костя Поступаев в пространство и закинул руку на спинку скамьи, вдоль девушкиных плеч.

– Почему вы сидите в таком одиночестве?

Пауза.

– Нет, кроме шуток, как вас зовут?

Молчание.

– Гм… Разрешите в вашем присутствии закурить?

Молчание.

– Молчание – знак согласия, не правда ли?

Девушка не шевелилась.

– Мы где-то с вами встречались. Что? Вы, кажется, молчите? Вот номер – я чуть не помер! Нет, кроме шуток, – почему вы такая грустная? Давайте я вас расшевелю.

С этими словами Костя Поступаев как бы по рассеянности опустил руку и обнял девушку за талию. Лицо ее слегка порозовело, брови сдвинулись, и губы плотно сжались.

– Фи, какая вы такая… – блудливо пролепетал Костя и положил свободную руку на ее колено.

– Какая такая? – тихо произнесла девушка, подымая на опытного, красивого Костю большие, ясные, синие глаза.

– А такая, – суетливо сказал Костя, и вдруг взгляд его упал на восьмую страницу иллюстрированного журнала. Там во весь лист была напечатана фотография девушки, а под ней Костя прочел надпись: «Нина Подлесная, взявшая первенство на последних всесоюзных состязаниях по боксу».

Костя похолодел.

– Какая же я такая? – еще тише повторила девушка. – Ну? Ну именно?

– Именно – очень тренированная. А я вас, товарищ Подлесная, сразу признал. Только, значит, виду не показал. А то бы разве я… хи-хи… подсел?..

– Да что вы говорите?

– Определенный факт. Вот номер – я чуть не помер. Ну, пока.

– Куда же вы? Постойте. Не уходите. Сядьте поближе.

– Гы-гы!..

– Какой вы странный! Сядьте же. Ну дайте мне руку. Вы мне начинаете нравиться.

– Гы-гы!..

– Я извиняюсь, вы не знаете, который час?

– Гы!

– Может быть, вы глухонемой?

Костя Поступаев молчал.

– Ага! Я извиняюсь: он глухонемой! – печально сказала Ниночка Подлесная в пространство и закинула руку на спинку скамьи, вдоль Костиных плеч.

Костя страдальчески съежился, зажмурил глаза и вдавил голову в плечи.

– Почему вы сидите в таком одиночестве? Нет, кроме шуток, – как вас зовут? Гм… Разрешите в вашем присутствии есть грушу? Молчание – знак согласия, не так ли? Мы где-то с вами встречались… Что? Вы, кажется, молчите? Нет, кроме шуток, почему вы такой грустный? Давайте я вас расшевелю…

– Ой! Только, ради бога, не надо меня расшевеливать. Тетенька, я больше не буду… Никогда. Клянусь ва…

С этими словами опытный Костя сорвался с места и ударился в бегство.

– Постойте! Я хочу вам что-то сказать! Погодите! – слабо крикнула ему вслед девушка.

Но Костя был уже далеко.

Девушка тяжело упала головой на спинку скамьи и зарыдала.

– И так… вот… всегда, – бормотала она сквозь слезы, стуча кулачком по скамье, – всегда! всегда! всегда! Ох, за что я такая несчастная!..

И холодное осеннее солнце видело в тот день, как девушка рвала на мелкие кусочки последний номер недочитанного иллюстрированного журнала и сладострастно запихивала его в урну, где еще дымился окурок, брошенный красивым Костей.

1927

Загадочный Саша

Изредка отрываясь от книг, товарищи говорили:

– Ты чего, Сашка, груши околачиваешь? Зубри, дурак! А то как пить дать на экзамене провалишься.

Саша Бузыкин презрительно морщил малообещающий, но тем не менее веснушчатый нос и цинично переспрашивал:

– Ась? Это я-то?

– Вот именно. Ты-то.

– Про-ва-люсь?

– Провалишься.

– Почему же это, собственно?

– Да потому, что не учишься. Без знаний в вуз не попадешь.

Саша Бузыкин сплевывал на пол и загадочно говорил:

– Кто не попадет, а кто и попадет.

– Почему это ты так уверен?

– А что же мне сомневаться? Мне это ясно как апельсин!

– Брось дурака валять! Ты же аб-со-лют-но ничего не знаешь.

Но загадочный Саша так и резал:

– Там, на экзамене, разберут, кто знает, а кто не знает. Кого принять, а кого и не принять. Будьте уверочки!

– Да ведь ты будешь молчать как пень.

– Ничего-с! Авось кое-что скажу-с… Может, и найдется словечко. А мне, между прочим, на экзамены наплевать. Прошли те времена, когда нэпманские сыночки… Эх, да что зря трепаться! Сами увидите.

До самых экзаменов загадочный Бузыкин ходил, задравши свой веснушчатый отросток, и с нескрываемым сожалением посматривал на товарищей, которые сидели, уткнувши вихрастые головы в алгебру.

Наконец настал день бузыкинского триумфа.

– Бузыкин Александр, пожалуйте сюда!

Саша презрительно скривил губы и вразвалку подошел к экзаменаторскому столу.

Все затаили дыхание.

Профессор почесал карандашом переносицу и задал обычный вопрос:

– Вы член партии?

Глаза Саши Бузыкина блеснули невероятным торжеством.

– Член РЛКСМ с тысяча девятьсот двадцать второго года, – отчеканил он, кидая вокруг уничтожающие взгляды. – Пролетарского происхождения. Отец – путиловский рабочий, а мать – крестьянка Рязанской губернии.

Профессор широко и приветливо улыбнулся.

– Вот и отлично! Значит, стопроцентный пролетарий! Побольше бы нам таких в вуз!

Саша Бузыкин с достоинством посмотрел вокруг и спросил:

– Можно идти?

– То есть как это идти? – заинтересовался профессор, потирая руки. – Наоборот, сейчас мы будем вас экзаменовать.

Загадочный Саша побледнел.

– Так я же… Это самое… С тысяча девятьсот двадцать второго года… Пролетарий… Я не какой-нибудь нэпманский сынок… У меня…

– Это очень похвально, но тем не менее не найдете ли вы возможным сказать нам, сколько будет А плюс Б в квадрате? Гм… Этого вы не знаете! А чему равна сумма квадратов двух катетов? Этого вы тоже не знаете!.. Но, может быть, вы что-нибудь знаете о равенстве треугольников?.. Ничего не знаете? Можете идти, Бузыкин…

И пошел Бузыкин, палимый солнцем, в общежитие, и лег там Бузыкин животом на койку, и горько заплакал Бузыкин.

А на другой день он уже бешено зубрил геометрию.

1924

Записки толстяка

Ноябрь

Поздравляю вас, товарищи: сегодня выяснилось, что я просто-напросто толстяк. Водевильный персонаж. Посмешище мальчишек. Объект тонких замечаний на задней площадке трамвая и в вестибюле метро. Мне уже давно намекали. Я не обращал внимания. Но сегодня…

О, сегодня произошло ужасное! Инвалид на бульваре равнодушно покопался в каких-то гирях и равнодушно протянул мне талончик с официальной цифрой моего веса. На кусочке серой бумаги очень разборчивыми каракулями было выведено: «84 кила 400 грамм».

– Виноват, – стараясь придать своему голосу как можно больше небрежности, сказал я. – Это сколько же выходит в переводе на пуды?

– В переводе на пуды?

Инвалид погрузился в вычисления. Результаты оказались ужасны.

– Вы имеете пять пудов одиннадцать фунтов.

Товарищи! Я имею пять пудов одиннадцать фунтов!

Вдумайтесь в это. Я, тот самый нежный я, над колыбелькой которого мама пела грустную песню о сереньком козлике, имевшем постоянное место жительства у некой бабушки, очень любившей вышеназванного козлика… Я, тот самый милый и ласковый я, который каких-нибудь тридцать – тридцать пять лет назад весил, от силы, два пуда… Я, который…

Эх, да что там говорить!

Пять пудов одиннадцать фунтов! Это же борец среднего веса. Иван Заикин. Ван Риль. Градополов. Шатаясь от горя, я отправился домой.

Навстречу мне шла шумная ватага школьников. Они вежливо пропустили меня, и одна крошечная гражданка с красным галстуком на шейке долго смотрела мне вслед широко открытыми, круглыми, совершенно шоколадными глазами.

– Ух, какой толстый дядька! – услышал я за собой детский голосок, полный завистливого уважения.

Я закрыл лицо руками.

Вечером того же дня, склонившись на плечо своего единственного друга, я горько жаловался на свою судьбу.

– Ты только вдумайся в это, – говорил я. – Даже если считать, что худо-бедно одиннадцать фунтов уйдет на пальто, костюм и башмаки, то все-таки останется пять пудов чистого веса! Ах, Юра, прошло золотое детство, прошло то время, когда я, тот самый нежный я, лежа в колыбельке…

Мой друг терпеливо выслушал про колыбельку, про маму, про козлика и про бабушку. Затем он сказал:

– Дорогой мой! Должен огорчить тебя: не только прошло детство, но также прошло и отрочество. Больше того – прошла молодость и зрелость. Не будем закрывать глаза. Скажем прямо: ты просто немолодой, отвратительно толстый мужчина, склонный к нудной сентиментальности.

– Но что же, что же мне делать?! – воскликнул я, ломая руки.

– Ходи побольше пешком. Поменьше кушай.

– «Ходи пешком! Поменьше кушай!» Легко сказать, когда Советская власть делает все, чтобы окончательно погубить меня! Она строит метро, она выпускает легковые автомобили, она наполняет города троллейбусами, автобусами и трамваями. Она открывает все новые и новые гастрономические магазины, рестораны, столовые, кафе. Хочешь не хочешь, а приходится ездить и жрать в то время, когда мне абсолютно необходимо ходить пешком и голодать.

– Займись спортом.

– Каким?

– Да каким хочешь. На коньках бегаешь?

– Не бегаю.

– Начни бегать.

– И похудею?

– Ого!

– Хорошо, я буду бегать на коньках. А что для этого надо сделать?

– Да ничего. Просто купи себе коньки, теплую фуфайку, перчатки, шарф, шерстяные носки, подожди, когда откроются катки, и валяй! Движение, свежий воздух, здоровое утомление… Не пройдет и двух месяцев, как ты сбросишь пуда полтора.

– Полтора пуда!! Ты меня воскрешаешь! Спасибо, Юрочка, бегу.

– Куда?

– Покупать.

Декабрь

Худеть так худеть!

Сегодня нанял на целый день такси. Ездил по магазинам. Уж если начинать бегать на коньках, то необходимо запастись всем необходимым. Чтоб не как-нибудь, тяп-ляп, а чтоб все как у настоящих людей. Пускай пижоны катаются кое-как, а мне надо кататься как следует. Не ради удовольствия. А ради пользы. Это надо понимать. Я человек организованный.

Купил себе:

1) пару коньков обыкновенных английских, специально для начинающих;

2) пару «гагенов», специально для более или менее умеющих кататься;

3) пару «норвежек», специально беговых;

4) пару чудесных специально фигурных, на которых при известной сноровке, говорят, можно писать на льду собственную фамилию и танцевать новые западные танцы;

5) дюжину шерстяных носков;

6) три фуфайки: одну серую, другую белую и третью такую очень миленькую, серовато-беловатую с красивым полуоткрытым-полузакрытым воротником;

7) два кашне, тоже очень красивые и теплые. (Научились у нас, черти, делать замечательные вещи, а еще все кричат: «Заграница! Заграница!»)

Устал ездить адски. Денька два хорошенько отдохну, а уж потом и начну чесать!

Январь

Сегодня в первый раз отправился на каток. Вдруг по дороге – бац! – вспомнил, что забыл купить перчатки. Экая дырявая голова! Хорош был бы я на катке без перчаток! И смех и грех. Велел шоферу поворачивать обратно. Завтра же поеду за перчатками.

Февраль

Перчаточки что надо. Три пары. Отдохну денька два – и как начну чесать!

Март

Ездил на каток «Динамо». Встретил по дороге Васю. Он мне сказал, что на «Динамо» катаются только пижоны. А если кто не пижон, а с серьезными намерениями, то надо в ЦДКА. Поехал в ЦДКА, а там, оказывается, нет буфета. То есть буфет есть, но главным образом морс и бутерброды, а чего-нибудь действительно существенного и не ищи. Хорошо, что велел шоферу дожидаться. Шофер посоветовал ехать в Парк культуры. Там, говорит, буфет хорош. Поехали. Буфет действительно ничего себе, но зато лед скользкий, ну его к черту! Еще морду разобьешь… Нет, пусть дураки катаются. Шофер советует заняться лыжами. Говорит, что можно похудеть пуда на два-три. А мне только этого и надо. Перехожу на лыжи. Решено.

Апрель

Действительно, лыжи куда легче. И гораздо дешевле. Можно в Сокольники и в Парк культуры. И туда и туда – на метро.

Целый день покупал лыжные принадлежности. Купил:

1) лыжи;

2) две специальные палки, на всякий случай;

3) две фуфайки, специальные;

4) три пары носков, спец.;

5) кашне, спец.;

6) две пары специальных перчаток;

7) дюжину специальных носков из очень толстой шерсти;

8) три спец. комбинезона: а) серый, б) белый, в) волосатый.

На днях начинаю ходить на лыжах.

Май

Снег растаял, черт его разбери! Так и не пришлось. Советуют заняться теннисом. Займусь.

Июнь

Ездил за ракетками, мячами, белыми брюками, туфлями и так далее. Устал ездить, как собака.

Июль

В теннис на «Динамо», говорят, играют только пижоны. А надо ездить на водную станцию заниматься гребным спортом. Говорят, шутя и играя можно сбросить пуда четыре – четыре с половиной. Хорошо бы! Покупаю лодку.

Август

Футбол! Только футбол!

Сентябрь

Только легкая атлетика!!!

Октябрь

Исключительно прыжки с парашютом!!

Ноябрь

Я гибну. Ни одни брюки не сходятся. Надя вышла замуж за Юру. Просит прощения, но говорит, что это выше ее сил. Говорит, когда похудею, может быть, вернется.

Господи! Почему все худые, один я – толстый?

Говорят, надо в Кисловодск. А где я возьму денег?

Декабрь

Ездил в метро в редакцию «Вечерки» давать объявление:

«Продаются по случаю: лыжи, лодка, брюки, фуфайки, ракетки, мячи, планеры, парашюты, пьексы, носки, шарфы, перчатки, галстуки, трусы, бутсы, футбольные мячи, велосипеды, мотоциклеты и вообще все для спорта в любом количестве, спортивным организациям и аэроклубам скидка».

Январь

Вот я и в Кисловодске. Ездил в замок Тамары. Дивные шашлыки! Между прочим, взвешивался на лечебных весах.

Знаете, сколько?

Эх, не будем лучше об этом говорить!..

Жизнь кончена.

1935

Золотое детство

План у детишек был трогателен и прост: в день получки идти стройной колонной к заводским воротам и там, со знаменами и антиалкогольными лозунгами, дожидаться отцов, с тем чтобы организованно убедить их не пропивать очередной получки.

Детишек было четверо: Гаврик, Филька, Шурка и совсем крошечная Соня.

Самый старший из них – пионер Гаврик – был главной заводиловкой вышеупомянутого антиалкогольного треста.

Он и программу демонстрации вырабатывал. Он и средства на приобретение лозунгов и знамен выискивал. Средств, впрочем, было не особенно много.

Два рубля сорок копеек, и были они добыты путем напряженнейших финансовых комбинаций, имевших частью банковский, частью торговый и частью несколько уголовный характер.

А именно: один рубль сорок копеек пионер Гаврик снял со своего текущего счета в местном отделении сберегательной кассы. Там у него имелся небольшой капиталец в один рубль пятьдесят копеек, честно сколоченный путем ежедневных отчислений от сверхприбыли с продажи вечерней газеты.

Гривенник был оставлен в кладовых сберкассы исключительно для того, чтобы не закрывать текущего счета и не подрывать реноме.

Семьдесят восемь копеек удалось выручить от продажи головастиков вместе с банкой и спиртовой лампочкой для обогревания воды. Цена неслыханно низкая.

Даже жалко было за такие деньги отдавать. Но ничего не поделаешь. Гражданский долг на первом месте. Хотя, конечно, такую другую спиртовую лампочку скоро не укупишь.

Впрочем, не в головастиках счастье. Двадцать копеек, внесенные Филькой и Шуркой, надо сказать честно, были царской чеканки, но в суматохе сошли. А две копейки, принесенные Соней, носили еще более уголовный характер. Они были грубо украдены с комода.

Немедленно были приобретены необходимейшие материалы для успешного проведения предстоящей антиалкогольной демонстрации: несколько метров прекраснейшей материи, клей, гвозди, краска и прочее.

Весь вечер накануне демонстрации просидели дети у Гаврика в чулане, изготовляя знамена и лозунги.

– Чего зря керосин палишь! Ты, пионер! – крикнула было Гаврикова мамаша, стуча в дверь чулана ручкой кастрюли.

– Не лайся. Керосин наш. Организация покупала! – басом ответил Гаврик, и посрамленная мамаша смолкла.

Затем к двери чулана мрачно подошел только что протрезвившийся Гавриков папаша.

Он ничего не кричал и в дверь не стучал, а только глотал свинцовую слюну и, прислушиваясь, мутно бормотал:

– Ишь черти, шебуршат там чегой-то и шебуршат, а чего шебуршат – неизвестно, и покою рабочему человеку не дают, цветы жизни, чтобы они подохли, те цветы. И вообще, дом спалят… Организация-кооперация!.. Тьфу!.. Выпить не мешало бы…

– Я тебе выпью! Я из тебя всю кровь выпью! – подозрительно тихим голосом отозвалась из соседней комнаты мамаша. – Копейки в доме не осталось. Все пропил уж… Кобель паршивый!

Дети разошлись поздно.

Гаврик тщательно развесил приготовленные знамена и лозунги, чтоб высохли, и вскоре заснул, сжигаемый во сне нетерпением – скорее бы настал завтрашний день. Ужасно хотелось демонстрировать.

– Организация-кооперация… – хмуро пробормотал папаша, на цыпочках пробираясь к чулану.

Его мучило любопытство. Он вошел в чулан, нашарил впотьмах лампочку и зажег ее. При нищем свете он увидел красивое полотнище с надписью:

ПЕРВУЮ РЮМКУ ХВАТАЕШЬ ТЫ,

ВТОРАЯ ТЕБЯ ХВАТАЕТ.

– Гм, – криво усмехнулся отец. – Ишь ведь чего ребятеночки удумали… Первую, дескать, ты, вторая, дескать, тебя… А третью, дескать, опять ты… А четвертая, дескать, опять тебя… А пятую опять ты… А шестая опять тебя!.. И так всю жизнь!..

Горькая слеза поползла по его тоскливым скулам.

– Между прочим, одну бы рюмочку бы действительно бы не мешало бы… Для опохмеленья… Мало-мало… Чего бы сообразить на половинку?.. Гм…

На другой день Филька, Шурка и совсем крошечная Соня с нетерпением топтали снег возле Гаврикова крыльца. Уже самое время было начинать демонстрацию, а Гаврик все не выходил. Наконец он появился. Лицо его было страшным. Оно казалось перевернутым.

– А где же лозунги? – с тревогой спросила маленькая Соня, которой всю ночь снились трубы и знамена.

– Папенька… вчерась… пропил… – прерывающимся голосом сказал Гаврик.

– Значит, что жа? – глухо спросил Филька. – Демонстрация, что ли, переносится?

– Отменяется… – сказал Гаврик.

Судорога тронула его горло. И почти беззвучным шепотом он прибавил:

– И валенки мои… тоже пропил!..

И тут Филька, Шурка и Соня заметили, что Гаврик бос.

– Не так, главное, валенков жалко, как, понимаешь ты… головастиков… – выговорил он и вдруг затрясся.

1927

Зоологическая история

Иностранные газеты сообщают: «Около полугода назад германское министерство земледелия поручило директору берлинского социального музея профессору Гильцгеймеру установить, какие собачьи породы должны почитаться истинно германскими, то есть существующими на территории Германии с древнейших времен.

Профессор Гильцгеймер произвел ряд специальных раскопок на местах, где некогда были расположены древние германские селения и становища. Ему удалось найти большое количество собачьих скелетов и даже хорошо сохранившихся трупов.

На основании этих находок он установил, что некоторые породы собак являются для Германии коренными, другие же были привезены позже из чужих стран и только портили истинно германскую расу».

Истинно германскими собаками следует считать, согласно профессору Гильцгеймеру, датских догов (любимых собак Бисмарка) и жесткошерстных фокстерьеров, вошедших ныне в моду под названием «Рик» и «Рек».

Надо полагать, что вскоре все собаки неарийского происхождения будут вырваны с корнем и счастливая Германия поднимется на новую ступень национального процветания.

Но, разумеется, одними собаками дело не ограничится. Уж если вырывать, так вырывать! С корнем так с корнем!

И мы не сомневаемся, что на днях берлинцы будут свидетелями следующего величественного зрелища.

Прелестный летний день. Берлинский зоологический сад. По тенистой аллее солидно движется авторитетная комиссия по немедленному изъятию и ликвидации всех животных неарийского происхождения.

Впереди идет профессор Гильцгеймер. Вид у него строгий, но справедливый. Могучие морщины украшают его великолепный лоб мыслителя и гуманиста. Лоб Гауптмана с легкой примесью Геринга.

За профессором следует ассистент, а за ассистентом – бравый отряд штурмовиков.

Авторитетная комиссия деловито переходит от клетки к клетке.

Профессор не любит долго размусоливать. Его решения быстры, почти молниеносны. Сразу видно, что почтенный профессор в деле определения арийства и неарийства съел собаку. Разумеется, собаку арийского происхождения, по меньшей мере датского дога.

– Следующий! – браво восклицает профессор.

– Слон! – так же браво отвечает ассистент.

– Вырвать с корнем!

– Почему-с?

– Потому, что еврей.

– Слон – еврей?

– Еврей. Не видите – нос крючком. С корнем!

– Слушаюсь.

– Следующий!

– Страус.

– С корнем!

– Слушаюсь.

– Дальше!

– Лев.

– С корнем!

– Но простите… Они-с, так сказать, в некотором роде царь зверей…

– Вас не спрашивают! Не видите – курчавый. Еврей. С корнем! Дальше!

– Соболь-с.

– С корнем!

– Соболя с корнем?

– С корнем. Еврейская фамилия. Дальше.

– Очковая змея.

– С корнем!

– Почему?

– Потому, что это не очки. Это пенсне. Акушерка. Я ее знаю. С корнем!

– Слушаюсь.

– Дальше!

– Дальше аквариум, господин профессор.

– Сыпьте. Что это?

– Селедка!

– Сами понимаете. Еврейка. С корнем. Дальше.

– Кит.

– С корнем!

– Еврей, что ли?

– Кит не еврей, но три дня скрывал в своем чреве еврея без прописки. С корнем!

– Слушаюсь.

Через два часа все было кончено. В Берлинском зоологическом саду не осталось ни одного животного. Профессор обвел сверкающими глазами пустые клетки и с удовлетворением спросил:

– Все?

– Все.

– Отлично. А это?

Профессор наклонился к одному из бравых штурмовиков и, надев очки, стал внимательно всматриваться в какую-то точку на его воротничке.

– А это что?

– Это клоп-с… Прикажете вырвать с корнем?

Профессор побагровел.

– Вы, кажется, забываете, – воскликнул он патетическим голосом, – что в жилах этого благородного животного течет чисто арийская кровь! Оставить. Посадить в лучшей клетке. Поить. Кормить. Одевать. Обувать. На казенный счет. Мы должны поощрять всех, в ком течет чисто арийская кровь.

Ура!

1934

Игнатий Пуделякин

На прошлой неделе мой друг художник Игнатий Пуделякин наконец возвратился из кругосветного путешествия, которое он совершил «с целью познакомиться с бытом и культработой Западной Европы и Северной Америки, а также сделать серию эскизов и набросков флоры, фауны и архитектуры упомянутых выше стран и вообще», как было собственной Пуделякина рукою написано в соответствующей анкете.

Надо признаться, что в обширной истории мировых кругосветных путешествий – научное турне Пуделякина занимает далеко не последнее место. Поэтому я считаю своим нравственным долгом поведать всему цивилизованному человечеству историю о том, как путешествовал мой друг художник Игнатий Пуделякин вокруг света.

Еще задолго до отъезда Пуделякина вокруг света я сказал Пуделякину:

– Ты бы себе, Пуделякин, туфли новые купил. Гляди, Пуделякин, у тебя пальцы из обуви наружу выглядывают. Что подумают о тебе, Пуделякин, Западная Европа и Северная Америка? От людей за тебя, Пуделякин, совестно!

Однако у Пуделякина, по-видимому, была своя точка зрения на общественное мнение Западной Европы и Северной Америки. Не такой был человек Игнатий Пуделякин, чтобы унывать. Наоборот, Игнатий Пуделякин загадочно усмехнулся и зашипел:

– Ни хрена! Туфли – это пустяк. Главное – визы. А пальцы пускай, если хотят, выглядывают, это их частное дело. Вот приеду в Европу – в Европе, между прочим, обувь дешевая. Замечательные штиблеты – восемь рублей на наши деньги. Факт!

На вокзале я нежно обнял Пуделякина.

– Смотри же, не забывай, пиши. На твою долю выпало редкое счастье – объехать вокруг света. Не упускай случая.

– Уж не упущу, – задумчиво подтвердил Пуделякин. – Будьте уверены.

Я прослезился.

– Ну, всего тебе, Пуделякин, доброго! Я с нетерпением буду ожидать от тебя открыток. Пиши обо всем, не упускай ни одной подробности. Опиши сиреневые огни Парижа, когда весенние сумерки ласково окутывают мощный скелет Эйфелевой башни, опиши жемчужные струи Рейна, опиши величественные очертания римского Колизея и геометрическую мощь Бруклинского моста в Нью-Йорке. Не позабудь, Пуделякин, также загадочного сфинкса и трансатлантического парохода, на борту которого тебе, Пуделякин, предстоит пересечь Атлантический океан.

– Уж не забуду, – бесшабашно пообещал Пуделякин, нетерпеливо двигая большим пальцем правой ноги, выглядывающим из совершенно дырявой туфли. – Мне бы только до Европы дорваться, а там – ого-го!

– Смотри же, Пуделякин! Я твердо рассчитываю, Пуделякин, на тебя. Я надеюсь, Пуделякин, что от твоего зоркого глаза не укроется ничто: ни желтые воды Тибра, когда, колеблемые смуглым ветром долин, они струятся широким потоком, который…

– Уж не укроется, будьте уверены, – сказал Пуделякин и уехал в Западную Европу и Северную Америку.

Пуделякин сдержал свое обещание. Через неделю я получил от Пуделякина первую открытку.

«Дорогой Саша! Ура! ура! ура! Наконец-то я в Западной Европе, которая так необходима для расширения моего умственного кругозора. Вчера приехал в Варшаву. Первым делом, прямо с вокзала, отправился покупать штиблеты. Дешевизна феноменальная. Пара прекрасных штиблет на наши деньги стоит (можешь себе представить!) всего десять рублей. Нечто совершенно фантастическое! У нас таких и за сорок не найдешь. Впрочем, штиблеты не купил. Говорят, в Вене штиблеты вдвое дешевле и втрое лучше. Ужасно рад, что наконец-то в Западной Европе! Целую тебя нежно. В Варшаве дожди. Завтра выезжаю в Вену.

Твой Пуделякин».

«Здорово, Сашка! Пишу тебе из Вены. Действительно феноменально. Ботиночки что надо. Красота: девять целковых на наши деньги. Хотя, говорят, в Берлине еще дешевле и лучше. Так что пока не купил. В 9.40 выезжаю в Берлин. Лучше подождать сутки, но зато купить действительно вещь, не правда ли? А хорошо в Западной Европе, черт ее подери, только удобств маловато: на улицах, например, осколки всякие валяются, и я здорово порезал себе на левой ноге пятку. Впрочем, Вена – городок что надо! Ну, пока.

Твой Пуделякин».

«Саша! Штиблеты – семь целковых на наши деньги! Феерия! Хотя, говорят, в Гамбурге вполовину дешевле. Думаю смотаться в Гамбург, зверинец кстати посмотрю. Семь целковых, а? Это тебе не ГУМ. Ну, пока.

Твой Пуделякин».

«Понимаешь, какая неприятность: приехал в Гамбург в субботу вечером, магазины закрыты. Все воскресенье как дурак проторчал в номере, никуда не выходил. В ресторан почему-то не пустили. Едва дождался понедельника. Штиблеты действительно феноменально дешевые. На наши деньги что-то рублей шесть. Невероятно, но факт! Один русский сказал, что в Бельгии обувь можно приобрести буквально задаром. Подожду до Льежа. Не горит. Пока.

Пуделякин».

«Пишу из Парижа. Штиблеты – четыре рубля на наши деньги. В Марселе еще дешевле. Сижу по случаю дождя дома. Вечером выезжаю в Марсель. Пока.

Пуделякин».

«Чуть было не купил штиблеты в Марселе. Вечером выезжаю в Неаполь. Там, говорят, феноменально дешевая обувь. А еще все кричат, что Италия земледельческая страна. Мостовые в Марселе плохие – все ноги побил к чертовой матери. Пока.

Пуделякин».

«Неаполь. Обувь не стоит выплываю Индию феноменально.

Пуделякин».

«Бомбей. Похабные мостовые штиблеты бесценок Америка дешевле понедельник Сан-Франциско.

Пуделякин».

«Чикаго. Штиблеты гроши умоляю телеграфом 300 Мельбурн феноменально разоренный.

Пуделякин».

Я послал Пуделякину триста. После того прошло четыре месяца. О Пуделякине не было ни слуху ни духу. В начале пятого я получил от Пуделякина открытку из Одессы. Вот она:

«Дорогой Саша! Чуть было не купил в Константинополе обувь. Феноменально дешево! Что-то полтора рубля на наши деньги. Однако, спасибо, встретил одного человека. Узнав, что я русский и иду покупать обувь, он всплеснул руками и воскликнул: „Милый! Вы с ума сошли! Россия – это же классическая страна кожи! В Тверской губернии есть уезд, где все население занимается исключительно выработкой хорошей и дешевой обуви!“

Думаю смотаться в Кимры. Кстати, это недалеко от Москвы. В Константинополе собак не так уж и много. Ноги, представь себе, привыкли. Пожалуйста, продай мой синий костюм за шестьдесят рублей и вышли деньги телеграфом. В пятницу выезжаю в Кимры. Целую тебя нежно.

Пуделякин».

На днях я видел большую красивую афишу, где сообщалось, что известный Игнатий Пуделякин прочтет лекцию о Западной Европе и Северной Америке. Тезисы были заманчивы.

Но я не пошел на лекцию Пуделякина…

…Где-то ты теперь читаешь, Пуделякин? Ау, Пуделякин!..

1927

Изобретательный Бузыкин

Наблюдаются случаи, что в автоматы Моссельпрома, недавно появившиеся в Москве, хулиганы бросают царскую монету, пуговицы и прочую дрянь.

Из газет

Поздней ночью хитрый Саша Бузыкин прокрался к автомату. В руках он держал большую и красивую пуговицу от пальто.

– Попробуем, что это за штуковина – автомат, – прошептал изобретательный Саша, затаив дыхание.

Он воровато перекрестился и сунул пуговицу в автомат. Автомат мелодично звякнул. Дрожащими пальцами Саша потянул за ручку, и из простодушного автомата вылезла коробка «Посольских».

– Мерси, – сказал Саша и отпорол вторую пуговицу.

Из автомата вылезла вторая коробка.

– Хи-хи, – обрадовался Саша, – бог троицу любит! Ну-ка!

Третья пуговица канула в щель, и из предупредительного автомата вылезла третья коробка.

Саша явно повеселел:

– Хе-хе! Изба о четырех углах, да и та… спотыкается… А ну-ка, ударим по четвертой!

Через пять минут на Сашином пальто не было никаких признаков пуговиц, но зато восемь коробок «Посольских» аккуратно столбиком стояли у Сашиных ног.

– Есть еще порох в пороховницах! – воскликнул Саша, широким жестом спарывая пуговицы с пиджака.

Пиджачные пуговицы были менее роскошны, чем пуговицы пальто, но тем не менее каждую из них услужливый автомат компенсировал коробкой «Люкс».

– Тэк-с! Производство повышается.

Саша наскоро подсчитал коробки и энергично принялся за штаны. За пуговицы со штанов Саша выручил чистоганом десяток коробок «Иры», а кальсоны и рубашка дали ликующему Бузыкину двенадцать пачек «Шутки».

– А что вы здесь делаете, гражданин? – внезапно раздался карающий голос милиционера.

…И побежал Саша Бузыкин, как трепетная лань, роняя по дороге верхнюю, а также и нижнюю одежду, ибо ни одна, даже самая дорогая коробка папирос не могла заменить преступному Саше дешевой, но так необходимой в данный момент пуговицы. И, запутавшись в упавших штанах, Саша отдался в руки правосудия. И, отдавшись в руки правосудия, провел тихую, но бессонную ночь в районе.

Судили Сашу Бузыкина за хулиганство.

1925

Индивидуальный Градусов

– К чертовой маме! – хрипло заметил Градусов. – Пущай, которые хотят, записываются на воскресную экскурсию, а я не желаю. Желаю проводить воскресный отдых самостоятельно, со всем своим полным семейством.

– А вы и семейство свое запишите, очень просто. Цветочки, птички… Детишки… Мы осмотрим один из самых красивых подмосковных дворцов, прослушаем краткую лекцию о крепостных художниках семнадцатого века, почитаем коллективно Горького…

– А мне, между прочим, начихать на это дело с высокого дерева. Не желаю. Желаю самостоятельно. Без коллектива чтоб. И чтоб не Горький, а горькая… и вообще…

– К чертовой маме! – сказал Градусов в воскресенье утром, засовывая в корзину две бутылки горькой и полтора фунта голубой колбасы. – И безо всякого коллектива управимся. Ого-го! Эй, жена, пиво уложила?

– Уложила.

– Самовар увязала?

– Увязала.

– Тады ладно. Дети, цветы жизни, готовы?

– Готовы.

– Тады гайда на вокзал! Чего зря канителишься! Чай, мы не коллективные, а индивидуальные. В два счета допрем до зеленой травки, а там можно и горькую… почитать. И чтоб никаких крепостных семнадцатого века… Ик… Верно?

– Верно.

– Ну, раз верно, тады бери, Митя, самовар. Сашка, хватай библиотечку с горькой. Клавочка, зонтик не забудь. Варька, держи пакет с деревянным углем и кувшин молока, да смотри, чтоб не скисло по дороге. Ну-с, больше ничего не забыли?

– Забыли! Забыли! Бабушку забыли!

– А, черт возьми! Хватайте старушку. Да поживее. А то на поезд опоздаем. Ну, в два счета! Чтоб раз-раз – и готово. Это вам не коллективная экскурсия…

В поезде:

– Папаша, Митька самовар потерял!

– Паршивец, где самовар?

– Есть. Не беспокойтесь. На нем бабушка сидит.

– Эй, бабка, ты сиди себе, старушка, только не очень, а то в самоваре-то воды нету… Чего доброго, распаяется.

– Ох-х-х! Дышать нечем! Духота!

– Ма-му-ся! У меня носки заболели…

– Ничего, детка, не плачь. Сейчас приедем. Бери пример с Клавочки. Она всю дорогу на одной ноге стоит, да и то на чужой.

– Караул! Грудного Ваньку дома забыли!

– Ах ты, боже мой, чистое наказание с этими детьми! Ворочаться, что ли? Кондуктор, остановите поезд!

– Не надо останавливать. Ванька нашелся.

– Где же он?

– А его Варька на крышу положила, чтоб не задохся в вагоне.

– Правильно!

– Ой, мне глаз выкололи!

– Правый или левый?

– Левый!

– Тады хорошо. Ближе к сердцу.

– Кар-раул! Кар-ра…

– Уф! Чтоб вы все подохли, проклятые! Приехали. Вылезай.

На лоне природы:

– Ик… и… никаких коллективов! К-каждый сам себе экскур-сия. Открой-ка, жена, второй том горькой… Люб-блю поч-читать… Это вам не семнадцатый век! Эт-то вам не коллективные птички. Ваш… здоров… Ик!

– Батюшки! Никак, пожар?

– Ер-рунда. То Митька самовар неудачно поставил и поджег соседнюю дачу.

– А где же бабушка?

– Ч… черт ее знает. Не иначе как в пруде утопла. Т-туда ей и дорога, симпатичной ст-тарушке.

– Тятенька, Ванька опять пропал!

– Где же он?

– Не иначе что на вагонной крыше его оставили.

– Тады ничего. Пущай. Обратно в Москву поедет на крыше. А потом оп-пять на дачу… А потом опять об-братно… Туда и обратно, туда и обратно… Пущай ребеночек покатается… Ик…

Дальше на лоне:

– Мамаша! Шкандал! Папаша морду бьет какому-то дяде.

– Ах ты, боже мой! Да и дядя папашу наяривает. Митька, хватай самовар!

– Мамаша! Папеньку в отделение ведут.

– Бегу, бегу… Ах ты, ирод! Начитался-таки горькой… как свинья!

– Нич-чего, жена. Пущай ведут. Плюю. Эт-та вам не коллективная экскур-сия. Не птички-цветочки. Пущай. Пик-ник.

– Митька! Клавочка! Бабушка! Дети! Собирайтесь домой! Воскресный отдых кончился. Едем. Ах, за что я такая несчастная уроди-и-илась на свете. Дал бог одного мужа и тот индивидуальный…

Через неделю в субботу индивидуальный Градусов, опустив усы и глаза, говорил руководителю экскурсии:

– Это самое… Больше я не тово… Записывай, значит, со всем семейством… Потому – не желаю больше индивидуально… Попили моей кровушки!..

1926

Искусство опровержений

(Нечто вроде самоучителя танцев)

Краткое предисловие

Ни тебе на казенном автомобиле покататься, ни тебе родственников на службу устроить, ни тебе благодарность с подрядчика получить… Уж насколько невинное развлечение – работницу в темном уголке облапить, и то в суд тягают. Одним словом, неинтересная пошла жизнь. Скучная жизнь, паршивая.

А кто виноват?

Рабкор виноват. Вполне разделяя вышеупомянутое справедливое негодование некоторой части своих многоуважаемых читателей и, как говорится, идя навстречу, наша редакция, не щадя затрат, решила дать краткое, но исчерпывающее руководство, как писать опровержения на заметки нехороших рабкоров.

№ 1. Простейший вид (опровержение а натюрель)

Милостивый государь тов. редактор! Позвольте на столбцах Вашей уважаемой газеты сделать следующее опровержение по поводу заметки «Куда смотрит РКК» неизвестного, но многоуважаемого рабкора т. Гайка. Все написанное в означенной заметке от начала до конца ложь. Я не буду голословным (как это позволяют себе некоторые) и, имея в руках ряд неопровержимых фактов, которые говорят сами за себя, постараюсь раз и навсегда прекратить дикую травлю и свистопляску, которую подымают некоторые безответственные лица вокруг моего честного советского имени. Автор заметки обвиняет меня в том, что я якобы, пользуясь своим высоким служебным положением, устроил на службу двух своих теток и племянника по 15-му разряду, а также пользуюсь для личных надобностей служебным автомобилем и прочее. Все это с начала до конца ложь, хотя бы уже по одному тому, что никакого высокого служебного положения я не занимаю, а, наоборот, являюсь помощником (sic!) директора треста, так что эта часть обвинений отпадает.

Конечно, никаких теток по 15-му разряду я на службу не устраивал, хотя бы уже по одному тому, что они не тетки, а, наоборот, одна из них свояченица, а другая сноха. Так что и эта часть обвинений целиком отпадает. Что же касается какого-то якобы племянника, то полагаю, что неизвестный автор многоуважаемой заметки не хуже меня знает, что это не племянник, а бедная девушка, сирота, из хорошей семьи, и не устроить ее с моей стороны было бы нравственным преступлением. Так что и эта часть целиком отпадает. Что же касается 15-го разряда, то всем известно, что это не так: сноха получает по 14-му разряду, а свояченица и бедная девушка – по 16-му разряду (sic!), так что как сноха, так и бедная девушка отпадают. Остальные пункты обвинения настолько вздорны, что не заслуживают внимания. Надеюсь, что после настоящего сего опровержения дикая травля и свистопляска сами собой отпадут. Автора вышеупомянутой заметки не привлекаю к судебной ответственности, потому что считаю это ниже своего достоинства.

С ком. приветом (с коммерческим приветом) пом. дир. мебельного треста «Красноватый шик» Я. М. Гусь.

№ 2. Опровержение авансом

Тов. редактор! По дошедшим до меня сведениям, рабкор тов. Николаев в присутствии многих рабочих двусмысленно улыбался по моему адресу. Поэтому спешу предупредить, что работницу Дуню я отнюдь не обнимал и никаких двухсмысленных предложений до нее не делал, а что касается будто бы вышиб зуб столяру Анисиму, то это просто брехня. А сам Николаев между тем на моих глазах выпил вчера бутылку пива, после чего в присутствии всех распевал революционные песни. Так что в случае чего вы ему не верьте.

Старший мастер Степан Горчица.

№ 3. Опровержение-буфф

– Ты, сукин сын, писал обо мне заметку?

– Я.

– Так получай…

Трах, трах, трах… (три раза ударить палкой корреспондента по голове). После этого вас посадят не меньше чем на три месяца, и все убедятся в вашей невиновности.

Заключение

Хорошенько усвойте себе эти три основных способа опровержений и можете считать себя обеспеченным. Не надо благодарностей. Не надо оваций. Я такой. Я добрый.

1926

История заела

– …Прежде чем перейти к отчету о деятельности нашей страхкассы, я коснусь истории и значения ее. В капиталистических странах…

Так начался отчет страхкассы месткома станции Рязань.

Из письма рабкора

– Товарищи! Прежде чем перейти к отчету о деятельности нашей родной рязанской страхкассы, я слегка коснусь истории и значения страхкасс в историческом аспекте.

В зале раздался тяжелый вздох.

– Да, дорогие товарищи, именно в историческом аспекте. Как нам известно, институт страхкасс ведет свое начало из глубины седой древности. Еще во время всемирного потопа, по дошедшим до нас протоколам, на ковчеге имелась страхкасса, которая…

– Никакого всемирного потопа не было. Это опиум и выдумка попов!

– Не скажите, товарищи! Смотря через какой аспект посмотреть. И очень даже просто, что всемирный потоп действительно имел место… Итак, на ковчеге определенно имелось отделение госстраха, и товарищ Ной был не кто иной, как заведующий этим отделением. Пока, конечно, ковчег плавал сорок дней и сорок ночей по воде, дела страхкассы шли довольно прилично. Отчисления поступали вполне аккуратно и своевременно. Отчетность велась образцово. Даже в местной стенной газете старика Ноя ни разу не покрыли за все сорок дней и сорок ночей. Редкий случай! Однако как только ковчег попал на сухое место и остановился, делишки страхкассы пошатнулись. В первый же день старик Ной отлучился с плавучего предприятия в город, попал в грузинский подвальчик «Арарат» и пропил с туземным населением всю наличность ковчеговской страхкассы. Так как в ту эпоху еще не существовало, к сожалению, уголовного кодекса, то хитрому и безнравственному старику удалось благополучно избежать показательного процесса и…

– Ближе к Рязани! К черту историю!

– Сейчас, товарищи… Я уже подхожу к истории возникновения и развития страхкасс в Древнем Египте и Вавилоне, а оттуда уже рукой подать и до страхкасс Древнего Рима и Греции.

В зале раздался мелодичный храп.

– Итак, товарищи, при постройке небезызвестной Вавилонской башни, как об этом свидетельствуют неопровержимые оправдательные документы, определенно имелась страхкасса, которая обслуживала более трех тысяч строительных рабочих, принимавших участие в постройке вышеупомянутого сооружения. Пока, конечно, велись работы, дела страхкассы шли недурно. Отчисления поступали аккуратно. Отчетность велась образцово. Даже в местной стенной газете…

– Ближе к де-е-лу! Не мучь ты нас!

– Одним словом, все было честь по чести, пока в один прекрасный день предприятие не лопнуло. Тогда рабочие повалили в вавилонскую страхкассу, требуя компенсации за две недели. А заведующий страхкассой довольно нагло им заявляет: так и так, мол, извините, от волнения я лишился языка и не могу с вами разговаривать, поворачивайте. И в спешном порядке растратил страхкассовые денежки. Что тут поднялось! Скандал ужасный! Однако показательного процесса удалось избежать. С тех пор так и говорят: столпотворение вавилонское!

Аудитория редела. Многие тихо плакали.

– Теперь, товарищи, перехожу к Древнему Риму. Страхкассы Древнего Рима отличались своим благоустройством и хорошей отчетностью. Еще в книжке небезызвестного Марка Аврелия…

Люди, как сонные мухи, выползали из помещения, но докладчик не унимался:

– История развития страхкасс в империалистических странах не может не служить наглядной иллюстрацией…

Густой храп несся из зала. А докладчик заливался, как соловей:

– Еще во время Великой французской революции страхкассы играли видную роль в деле…

Так и не удалось рязанцам услышать насчет своей родной рязанской страхкассы. В исторический аспект, видать, не влезла матушка-Рязань – кишка тонка!

Учитесь, товарищи докладчики, учитесь! Берите пример, старайтесь!

1926

Как это делается?

– Вы меня вызывали? – спросил ПДР 5-го участка службы пути Московско-Курской железной дороги, входя к ПЧ-5 Былову.

– Вызывал.

– Чем могу?

– В газете «Орловская правда» писал?

– Писал.

– Так, так. А в стенгазете «Скребок» про меня писал?

– А что такое?

– Да ничего такого особенного. Писал про меня в «Скребке»?

– Это редакционная тайна.

– Ах, тайна! Скаж-жите пожалуйста! А это чей почерк?

– Мой.

– Ага! Очень приятно! Так и запишем-с. Уходи.

– Как это «уходи»?

– А так, очень просто – уходи! Со службы уходи.

– У меня семья из восьми человек!

– Так и нечего в газетах сотрудничать. Уходи.

– Товарищ!

– Я тебе не товарищ. И нечего тут околачиваться. Сеанс окончен. Уходи. А не хочешь уходить, так я тебя уйду. Понял?

Сказано – сделано. Ровнехонько через две недели рабкор Третьяков был уволен. Дело о его незаконном увольнении попало к губпрокурору, и, конечно, последний через доринтрудпути постановил Третьякова восстановить в должности.

Однако неукротимый Былов уперся руками и ногами.

– Не желаю принять обратно – и никаких! Пускай служит на другом участке!

– Хорошо, – покорно сказал Третьяков и согласился перейти на 2-й участок службы пути.

– Переходи, переходи, – пробурчал ему вслед мрачный Былов, – я тебя, брат, и на втором участке докопаю! Будешь у меня знать, как в газетах писать!..

Третьяков пришел в ПЧ-2 к Неведрову и сказал:

– Товарищ Неведров, я служу на дороге двадцать лет…

– Так-с.

– Являюсь кандидатом ПД с двадцать второго года.

– Так-с.

– Выдержал экзамен при правлении дороги на эту должность.

– Так-с.

– А на нашем участке есть свободная вакансия ПД.

– Есть вакансия. Верно.

– Так прошу меня назначить.

– Увы, Третьяков! – тяжело вздохнул Неведров. – Не могу я тебя назначить на эту вакансию. Работник ты хороший, это факт. Служишь двадцать лет – факт. И все права на должность ПД имеешь – это тоже факт. А назначить не могу.

– Почему же?

– По тому самому. Мне о тебе много говорил Былов. Беспокойный ты человек, Третьяков. Писать очень любишь, Третьяков. И по этому самому не бывать тебе, Третьяков, ПД. Уж такая, значит, твоя судьба рабкоровская. До свиданьичка, Третьяков!

У рабкора Третьякова шесть душ детей, из которых трое учатся в Серпухове, а живет он, рабкор Третьяков, на перегоне, в трех верстах от станции, так что ребятишкам приходится ежедневно молотить пешком по шести верст. Туговато.

Желая облегчить положение своей семьи, рабкор Третьяков подал заявление о перемещении его на свободную вакансию в Люблино по той же должности ПДР.

Вопрос о перемещении был согласован в соответствующих инстанциях, и Третьякову было предписано переместиться на 1-й участок.

Третьяков явился к ПЧ 1-го участка и побледнел. На месте ПЧ-1 сидел не кто иной, как сам грозный Былов собственной персоной.

– Как! – воскликнул Былов. – Ты опять здесь? Не потерплю! Не допущу! Не р-р-разрешу! Не надо мне тут никаких писателей!

– Так ведь я же имею официальный перевод!

– А я не пущу!

– УДР знает…

– А мне наплевать на УДР!

– Това…

– Молчать! Молчать! Молчать!

И что же вы думаете, дорогие товарищи? Так и не принял, несмотря ни на что, грозный Былов рабкора Третьякова на свой участок.

И продолжают ребятишки Третьякова ежедневно переть пешком по шести верст. И продолжает оставаться сам Третьяков в должности ПДР…

Совершенно невероятно, но факт.

Хоть «караул!» кричи!

1927

Кедровые иголки

Сонькин шумно ворвался в кабинет директора треста. Директор в это время говорил по двум телефонам, писал доклад, пил чай с бубликами и считал на счетах. Лицо у него было измучено. Он удивленно посмотрел на незнакомого Сонькина.

– Я – Сонькин. Здравствуйте. Вы можете заработать.

– Да? – спросил обалдевший директор, плохо соображая, что ему говорят.

– Пишите аванс на пять тысяч золотом, и через пару дней они уже будут у вас на складах.

– Кто – они?

– Кедровые иголки. Сто пятьдесят тысяч пудов.

– К-кедровые и-иголки? Вы с ума сошли?

Сонькин снисходительно улыбнулся:

– Именно кедровые, именно иголки, и именно это вы, скорей, сошли с ума.

– Милый, но для чего же нам кедровые иголки, если наш трест занимается исключительно рыбой? И вообще, не мешайте мне работать! Я занят… Да, да! Я слушаю. Алло! Кто говорит?.. Червонцы? Ничего подобного – товарные рубли! И воблу, естественно! Алло!!

Сонькин уютно развалился в кресле, разглядывая бронзовую собаку на директорском столе.

* * *

Директор покончил с телефоном и принялся за доклад.

Сонькин улыбнулся краем левого глаза и дружески посоветовал:

– Все-таки вам надо купить кедровые иголки.

– Вы еще здесь?! – воскликнул директор. – Товарищ, вы мне мешаете работать! Вы видели на дверях надпись: «Без доклада не входить»? Попрошу вас выйти.

Сонькин опечалился.

– А где у вас написано, чтоб без доклада выходить?

– Курьер, выведите его! Он мне действует на нервы.

– Курьер, не надо! Я сам. Товарищ директор, до свиданья! Я уже ушел. Так не забудьте: вам надо купить кедровые иголки!

Директор зарычал.

Сонькин интимно подмигнул курьеру и выскользнул из кабинета.

В кабинет вошел секретарь.

Он учтиво изогнулся.

– Семен Николаевич, исключительный случай! Сто пятьдесят тысяч пудов кедровых иголок, баснословно дешево! Верных тридцать процентов! Пять тысяч рублей авансом и…

Директор вытаращил глаза:

– Что? Опять кедровые иголки? И вы тоже? Милый, но для чего же нам вышеупомянутые иголки, если мы трест «Ракрыба»?

Секретарь пожал плечами:

– Выгодно-с!

– Но объясните, почему?

– Потому-с!

Директор схватился за голову:

– Отстаньте от меня! Мне не нужны кедровые иголки. Поняли? Ступайте!

Секретарь грустно улыбнулся.

– Слушаюсь! А все-таки вам нужно купить кедровые иголки.

Директор повалился головой в бумаги.

На цыпочках вошел курьер. Он осторожно поставил стакан чаю на бумаги и застенчиво пробормотал:

– Товарищ директор! Вам надо купить кедровые иго…

– Вон! – зарычал директор.

Позвонил телефон. Директор сорвал трубку.

Из телефонной трубки послышался тоненький голос:

– Вам надо купить кедровые и…

Директор разбил стулом телефон и бросился домой.

– Маня! Они меня замучили. Обед готов?

Жена сняла с головы шляпку, которую она только что примеряла, нежно посмотрела на директора треста и тихо сказала, опустив ресницы:

– Милый, ты должен купить кедровые иголки!

Директор упал без чувств.

Сонькин работал.

– Ну, как мы себя чувствуем? – спросил врач, ощупывая директорский пульс.

– Нич-чего, спасибо, – бледно улыбаясь, сказал директор. – Кедровых иголок, надеюсь, можно не покупать?

Доктор поднял кверху указательный палец:

– Именно вам надо купить кедровые иголки!

Директор тихо заплакал.

– Господи, на что же мне сто пятьдесят тысяч пудов этих проклятых иголок? Хоть бы граммофонные они были, а то кедровые!

В гостиной попугай кричал через короткие промежутки:

– Вам надо купить кедровые иголки!

Директор спал плохо и видел во сне пожарную лестницу, которая говорила:

– Вам надо купить кедровые иголки. Понятно?

На следующее утро осунувшийся и похудевший директор входил в переднюю треста. Швейцар весело снял с него пальто.

– Ну что, товарищ директор, изволили купить кедровые иголочки?

Директор бросился в кабинет и прохрипел:

– Хорошо! Черт с вами! Позвать этого, как его, который иголки… Манькина… Я покупаю эти самые…

– Так я уже здесь, – нежно сказал Сонькин, вылезая из ящика письменного стола. – Вот ассигновочка на пять тысяч рублей золотом. Подпишите. И через пару дней они будут у вас на складе. Мерси! Бегу расплачиваться с агентами. До свидания! Моя фамилия Сонькин, не забудьте.

Сонькин стремительно исчез, потрясая ассигновкой.

Директор глухо рыдал.

Продолжение – в судебном отделе любой московской газеты.

1923

Кино-Митька

Митька – папиросник.

Однако это не мешает Митьке вести шумную великосветскую жизнь, полную захватывающих интриг, запутанных авантюр и жгучего шика.

Уж такой человек Митька!

Ничего не поделаешь!

Вечером Митьку можно видеть на третьих местах дешевого кинематографа.

Митька возбужден. Глаза у него горят. Он топает ногами и кричит:

– Пора! Даешь Мабузу! Даешь Чарли Чаплина!

Кино – это академия, где Митька учится красивой жизни.

Днем Митька торгует папиросами у почтамта.

Лицо у него напряженное и крайне озабоченное. У него масса дел: во-первых, не выпускать из виду милиционера, во-вторых, не пропустить покупателя, в-третьих, ухитриться свистнуть у зазевавшейся бабы булку и в-четвертых – квалифицировать прохожих.

Это самое главное.

В глазах Митьки – прохожие делятся на Мабуз, Чарли Чаплинов, Билли, Мери Пикфорд, Конрадов Вейтов, Коллигари, Мозжухиных, сыщиков, миллионеров, преступников и авантюристов.

Вот из вагона трамвая выскочил изящный молодой человек в широком пальто, кепи, в полосатом шарфе, с трубочкой. Несомненно, этот человек принадлежит к разряду сыщиков – Гарри Пилей.

Митька не сомневается в этом. Для Митьки ясно как ирис, что молодой человек преследует важного государственного преступника. У него нет времени купить у Митьки спичек.

Сыщик перебегает улицу. Ага! Он догоняет человека, который садится в экипаж. Попался, голубчик! Митька бросается к месту происшествия, рискуя попасть под автомобиль, и останавливается около сыщика и преступника.

– Послушайте, Сарказов, – взволнованно говорит Гарри Пиль, – два вагона муравьиных яиц франко Петроград… Накладная в кармане, я только что звонил в трест… Сорок процентов – и ни копейки меньше.

Но у Митьки нет времени дослушать до конца. Его внимание отвлечено другим.

Мимо почтамта быстро-быстро бежит золотоволосая девушка, прижимая к груди вагон книг.

Конечно, это Мери Пикфорд, только что выгнанная из дома своего злостного дяди. Бедняжка! Ее так жаль!

Митька не сомневается, что она сейчас сядет на тротуар и заплачет. Митька уже готов подбежать к ней и подарить самую лучшую папиросу, но в этот миг возле Мери Пикфорд вырастает великолепный экземпляр Конрада Вейта.

Митька останавливается, затаив дыхание.

Конрад Вейт берет под руку Мери Пикфорд.

– Здравствуйте, Соня. Ну как дела?

– Здравствуйте, товарищ Кошкин! Какая совершенно случайная встреча!

Мери Пикфорд ужасно краснеет.

– Товарищ Кошкин, у вас нет ли «Азбуки коммунизма»? У меня позавчера Левка свистнул…

Но Митька уже занят другим: с извозчика слезает чудесный, толстый преступный доктор Мабузо.

Митька знает, что доктор Мабузо курит исключительно «польские» и платит не торгуясь. Он кидается к нему и попадает в живот милиционера. Митька панически взмахивает руками, круто поворачивается, топчется на месте и стрелой летит к Чистым прудам.

– Стой, постреленок! – кричит сердитый милиционер.

Но Митька ничего не слышит.

Ветер свищет в ушах, сердце колотится, захватывает дух, и Митьке кажется, что он Чарли Чаплин и что за ним гонится по меньшей мере рота полисменов на мотоциклетах…

1923

Козел в огороде

Товарищ лектор, в чем цель жизни?

Г. Шенгели

На эстраду провинциального клуба вылез громадный небритый человек в зловещем фраке.

Он громко откашлялся и затем сиплым шепотом спросил:

– А где же аккомпаниатор?

– Помилуйте, товарищ лектор, – встревожился Саша, – лекция ведь! Самогон ведь. И борьба с ним. Какая же может быть тут музыка?

– Лекция? Гм… А может быть, спеть все-таки что-нибудь, а? Из «Демона», а?

– Хе-хе! Лекция ведь.

– А я, ей-богу, лучше спою! Чесс… слов… Этакое что-нибудь…

Н… на земле весь р-р-род людской

Ча-тит адин кум-м-мир свящ… е-э-ээ…

– Что вы, что вы! Лекция ведь. Самогон ведь и, так сказать, борьба. Так у нас и на афише написано.

– Разве? Ну ладно! Гм… гм…

Человек во фраке густо откашлялся, взялся руками за шею, мотнул головой и стал в позу.

Председатель позвонил.

– Товарищи, призываю вас к порядку! Сейчас товарищ из центра будет докладать на тему о самогоне и так и далее. Тема очень важная в общественном смысле трудящихся, и которые, может, предпочитают танцы, то те могут покинуть аудиторию. Слово представляется товарищу из центра.

Докладчик посмотрел вокруг голубоватыми глазами, качнулся и сказал:

– Товарищи! В этот грозный час, когда Республика Советов стонет перед кознями наемников мирового капитализма, мы не можем оставаться индифферентными. Все как один! Верно я говорю?

– Верно, – одобрительно подтвердили из зала.

– Да, товарищи! Мы все, как один, должны встать на борьбу с самогоном! Тысячи людей пьют самогон, и тысячи людей отравляются ежедневно этим злостным ядом, который разрушает организм. Верно я говорю?

– И даже слепнут, – сказал из зала деловитый бабий голос.

– В-в-верно, гражданка! Оч-чень дельное замечание! Именно – слепнут. Бывает. И глохнут. Чесс… слово… Итак, товарищи, мы видим, что самогон – это страшный яд, который бич. А почему?

Докладчик обвел притихшую аудиторию грозным взглядом.

– А па-а-чему?

Он выдержал эффектную паузу и, в достаточной мере насладившись тишиной, повысил голос:

– А потому, дорогие товарищи, самогон приносит вред, что очищать его как следует до сих пор не научились… А что может быть проще – очистить самогон? Пара пустяков. На одно ведро самогона берется три фунта простой, обыкновенной, ничем не замечательной соли.

– Крупной или мелкой? – быстро спросили из зала.

– Лучше всего мелкой. Но, конечно, можно и крупной. Ну-с, затем насыпают эту соль в самогон и сверху ведро прикрывают чем-нибудь теплым. Одеялом, например.

– А подушкой, товарищ лектор, можно?

– Можно и подушкой! Даже подушкой лучше. Да, дорогие товарищи! Затем надо взять фунтов пять-шесть простой, примитивной клюквы…

– Клюквы! – восторженно взвизгнула баба из третьего ряда, хлопая себя по бедрам. – Ах ты ж боже ж мой! Клю-у-квы!

– Именно – клюквы! – торжествующе воскликнул лектор. – Обыкновенной что ни на есть клюквы. И варить вышеупомянутую клюкву на медленном огне, подмешивая туда квасцов, мелу, соды…

– А квасцов-то много?

– А соды-то?

– Товарищ лектор, а как же, ежели…

– Тише! Тише! Дайте слушать! Не напирайте! Квасцов-то много надо подмешивать?

В зрительном зале начался шум. Задние напирали на передних. Женщины пищали. На кафедру летели записки.

– Товарищи, не все сразу! Прошу по порядку. Вот тут поступила записка с вопросом: «Можно ли для крепости в самогон подмешивать перцу и табаку?» Отвечаю: ка-а-а-нечно, нет! Перец и табак, подмешанные в самогон, действительно создают впечатление крепости, но в действительности никакой крепости не увеличивают, а голова потом болит как проклятая. Ну-с… Итак, я продолжаю. А когда, дорогие товарищи, клюква уварится и пустит сок, надо взять сито, простое, наипримитивнейшее кухонное сито, которое…

Председатель побледнел.

– Товарищ докладчик, прошу держаться ближе к теме!

Публика заревела:

– Пущай выскажет! Просим, просим! Не мешай докладчику! Соды-то сколько? Мел толченый аль куском? Да пущай еще раз про сито скажет!

Докладчик же, склонив голову и полузакрыв глаза, продолжал говорить:

– Засим, дорогие товарищи, всю эту музыку надо протереть сквозь сито в сосуд…

– Сосут?! Ах ты ж боже ж мой, и уже сосут? А?

– Вот как здорово!

– …в глиняный сосуд, в который перед этим положить…

Председатель схватился за голову и бросился за кулисы. Саша стоял, прислонившись холодным потным лбом к боковому софиту.

– Саша, – тоскливо провыл председатель, – он деморализует аудиторию! И на доктора не похож! Может, ты ошибся, кого другого привез?

– Ничего не ошибся, – глухо сказал Саша. – Сам в гостиницу ездил, в номер восьмой.

Председатель затрясся.

– Восемнадцатый, а не восьмой! Зарезал! Тащи его с эстрады! Не восьмой, а восемнадцатый! Занавес! Занавес! Перепутал! В восьмом актер. Шляпа!

Саша судорожно задергал занавес.

Но было уже поздно. Лектор стоял посередине зала, окруженный восторженной аудиторией, и отвечал на записки.

Председатель припал к щелке занавеса. Минуту его лицо выражало отчаяние. В следующую минуту оно слегка прояснилось. Затем председатель озабоченно покачнулся и вдруг хриплым голосом крикнул в зал:

– Товарищ лектор! Ну а как же, ежели, например, в закваску слишком много дрожжей положишь, а она и загустеет, подлая?..

И с этими словами ринулся в самую гущу любознательной аудитории.

1923

Конотопская нарпытка

«В период с 13 по 20 февраля с.г., будучи делегатом 1-го участка окружного съезда профсоюзов Конотопщины, я вместе с многочисленным съездом находился „на столе“ в нарпите», – так пишет нам рабкор.

«Что не сытно нас кормили, это еще не беда, а вот что неопрятно и что чаю не давали – плохо! Делегаты доплачивали в чайных из кармана».

«В нарпите на видном месте буфета имеется книга для записи „замеченных недостатков“. В книге пишут о тараканах в борще и о человеческом зубе, обнаруженном в каше».

Интересен по этому поводу ответ администрации нарпита. На запись о зубе вместо серьезного объяснения или опровержения пишут так:

«Никакого зуба быть не могло, и писавший, вероятно, утерял не зуб, а одну из клепок головы. При проверке служащих нарпита зубы у всех оказались налицо».

Вот как ответил нарпит!..

Гм!.. Действительно, странно…

Ежели зубы у нарпитовских служащих оказались налицо, тогда чей же это зуб затесался в кашу?

Загадочно!

Впрочем, весьма возможно, что в каше оказался тот самый зуб, который имеет местное население против администрации нарпита.

Вам это, товарищи нарпитовцы, в голову не приходило?

Или, может быть, «при проверке администрации нарпита голов не оказалось налицо»?

Всякое бывает!

У Чехова есть хороший рассказ. Называется «Жалобная книга».

В этом рассказе приводится такая запись из «жалобной книги»:

«В рассуждении чего бы поесть, я не нашел постной пищи».

И внизу резолюция:

«Лопай, что дают».

Как видите, резолюция вполне в духе конотопского нарпита!

Однако же и весельчаки, черт подери, сидят в управлении вышеупомянутого нарпита!

Так и режут! Так и режут!

Даже обидно как-то, что зря эти весельчаки погибают где-то в глухой провинции! Их бы, голубчиков, в центр, в Москву, в газету бы фельетонистами!

Разрешите же мне, дорогая администрация конотопского нарпита, предложить вашему вниманию несколько веселых и практических резолюций для вашей книги «замеченных недостатков».

Незаменимо в хозяйстве!

Верный способ сделаться душой общества и снискать всеобщую любовь и уважение… с примесью легкой судебной ответственности.

№ 1. Жалоба:

«Сегодня в супе мною обнаружены грязная веревочка и кусочек кирпича. Прошу принять меры.

Возмущенный».

Резолюция:

«А ты что ж хочешь, чтоб тебе за двугривенный в супе плавали золотая цепочка и драгоценный камень? Хи-хи! Слопаешь и веревочку. Ничего!

Администрация нарпита».

№ 2. Жалоба:

«Прошу обратить внимание на то, что служащие, подавая пищу, кладут в нее пальцы рук, что является весьма негигиенично и даже противно».

Резолюция:

«Скажи спасибо, что кладут пальцы рук, а не пальцы ног! Впрочем, если не нравится, можешь не обедать. Тоже нашелся аристократ!

Администрация».

№ 3. Жалоба:

«Между подачей первого и второго проходит более часа времени. Эту ненормальность надо устранить».

Резолюция:

«И дурак! У нас в театре тут одна пьеска шла, так там между первым и вторым действиями проходит два года, и то никто не жалуется, а ты лезешь с претензиями! А чем мы хуже театра? Отчипись!

Администрация».

Пользуйтесь, товарищи, на здоровье! Накладывайте резолюции! Благо при проверке голов администрации нарпита клепки не все оказались налицо.

1926

Красивые штаны

Их было двое – прозаик и поэт. Имена не важны, но они ели.

А в соседнем номере этой громадной, запущенной, похожей на взломанный комод гостиницы, полной пыли, зноя, кавалерийского звона и пехотного топота, на полосатом тюфяке сидел голый приват-доцент Цирлих и читал Апулея в подлиннике. Он окончил университет по романскому отделению, умел читать, писать и разговаривать на многих языках, служил по дипломатической части, но ему очень хотелось кушать.

Бязевая рубашка с тесемками и мешочные штаны с клеймом автобазы висели на гвоздике. Кроме этих штанов и этой рубахи, у филолога Цирлиха ничего не было, и он берег их, как барышня бальный туалет.

У соседей ели. Он отлично представлял себе, как они ели и что они ели. Фантазия, обычно не свойственная филологу, на этот раз рисовала незабываемые фламандские натюрморты. Не менее четырех фунтов отличного черного хлеба и крупная соль. Очень возможно – самовар. Во всяком случае, звук упавшей кружки был непередаваем.

Цирлих взялся обеими руками за кривую, как тыква, голову и прислушался. Они жевали.

Цирлих проглотил слюну. Это было невыносимо. Затем он обшарил пыльными глазами совершенно пустой номер. Безнадежная формальность. Пустота есть пустота. Ничего съестного не было. Тогда он торопливо облизнулся и на цыпочках подкрался к замочной скважине.

Они сидели за письменным столом и в две ложки ели салат из помидоров, огурцов и лука. Миска была очень большая. Рядом с миской лежал мокрый кирпич хлеба. Над самоваром висели пар и комариное пение. Солнце жарило по полотняной шторе, где выгорела тень оконного переплета.

«Жрут», – горестно подумал приват-доцент.

Минуту он колебался, а затем проворно надел штаны. Он знал, что надо делать. Надо вежливо постучать в дверь и сказать: «К вам можно?» И затем: «Вот что, ребятушки, нет ли у вас перышка, – у меня сломалось…»

Вежливо постучать!

Вчера, позавчера, в прошлую среду, в прошлую пятницу и в субботу он вежливо стучал к соседям. Нет, это недопустимо.

Цирлих горестно снял штаны и повесил их на гвоздик. Голод тоже должен иметь пределы! Но голод пределов не имел. Они ели. Филолог схватился за голову и быстро надел штаны.

Он вежливо постучал.

За дверью началась паника и через две минуты стихла.

– Войдите!

Приват-доцент покашлял, устроил светскую улыбку и вошел. Они сидели за письменным столом, но на столе, заваленном громадными листами газет, ничего не было. Не было даже самовара.

«Скотины! – подумал филолог. – Успели все попрятать. Хоть шаром покати. Неужели самовар поставили в умывальник?»

Он пожевал губами, завязал на горле тесемки рубахи красивым бантиком.

– Здравствуйте, друзья!

– Здравствуйте, профессор!

– Вот что, ребятушки…

Цирлих раздул щеки и подул на собственный нос.

– Вот что, дорогие мои товарищи… Видите ли, братья писатели, какого рода дело… Гм…

Он посмотрел еще раз на стол и вдруг заметил край хлеба, вылезшего из газет. И Цирлих уже не мог отвести от него глаз, как птичка не может отвести глаз от изумрудных глаз удава.

– В чем дело, Цирлих?

Угол черной буханки совершенно ясно выделялся на телеграммах РОСТА.

– Мне очень хочется кушать, – тихо сказал Цирлих.

Он спохватился. Он тряхнул своей крепкой головой и весело крикнул:

– Я, знаете ли, очень люблю хлеб и очень люблю помидоры и огурцы! Я хочу чаю!

Прозаик побледнел. Какая неосторожность!

– Вот могу вам предложить кусочек хлеба… Паек получил. На артиллерийских курсах. А насчет помидоров, знаете ли…

Нет, нет, салата он не мог заметить. Салат был слишком замаскирован.

Поэт грустно улыбнулся.

– Кушайте, Цирлих, хлеб, а вот помидоров, ей-богу, нет. Сами сидим ничего не евши третьи сутки… то есть вторые.

Цирлих поспешно отодрал кусок хлеба и плотно забил его в рот.

– Садитесь, Цирлих!

Цирлих сел. Глаза у него были бессмысленны, щеки надуты, а губы жевали.

– Как вы поживаете, Цирлих?

Цирлих трудно глотнул кадыком, покрутил головой и развел руками.

– Плохо?

Цирлих кивнул и подавился.

– Паек на службе дают?

Цирлих вытер рукавом вспотевший нос.

– В чрезвычай-но ог-раниченном коли-честве, – с трудом произнес он, глядя на хлеб. – Да, друзья мои, в очень ограниченном количестве. Я получаю в месяц одну четвертую часть дипломатического пайка, что составляет… гм… если не ошибаюсь… Разрешите, я у вас отщипну еще небольшой кусочек хлебца?

– Отщипните, Цирлих, – стиснув зубы, сказал прозаик, – отщипните, отчего ж…

– Спасибо, ребятушки…

– Пьесы агитационные надо писать, Цирлих, вот что, – сумрачно сказал поэт, открывая шкаф.

В совершенно пустом, гулком, громадном шкафу висели новые синие, очень красивые штаны.

– Вот видите?

– Вижу. Брюки.

– То-то, брюки. Синие. Красивые. Новые. Штаны-с, можно сказать.

– Приобрели?

– Приобрел. Сегодня. Да-с. Я и говорю: пьесы надо писать, Цирлих.

Цирлих поднял брови:

– Покупают?

– Ого-го, еще как покупают! Только пишите!

Цирлих заволновался:

– А вы знаете, это идея! Агитационные?

– Агитационные.

– Серьезно?

– Чего уж серьезнее. Штаны видели?

– Это идея, ребятушки! Только я, как бы вам сказать, недостаточно опытен в драматической форме. Конечно, можно кое-что восстановить в памяти. Я думаю, это мольеровский театр, занявший в истории французской…

– Не надо истории, Цирлих! К черту Мольера!

– Ребятушки, ей-богу, это идея! – воскликнул очень радостно Цирлих. – Только вы, братцы, мне должны помочь немножко!

– Ладно, поможем.

– А о чем же писать?

– О голоде. Только попроще. В два счета.

Цирлих возбужденно доел хлеб, полюбовался красивыми штанами, подул себе в нос и пошел писать пьесу.

Прозаик и поэт всю ночь слышали в соседнем номере шелест бумаги, скрип пера, тяжелое сопение и шлепанье босых пяток. Цирлих писал. На рассвете он вежливо постучал в дверь. Его впустили. Он возбужденно взмахнул ручкой, с которой слетела клякса на штаны.

– Извините за беспокойство, постановка должна быть несложной?

– Несложной. Как можно проще.

– Хлеба нету, ребятушки?

– Нету.

Цирлих потоптался и ушел. Цирлих писал все утро, весь день и весь вечер. От голода шумело в ушах, а в глазах возились магнитные иголки. Они ели огурцы и круглый лук. Ночью Цирлих громко постучал в дверь.

– Войдите.

Он вошел. У него в руке развевались исписанные листки. Он взволнованно сел на подоконник, взял со стола кусок хлеба, сунул в рот и, жуя, сказал:

– Написал я, ребятушки, пьесу. Хочу ее вам прочитать.

– Длинная?

– Короткая. Один акт.

– Читайте, Цирлих!

И Цирлих прочел свою пьесу. Пьеса была такая. Голодная степь, вдалеке железнодорожное полотно, посредине степи лежит брошенный младенец пяти месяцев, над младенцем летает ворона, вокруг младенца бегают волк, псица, суслик; кроме того, ползает умная змея. Вышеупомянутые животные ведут диалог в духе Метерлинка на тему о голоде, о брошенном младенце и несознательности общества. Волк хочет съесть младенца. Змея укоряет волка в жестокости, суслик плачет. Ворона предсказывает близкое избавление. Псица начинает кормить младенца собственной грудью. Тогда приходит поезд. Паровоз сверкает огненными глазами. Из длинного санитарного состава выходит сестра милосердия. Она не опоздала! Младенец спасен. Волк бежит. Змея торжествует. На санитарном составе написано: «Все, как один, на помощь голодающему населению Поволжья».

Цирлих прочитал пьесу, положил листки на стол и посмотрел воспаленными глазами на слушателей.

– Ну, ребятушки, что вы на это скажете?

Поэт спрятал глаза.

– Как вам сказать, Цирлих… Пьеса как пьеса, хорошая пьеса, задумана интересно, но…

Цирлих похолодел.

– Да, Цирлих, задумана она интересно, но уж очень постановка сложная.

– Вы думаете? – спросил Цирлих, дуя в нос.

– Да, я так думаю. Помилуйте, – у вас там фигурирует целый санитарный поезд!

Цирлих умоляюще развязал у горла тесемочки.

– Так ведь он бутафорский. Так сказать, картонный. Нарисованный ведь!

– Ну, скажем, поезд – еще туда-сюда, но младенец, младенец… Разве можно выводить в пьесе трехмесячного младенца, Цирлих?

Цирлих закинул голову.

– Он пятимесячный, и потом он у меня не говорит. Роль, так сказать, без слов. Можно даже этакую куклу смастерить, бутафорскую.

– Гм! Разве что бутафорскую! Ну а волка и псицу зачем вы вывели? Кстати, почему псица? Что это такое – псица?

– Псица – это женский род от слова «пес». Славянизм.

– Ага. Ну разве что славянизм. Но кто же вам согласится играть псицу, вы об этом подумали?

– Подумал. Он загримируется. Станет на четвереньки и будет ходить. Это я как раз обдумал хорошо.

– Ну ладно, это еще туда-сюда, но ворона, ворона! Ворону-то как играть? Ведь летает она у вас, Цирлих?

Цирлих долго молчал, а потом глухо сказал:

– А у Ростана в «Шантеклере» как же? Куры участвуют. А у меня ворона. Разница ведь невелика?

– Невелика. Допустим. Это еще туда-сюда. Ну, там ворона, суслик – это не важно в конце концов. Но змея! Цирлих, вы вдумайтесь в это: змея! Понимаете: на сцене змея! Это невозможно. Змея убивает всю вещь. Змею Главполитпросвет не купит.

Цирлих покрылся зернистым потом. Он глухо прошептал:

– Да. Змею я не учел.

Наступило тягостное молчание.

– Что ж делать, ребятушки?

– Выбросьте змею, замените ее кем-нибудь другим.

– Нет! Это невозможно. Без змеи пропадет вся композиция. Змея – резонер.

Цирлих уныло поник.

– Может быть, – сказал он, почесывая переносицу и тупо оглядывая пыльными глазами потолок, – может быть… как-нибудь… из пожарного шланга сделать змею?.. И чтоб за нее… говорил суфлер… А, ребятки?

– Нет, Цирлих! Змея не пройдет.

Поэт посмотрел на стол. На столе ничего съестного не было. Стол был завален газетами.

– Вы бы, Цирлих, другое что-нибудь написали.

– Придется написать. Спокойной ночи, ребятушки… Пойду попробую.

– Попробуйте, попробуйте. До свидания.

Цирлих пришел к себе, снял рубаху и штаны, сел на полосатый тюфяк и взялся за голову. Его мутило. Сил не было. Они ели. Цирлих подкрался к замочной скважине. На столе стояла миска с салатом. Был хлеб и круглый лук. Цирлих сел к столу, вдавил карандаш в переносицу так, что на переносице осталась лиловая точка, и долго сидел. Потом он начал писать новую пьесу. Он писал всю ночь. Зеленые колеса летали перед его глазами. Руки опускались. Есть хотелось до такой степени, что тошнило. Со двора пахло жареным. Он писал ночь, утро и полдня. В полдень он лег на полосатый тюфяк и представил себе большой кусок хлеба с маслом, кружку молока и яичницу. Базар был недалеко, на базаре продавали борщ и жареную колбасу. Там были плетеные калачи и молоко. Продать было нечего. Цирлих взялся за голову, вздохнул и, косо отражаясь в зеркале всем своим белым и дряблым телом, подобрался к шкафу соседей. Он слышал стук своих ногтей по полу, и сердце у него щелкало, как ремингтон. Он открыл шкаф. Красивые штаны висели среди этого громадного гардероба, как повешенный в очень пустом и большом зале. Цирлих не подумал о том, что красть грех и что он приват-доцент, о том, что он умеет читать, писать и говорить на многих языках. Цирлих подумал о том, сколько дадут за штаны, о том, что если его поймают, то побьют.

Продавать краденые штаны было очень стыдно, но зато после Цирлих два часа ходил по базару и ел. Он ел хлеб и круглый лук, ел борщ со сметаной и собачью колбасу, пил молоко и курил папиросы.

Наевшись до тяжести, Цирлих осторожно пробрался в свой номер и зашил в полосатый тюфяк три фунта хлеба, сотню папирос, много луку и огурцов. Он снял рубашку с тесемками и штаны с клеймом автобазы и повесил их на гвоздик. Он поджал под себя ноги и принялся за Апулея.

Вечером пришли они и ели. Ели, вероятно, круглый лук и хлеб, но это было не важно. Тогда Цирлих не торопясь надел штаны, сделал очень измученное лицо и постучался.

За дверью поднялась паника, и через две минуты его впустили.

На столе не было ничего съестного, и стол был завален газетами.

– Вот что, ребятушки… я очень хочу есть, дайте мне кусочек хлебца.

– Увы, Цирлих! – вздохнул прозаик.

– На нет и суда нет, – грустно подтвердил Цирлих.

– Пьесу надо писать, батенька! Пьесу! – мрачно заметил поэт и подошел к шкафу. – Вот, не угодно ли взглянуть – брючки. Штаны. Красота!

С этими словами он открыл шкаф.

Цирлих печально завязывал на горле тесемочки и смотрел вниз и в сторону.

1922

Критика за наличный расчет

– Вы редактор?

– Я.

– Редактируете?

– Редактирую.

Посетитель присел к редакторскому столу, с благоговением положил локти на корректуру и долго смотрел на редактора детскими голубыми восторженными глазами.

Наконец он воскликнул:

– Прямо удивительно!!

– Что удивительно?

– Удивительно, до чего у вас это самое ловко получается. Другой редактирует, редактирует, а ни черта не выходит. А у вас – прямо-таки замечательный журнал.

– Ну уж, и замечательный, – застенчиво пробормотал редактор. – Журнал как журнал.

– Нет! Именно замечательный! – с жаром воскликнул посетитель. – Не отпирайтесь. Верите ли, это мое самое любимое чтение. У нас дома его все буквально запоем читают. И жена, и бабушка, и домашняя работница, и детишки.

– Ну что вы! Зачем же детишкам и бабушке читать запоем «Вестник кооперативной товаропроводящей сети»?

– А вот представьте себе! Культурная бабушка. Не по летам развитые малютки. Вы недооцениваете значения вашего прекрасного органа. Мы его четвертый год выписываем.

– Помилуйте, да он существует всего три месяца!

– Тем более. При столь высоком качестве каждый месяц можно смело считать за год. Впрочем, не будем отклоняться. Мне нужно с вами поговорить. Я буду краток. Два слова.

Посетитель суетливо вскочил, глаза у него утомленно сверкнули, и он заговорил граммофонным голосом:

– Идя навстречу все более и более растущим потребностям, наша организация, не щадя затрат, решила организовать специальный институт для обработки общественного мнения и создания прочных литературных репутаций. Нет больше плохих журналов! Нет больше слабых писателей! Нет больше скучных романов! Если у вас наблюдается острый упадок таланта, хроническое идейное заикание, стилистическое бессилие, вялый язык и политическая близорукость, не впадайте в отчаяние. Вам стоит только позвонить то телефону пять – шестьдесят два – пятьдесят один (Москва, Пушечная улица, дом номер пять) в наш всемирно известный Критико-библиографический научно-исследовательский институт, и мы немедленно вышлем опытного агента для подписания договора на систематическое обслуживание вашего многоуважаемого журнала недорогой, снисходительной, изящной, авторитетной критикой, которая в течение нескольких месяцев восстановит в глазах советской общественности вашу пошатнувшуюся репутацию, создаст вам широкий круг поклонников и навсегда избавит от необходимости утомительной самокритики.

Институт может подвергнуть критическому анализу ваш журнал за все время его существования и даже за первый квартал текущего года.

Институт может на основе критического анализа дать сжатую статью и в течение тридцати дней опубликовать ее или по вашему указанию в руководящих органах печати, или в своем журнале «За большевистскую критику».

Институт гарантирует вам свое участие во всех общественных мероприятиях, связанных с оценкой журнала (докладчики, подбор рецензий и прочее).

Институт обязуется, если в печати появятся отзывы, не совпадающие с оценкой института, бесплатно подвергнуть материал вторичному анализу.

Цены умеренные.

Один авторский лист журнала – 20 рублей.

Два – 40 рублей.

Три – 60 рублей.

Энциклопедиям, многотомникам, крупным научным трудам и прочим оптовым покупателям скидка.

Институтом привлечен обширный штат опытных рецензентов как по общим, так и специальным вопросам литературы, науки, искусства и спорта.

Восторженные рецензии обеспечены. Масса благодарностей. Тайна гарантируется…

Посетитель вытер вспотевший лоб и положил на стол договор.

– Подписывайте – и репутация вашего журнала обеспечена. Ну?

– Знаете ли, – замялся редактор, – журнал у нас новый, денег мало… Мы не можем.

– Не можете? – зловеще спросил посетитель. – Хорошо-с. Увидим.

– Что же мы увидим? – ужаснулся редактор.

– Увидим, как ваш журнал погибнет в пучине общего молчания и равнодушия. Честь имею кланяться.

– Подождите! – крикнул надтреснутым голосом редактор. – Не уходите! Один вопрос. Вы, кажется, сказали, что вы можете за небольшое вознаграждение дать сжатую статейку в любой руководящий орган советской печати по нашему указанию?

– Можем. А что?

– В таком случае вот вам двадцать рублей, и будьте любезны, напечатайте в ближайшем номере газеты сжатую статейку о том, как работает ваш институт.

1935

Лавочка

Второй Интернационал – поставщик буржуазных министров.

Из газет

Толстый господин в цилиндре, с сигарой в зубах, солидно покачиваясь, вошел в магазин.

Немолодой приказчик с почтительным, лакейским лицом и социал-демократическими бачками подобострастно изогнулся перед посетителем:

– Здравия желаю, вашсиясь!.. Давненько не изволили заходить-с! Милости просим!

– Здравствуй, братец.

– Извольте стульчик! У вас, кажется, сигарка погасла? Вот спичечка. Чего прикажете, господин Капиталов? Получена свежая партия провокаторов. Замечательный товар! Но если вам не нужны провокаторы, я могу вам предложить первоклассный экземпляр ренегата. Оставлен на комиссию. Имеет солидные рекомендации. Не угодно? В таком случае, может быть, вас заинтересует транспорт старых, выдержанных штрейкбрехеров? Каждый избит не менее четырех раз. Не угодно? Но, может быть…

Приказчик интимно понизил голос:

– Но, может быть, вам понадобится полдюжины хороших, испытанных и недорогих политических убийц? Имеем благодарственное письмо от господина Муссолини…

Господин в цилиндре озабоченно покачал головой.

– Это все хорошо… Парочку провокаторов и вагона два штрейкбрехеров вы мне, пожалуйста, пришлите… Да убийцу одного заверните, только не дорого. Но это все мелочи жизни! Мне нужны, видите ли, благонамеренные министры-социалисты, но, как бы вам сказать, не чуждые этакого… хе-хе-хе!.. Вы меня понимаете?

Приказчик вытянул руки по швам, засиял всеми цветами радуги и выпалил:

– Так точно, вашсиясь, понимаем! Наша фирма «Интернационал Второй и К°», идя навстречу растущим потребностям своих многоуважаемых клиентов, открыла у себя отдел по снабжению буржуазных государств первоклассными, скромными, покладистыми и уступчивыми министрами-социалистами. Незаменимая вещь при смене кабинетов! Лучшее средство для втирания очков рабочим массам. Имеются в продаже как поштучно, так и целыми гарнитурами, для полного оборудования кабинетов! С ручательством на шесть лет. По рабочему кредиту рассрочка…

– А ну-ка, покажите.

– Пожалте!

С этими словами приказчик быстро и ловко стал выбрасывать на прилавок связки министров-социалистов. Господин в цилиндре внимательно осматривал их, брал в руки, мял пальцами, нюхал и морщился.

– Попахивают они у вас что-то!

– Что вы, помилуйте… Самый свежий товар… На шесть лет ручаюсь.

– Ну уж и на шесть! Дай боже, чтоб на три месяца выдержали. Да и вид у них какой-то чересчур уж правый. Так от них и несет фашизмом.

– Правый-с? А вот сейчас полевее партию достанем. Прошу убедиться.

– Эти? А почему у всех у них на щеках кровоподтеки?

– А это… хе-хе… после парламентских прений.

– Молодоваты.

– Ничего-с! Молодые, да из мильеранних.

– Мне бы посолиднее что-нибудь.

– Вот есть другой сорт. Только подороже немного будут. Система «Макдональд». Его величество английский король очень одобряли.

– Гм… Пожалуй, я бы у вас взял дюжину этой системы. Только вы уступите.

– У нас без запроса. Себе дороже стоит. Не могу-с!

– Это мне-то, старому покупателю, вы уступки не делаете? В таком случае придется пойти покупать себе министров напротив – в фашистский кооператив. До свидания!

– Псс! Мусью, подождите. Так и быть. Я вам сделаю скидочку! Пятнадцать процентов… Забирайте! Митя, заверни господину дюжину министров системы «Макдональд». До свиданья-с. Честь имею кланяться! Заходите-с!

Господин в цилиндре направился к двери, но остановился и сказал строго:

– Но имейте в виду… Если они у меня испортятся через две недели, деньги обратно… Скандал устрою…

Оставшись один, приказчик уныло почесал затылок.

– Ох, не надеюсь я на этот самый товар. Как пить дать провоняются. А потом скандалу не оберешься. Уж лучше закрыть лавочку. Э-эх!

1924

Лакейские штрейкбрехеры

Макдональд и Гендерсон посетили Черчилля, который встретил их вопросом: «Вы пришли сообщить мне, что Генеральный совет отменил всеобщую забастовку?»

Получив отрицательный ответ, Черчилль сказал: «В таком случае мне, к сожалению, не о чем с вами говорить».

«Известия»

Газеты пишут об этом так, но в действительности было иначе.

– Господин Черчилль! Там вас двое каких-то на кухне дожидаются.

– Ладно. Подождут.

– С семи часов утра сидят. Кухарке мешают.

– Кто такие?

– А кто их знает. Говорят, будто рабочие представители.

– Рабочие? Представители? – оживился Черчилль и даже порозовел. – Что же вы молчите! А ничего такого эти представители не говорили?

– Никак нет. Не говорили.

– Просите.

– Здравствуйте, братцы!

– Здрав!.. Жлай!.. Господин министр!..

– Что скажете хорошенького своему старому другу Черчиллю? Не явились ли вы сообщить мне, что Генеральный совет профсоюзов отменил всеобщую забастовку? Э?

– Н… никак нет…

– Так какие же могут быть между нами разговоры? Вон!

– Хи-хи!.. Ваш… снят… ство! Не признаете разве? Всмотритесь: мы же ваши старые, извините, лакеи. Я-с – Макдональд, а вот он-с – Гендерсон. Идем это мы, значит, по улице и дай, думаем, зайдем к своему старому барину… Вроде как бы с визитом. Хи!

Черчилль побагровел и затопал ногами:

– Макдональд?! Гендерсон?! Вон! Вон! Вон!

– Вашсиясь… не велите казнить, велите слово вымолвить! Как перед истинным богом… И Гендерсон может подтвердить. Гендерсон, подтверди!

– Мол-лчать! Предатели! Забастовщики! Против правительства осмелились выступить, сук-кины дети? На короля руку подняли? К-канальи! Барину своему свинью подложили? Отвечайте!

– Никак нет! Лопнуть нам на этом самом месте! Ни сном ни духом не виноваты.

– Как же не виноваты? А кто ж, по-вашему, эту всю кашу заварил, как не вы, а?

– Н-никак-с!.. нет-с!.. Ни сном ни духом!.. Потому мы одно-с, а рабочий класс это все и сделал. А мы – никак нет… Неповинны. Лопни мои глаза. Да рази ж мы б осмелились? Да на своего благодетеля, на своего кормильца-поильца! Да поднять? Да руку? Да ни в жисть! Что вы, вашсиясь! Во имя бога действительно призывали, а что там что-нибудь такое – ни-ни! Верьте совести!

– Все равно! Противно на вас смотреть! Пошли вон!

– Ваш… сиясь!.. Велите слово вымолвить!

– Тьфу! Ну, черт с вами, говорите. Только покороче. Да не ползайте, ради бога, на коленях по полу и не хватайте за ноги. Терпеть этого не могу. Ну?

Макдональд быстро встал с колен и, наклонившись к господину Черчиллю, застенчиво прошептал:

– Вашсиясь!.. Как у нас теперь в Британии всеобщая забастовка и все… хи-хи… начинают бросать работу, так надо полагать, что и лакеи скоро забастуют… Понимаете?

– Ничего не понимаю… Ну?

– Как же-с!.. Забастуют лакеи. Это уж обязательно… К тому дело идет… Так нельзя ли тогда тово… Службишку бы нам с Гендерсоном тогда нельзя ли какую? А? Мы бы верой-правдой… До последней капли…

– В штрейкбрехеры хотите, что ли?

– Вот именно… хи-с, хи-с!.. Так точно… В лакейские. В штрейкбрехеры хотим.

– Ладно. Так бы говорили прямо. Надевайте ливреи. Мне лишние лакея пригодятся. Но только чтоб у меня ни-ни! Небось проголодались? А? По глазам вижу, что лопать хотите. Мери, дайте им две порции королевских котлет с гарниром а-ля Чемберлен. Кушайте, братцы, а завтра на работу!

С этими словами Черчилль удалился предаваться своим печальным мыслям, а Макдональд и Гендерсон надели ливреи и с аппетитом принялись за королевские котлетки.

1926

Летят!

Бывший чиновник Иван Иванович посмотрел на небо и спешно покрылся обильным, но очень холодным потом.

– Летят, – прошептал он, – летят, негодяи! Как пить дать летят! Лопни мои глаза!

Впрочем, глаза не лопнули и пить никому не пришлось давать. Наоборот, самому захотелось пить. От бешенства!

Высоко в небе, огибая верхушку Сухаревой башни, жужжащими мухами ползли аэропланы – семь штук.

– У-у, подлые! Летят и в ус себе не дуют. Одно слово – чудеса техники. Дожили, значит, до того, что коммунисты над головой лазают.

– А может, не наши, а? – спросила сердобольная торговка, обвешивая зазевавшегося покупателя.

– Не наши… Не наши… – передразнил Иван Иванович. – Чего зря треплешься! Звезды на крыльях, чай, видишь?

– Ви-жу.

– Ну и ладно. Коммунистические, значит, и есть. Птички.

– Вот они тебе, эти птички, такое на лысине снесут яичко, что мать родную позабудешь, – весело подмигнул проходящий мимо красноармеец.

Иван Иванович даже посинел от злости. Однако смолчал. Он знал, что на скандал нарываться не стоит.

– Так-с, – говорил Иван Иванович жене своей за обедом. – Иду это я по Сухаревке, а они летят. Семь штук. Коммунистические все. Со звездами. Вот тебе и нэп! И где только закон такой есть, чтобы коммунистам позволялось, извините за выражение, по воздуху летать? А!

– А это, папаша, красные летчики. Академия Воздушного флота. Учебные полеты совершают, – сказал сын Коля.

– Молчи, дурак! Тебя не спросили. Академия Воздушного флота! И кто это тебя только словам таким выучил, негодяя? Чтоб у меня не сметь произносить за столом такое…

Наступила пауза.

– Н-да… История с географией, можно сказать. Ведь вот сплошное мужичье, рабочие, пролетариат, а летят, негодяи! Хоть на свете не живи: куда ни посмотришь – коммунист. Только и было удовольствия, что на солнышко посмотреть, – там-то уж наверное коммуниста не увидишь. А теперь – на, выкуси. Фу-ты, дьявол!

Ночью Ивана Ивановича мучил кошмар.

Снились ему аэропланы – семь штук. И каждый с Сухареву башню величиной. И на крыльях звезды. А в аэропланах – коммунисты. Подмигивают эти коммунисты на Ивана Ивановича и говорят хором:

– Эй, купец! А мы всё сверху видим! Берегись! Лови!

И бросили на Ивана Ивановича яичко вроде пасхального, величиной с дом. А на яичке надпись: «Красный Воздушный флот – могучее оружие в руках пролетариата против мировой контрреволюции».

В холодном поту Иван Иванович проснулся.

В небе жужжали аэропланы.

1923

Лунная соната

(С успехом разыгрывается на столбцах американских газет)

Полет ракеты на Луну откладывается на неопределенное время.

Хроника

15 января 1925 г.

Вчера в большой аудитории Нью-йоркского общества оглушительных изобретений действительный член Общества, известный профессор мистер Вор, сделал сенсационный доклад об изобретенной им ракете, которую он намерен пустить с Земли на Луну. Ракета эта будет иметь форму яйца на палке, в верхней части которого будет находиться 12 тысяч тонн динамита. При падении ракеты на поверхность Луны должен произойти настолько сильный взрыв, что его можно будет ясно наблюдать в телескопы с Земли.

Энтузиазм аудитории не поддавался описанию. Спешно производится подписка на скорейшее осуществление гениального плана. Несколько виднейших финансовых королей заинтересовались изобретением.

30 января

В дополнение к нашей заметке от 15 января по поводу изобретения уважаемого профессора Вора мы можем сообщить, что на осуществление гениального проекта уже собрано 8 миллионов долларов.

31 января

Во вчерашний номер нашей газеты вкралась досадная опечатка. На изобретение профессора Вора собрано не 8 миллионов, как сообщалось, а 18. Редакцией командируется специальный сотрудник, которому поручено информировать Общество о ходе работ гениального профессора.

10 февраля

На вопрос сотрудника нашей газеты, что он думает о международном положении, гениальный изобретатель междупланетного яйца заявил:

– Я склонен думать, что международное положение в настоящий момент весьма удовлетворительное.

Касаясь вопроса о своих ближайших работах в области гениального изобретения, маститый ученый заметно оживился и даже порозовел.

– О! – сказал профессор. – Уже кое-что сделано. Мною куплена в окрестностях Лос-Анжелоса прелестная вилла, где я и буду производить свои работы. Кроме того, мною приобретены паровая яхта и пара превосходных арабских лошадей.

На наш вопрос, для чего профессору понадобились яхта и лошади, он шаловливо погрозил пальцем и деликатно заметил, что он, к сожалению, не может коснуться этих вопросов, так как они являются одним из секретов его изобретения.

25 февраля

Министр иностранных дел мистер Юз выступил с новыми сенсационными разоблачениями Коминтерна. На руках у Юза имеются документы, с полной очевидностью доказывающие, что известный изобретатель нашумевшего яйца профессор Вор является агентом Коминтерна, а вся его ловкая махинация с полетом на Луну есть не что иное, как попытка взорвать Белый дом в Вашингтоне и провозгласить в Америке Советскую власть. На документах имеются подписи Карла Маркса, Бакунина и Демьяна Бедного. Юз требует расследования и отставки прокурора Догерти, как виновного в попустительстве.

28 февраля

Прокурор Догерти, отвечая на выпады Юза, заявил в сенате следующее:

– У мистера Юза до сих пор сюртук пахнет керосином (смех в центре), и пусть он не пытается отвести глаза общественного мнения, устремленные на ту панаму, в которой он играет далеко не последнюю роль. Что же касается того, что будто бы в верхней части популярного яйца находится динамит, то мы хорошо знаем, что это не динамит, а нефтяные акции, на которых так здорово спекульнул Юз. (Одобрение левой.)

15 марта

Юз опубликовал новые документы, из которых ясно, как дважды два, что профессор Вор – переодетый Ю.Стеклов, популярный редактор «Известий ЦИК СССР».

25 марта

Профессор Вор вчера женился на королеве экрана Настурции Джимперс. Спрошенный по этому поводу маститый автор яйца ответил:

– Любви все возрасты покорны.

Кроме того, великий профессор, по слухам, перевел во французские банки 10 миллионов долларов. О целях этого перевода профессор выразился весьма туманно, однако подчеркнул, что ракета-яйцо строится и 4 июля непременно полетит на Луну. Приток пожертвований продолжается.

1 мая

В связи с предполагаемым 4 июля опытом полета ракеты на Луну, президент запретил празднование Первого мая как не соответствующее серьезности момента.

10 июня

Срок полета ракеты-яйца окончательно установлен. Ракета полетит 4 июля в 12 часов ночи и пробудет в пути четыре дня, так что 8 июля человечество будет иметь возможность наблюдать в телескопы на поверхности Луны сильный взрыв.

20 июня

Состоялась манифестация влюбленных, которые требовали отмены зверского покушения на Луну. К влюбленным присоединились собаки, выразившие в резкой форме опасения, что, в случае если Луна будет уничтожена сильным взрывом, им не на что будет выть. Одновременно с этим состоялась внушительная демонстрация воров, требовавших, со своей стороны, скорейшего уничтожения Луны по чисто профессиональным соображениям.

1 июля

К месту отправки ракеты выехали представители ученого мира.

В беседе с нашим сотрудником профессор Вор заявил, что к полету все готово, за исключением кое-каких мелочей.

3 июля

В ночь со 2 на 3 июля профессор Вор вылетел со своей молодой женой в неизвестном направлении. Перед отъездом маститый профессор успел сообщить нашему сотруднику, что полет откладывается на неопределенное время.

Итак, налицо полет и взрыв. Полет Вора и взрыв общественного негодования.

1925

Монолог мадам Фисаковой

(Небольшая комната в бывшей так называемой барской квартире. Масса всякого старорежимного барахла эпохи процветания российского капитализма: немножко «модерн», немножко «рококо», немножко «рюс» с оттенком нижегородской ярмарки и ресторана «Яр». На всем отпечаток былого великолепия. Мадам Фисакова, женщина того возраста, о котором уже не спрашивают даже из деликатности, примеряет платье своей новой заказчице, жене молодого советского поэта. Жена поэта ужасно стесняется. Она первый раз в жизни шьет себе платье у такой известной портнихи. Мадам Фисакова во время примерки занимает заказчицу великосветскими разговорами.)

– Стало быть, ваш супруг – поэт? Очень приятно. Будьте такие добренькие, немножко повернитесь. Так. Здесь мы сделаем, если вы не возражаете, небольшой вырез. Теперь разрешите, я пока рукавчики приколю булавочками. Под мышками не жмет?.. Мерси. Пожалуйста, немножко пройдитесь – посмотрим линию. Что? Мало места, чтоб пройтись? Ничего, ничего! Пройдитесь от этой тумбочки до этого столика. Вполне достаточно. Ничего не поделаешь, приходится жить в тесноте, да не в обиде. Вы знаете, до революции я занимала всю эту квартиру. Сто двадцать рублей в месяц. Прелестная квартира была. Вы не слышали такое имя – Зенон Зенонович Котята?.. Нет? Очень жалко. Это старинная русская фамилия. Видите ли, покойный Зенон Зенонович Котята был моим, так сказать, неофициальным мужем. Впрочем, вы, молодежь, этого не испытывали. Вы живете в счастливое время. Теперь все мужья официальные. А при царизме на этот счет было ужасно строго. Приезжал два раза в неделю, а в остальное время – живи как знаешь. Совершеннейший либерал. Простите, к чему я это вам говорю?.. Ах да… По поводу литературы. Вот вы, кажется, сказали, что ваш супруг – поэт. Не знаю. Не спорю. Не читала.

Может быть, вы думаете, что я некультурная женщина, ничего не понимаю в литературе, ничего никогда не читала? В таком случае жестоко ошибаетесь. В свое время в моей квартире бывали сливки литературного общества. Молодые литераторы считали за честь получить ко мне приглашение на файф-о-клок. Какие у меня люди бывали! Боже ты мой, какие люди! Поэты, прозаики, новеллисты. Орлы! Теперь какие литераторы? Так себе. Ничего особенного. Ничего выдающегося. С теперешним писателем можно полчаса в трамвае ехать, держась за одну лямку, и в голову не придет, что это писатель. А в мое время, милочка, писатель – это был человек такой, что его за три квартала можно было отличить от простого смертного. После оперных теноров писатели были первые люди. А как писали! Боже ж ты мой, как писали! А как читали! Боже ж ты мой, как читали! Мороз по коже подирал. Вы понятия об этом не имеете. Акмеисты, символисты, неореалисты, эвдемонисты, имажинисты. И все считали за честь появиться у меня в салоне. Так-то. Позвольте, я еще тут, одну секундочку, булавочкой прихвачу. Не жмет? Превосходно. Вы, например, вероятно, не слышали про такого знаменитого поэта – Константина Бальмонта?.. Слышали? Странно… Но это не важно. Слышать о нем – этого мало. Надо было видеть. Он у меня однажды остался ночевать после ужина. Я его не рискнула отпустить домой. Среди ночи вдруг слышу в его комнате какие-то странные вопли. Я, конечно, бужу Георгия Николаевича… Кто это Георгий Николаевич? Ах, пардон, я вам, кажется, не сказала? Был такой корнет Сумского гусарского полка Георгий Николаевич Жура-Журавель. Мой амант… Что такое амант? Гм… Ну как вам объяснить? Прямо-таки затрудняюсь. Нечто вроде теперешнего хахаля. Одним словом, в отсутствие покойного Зенона Зеноновича Котята… Ну, вы меня, надеюсь, понимаете… В моем тяжелом положении неофициальной жены надо же было иметь кого-нибудь для души. Конечно, один корнет не мог заполнить пустоты моего сердца. Был еще один замечательный человек – Альфред Карлович Розенберг, немецкий архитектор. Без слез не могу вспомнить. Однажды он приходит ко мне и говорит: «Диана! Пятьсот рублей, или я погиб!» Вы сами понимаете мое положение. Я, конечно, заложила все, что могла, и спасла моего Альфреда. Проходит два месяца. И что же вы думаете? Приходит Альфред. Бледный как мел, глаза лихорадочно горят: «Диана! Я опять погиб». Вы сами понимаете мое положение: красавец, архитектор… Я заложила все, что могла, и спасла. Через два месяца опять: «Диана…» А сам дрожит, слова не может произнести. Что? Погиб! Ну, знаете, мне это надоело. «Альфред! – кричу я ему. – Скажите мне прямо: сколько раз вы будете погибать в течение года?» – «Шесть», – говорит Альфред. «И каждый раз по пятьсот?» – «Каждый раз по пятьсот». Что поделаешь? Пришлось заложить все, что могла, и обеспечить жизнь Альфреда на полтора года. Сейчас он в Германии. Говорят, у фашистов занимает какой-то видный пост. Чуть ли не министр. Я всегда говорила, что он далеко пойдет. Ах, Альфред, Альфред! Да, пардон… Я что-то начала про Бальмонта?.. Да. Совершенно верно. Бежим мы с Георгием Николаевичем в комнату Бальмонта – и что же мы там застаем? Вообразите – картина… На столе коптит керосиновая лампочка, в комнате такой чад, как будто бы коптят свинью; сажа покрывает все и кружится хлопьями в воздухе, а поэт лежит на полу с задранной рыжей бородой, хватает руками копоть и мычит в нос: «Чер-рный снег! Черр-р-рный сн-н-н-ег-г-г!» Вы представляете себе? Черный снег! Это был поэт! А имажинисты!! Вы знаете, что такое имажинисты?.. Не знаете? Ну, ясно. Где же вам знать! Верите ли, в тридцатиградусный мороз в одних фраках по улицам на извозчике ездили. То есть буквально в одних фраках. Кроме фрака, на теле ничего – ни брюк, ни кальсон, ни рубашки. А вы говорите – советская поэзия! А потом были такие – назывались «ничевоки». Уже во время военного коммунизма. Так у них стихи состояли исключительно, пардон, из матерных слов. Ни одного нематерного слова принципиально не признавали. Сначала, знаете ли, было как-то странно слушать. А потом, можете себе представить, до того привыкла, что заснуть не могла без того, чтобы не почитать чего-нибудь на сон грядущий из «ничевоков». А как умели замечательно называть книжки: «Бутерброды на вешалке», «Мать наизнанку», «Фаршированные крысы». Какая острота! Какая образность! Какая сила! А вы говорите… Однажды они у моего Михаила Алексеевича Чихано бобровую шубу сперли… Кто это Михаил Алексеевич? Разве я вам не говорила? Это друг моего покойного Зенона Зеноновича. Известнейший присяжный поверенный. Депутат Государственной думы. Сейчас он за границей. В Париже. Эмигрант. Работает в палате депутатов. Сменным истопником. И лекции читает. На тему «Мессианство и демонизм – два неизбывных источника великой русской эмиграции». Я всегда говорила, что он далеко пойдет. Говорят, на днях к моему Альфреду в Берлин ездил гостить. Да. Так на чем я остановилась?.. «Ничевоки» украли у Чихано бобровую шубу, продали ее на Сухаревке, купили половину соленой лошади, ведро спирта и три фунта хлеба и за два дня написали и выпустили втроем восемь альманахов «О чем пела прямая кишка». И все это вот тут, в этой самой квартире. А вы говорите – современная литература… Да. Эта квартира таки многое повидала на своем веку. Было время… Теперь, конечно, не то. Далеко не то. Очень далеко не то. Квартиру забрали. Оставили мне только эту комнату. Вместо литературы приходится заниматься шитьем платьев. Но я не ропщу. Зарабатываю недурно. Вкус-то у меня остался? Вкус-то ведь у меня никакая власть отнять не может. Так что вы не беспокойтесь. Будет у вас платье замечательное. Здесь я вам сделаю воланчики. На правом бедре – вырез. На левом бедре – вырез. Спина голая… Что? Вам не нравится? Гм… Конечно… Я так и думала. От жены современного поэта чего и ждать! Впрочем, я вам не навязывалась. Не хотите одеваться со вкусом – не надо. Я вас не задерживаю. До свидания. Прямо и направо. Не наступите на Бобика. Скатертью дорожка… Что?.. У вас у самой вкуса нет. Не вам меня учить. Слава богу, кое-что в искусстве понимаю.

1935

Мрачный случай

Председатель правления побегал рысью по кабинету и снова тяжело опустился в кресло.

– Так что же, товарищи, делать? Как быть? Быть-то как?

Члены тяжело молчали.

Председатель прочно взял себя за волосы и зашептал:

– Боже… боже… Как быть? Быть-то как? В понедельник кассир «Химвилки» спер двенадцать тысяч наличными и бежал. Во вторник главбух «Красного мела» постарался… восемь тысяч… подложный ордер… Бежал… Третьего дня – «Иголки-булавки». Артельщик… Десять тысяч спер… Бежал… Позавчера и вчера целый день крали в соседнем кооперативе – двадцать одну тысячу сперли. Заведующий и председатель бежали… О, боже! На нашей улице, кроме нас, один только «Дело табак» и остался нерастраченный. Так сказать… положение угро…

В этот момент в кабинет ворвался курьер Никита.

– Так что, – сказал он одним духом, – который кассир из треста «Дело табак» только что пятнадцать тысяч на извозчике упер на вокзал!

Повисло тягостное молчание.

– Я так и предчувствовал, – глухо зашептал председатель, покрываясь смертельней бледностью, – так и предчувствовал… Ну-с, товарищи… Теперь, значит, мы… на очереди… Больше некому… Мы одни не этого самого…

Председатель снова забегал по кабинету, тревожно поглядывая на часы.

– Что же делать? Боже, что же делать? Никита, позови бухгалтера и кассира. Только, ради бога, поскорее. А то знаешь, Никита… это самое… Ну, голубчик, беги!

Через пять минут в кабинет с достоинством вошли бухгалтер и кассир.

– Милые вы мои! Дорогие друзья! – воскликнул радостно председатель правления. – Как это мило с вашей стороны, что зашли! Что же вы не садитесь? Никита, стулья!.. Впрочем, что это я! Никита, кресла! Чайку? Кофейку? Иван Иваныч, вам сколько кусочков сахару? Павел Васильевич, а лимончику чего же не берете? Лимончик, знаете ли, согласно последним научным данным, весьма и весьма способствует, это самое… внутренней секреции… как говорится, в той стране, где зреют апельсины. Хе-хе-с…

Председатель вплотную придвинулся к бухгалтеру и кассиру, сердечно взял их за руки и, задушевно заглянув им в глаза, вкрадчиво сказал:

– А ведь «Дело табак» тово… Пятнадцать тысяч… На извозчике… Кассир… Увез, знаете…

Бухгалтер и кассир молчали.

– Увез, знаете ли… – тоскливо сказал председатель. – Прямо, знаете ли, сел на извозчика и – тово… Одни мы теперь на всей улице, так сказать, и остались…

Бухгалтер и кассир молчали.

– Дорогие мои друзья Иван Иванович и Павел Васильевич! – воскликнул председатель с полными слез глазами. – Голубчики вы мои! На вас вся наша надежда! На вас, так сказать, с любовью и упованием смотрит все правление… Не надо, милые! Ей-богу, не надо! Стоит ли мараться? Какая у нас наличность! Ерунда! Какие-нибудь одиннадцать тысяч!

– Двенадцать с половиной, – хрипло сказал кассир.

– Ну вот видите! – оживился председатель. – Двенадцать с половиной… Я еще понимаю, если бы там было тысяч тридцать – сорок! А то двенадцать! Ей-богу, милые, не стоит. Ну, прошу вас! Не как начальник подчиненных… боже меня сохрани! А как человек человеков прошу! Не делайте этого. Не надо. Ну, даете слово?

Кассир и бухгалтер молчали, косо глядя в землю.

Председатель тоскливо махнул рукой:

– Ну, идите!

– Товарищи, вы заметили, какие глаза у кассира?

– Н-да… Странноватые глаза. У бухгалтера тоже… как-то подозрительно бегают… Ох!

– Ну что же делать? Делать-то что? Степан Адольфович, будьте любезны, спуститесь вниз, в кассу, и поглядите там за ними. Будто бы нечаянно зашли, а на самом деле того… присматривайте. Ну, с богом. Никита! Беги вниз, гони в шею, к чертовой матери, всех извозчиков от подъезда!

– Товарищи, а вы заметили, какие глаза у Степана Адольфовича?

– К… к… какие? – побледнел председатель.

– А такие… странноватые… И у Никиты тоже… как-то подозрительно бегали…

– Боже, боже! – застонал председатель. – Голубчик, Влас Егорович, на вас, как на каменную гору… Сбегайте в кассу. Поглядите за Степаном Адольфовичем. И за Никитой. И чтоб извозчиков к чертовой матери. Бегите, золотко!

– Глаза видели у Власа Егоровича?

– Видел. Странноватые…

– Гм… Николай Николаевич… Сбегайте, милый, посмотрите. И чтоб извозчиков всех к черту…

– Боже! Что же делать? Делать-то что?

– Придумал! – закричал секретарь. – Ей-богу, придумал! Спасены! Скорее! Торопитесь. Всю наличность кассы наменять на медь. Чтоб по три копейки все двенадцать тысяч были. Десять больших мешков! Пусть-ка попробуют сопрут! Пудов сорок! Ха-ха!

– Душечка, дайте я вас поцелую! Ура! Ура! Ура! Пошлите курьеров во все лавки, учреждения, банки. Вывесьте спешно плакат: «За каждые десять рублей медными деньгами немедленно выдаем одиннадцать рублей серебром и кредитками». Черт с ними, потеряем десять процентов, но зато от растраты гарантированы. Да поскорее бегите, дорогой! Авось до закрытия кассы успеем.

Через три часа в будке кассира стояло пять больших туго завязанных мешков с медью. Председатель любовно похлопал по ним ладонью, ласково улыбнулся кассиру, дружественно обнял бухгалтера и глубоко вздохнул, надевая внизу галоши.

– Фу! Гора с плеч!

На следующее утро, придя на службу, председатель правления прежде всего наткнулся на бледное, убитое лицо секретаря.

– Что? Что случилось?! – воскликнул председатель в сильном волнении.

– Увезли… – глухо сказал секретарь.

– Кого увезли?

– Двенадцать с половиной тысяч увезли. Как одну копейку. Всю ночь таскали…

– Прямо потеха! – подтвердил Никита. – На двух ломовиках. Уж таскали они эти мешки по лестнице, таскали! Аж взопрели, сердешные. В семь часов утра кончили. Оно конечно, ежели…

– Куда же они их повезли? – завизжал председатель.

– Известно куда. Иван Иванович свою долю повезли в казино, а Павел Васильевич уж, натурально, на вокзал… Оно конечно, ежели…

– Подите к черту! Подите к черту! Подите к черту! – захрипел председатель и упал без чувств.

1925

«Мы вышли в сад…»

– Вот, прошу убедиться.

Жена ахнула и всплеснула руками.

– Она?

– Она самая.

– Не может быть…

– Факт.

Жена даже слегка побледнела от счастья и неожиданности.

– И пластинки?

– И пластинки. Двадцать штук. Факт.

С этими словами товарищ Рязанцев осторожно развернул газету, и глазам восхищенной жены предстала совершенно новенькая, ослепительная, долгожданная виктрола производства завода «Граммофон» № 12536.

– Двести семьдесят рубликов. Как одна копейка. Три месяца собирал.

После обеда пришли друзья и соседи.

Товарищ Рязанцев произнес краткое вступительное слово:

– Значит, такое дело. Приобрел, братцы, виктролу. Вот это – виктрола. Прошу руками не лапать. Интересное изобретение. Играет. И, само собой, пластинки. Как говорится, культурно-бытовое обслуживание трудящихся и прочее. Предлагаю приступить к наслаждению музыкой. Никто не возражает?

– Чего же возражать!

– Валяй! Валяй!

– Что завести?

– Заведи какой-нибудь романс, – нежно попросила жена.

– Можно и романс, ничего не имею. Вот, например, интересный романс «Мы вышли в сад…».

– Валяй «Мы вышли в сад…», – сказали завистливо гости.

Товарищ Рязанцев поставил пластинку и бережно передвинул рычажок. Пластинка завертелась, чарующие звуки рояля наполнили комнату.

Друзья и соседи затаили дыхание.

И вдруг из этих мелодичных и звонких звуков возник прелестный, мягкий, бархатный баритон, который неторопливо начал глубоко волнующее повествование:

Мы вышли в сад… Вечерняя прохлада… Уже…

Тут в середине виктролы что-то зашипело и выстрелило. Пластинка остановилась.

– Ах ты черт, на самом интересном месте! – воскликнули гости.

– Ничего, – сказал товарищ Рязанцев, – сейчас я все это устрою.

Он быстро разобрал виктролу и сунул в нее нос.

– Пружина лопнула, – огорченно вздохнул он.

– Перекрутил, – с досадой сказала жена. – Медведь!

– Ничего, – сконфуженно забормотал Рязанцев, – мы ее сейчас… это самое… склепаем… Приходите завтра. Завтра дослушаете.

– Ну, – сказал на другой день Рязанцев, – склепал. Теперь уже не лопнет.

– Осторожно заводи! – простонала жена.

– Не беспокойся. Не сломаю. Ну-с, дорогие товарищи, прошу соблюдать тишину и поменьше курить. Пускаю.

Снова чарующие звуки вступления наполнили комнату и снова мягкий, бархатный баритон начал волнующую повесть:

Мы вышли в сад… Вечерняя прохлада… Уже…

Крррак, – выстрелило в середине виктролы, и пластинка остановилась.

– А, будь ты трижды неладна!

Расстроенный Рязанцев, стараясь не смотреть на жену, быстро разобрал машину и огорченно покрутил головой:

– Пружина лопнула.

– Называется, склепал! – насмешливо заметил один из гостей.

– Да нет, где я склепал, там держится. Будьте уверены. В новом месте лопнула. Придется снова клепать. Приходите завтра.

– Интересно все-таки узнать, что «уже»?

– Чего «уже»?

– Вечерняя, я говорю, прохлада уже… Интересно все-таки узнать, что там дальше произошло с вечерней прохладой. Ну, «Мы вышли в сад… Вечерняя прохлада… Уже…». А что «уже» – неизвестно. Даже как-то обидно.

– Завтра приходи. Завтра я ее склепаю, тогда уже обязательно выясним, что «уже». Спокойной ночи.

На другой день бархатный баритон вкрадчиво начал:

Мы вышли в сад…

Гости затаили дыхание.

…Вечерняя прохлада… Уже…

Кр-р-р-ак!

– А, чтоб ты сдохла! Опять лопнула. На новом месте.

– Товарищи! Это неблагородно. Позвал людей в гости, а что «уже» – никто не знает. Мы желаем узнать, что «уже».

– Не смотрели б на тебя мои глаза! – с отвращением сказала жена. – Вышла замуж черт знает за кого! Чем всякие виктролы покупать, перед людьми позориться, лучше бы купить на эти деньги масла, что ли. А то: «Мы вышли в сад, вечерняя прохлада… Уже…» А что «уже» – неизвестно. Хоть в глаза людям не смотри.

И она заплакала.

Через три дня бархатный баритон опять вкрадчиво начал:

Мы вышли в сад… Вечерняя прохлада… Уже…

Кр-р-р-р-р-ак!

– Так-к-к-к я и знал! – простонал Рязанцев, хватаясь за голову.

Гости злорадно захихикали.

– Изверг! – закричала жена истерическим голосом. – Сил моих больше нету. Ухожу от тебя, окаянного, к папе и маме! Не могу жить с постылым!

И она стала нервно укладываться.

Товарищ Рязанцев поник головой.

Поздней ночью он писал треугольнику производственного кооператива «Граммофон» горькое послание.

Писал он, между прочим, следующее:

«…А также посылаю 15 рублей задатка и прошу вас убедительно, дорогие товарищи, пошлите мне хорошую пружину, чтобы я хоть проиграл все 20 пластинок, чтобы жена мне шею не пилила, чтобы товарищи не смеялись и чтобы оправдать 270 рублей. Сделайте милость, пошлите то, что я прошу. Кроме вас, где я могу ее достать? Ведь жалко же напрасно деньги гробить…»

И крупные слезы капали из его покрасневших глаз на лист серой бумаги.

Мы вышли в сад… Вечерняя прохлада… Уже…

Кр-р-ак!

Эй, вы, дорогой товарищ треугольник производственного кооператива «Граммофон»! Черт вас побери!

Не мучьте человека!

Что «прохлада»? Что «уже»?

Этот вопрос с «прохладой» наконец должен быть выяснен в ту или другую сторону. Надо же наконец дать чуткий, исчерпывающий ответ:

– Что «уже»?

1929

«На голом месте…»

«Полтора года назад тут еще было абсолютно голое место…»

Именно такими словами начинаются почти все очерки о Магнитогорске. Когда я уезжал из Магнитогорска, мои магнитогорские друзья сухо предупредили меня на вокзале:

– Имей в виду. Напишешь: «Полтора года назад тут еще было абсолютно голое место» – и твоя карьера как писателя и человека безвозвратно погибла.

– Ладно. Не погибну, – сказал я друзьям, и поезд тронулся.

Кстати, о магнитогорском вокзале.

Полтора года назад на месте магнитогорского вокзала было еще абсолютно голое ме…

Извиняюсь!..

Голого места не было. И полтора года назад не было. Вообще ничего не было.

Магнитогорский вокзал при всем моем глубоком уважении к советскому транспорту не может быть отнесен к чудесам строительной техники.

Нельзя сказать, чтобы он мог успешно конкурировать по красоте и великолепию с лучшими мировыми вокзалами. Больше того. Даже скромный кунцевский вокзал в сравнении с магнитогорским может показаться шедевром вокзальной архитектуры.

Магнитогорский вокзал представляет собой три вышедших из употребления железнодорожных вагона, уютно разукрашенных соответствующими надписями.

Но не в этом ли его прелесть?

Он как бы является скромным символом общего строительного движения. Вокзал, дескать, и тот на колесах.

Между прочим, про магнитогорский вокзал комсомольцы сложили такую частушку:

В наших транспортных вопросах

Есть один большой вопрос.

Наш вокзальчик – на колесах,

Только транспорт… без колес.

Полтора года назад…

Виноват! Не полтора года назад, а двенадцать часов назад! Таковы магнитогорские темпы.

Картинка.

Раннее утро Первого мая. Просыпаюсь в номере гостиницы (полтора года назад на месте гостиницы было абсолютно го… Ох, извиняюсь!..). Мой товарищ по номеру, магнитогорский старожил, стоит перед широким итальянским окном и пожимает плечами. Чем удивлен мой товарищ? В окно виден широкий строительный пейзаж. Экскаваторы. Тепляки. Фундаменты. Подъемные краны.

– Н-ни ч-черта не понимаю… Гм… Хоть зарежь…

– Да в чем дело?

– Как это в чем дело? Видите?

– Пейзаж вижу.

– Пейзаж… Гм… А посреди пейзажа?

– А посреди пейзажа – большая труба.

– Большая труба?

– Ну да. Большая труба. А что?

– А ничего. Поздравляю вас! Мы оба сошли с ума и галлюцинируем. Здесь не может быть трубы. Вчера здесь ее не было.

– И тем не менее труба. Большая железная труба. Вышиной в два порядочных дома.

– Позвольте… Ведь сегодня Первое мая. Понимаю, понимаю! Это – первомайские штучки. Макет трубы. Не иначе. Уф! Гора с плеч!

Но каково же наше удивление, когда оказывается, что труба не первомайский макет, а действительная, всамделишная, настоящая труба.

Ее поставили в ударном штурмовом порядке в течение одной ночи.

– Испортили пейзаж, черти, – печально бормочет мой товарищ. – Вчера я его снимал, а сегодня снимок устарел. Никак за темпами не угонишься!

Однако эпизод с трубой – мелочь.

История с озером куда грандиознее.

В двух словах. Была крошечная речка. Курица вброд проходила. А для доменных печей необходимо воды примерно вдвое больше, чем для всей Москвы. Где же взять? В ударном порядке в 73 дня перегородили речку километровой плотиной и сделали «озеро площадью в 15 квадратных километров».

Пришли кулаки из соседней станицы, посмотрели – где речка? Нет речки!

– Караул! Большевики последнюю речку у людей украли! Ограбили!

– А озеро вас не устраивает? – спросили комсомольцы и дружно запели:

Нету речки – и отлично!

Вот где наши козыри:

Не в ручье единоличном,

А в коллективном озере.

Теперь насчет магнитогорской кооперации.

Еще полтора года назад на месте магнитогорской кооперации было абсолютно голое мес…

Ах, черт! Виноват. Ну, действительно было голое место. Собственно, и сейчас гол…

Опять!.. Я извиняюсь. Место не было голое… И сейчас не голое… Наоборот, магнитогорская кооперация работает мощными толчками, так сказать, периодами.

Был, например, недавно так называемый апельсиновый период. Магнитогорск задыхался от обилия апельсинов. Магнитогорск был превращен в Сорренто. А кооперация все крыла и крыла апельсинами, пока местное население не взмолилось:

– Довольно!

И апельсиновый шквал утих так же внезапно, как и начался.

Но зато начались так называемые икорные заносы. Паюсную икру ели все. Даже местные тихие, маленькие, похожие на мышей лошадки с отвращением отворачивались от соблазнительного деликатеса.

Население снова взмолилось:

– Довольно икры!

И икра схлынула. Но зато начался буран кофе-мокко.

И так далее.

Сейчас в Магнитогорске 85000 человек.

А полтора года назад здесь было голое место.

Да, да! Опять! Именно голое место.

Было голое место, а теперь – город.

Пусть я погибну как писатель и человек, но факт.

На голом месте большевики строят мировой гигант.

И построят. Будьте уверены!

1931

Неисправимый

– Ну-с, что вы скажете теперь, милостивый государь? – весело воскликнул я, врываясь в затхлый кабинет Тупягина.

– А что такое? – кисло поморщился Тупягин, поджав тонкие лиловые губы.

Я выдержал блестящую паузу и, заранее предвкушая эффектное изумление Тупягина, небрежно бросил:

– Звонкая монета. Выпущена Советским правительством.

– Ерунда! – сказал Тупягин.

– Но сегодняшний номер газеты… На первой странице…

Я ткнул Тупягину газету. Тупягин лениво скользнул глазом по очерченному синим карандашом месту и сказал:

– Брешут! Очки втирают! Погубили Россию, а теперь баки забивают.

– Это кто Россию погубил?

– Большевики ваши погубили. Чувствуют, что их песенка спета, и морочат доверчивых людей. Могу вас уверить, что не пройдет каких-нибудь двух недель, как все ваши совнаркомы полетят кувырком вместе с вашей мифической звонкой монетой!

– Тупягин… Ха-ха… Вы меня просто удивляете! Ведь совершенно то же самое вы утверждали два года назад.

– Я своих мнений не меняю-с! Тогда утверждал и теперь утверждаю. Ваша звонкая монета – брехня.

– Ах, так! А это, по-вашему, тоже брехня?! – воскликнул я, вынимая из кармана новенький двугривенный.

Тупягин вскользь посмотрел на двугривенный, сиявший в моих пальцах, и пожал плечами.

– Обыкновенный николаевский двугривенный… Награбленный большевиками из Монетного двора в семнадцатом году…

– Да, Тупягин, видите: вместо орла – ненавистные вам серп и молот и надпись: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь».

– Ерунда! Приклеили!

Я заскрежетал зубами.

– Слушайте, вы, Тупягин! Видите: пятирублевая ассигнация? – Я вытащил из кармана казначейский билет. – Посмотрите на него внимательно. Сейчас мы с вами пойдем в любой магазин, купим четвертку табаку, и я на ваших глазах получу сдачу се-ре-бром!

– Чепуха! Никакой нормальный человек не разменяет вам эту подозрительную советскую бумажку на серебро.

Я почувствовал, что ком подкатил к моему горлу. Я собрал всю свою силу воли и процедил сквозь зубы:

– Тупягин… Какие же деньги в таком случае вы признаете?

– Ро-ма-нов-ски-е! – скрипнул Тупягин. – Ни-ко-ла-ев-ски-е! Это настоящие деньги. Без всяких фиглей-миглей.

– Ах, так, дорогой товарищ Тупягин? – сказал я, ласково улыбаясь. – Очень приятно. А скажите, пожалуйста, что это у вас такое висит в простенке между этими двумя многоуважаемыми окнами?

– Зеркало, – с удивлением сказал Тупягин.

– Зеркало. Но оно мне не нравится.

Непосредственно за этим я взял с письменного стола какую-то бронзовую собаку и бросил ее в зеркало. Осколки брызнули во все стороны. Тупягин окаменел.

– Кроме того, мне не нравится цвет ваших обоев. Но мы это сейчас исправим.

Я взял со стола большую бутылку чернил, и не прошло двух минут, как обои приобрели очень оригинальную и живописную окраску. Затем я выпустил из перины пух, наскоро вспорол перочинным ножом бархатный турецкий диван, сунул в него жалкие остатки стенных часов, выдавил тюбик синдетикона в ночные туфли хозяина и затопил камин обломками какого-то мореного дуба.

– Надеюсь, – ласково сказал я, – что вы не доведете дело до народного суда? Я понимаю, если б это был еще окружной суд, но стоит ли мараться об этот паршивый большевистский судишко! Не правда ли, Тупягин? Лучше я вам просто заплачу пятьсот рублей наличными за организацию уюта в вашей мрачной холостяцкой берлоге – и дело с концом.

– Как угодно, – сухо сказал Тупягин.

– Потрудитесь получить, – сказал я, протягивая Тупягину романовскую пятисотку.

– Вы что, издеваетесь надо мной?

– Какое уж тут может быть издевательство, – грустно сказал я, – умел уют старому холостому другу устраивать – умей и денежки за это платить. И не какие-нибудь советские… паршивые… фигли-мигли. А настоящие, романовские, так сказать.

– Надеюсь, вы шутите?.. – хрипло прошептал Тупягин.

– Какие уж тут шутки!.. До свидания, Тупягин… Мебель советскую покупайте на Сухаревке. Там, знаете ли, дешевле и хуже. И все-таки не в каком-нибудь гнусном большевистском государственном тресте.

1924

Неотразимая телеграфистка, или Преступление мистера Климова

(Сильная кинопрограмма в пяти частях)

Часть первая

1. На экране появляется красивый железнодорожный пейзаж.

Надпись: «Станция Шарья Северной железной дороги».

2. На экране – красивый мужчина сидит за письменным столом и, поднявши к потолку деликатные глаза, нежно мечтает.

Надпись: «Зам. председателя учкпрофсожа Климов».

По небу плывут кудрявые тучки.

3. Надпись: «Еще в прошлом году Климов, будучи в месткоме № 2…»

4. Климов сидит, обнявшись с неотразимой телеграфисткой Монаховой, над прудом.

Надпись: «Котик, достань мне казенную квартирку!»

– Увы, Пупсик, это никак невозможно!

– Почему!

– Потому, что я не состою в жилкомиссии.

5. Крупным планом. Прекрасное лицо неотразимой телеграфистки. По щеке ползет большая и довольно-таки увесистая слеза…

Часть вторая

6. Надпись: «Прошел год…»

Неотразимая Монахова сидит над аппаратом Бодо и тихо грустит. Вбегает мистер Климов и начинает резвиться.

Надпись: «Почему ты резвишься, Пупсик?»

– Ура! Ура! В данный момент я замещаю председателя учкпрофсожа. Лови этот самый момент. Комнатка тебе обеспечена.

Мистер Климов вприпрыжку убегает. Неотразимая телеграфистка хлопает в ладоши и начинает лихорадочно пудриться.

7. Председатель жилищной комиссии Честоковский стоит на задних лапках. Крупным планом: виляющий хвост. Мистер Климов гладит Честоковского по мохнатой спине.

Надпись: «Послушай, песик!»

– Всегда готов служить начальству!

– В данном случае объявляю заседание жилкомиссии открытым. На повестке – вопрос о предоставлении неотразимой Монаховой комнаты. Возражений нет?

8. Честоковский продолжает стоять на задних лапках и ласково вилять пушистым хвостом. Крупным планом: торжествующее лицо мистера Климова.

Надпись: «Принято единогласно».

9. Мистер Климов становится на одно колено и галантерейно передает неотразимой телеграфистке ордер на комнату и ключ. Крупным планом: целуются. Диафрагма. Экран темнеет.

Часть третья

10. Честоковский посылает протокол «заседания» на подпись ШЧ-6, ДН-6, ТЧ-11. Они категорически отказываются подписать.

Надпись: «Мы не желаем подписывать незаконный протокол. Мы не присутствовали на заседании. Кроме того, есть лица, более нуждающиеся в квартире, чем неотразимая телеграфистка. Одним словом, пошел вон!»

11. Честоковский бежит, поджав задние ноги и свесив язык. Крупным планом: перед Честоковским встает большой вопрос.

Надпись. «А как же я теперь буду посылать протокол в доржилкомиссию???»

12. Неотразимая телеграфистка игриво въезжает в комнату.

Часть четвертая

13. Бурная ночь. Луна как сумасшедшая ныряет в чернильных тучах. Ветер гнет деревья. Мистер Климов и мистер Честоковский, закутанные в плащи, пробираются в канцелярию, где хранится книга протоколов.

Надпись: «Но бандиты не дремлют».

14. Крупным планом: открытая книга протоколов. Рука мистера Климова заклеивает протокол от 24 января 1927 года и пишет заднее число, то есть 21 января, где вызывают уже других представителей, совершенно не вызывавшихся в первый раз.

Надпись: «Дело сделано… Шито-крыто».

15. Крупным планом: неотразимая телеграфистка и мистер Климов целуются. У их ног сидит, поджав под себя пушистый хвост, Честоковский и умильно облизывается.

Надпись: «Друзья ликуют».

16. Вагон, где ютятся семьи рабочих с маленькими ребятишками. Теснота. Нищета.

Надпись: «А они получили вместо квартиры – фигу».

Часть пятая

17. Летит московский поезд.

Надпись: «Но…»

18. Крупным планом: из вагона выгружают «Гудок».

19. Мистер Климов раскрывает номер «Гудка» и медленно зеленеет.

Крупным планом надпись:

«Маленький фельетон Митрофана Горчицы: „Неотразимая телеграфистка, или Преступление мистера Климова“».

Конец.

1927

Неудачливая коммерция

Ни одно государство не соглашается купить пароходы, уведенные Врангелем из Крыма.

Из газет

На рынок вышел испитой человек с подвязанной щекой и в коротеньком пиджачке.

Одной рукой он прикрывал видневшуюся из пиджака волосатую грудь, а в другой волок мешок.

Человек вышел на середину площади, сел на корточки и разложил товары.

– Ей, не зевай! Хватай-налетай! Старый и малый, брюнет и блондин, старуха и красавица – выбирай, что нравится! Вот пароход – проверен ход. С ручательством на пять лет, полезный предмет для каждой уважающей себя нации – незаменимо при эвакуации. Верьте словам. Пробовал сам.

Подошли покупатели. Трое. Румын, турок, грек.

– Почтеннейшая публика! Не пожалейте иностранного рублика. Купите подводную лодку по случаю – самую лучшую. А? Прикажете завернуть? Отдаю за четверть цены, себе в убыток, ей-богу!

Покупатели сумрачно покачали головами.

– Не хотите? В таком случае не угодно ли чайных ложечек? Серебряные, с пробой. Можно сказать, трофей, отбиты в бою у неприятеля. Исторические ложечки.

Один из покупателей вздохнул:

– Не надо ложечек. На них монограмма: «Кафе „Якорь“». Они краденые.

Продавец выпучил глаза.

– Что? Краденые? Да отсохни у меня рука, да провались я на этом самом месте, да пусть я… Впрочем, я могу предложить вам еще… салфеточки. И меточек нет-с, все честь честью. За четверть цены…

– Тоже. Краденое. Метки вырезаны.

Торговец заплакал.

– Значит, не покупаете? А я думал… Даже сами господин Пуанкаре публично одобряли.

– Нет. Не покупаем. Пускай твой Пуанкаре сам краденое покупает. За это и в МУР можно попасть.

– Тогда, может быть… господа, так, кельк шоз пур буар… Несколько сантиметров в счет этой самой интервенции… Пожертвуйте герою Перекопа, бывшему студенту… Превратности судьбы… А ведь поверите – бароном был… И фамилия моя барон Врангель… Смеетесь? Не верите? С-с-странно! Ч-ч-честное слово… Мерси… За ваше здоровье!

1923

Нецензурная Тереза

Официально в Италии цензуры нет, но на самом деле, негласно, она существует; особенно свирепствует цензура в области социалистической прессы. Когда появились рабочие газеты с цензурными лысинами, рабочие увидели, что цензура есть, и стали волноваться. Цензура заявила газетам, чтобы цензурные лысины заполнялись чем угодно, лишь бы в газетах не было пробелов. Редакторы газет заявили, что все цензурные пропуски будут заполняться народной песенкой о Терезе.

Из газет

Главный цензор итальянского управления по делам печати развернул утренние рабочие газеты и немедленно схватился за лысую голову:

– О, санта Мария! Эта лысина доведет меня до могилы! Позвать сюда секретаря!

Вошел секретарь.

– Синьор Макарони! Лысина. Опять лысина! Ради бога… Вы не знаете средства против лысины?

Секретарь искоса взглянул на цензорский череп и, самодовольно погладив свою пышную итальянскую прическу, сказал, нежно изгибаясь:

– О синьор! Что может быть проще: последнее американское патентованное средство для ращения волос «Жуликоль». При регулярном втирании три раза в день в течение двух месяцев самый упорный бильярдный шар обрастает пышной шевелюрой. Большой флакон – пять лир, два флакона, – десять лир, три – пятнадцать, четыре…

Главный цензор вспылил:

– Довольно! Прекратите эти лирические излияния! Я никому не позволю издеваться над моей честной лысиной! Не в ней дело! В газетах лысина. Вот, поглядите. Что делать?

Секретарь изогнулся еще ниже:

– Слушаю-с, синьор! Сейчас мы это все уладим.

Через полчаса в редакцию рабочей газеты была отправлена официальная бумажка. Составлена она была коротко, ясно и твердо:

«Впредь ликвидировать всякие лысины. Печатайте на месте цензурных выпусков что угодно. Хотя бы песенку о Терезе. Но чтобы ни одного пробела! Мы вам покажем коммунистическую пропаганду! Закроем в два счета».

Прочитав отношение, редактор мрачно подмигнул портрету Маркса и сказал помощнику:

– Хорошо. Будьте добры, товарищ, дайте мне передовую с цензурными лысинами. Мы их сейчас ликвидируем!

И, деловито насвистывая песенку Терезы, он взялся за работу.

На следующее утро секретарь подошел к столу главного цензора:

– Вот! Ни одной лысины! Извольте взглянуть.

Цензор самодовольно развернул газету и пробежал глазами передовицу.

Затем он надулся, стал красным, потом синим, потом желтым. Наскоро переменив на своем лице все цвета, имевшиеся у него в репертуаре, он заорал:

– Вы не смеете издеваться надо мной! Я вас выгоню со службы! Мальчишка! Читайте передовую.

Секретарь трясущимися руками потянул к себе газету и обомлел.

Вот как выглядела передовая статья:

«Товарищи!

Дальше так продолжаться не может. Мы не можем оставаться пассивными в то время, как германский пролетариат схвачен за горло беспощадной рукой…

Я к тебе попался в сети,

Ты смеешься надо мной.

Ах, Тереза, шутки эти

Могут кончиться бедой.

Затем все действия королевского правительства, направленные…

Ах? Тереза, шутки эти

Могут кончиться бедой.

Для капитализма, сжимающего итальянский пролетариат:

Я к тебе попался в сети,

Ты смеешься надо мной.

Ах, Тереза, шутки эти

Могут кончиться бедой.

А также и фашистского премьер-министра Муссоли…

Я к тебе попался в сети,

Ты смеешься надо мной.

Ах, Тереза, шутки эти

Могут кончиться бедой,

Могут кончиться бедой.

И вообще все это

Могут кончиться бедой.

для всех душителей рабочего класса.»

Главный цензор лежал без чувств.

1923

О долгом ящике

Кто о чем, а я о ящике. И не о каком-нибудь, а именно о долгом.

Чем же, собственно, отличается долгий ящик от просто ящика? Попробую осветить этот вопрос.

Обыкновенный, честный, советский просто ящик состоит из четырех стенок, дна и покрышки.

Долгий ящик – наоборот. Хотя стенки у него изредка и имеются, но зато и покрышка у него абсолютно отсутствует. Поэтому про долгий ящик принято говорить тихо, скрипя зубами и сжимая кулаки:

– У-у-у, проклятый! Чтоб тебе ни дна, ни покрышки!

Ни на какую крупную роль, имеющую общественно-политическое значение, просто ящик не претендует и довольствуется незаметной, скромной, повседневной работой.

Что же касается долгого ящика, то – шалишь!

Долгий ящик другого сорта. Долгий ящик любит власть, славу, кипучую деятельность. Любит быть заваленным делами, проектами, сметами, изобретениями, жалобами.

Так и говорят потом со слезами на глазах:

– Ну, братцы, попало мое изобретение в долгий ящик! Пиши пропало!

Или весело:

– А жалоба-то, которую подал на меня негодяй Афанасьев, что я ему дал по морде, того… в долгий ящик… тю-тю… хе-хе…

Одним словом, у долгого ящика есть и враги и друзья. Смотря по обстоятельствам.

А уж ежели где какая волокита, бюрократизм, разгильдяйство или головотяпство, то будьте уверены, что долгий ящик тут первый человек.

И если бы управление какой-нибудь железной дороги пожелало бы соорудить в назидание какой-нибудь этакий шикарный памятник волоките и бюрократизму, то я предложил бы такой проект.

Письменный стол, покрытый сукном… тем самым сукном, про которое говорят: «А ты, Ваня, зря себе голову не ломай. Клади под сукно – и баста».

…На столе – справки, отношения, резолюции, входящие, исходящие… За столом два сонных чиновника, ковыряющих в носах (фигуры, натурально, должны быть отлиты из крепкой меди). А у них на плечах возвышается, как некое завершение, красивый долгий ящик, снабженный стишками товарища Зубило.

Впрочем, не настаиваю. Итак, товарищи, о долгом ящике.

На днях в лавке ТПО на станции Подсолнечная Октябрьской обнаружен в высшей степени редкий экземпляр долгого ящика.

С первого взгляда никто бы и не заподозрил, что это именно долгий ящик.

Наоборот, такой симпатичный просто ящик. Четыре стены, дно и покрышка. В покрышке аккуратная щель для корреспонденции. А на стенке написано даже, чтоб не заподозрили, что это долгий ящик: «Ящик для жалоб и заявлений».

И что же вы думаете?

Этот тихий на вид ящичек при ближайшем рассмотрении оказался закоренелым, злостным долгим ящиком.

«Совершенно случайно 9 января, – пишет нам рабкор, – при ревизии лавки на ящик было обращено внимание, и из него извлекли заявление, опущенное туда… тридцатого декабря тысяча девятьсот двадцать четвертого года, то есть триста семьдесят пять дней тому назад».

Понимаете, какая скотина! Висел себе на стене целый год и в ус не дул.

Если бы не счастливая случайность, так бы до сих пор, негодяй, и молчал, что в нем лежит заявление.

Так бы и пролежало, может быть, в подлом ящике бедное заявление лет сорок – пятьдесят!

И, может быть, году этак в 1966-м какой-нибудь глубокий и дряхлый старик, член лавочно-наблюдательной комиссии, натолкнулся бы по старческой слепоте на этот ящик и заинтересовался им.

А интересно взглянуть: что находится в этом ящике?

И посыпались бы из вскрытого ящика на дряхлого члена лавочно-наблюдательной комиссии жалобы:

«Почему нету керосина?», «Даешь дешевый ситец!», «Приказчики кроют матом» и т. д.

И набросился бы рассвирепевший старик на заведующего лавкой:

– Почему керосина не держите?

– Керосина? – удивился бы заведующий. – Это какого керосина? Которым лет тридцать тому назад самоеды освещали свои жилища?

– При чем тут самоеды! Керосин подавайте!

– Керосин, товарищ, теперь у нас музейная редкость. Поезжайте в Москву. Там в Политехническом музее десять – пятнадцать граммов оставлено для обозрения… А нам керосин для чего? У нас, слава богу, от электрического освещения и отопления некуда деваться.

– А ситец почему дорогой?

– Да вы что, папаша, издеваетесь надо мной, что ли, при исполнении служебных обязанностей? Никакого ситцу и в помине нету. Зимой – сукно. Летом – шелк. Большой выбор и недорого.

– А зачем приказчики, того… кроют покупателей?

– Чем кроют?

– Известно чем. Матом.

– Не держим таких сортов.

– Как же не держите, если покупатели жалуются? Вот видите жалобы…

И взял тогда заведующий лавкой жалобы и воскликнул:

– Ба-тень-ка! Да ведь это не жалобы, а, можно сказать, исторические редкости. Поезжайте в Москву, большие деньги дадут, как за рукописи тысяча девятьсот двадцать четвертого, двадцать пятого, двадцать шестого и двадцать седьмого годов. Начало двадцатого века. Эпоха-с! А вы говорите – керосин.

– Позвольте, да у нас сейчас какой год?

– Тысяча девятьсот шестьдесят шестой.

– Скажите пожалуйста, как быстро время летит! Когда я прилег давеча вздремнуть после обеда, был тысяча девятьсот двадцать шестой год, а проснулся – оказался уже тысяча девятьсот шестьдесят шестой. Спасибо, что сказали. Проклятый долгий ящик! Пойду отдохну. Всхрапну часок.

Вот, дорогие товарищи, до чего может довести долгий ящик!

Это только один экземпляр.

А сколько их, этих долгих ящиков, висит по линии железных дорог?

Сколько их скрывается в письменных столах администраторов?

Сколько их в учкпрофсожах, месткомах, линейных конторах, и т. д., и т. д.? Уму непостижимо!

Ищите их, товарищи! Выводите их, негодяев, на свежую воду! Уничтожайте их! Превращайте их в честные, деловые, скромные, советские просто ящики!

1926

Общий любимец

– Здравствуйте, Вера Федоровна. Что это вы такая расстроенная? У вас неприятности?

– И не спрашивайте.

– Что случилось?

– Уезжаю.

– Куда?

– И не спрашивайте. В провинцию.

– Надолго?

– И не спрашивайте. Навсегда.

– Навсегда? А, боже мой! Но почему же?

– И не спрашивайте. Вообразите, вдруг, ни с того ни с сего, моего Николая Борисовича – бац! – снимают с работы и вдруг, ни с того ни с сего – бац! – бросают в провинцию.

– Вы шутите! Такого обаятельного человека?..

– Представьте себе. Именно такого. И именно обаятельного. Разве у нас умеют ценить хороших людей? И главное, что обидно? Обидно, что это уже третий случай. Сначала он, как вы знаете, был директором объединения Паротрубодизельтурбошкивмет. Его буквально все обожали. Верите ли – не то что со швейцаром, со всеми уборщицами за руку здоровался, истопника по имени-отчеству называл, помощнику старшего бухгалтера на полторы тысячи золотых зубов вставил. Никому никогда обидного слова не скажет. Никого не притесняет. Наоборот. Старается, чтобы каждому было приятно. В других предприятиях вечно шум, споры, дебаты, дискуссии, производственные совещания, реорганизации, рационализации, соцсоревнования, – словом, не служба, а сплошная мигрень. А у Николая Борисовича все тихо, дружественно, любовно. Поссорятся, бывало, два каких-нибудь начальника. Один кричит: «Мне, дескать, производственный план срывают – материалов в срок не везут, я требую, чтобы в это дело вмешалась комиссия Совконтроля!» А другой ему отвечает: «Вы бы лучше, чем кричать, товарищ, позаботились рассчитаться с нами за второй квартал. А Совконтролем нас не пугайте. Сами под суд попасть можете за головотяпство». И тому подобное. А мой Николай Борисович слышит эти крики и только улыбается своей сияющей, общечеловеческой улыбкой. «Ну что вы, дорогие мои друзья, кипятитесь? Зачем себе зря нервы треплете? Успокойтесь. Не волнуйтесь. И вы, Иосиф Матвеевич, чудесный работник и хороший человек, и вы, Николай Сидорович, прекраснейший производственник и хороший человек. Так зачем же вам между собою враждовать? Все само собою наладится. Все образуется. И кредиты как-нибудь образуются. И производственный план как-нибудь не сорвется. Напрасно кровь себе портите. Ну чего вам не хватает? Может быть, вы Иосиф Матвеевич, переутомились, переработались? Так в чем же дело? Берите денег, поезжайте месяца на полтора в Кисловодск, на Ривьеру, отдохнете, деток с собой возьмете. А вы, Николай Сидорович? Ну на что это похоже? Совсем измотались. Может быть, вам жалованья прибавить? Так я это сейчас устрою… Вот и все в порядке. Ну, перестали друг на друга дуться? И отлично. Подайте друг другу лапки, и больше чтоб у меня – ни-ни. Никаких этих волнений. Люди нашей великой эпохи должны жить мирно, согласно, радостно». И, знаете, все так хорошо устроит, уладит, помирит. Верите ли, подчиненные его прямо-таки на руках носили.

– Ну и?

– И не спрашивайте. Сняли.

– За что же?

– «Ты, говорят, всю работу нам развалил». Это Николай-то Борисович! Это он развалил-то! Этот деликатнейший человек, от которого никто грубого слова никогда не слышал!

– Чудовищно!

– И не спрашивайте. Затем, значит, бросают его заведовать издательством «Буревестник». Приходит мой Николай Борисович в издательство, а там сплошной кошмар. Вы себе представить не можете, что делалось. Все друг друга критикуют, бракуют, выправляют, что-то там не принимают, что-то сокращают. И все, конечно, к Николаю Борисовичу. Словом, тихий ужас. Приходит, например, молодой человек. Говорит – писатель. А у самого такое милое-милое, симпатичное-симпатичное лицо. «В чем дело?» – «Зарезали», – говорит. «Кого зарезали?» – «Роман мой зарезали». – «Почему же?» – «Говорят, безграмотный». А сам чуть не плачет. Николай Борисович, конечно, стал его утешать, чаю предложил, папиросы поставил. «Давайте, говорит, ваш роман, а ну-ка, мы его сейчас посмотрим». Взял рукопись, стал читать: «Шебуршастое небо дымилось над колхозной околицей. Лобатые облака перекатывались по ярам да чащобам. Теребенькало». «А что вы думаете, говорит, ей-богу, недурно. Совсем даже недурно. Прямо сказать – талантливо. Поздравляю вас, молодой человек. Прекрасный роман. Не расстраивайтесь. Мы его обязательно напечатаем. Пишите, развивайтесь, растите. До свидания». Вы сами понимаете, «шебуршастое небо», «теребенькало» – это, конечно, далеко не Лидин, но согласитесь сами, зачем молодого человека зря обижать, врагов себе только создавать. А так и молодому человеку приятно, и Николаю Борисовичу приятно, а читатель, может быть, и не заметит. Одним словом, за какой-нибудь год Николай Борисович расположил к себе абсолютно всех авторов. Его вся художественная литература прямо-таки на руках носила. И что же вы думаете?

– Сняли?

– И не спрашивайте. «Он, говорят, нам все издательство развалил. Черт знает каким барахлом завалил рынок». Это Николай-то Борисович? Барахлом-то! Рынок! А?

– Чудовищно!

– Именно чудовищно. Тогда послали Николай Борисовича заведовать по торговой части. Прослужил Николай Борисович год. Его товарищи буквально на руках носили.

– Ну и?..

– Не спрашивайте. Разве у нас умеют ценить хорошего человека! «Ты, говорят, у нас всю товаропроводящую сеть засорил. Всюду чужаков насажал, растратчиков, жуликов». Это Николай-то Борисович? Чужаков-то? Наоборот. Он хотел, чтоб всем хорошо было. Приходит человек. Просит взять на работу. Говорит, что хотя и был когда-то околоточным надзирателем, но, во-первых, давно уже признал Советскую власть, а во-вторых, когда это было! Восемнадцать лет назад! Чуть не плачет. И такой, знаете, симпатичный-симпатичный. Усы мокрые, рыжие!.. Разумеется, Николай Борисович взял. Нельзя же человека зря обижать. Человек – это звучит гордо. И, кроме того, зачем себе врагов заводить? Этому откажешь, тому откажешь – вот тебе уже два врага. А зачем два врага, когда легко может быть ни одного? Но разве у нас с этим считаются? Кошмар!

– Ну и?..

– И не спрашивайте. Теперь едем в провинцию. Что-то будет, что-то будет?

– Да. Нелегко быть обаятельным человеком в наших условиях.

– И не говорите!

1935

Однофамилец

– Вы уволены.

– Почему?

– Как чуждый элемент. Вы родом из станицы Динской?

– Да.

– Ну, значит, вы дворянин Малышевский из станицы Динской, помещик.

– Я действительно Малышевский, действительно из Динской. Но тем не менее не помещик, а, наоборот, сын казака-хлебороба.

– Докажите.

– Хорошо.

И человек отправился из станицы Крымской в станицу Динскую за доказательством своего крестьянского происхождения. Сделать это было очень легко, так как в сельсовете имелись все необходимые документы о том, что сын казака-хлебороба, учитель Малышевский никакого отношения к помещикам той же станицы не имеет.

Учителю Малышевскому тотчас же были вручены все нужные документы.

И отправился человек обратно, довольный, что все так быстро разъяснилось, и, радостный, положил на стол начальства свои документы.

– Вот. Теперь вы видите, что я не помещик?

– Этого мало. Нужна официальная справка.

– Хорошо. Будет официальная справка.

И стал человек ждать официальной справки.

А тем временем с работы успели уволить двух его сыновей как классово чуждых и примазавшихся помещичьих сынков.

Тем не менее официальная справка все-таки пришла, и человек гордо явился к начальству:

– Теперь видите?

– Вижу-то я вижу, но, знаете ли, все-таки, согласитесь, как-то не того… и помещик – Малышевский, и вы – Малышевский… Получается некрасиво…

– Ну, хотите, – взмолился человек, – я вам представлю свидетельство красных партизан, знающих мое безупречное прошлое?

– Хочу.

– Хорошо.

И пошел человек к красным партизанам, которым помогал во время деникинщины, и принес от них бумагу, характеризующую его с лучшей стороны.

– А бумага заверенная?

– Заверенная.

– Ну что ж, ничего не поделаешь… Видно, придется вас обратно на работу принимать… Ладно, работайте.

Восстановили человека, восстановили сыновей его. Пошло все хорошо. Прошел год. И вдруг – бац!

– Вы уволены.

– Почему?

– Как бывший помещик.

– Я не помещик.

– Докажите.

– Я ж вам в прошлом году уже доказывал.

– Докажите в этом.

– Хорошо.

И пошел человек опять в станицу Динскую.

– Дайте справку, что я не помещик.

– Не дам.

– Почему?

– Потому, что вы – Малышевский.

– Ну так что ж из этого?

– Раз Малышевский, значит, помещик.

– Да нет же! Хлебороб. У вас в архиве есть мое метрическое свидетельство. Посмотрите.

– Не смотрел и смотреть не желаю.

И пошел человек обратно. И в слезах обратился к самому высшему своему начальству:

– Товарищи! Ведь вы же знаете по прошлому году, что я не помещик. А меня все-таки уволили. Помогите!

– Не помогу.

– Почему?

– Потому, что все ваши документы – фальшивки, а сам вы – обманщик.

– Я не обманщик.

– Нет, обманщик. Вы утверждаете, что вы не Малышевский, в то время как я отлично знаю, что вы Малышевский.

– Я не отрицаю, что я Малышевский.

– Ага! Ну, а раз Малышевский, значит, помещик.

И пошел человек, шатаясь, к себе домой.

Таковы обстоятельства, в которых в данную минуту находится Малышевский, старый учитель с тридцатилетним стажем, до последнего времени работавший на консервкомбинате имени Микояна в станице Крымской методистом.

Как же могло на глазах у всех произойти это неслыханное безобразие?

Как могло случиться, что на глазах у всех два старых хороших педагога – товарищ Малышевский с женой (тоже старая учительница) – оказались на старости лет выброшенными за борт?

Вы не знаете, как это случилось, товарищ Кравцов, председатель Динского стансовета, дававший безответственные разноречивые справки?

А вы, директор комбината, подписавший приказ № 425 от 13 августа 1935 года, где документы товарища Малышевского названы ложными и честный человек представлен в виде грязного афериста, – вы (не имею чести знать вашего имени), вы не знаете, как это случилось?

А вы, представители заводской общественности?

На ваших глазах произошло самое страшное в нашей стране преступление: беспредельно унизили человеческое достоинство. Что же сделали вы для того, чтобы не допустить этого?

Мы не сомневаемся, что честное имя учителя Малышевского будет навсегда восстановлено и виновные будут сурово осуждены.

1935

Оперативный Загребухин

– Ну, что скажете хорошенького, товарищ Загребухин? – спросил редактор, подымая доброе, утомленное лицо от гранок. – Чем порадуете читателя?

Писатель Загребухин скромно опустился на стул, повесил голову и пригорюнился.

– Пришла мне, знаете ли, Павел Антонович, одна мыслишка. Одна, так сказать, идейка. Верите – даже не идейка, а целая идея. И так она меня, знаете ли, увлекла, что я буквально сон потерял. Не сплю, не ем. Только об ней все время и думаю.

– Нуте-ка, нуте-ка, это интересно. Выкладывайте.

Писатель Загребухин пригорюнился еще больше, потупил глаза, и, нервно сжимая руки, сказал глухим голосом:

– Мало у нас в прессе уделяют внимания животноводству, Павел Антонович. И плодоводству. Душа, знаете ли, болит. Вот мне и пришла в голову мысль. Не знаю только, как вы посмотрите. Хотелось бы мне съездить в какой-нибудь хороший животноводческий совхоз, в какой-нибудь, знаете ли, этакий плодоовощной питомник, да и написать в газету подвал-другой. Как вы на это смотрите?

– Это именно то, что нам надо! – воскликнул редактор, и глаза его засияли. – Это именно то, чего мы жаждем! Поезжайте, голубчик. Как можно скорее. Мы вам будем очень-очень благодарны. Только не отвлечет ли это вас от больших творческих замыслов? От широких полотен, от эпопей, от трилогий?

– Эх, Павел Антонович, Павел Антонович! – с горечью сказал Загребухин. – Пускай эпопеи другие пишут. Не до эпопей мне, Павел Антонович. Не такое у нас время, чтобы над эпопеями да трилогиями потеть. Писатель должен быть на уровне эпохи. Надо писать быстро, остро, оперативно. Главное – оперативно. Злободневно, так сказать.

– Верно, товарищ Загребухин. Правильно. Золотой вы у меня человек! Езжайте. Посмотрите. Изучите. Напишите.

– Слушаюсь! – бодро воскликнул Загребухин. – Напишу. Изучу. Посмотрю. Съезжу.

Через неделю читатель прочел большую статью Загребухина:

«Подъезжаем к воротам животноводческого совхоза „Новый мир“. Въезжаем. Навстречу нам выходит директор Синюхин. Это могучий, волевой человек в синей косоворотке. Он радушно показывает нам коров и свиней. Хорошие коровы. Превосходные свиньи. Садимся за стол. Дружеская беседа вертится вокруг коров. Вертится вокруг свиней. Особенно вокруг поросят. Недолгий летний день кончен. Пора уезжать. С большой неохотой мы расстаемся с товарищем Синюхиным. Бросаем последний, прощальный взгляд на превосходных коров и выдающихся свиней. Но увы! Надо ехать. Надо еще посетить плодоовощной питомник „Красный мак“. Выезжаем за ворота. Едем. Мчимся. Золотые лучи солнца весело освещают…»

И читатель думает:

«Ишь ведь какой человек этот Загребухин. Тонкий. Наблюдательный. Все-то он заметил. Все-то он описал. И как, дескать, подъезжаем. И как, дескать, уезжаем. И как, дескать, коровы и как, дескать, свинки! Ничего от него не укрылось. Одно слово – писатель! Гений!»

А Загребухин тем временем гуляет по своей дачке с гостями и показывает хозяйство:

– Вот это у меня поросята.

– Выдающиеся поросята!

– А вот это у меня молодые мичуринские яблоньки.

– Выдающиеся яблоньки!

– Да уж чего говорить, – скромно опускает глаза Загребухин, – поросятки что надо. И яблоньки что надо. Плохих не держим.

– И дорого изволили платить? Небось такой поросеночек тысячи две тянет, если не больше?

– Ровно шесть, – говорит Загребухин.

– Тысяч?

– Нет, что вы! Рублей.

– Шесть рублей?

– Да. Шесть рублей. С копейками. По государственной цене.

И нежная улыбка блуждает на пухлых губах Загребухина. Нежная и загадочная.

Гости молитвенно складывают руки. И думают завистливо:

«Ну же и человек этот Загребухин! В полном смысле слова гений».

А Загребухин идет дальше по своим владениям и показывает:

– Вот это у меня погреб. А это коровник. Погреб немножко завалился. Надо бы немного цемента.

– Цемент теперь кусается. Не достанешь. Да и с транспортом…

Загребухин загадочно щурится на солнце и тяжело вздыхает:

– Да. С цементом, конечно, туго. С транспортом тоже не того… Ну да ничего… Как-нибудь сдюжим.

А через две недели читатель читает новую большую статью Загребухина:

«Вряд ли кто-нибудь из моих читателей представляет себе, сколько громадного политического, социального и морально-логического смысла заложено в простом скучном слове „цемент“. И, однако, цемент – это целая поэма. Начнем с его производства. Подъезжаем к воротам энского цементного завода. Въезжаем. Навстречу нам выходит директор Жмуркин. Это могучий, волевой человек в люстриновом пиджаке. Он радушно показывает нам свое производство. С восхищением смотрим на мешки с цементом. Садимся за стол. Дружеская беседа вертится вокруг цемента. Пора уезжать. С большой неохотой расстаемся с товарищем Жмуркиным. Бросаем последний взгляд на чудесный цементный завод. Но увы! Надо ехать. Впереди еще детская пошивочная мастерская, мясокомбинат, ликеро-водочный завод, дровяной склад, питомник черно-бурых лисиц…»

Не нарадуется редактор на своего выдающегося сотрудника Загребухина.

– Вот это человек! Вот это гражданин! Вот это писатель! Горячий, отзывчивый, оперативный. Другие писатели копаются в какой-то психологии, пишут романы, новеллы, эпопеи и прочее такое. А мой орел Загребухин не таков. Мой орел Загребухин знает, что жизнь не терпит, чтоб от нее отставали. Загребухин мчится впереди жизни. Молодец Загребухин. Настоящий гений!

И когда знакомые Загребухина открывают газету и читают очередной подвал Загребухина, который начинается словами: «Мало кто знает, сколько поэзии в производстве толя…», – то они уже догадываются, что на коровнике Загребухина прохудилась крыша.

1945

Опереточные малютки

Не везет нашему рославльскому железнодорожному рабочему клубу. Как ни пытается стать рабочим клубом – все сбивается на оперетку.

Городской профессиональный клуб, обслуживающий мелкие союзные объединения, долго выдерживал, крепился. Но соблазн был велик, успех оперетки и двухтысячный доход железнодорожного клуба наконец сломили стойкого т. Савченкова (председатель правления), и, закрыв руками глаза, он подписал от имени правления договор на… «Тайны гарема»…

Из письма рабкора

Есть такой старый анекдот:

На черной лестнице встречаются два мальчика, и между ними начинается следующий разговор.

– А у нас блины пекут! – хвастливо заявляет первый мальчик, задирая веснушчатый нос к небу.

Второй мальчик обиженно моргает глазами, долго и сосредоточенно ковыряет в носу, мучительно придумывает, чем бы покрыть хвастливое сообщение своего приятеля, и, наконец, тусклым басом сообщает:

– А к нам солдат пришел.

– А у нас блины пекут!! – звенящим от торжества голосом восклицает первый мальчик.

– А к нам солдат пришел, – глухо повторяет второй мальчик, начиная колупать ногтем стенку.

– А у нас блины пекут!!

– А к нам солдат пришел…

– А у нас блины пекут!!!!!!

– А… к… нам с-о-о-о-л-да-а-а-ат при… шо-о-ол, – с отчаянием заявляет второй мальчик, кривя рот до ушей, и, чувствуя всю несостоятельность своей сенсации насчет солдата, вдруг разражается тихим, но жалобным плачем.

И, окончательно посрамленный пышным мальчиком, у которого пекут блины, грустно уходит домой, где сидит солдат.

– А у нас оперетка идет! – хвастливо заявляет заведующий рославльским железнодорожным клубом, задирая веснушчатый нос к небу.

Председатель правления городского профессионального клуба обиженно моргает глазами, долго и сосредоточенно ковыряет в репертуаре и, наконец, тусклым басом сообщает:

– А к нам докладчик на международные темы пришел.

– А у нас оперетка идет – «Коломбина». Полный сбор!! – звенящим от торжества голосом восклицает заведующий железнодорожным клубом.

– А к нам докладчик пришел, – глухо повторяет председатель правления городского профессионального клуба, начиная колупать ногтем в пустой кассе.

– А у нас оперетка идет. Некуда яблоку упасть!!

– А… к нам… докладчик… пришел.

– А у нас оперетка идет!!!

– А… к… нам… док… док… док…

Глухие рыдания прерывают голос председателя правления городского профессионального клуба, и, кривя рот, он бежит, закрывая лицо руками, домой.

Через неделю:

– А у нас оперетка идет! Ага!

– И у нас… тоже… идет… оперетка… Съел?

– У нас «Коломбина»! Полный сбор. Хи-хи!

– А у нас «Тайны гарема». Хи-хи! Полный сбор. Съел?

– А у нас… скоро… кафешантан будет.

– И у нас тоже скоро будет кафешантан и… и… казино с рулеткой! Ага! Съел!

– А у нас…

– И у нас тоже!

– Ну, так пойдем в бабки играть.

И два клубных мальчика, нежно обнявшись, уходят, примиренные, играть в бабки.

Одним словом – хорошо то, что хорошо кончается.

Резвитесь, милые малютки!

1926

Парадокс

Молодой, но уже отчасти известный драматург принес директору пьесу. Директор взял манускрипт в руку и строго спросил:

– Вы в каких отношениях с Ромуальдом Федоровичем?

– В хороших.

– Прекрасно. Сколько?

– Чего сколько?

– Женских ролей сколько?

– Восемь.

– Маловато. Нам, в сущности, нужно штук одиннадцать. Ну, да как-нибудь. Все-таки лучше, чем две. Действий?

– Что действий?

– Действий сколько?

– Пять.

– Сделаем три. Чтоб кончалось в половине одиннадцатого. Музыки много?

– Вы меня не совсем поняли. Это драма.

– Ничего, мы сделаем весело. И с музыкой. Ромуальд Федорович как раз был у нас позавчера и спрашивал, почему это мы не ставим веселых пьес. Так что это вы не беспокойтесь. Студенты есть?

– Где?

– Ох, милый, какой же вы тугодум! Я спрашиваю: студенты у вас в комедии есть?

– Есть. Один. Не совсем студент, но вроде. Как раз собирается держать экзамен в строительный техникум.

– Это не важно. Комсомолец?

– Комсомолец.

– Хорошо. А девушки?

– Что девушки?

– Девушки – комсомолки?

– Одна комсомолка, а другая беспартийная.

– Так. Одна положительная и одна отрицательная. Ничего. Из метро никого нет?

– Нет.

– Жаль. И почему бы вам не сделать положительную девушку метростроевкой?

– К сожалению, нельзя. Она у меня уже вузовка.

– Простите за нескромный вопрос: какого вуза?

– Медичка. На доктора учится.

– Ага. Можно считать – почти член союза Всемедикосантруд?

– Пожалуй.

– Ну, это ничего себе, сносно. Военных нет?

– Есть один. Артиллерист.

– Академик?

– Нет. Строевой.

– А его нельзя сделать академиком?

– В сущности, конечно, можно, но…

– Тогда пусть лучше будет академиком. Ладно? Трамвайщиков нет?

– Нет.

– Строительных рабочих нет?

– Нет.

– Профессоров нет?

– Профессора есть.

– Сколько?

– Два.

– Положительный и отрицательный?

– Верно! Откуда вы догадались?

– Милый! Не зря деньги получаю. Симпатичная старушка, домашняя работница, найдется?.. Нету? Очень жаль. А соседка с флюсом?.. Тоже нет? Вы меня огорчаете. Что же у вас есть?

– Есть бывшая монашка. Делает стеганые одеяла.

– Пьет потихоньку водку?

– Откуда вы знаете?!

– Дорогой мой!! Ну-с, значит, так сказать, все. Будьте здоровы!

– Когда прикажете зайти? Недельки через две?

– Что вы! Приходите месяца через четыре.

– Через четыре месяца!!

– Ну да. Что вас удивляет?

– Через четыре месяца за ответом?

– Ох, дорогой мой, какой вы трудный человек! Не за ответом, а на общественный просмотр.

– А за ответом?

– Какой может быть ответ? Ответ обыкновенный: ваша пьеса принята, будет поставлена и пройдет двести сорок пять раз с аншлагами. Поздравляю вас!

– Вы ж еще ее не читали!

– И читать не желаю.

– Откуда ж вы знаете, что она пройдет с успехом?

– А я вам не говорил, что пройдет с успехом.

– Позвольте! Двести сорок пять раз с аншлагом…

– Вот именно. Тридцать пять вечерних абонементов, двадцать два утренних, пятьдесят проданных спектаклей для Пролетстуда, двадцать – для трамвайщиков, семнадцать – для бетонщиков, тридцать четыре – для Медикосантруда, пять – для Военной академии.

– Виноват, я вас перебью. А если бетонщики не захотят?

– Не захотят? Дитя!.. Плакать будут, а захотят. Ну, простите, мне надо еще в Центральную театральную кассу съездить, подписать договор на продажу двухсот спектаклей «Волки и пчелки».

– Разве у вас идут «Волки и пчелки»?

– Через два года поставим.

– А вдруг выйдет плохо?

– Ребенок! Там, где есть плановое распределение билетов, не бывает плохих спектаклей. Заметьте себе. Ну, пока!

Через два года молодой, но уже довольно известный драматург снял бобровую шубу и лихо вошел в кабинет директора театра.

– Получите новую пьесу. Ромуальд Федорович в восторге. Пятнадцать женских, десять мужских, двенадцать положительных, тринадцать отрицательных, пять метростроевцев, шесть трамвайщиков, семь бетонщиков, три профессора, масса забавных старушек, студенты, члены состоятельных профсоюзов, музыка, три действия… За триста спектаклей ручаюсь.

– Приходите через две недели.

– Неужели успеете?

– А почему ж нет? Пьеска небольшая. Пятьдесят страниц. В день по три странички…

– Я думал, вы уже хотите через две недели поставить.

– Что вы, милый! Прочитать сперва надо.

– Зачем же читать, когда и так все ясно? Ромуальду Федоровичу нравится…

– Ну, так пусть Ромуальд Федорович и ставит, если ему нравится. А мне надо, чтобы публике понравилось. А то мы прогорим!

– Зачем же публике чтобы нравилось? При чем здесь публика? И так пойдет. Профессоров пригонят, бетонщиков пригонят, Пролетстуд пригонят…

– Увы!

– Что увы?

– Увы!

– Вы меня пугаете. Что случилось?

– Только через кассу.

– Что через кассу?

– Билеты, дорогой мой, билеты.

– А если публика на мою пьесу не захочет покупать билетов?

– Вот в этом-то и штука.

– Как же быть?

– Писать пьесу, чтоб понравилась публике.

– Легко сказать!

– Вот именно – легко сказать.

– Гм… Вы меня просто убили. Так, значит, я зайду за ответом через две недели. А если пьеса будет… не совсем… так сказать, недостаточно… гм…

– Тогда не возьмем. Плохую пьесу не возьмем.

Драматург шел по улице и, криво улыбаясь, шептал:

– Подавай им хорошую пьесу! Ишь ты! «Плохую, говорят, не возьмем». Буквально какой-то парадокс! Кто бы поверил! И главное – когда? На восемнадцатом году революции! Чудовищно!

1935

Первомайская пасха

Председатель месткома Кукуев подвел гостей к роскошно накрытому пасхальному столу и радушно воскликнул:

– Прошу вас, друзья! Милости просим. Чем бог послал. Христос, так сказать, воскресе!

– Воистину воскресе, – плотоядно ответили гости, потирая руки, и стали приближаться к столу.

– Усаживайтесь, граждане, усаживайтесь, – суетился Кукуев, – прошу покорно! Пал Васильевич, что ж это вы, батенька? Наливайте, Захар Захарыч, зубровочки. Софья Наумовна, запеканочки, а? Господа, усиленно рекомендую вам свяченого куличика… домашнего изготовления. А ты что ж, Митя, сидишь и ничего не ешь, как жених? Кушай, Митя! Поправляйся. Опять же, может быть, кто-нибудь хочет свяченых яичек? Вот зелененькое, а вот и красненькое. Сами в церковь носили с Марь Ванной… Христос воскр…

В этот миг в передней раздался звонок, и через минуту в столовую вбежала взволнованная дочурка:

– Тятя! Вас там какой-то спрашивает.

– Кто б это мог быть? – изумился Кукуев. – Кажись, все свои в сборе. Гм… Извините, граждане, я сейчас.

С этими словами Кукуев вошел в переднюю и закачался. Перед зеркалом снимал пальто сам товарищ Мериносов.

– А я, брат, к тебе, – весело сказал он. – С Первым маем тебя! Отличная, браток, погода! Солнце, птички, солидарность! Возвращаюсь, понимаешь, с демонстрации и дай, думаю, зайду проведать старика Кукуева. Уж не болен ли? Чаем напоишь?

«Я б тебя с удовольствием уксусной эссенцией напоил», – мрачно про себя подумал Кукуев, а вслух радостно воскликнул:

– Напою, как же! Очень приятно! С Первым, как говорится, маем! Воистину! С Первым маем, с первым счастьем! Хм…

– Ну, браток, показывай свою берлогу.

– У меня, знаешь ли, того… не прибрано…

– Ерунда! Предрассудки! Веди, брат.

С этими словами Мериносов распахнул дверь в столовую и остолбенел.

– Гм! – сказал он, грозно нахмурившись. – Это что ж у тебя, браток, происходит тута? Никак, пасхальный стол? Религиозные предрассудки? Гости мелкобуржуазные? Ай-ай-ай! Не ожидал я этого от тебя, хоть ты и беспартийный!

– Да что вы, товарищ! Помилуйте! – бледно засуетился Кукуев. – Какой же это, извините, пасхальный стол? Какие ж это мелкобуржуазные гости? Вы меня просто удивляете такими словами…

– А что ж это?

– Это-с? Так себе. Маленький первомайский… гм… митинг… Кружок, так сказать.

– Кружок?

– Вот именно… Кружок… Кружок в некотором роде, по изучению качества продукции. Хе-хе!.. А вот это, товарищ Мериносов, все экскурсанты…

Кукуев хлопнул себя по ляжкам и радостно воскликнул:

– Вот именно! Первомайский кружок! По изучению качества продукции!

Мериносов подозрительно подошел к пасхальному столу и мрачно спросил:

– А почему тут куличи расставлены?

– Помилуйте, товарищ Мериносов! Какие же это куличи? Не куличи это, а образцы кондитерской продукции Моссельпрома. На предмет исследования…

– Ну разве что на предмет исследования. А почему на этой продукции «X.В.» написано? – подозрительно заинтересовался Мериносов.

– «X.В.»… Это так… сокращенное название: X – хозяйственное, В – возрождение, а вместе – хозяйственное возрождение.

– Гм!.. Ну разве что хозяйственное возрождение. А почему на этом самом «хозяйственном возрождении» стоит сахарный барашек? В каких это смыслах?

– Барашек?.. Какой барашек? Разве это барашек? Вот история! А я, знаете ли, впопыхах как-то не заметил. Впрочем, это не барашек, а модель туркестанской тонкорунной овцы…

Мериносов сел.

– Прошу вас! Не угодно ли кусочек ветчинки?

– А почему ветчинки? Что это за кружок, в котором экскурсантов угощают ветчинкой?

– Помилуйте! Зачем же обязательно «угощают»? Не угощают, а дают на экспертизу. Определить качество. Не желаете ли, например, определить качество этой паюсной икорки? Астраханская продукция. Экспортный товар. Но предварительно усиленно рекомендуем для анализа пробирочку зубровки.

– Пожалуй, – хмуро сказал Мериносов, – от пробирочки не откажусь.

– Вот и прекрасно. И я с вами за компанию исследую колбочку рябиновой. Ваше здоровье! За «хозяйственное возрождение»!

– Воистину возрождение!

– Госп… товарищи! Что ж вы перестали, это самое, анализировать? Ну как вы находите, товарищ Мериносов, качество зубровки?

– Невредное качество. Только, кажись, градусов маловато в продукции. И как будто бы наблюдается известный процент сивушных масел.

– А вы возьмите для анализа пробу солененьких грибков! Всякое сивушное масло отобьет. Может быть, кусочек сельскохозяйственного поросеночка исследуете?

– Нет, уж вы мне лучше дайте исследовать вон той консервированной рыбки.

– А мне, пожалуйста, подвиньте образец продукции Госспирта! Налейте-ка реторточку. Ваш… здоровье…

– Граждане! Что же вы… Анализируйте поросенка с хреном! По мензурке Винторга…

– В… ви-но-ва-ат! А что это у вас тут, на блюде? Небось крашеные яйца? Опиум? Предрассудок?

– Помилте-с! Разве яйца предрассудок?

– А п… почему они р… разноцветные… красненькие, синенькие, ж-желтенькие… ик… з-зелененькие?

– Это-с образцы красок продукции Анилинтреста.

– Ага! В таком случае дайте мне вон тот, лиловенький образчик. Мерси! И рябиновой не мешало бы еще исследовать пробирочку. А то мне все кажется, что пр-родукция у нее к-какая-то ст-странноватая! Ваш… здоровье… Ви-но-ва-ат! А п-почему травка тут стоит? В виде горки… Предрассудки?

– Показательная травка, товарищ Мериносов! Клевер.

– Желаю исследовать п-показательную т-травку!

– Помилте! Кто же клевер анализирует? Это вам не колбаса! Вот телятины кусочек проанализируйте. Рекомендую. Замечательное качество!

– Пр-родукции?

– Продукции.

– Ну-ну, так анализнем по этому поводу еще по колбочке очищенной!

– Смотри, Вася, ты уж и так наанализался порядочно!..

– Ер-рунда! Христос в-воскр… Воистину возрождение! С Первым м… м… м…

Поздно вечером выходя от Кукуева, Мериносов долго держался в передней за вешалку и говорил:

– Я т-тебя, Кукуев, сразу р-раску-сил. Небось это самое… А на самом деле – то с-самое! Я, браток, тебя насквозь виж-жу. У т-тебя все качество пр-родукции на уме… Кабинет завел экс-пер-им-мо-ментальный! Выслужиться хоч-чешь? Старайся, браток! Нам спец-цы нужны… Ик!

Где-то гудели первомайские колокола…

1926

Похвала глупости

(Опыт рецензии)

С легкой руки литбюрократов, окопавшихся в уютненьких траншеях советских издательств, почему-то (?) вошло в практику, без зазрения совести и не жалея государственных средств, издавать кого попало, что попало, как попало, куда попало и кому попало.

Достаточно только указать на дикую вакханалию и свистопляску, которая, к сожалению, до сих пор продолжается с изданием так называемых «полных (!) собраний (хе-хе!) сочинений (хи-хи!)» наших доморощенных и пресловутых гениев.

Вслед за Пильняком, Леоновым, Ивановым, Верой Инбер, Гумилевским и другими безусловно крупными мастерами слова к вкусному пирогу советской популярности потянулись цепкие пальцы развязных молодых людей, уже не имеющих абсолютно никакой художественной ценности и социальной значимости.

Мутный вал чтива, потакающего обывательским вкусам, готов с головой захлестнуть молодую советскую общественность.

Издаются буквально все, кому не лень.

Вот, например, перед нами «полное (ха-ха!) собрание (хе-хе!) сочинений (хи-хи!)» некоего Антона Чехова…

(Кстати: какой это Чехов? Не родственник ли он пресловутого Михаила Чехова, бывшего актера МХАТ II, который ныне «подвизается» в Берлине?)

Впрочем, отбросим всякие подозрения и постараемся вскрыть социальную сущность и выявить писательскую физиономию вышеупомянутого Антона Чехова(!), столь ретиво изданного одним из наших центральных издательств.

Возьмем хотя бы рассказ «В бане», которым открывается том первый. Сам этот факт уже говорит за то, что рассказ «В бане» является, так сказать, общественно-политическим и литературно-художественным кредо писателя. Посмотрим, в чем же заключается это «кредо».

«– Эй, ты, фигура! – крикнул толстый, белотелый господин, завидев в тумане высокого и тощего человека с жиденькой бородкой и с большим медным крестом на груди. – Поддай пару!»

И далее:

«Толстый господин погладил себя по багровым бедрам…»

И т. д.

Несколькими абзацами ниже:

«Там сидел и бил себя по животу веником тощий человек с костистыми выступами на всем теле».

И еще:

«Никодим Егорыч был гол, как всякий голый человек…»

Довольно!!

Совершенно ясно, что ни о каком писательском лице, ни о какой социальной значимости не может быть и речи в произведении, где с откровенностью, стоящей на грани цинизма и порнографии, на протяжении шести-семи страниц убористого шрифта смакуются мотивы голого человеческого тела.

А вот, например, рассказ «Неудача»:

«Илья Сергеевич Пеплов и жена его Клеопатра Петровна стояли у двери и жадно подслушивали… За дверью, в маленькой зале, происходило, по-видимому, объяснение в любви, объяснялись их дочь Наташенька и учитель уездного училища Щупкин».

И т. д. (Курсив везде наш. – С.С.)

Дальше, товарищи, ехать некуда!

Учитель уездного училища, объясняющийся в любви некой Наташеньке, – это же шедевр мещанской пошлости и беззубого, обывательского злопыхательства!

Кто этот объясняющийся в любви учитель? Частный случай, анекдот или же монументально обобщенный тип?

Если это частный случай, то позвольте вас спросить, кому нужны такие частные случаи и для чего автору понадобилось притаскивать за волосы на страницы советской печати эту явно надуманную, лишенную плоти и крови фигуру выродившегося интеллигента, который занимается пошлейшим копанием в себе в стиле Достоевского?

Если это монументальное обобщение, то тут мы вправе со всей определенностью заявить зарвавшемуся автору:

– Руки прочь от советского учительства! Не вам, гражданин Чехов, показывать нам его!

И потом, что это за Наташенька? Откуда вы выкопали эту девушку, проводящую все свое время в бесцельном флирте? Не бывает у нас таких девушек, гражданин Чехов!

Кстати, одна характерная деталь: в конце рассказа отец и мать Наташеньки благословляют ее и уездного учителя (!) вместо образа портретом писателя Лажечникова (?).

Очевидно, гражданин Чехов дальше середины XIX века в своих литературных ассоциациях не пошел. Стыдно, очень стыдно, господин Чехов, не знать, что самый популярный писатель у нас не Лажечников, а Гладков! И не мракобесом Лажечниковым, а Гладковым должны были благословлять молодых людей родители, если уж на то пошло!

Но вот что самое характерное: у гражданина Чехова совершенно нет романов. Да это и понятно! Трудно себе представить, как бы рецензируемому автору, при полном отсутствии чувств исторической перспективы, при куцем, беспредметном, а-ля Зощенко, юморке, при совершенно определенном уклончике в «голую» порнографию, удалось создать большое полотно, в полном объеме отображающее нашу действительность, со всеми ее сложнейшими конфликтами, коллизиями, ситуациями, взаимоотношениями, сдвигами и перегибами.

Что касается проблемы живого человека, то она, разумеется, даже и не ночевала в «полном (хи-хи!) собрании (хе-хе!) сочинений (ха-ха!)» гражданина Чехова.

В заключение необходимо заметить следующее. У Чехова имеется несколько пьес. Говорят, что некоторые из них собирается (!) поставить (?) МХАТ I (?!). Нам неизвестно, насколько справедливы эти слухи, но, во всяком случае, в театральных кругах поговаривают об этом совершенно определенно.

Будет чрезвычайно прискорбно, если такой серьезный и нужный пролетариату театр, как МХАТ I, после «Бронепоезда» и после «Хлеба», поставит на своей сцене эти пошловатые и в конечном итоге малохудожественные, с позволения сказать, «пьесы», специально рассчитанные на гнилой вкус нэпманского жителя.

А в общем никчемное собрание никчемных «сочинений» чужого нам писателя.

Старик Собакин.

Кавычки, скобки и все знаки препинания – всюду мои. Вообще все мое. – С.С.

1927

Почему?.. почему?

По предложению заведующего рабочим клубом станции Гребенка Южных правление клуба единогласно постановило «постороннюю публику» в клуб не допускать, а допускать исключительно членов клуба. Поэтому ежедневно в шесть часов вечера в клубе садится дежурный член правления с деревянной палкой и, если только зайдет какой-нибудь гражданин, не член клуба, почитать газету или журнал, бьет его по спине вышеупомянутой палкой.

Между тем членов клуба насчитывается всего 160 человек, в то время как рабочих и служащих на станции Гребенка – 2000.

Из письма рабкора

Окна гребенковского клуба заманчиво освещены. Из открытой двери доносится нежный шелест свеженьких, только что полученных газет и журналов… Доносится веселый смех, шутки, разговоры.

У двери сидит на стуле дежурный член правления. В левой руке у него карандаш, а в правой большая красивая деревянная палка.

Народ толпится на дворе, желая проникнуть в клуб.

– Товарищ дежурный член, разрешите пройти в клуб!

– А ты член клуба?

– Так точно. Член.

– Покажь членский билет!

– Вот-с.

– Взносы уплачены?

– Уплачены.

– Покажь.

– Вот-с.

– Правильно. Проходи, культурно развлекайся, пес с тобой!

Дежурный член правления деловито раскрывает книгу и отмечает посетителя.

– Дяденька, пропустите в клуб!

– А ты кто такой?

– А я Васька, стрелочников сын. Тама, в клубе, тятенька у меня сидит, газету читает, а мне тоже сильная охота в шашки срезаться с Параськой, которого батька дорожный мастер.

– Член клуба?

– Ни. Тятенька у меня сидит в клубе, газету читает, а мне тоже сильная охота в шашки… Запишите, дя-я-денька!

– А вот я тебя сейчас, беспризорный алимент, запишу палкой по спине! Кыш отсюда!

– Дя-я-денька! Пусти-и-и!

– Ах ты, чертов сын! – Бац, бац, бац! – Получил по спине? Будешь теперь знать, как в благородное общество без членского билета лезть? Проваливай. Ну, которые там дальше в клуб хотят?

– Я бы… попросил… пропустить…

– Член клуба?

– Н-никак нет. Не успел. Однако у меня сильная тяга к свету знания. Желаю, так сказать, вовлечься в культработу на основе регулярного посещения местного клуба. Пропустите, пожалуйста, товарищ!

– Вон!

– Това-а-а-ри…

– Гусь свинье не товарищ! Курица не птица! Не член клуба – не человек. Катись колбасой.

– Мне это, товарищ, извините, даже довольно странно! С точки зрения…

– А вот я тебе сейчас поставлю точку зрения! А ну, где моя клубная палка? – Бац, бац, бац! – Получай точку зрения. Катись! Которые дальше?

– Я желаю в клуб. С Сашей. Мы оба желаем в клуб. Верите ли, товарищ член правления, аж душа болит, до чего хочется в клуб! И Саша может подтвердить. А то что же это – каждый день пивная да пивная… Сил наших больше нету! Спиться можно так. Пропустите, дорогой и глубокоуважаемый член правления! Не дайте погибнуть ни за понюшку табаку! Саша, подтверди!

– Члены клуба?

– Извините! Не успели. Верите ли, аж душа болит! Каждый день пивная да пивная…

– Значит, не члены?

– Не члены.

– Так можете проваливать! Нам таких не надо. А ну, где моя большая палка?.. Следующий!

– Что ж, Саша… Видно, планида наша такая, Саша! Против рожна не попрешь, Саша!.. Поворачивай оглобли, Саша! Пойдем с горя… в пивную! В пивной, Саша, хорошо… В пивной, друг ты мой ситный Саша, никаких членских билетов не спрашивают… Окромя кредитных билетов, конечно… Эх-х, и надеремся же мы с тобой, Саша, с горя!

– Пр-р-равильно!

Окна гребенковского клуба заманчиво освещены. Доносится культурно-просветительный шелест свежих газет и журналов… Доносится веселый смех, говор. Доносится даже, быть может, музыка…

И сидит в дверях гребенковского клуба дежурный член правления с большой деревянной палкой в руках…

Председатель правления гребенковского клуба недоуменно чешет затылок и говорит членам правления:

– Не понимаю я, ребятки, одного: работа в клубе поставлена на ять – выписываются новые газеты, журналы, фортепьяны там всякие… шашки, шахматы… постороннюю публику в клуб не допускаем… не жалея, можно сказать, собственных рук и казенной палки, боремся за культурное процветание станции Гребенки, а толку никакого! По-прежнему переполнены пивные, по-прежнему дети рабочих и служащих бегают по путям, как беспризорные, по-прежнему молодежь хулиганит… Просто ума не приложу, почему бы это!

И крупные слезы катятся по его симпатичному лицу. И он тоскливо повторяет:

– Почему бы это? Поче-е-ему-у-у?

1926

С Новым Годом!

…И тогда поднялся советский рубль, взял в руку стакан и, одернув новенький, хрустящий пиджак, желтый, в разноцветную сетку, сказал:

– Товарищи и граждане! Позвольте и мне произнести маленькую новогоднюю речь.

– Просим! Просим! – послышались голоса.

– Внимание!

– Тише!

– Слушайте, слушайте!

Советский рубль солидно откашлялся и начал:

– Хотя я и являюсь, так сказать, представителем младшего поколения советской валюты, но в эту торжественную новогоднюю ночь мне хочется поговорить о себе. Вот вы все смотрите на меня и, наверное, думаете: «Скажите пожалуйста, какой он у нас молодой, здоровый, крепкий. Даже завидно». Не отрицаю. Да. Я действительно молодой, действительно здоровый, действительно крепкий. Больше того – я очень устойчивый и очень твердый.

Но, товарищи и граждане, прежде чем я стал таким, каким вы меня видите сейчас, мне пришлось пережить немало критических минут и тяжелых переживаний. Не забудьте, что в разгроме немецкого фашизма наряду о пушками, пулеметами, «катюшами», самолетами, винтовками принимал самое деятельное участие и советский рубль. Советский народ бил гитлеровцев, как говорится, и дубьем и рублем. Так что я за время войны порядком-таки поистрепался. Сам по себе поистрепался, да и фашистские гады не дремали. Небось знаете сами, как они меня подделывали? Иной раз смотришь на себя в зеркало и не понимаешь: это ты или твоя фальшивка?

Опять же от различных спекулянтов и кубышечников сильно мне досталось. Я люблю простор, волю, свободное обращение, а меня запихнут куда-нибудь под матрас, пока я вырасту. А какой может быть рост среди клопов и тараканов, в грязной тряпке! Мне для правильного роста, если хотите знать, необходима хорошая, культурная сберегательная касса. Там я действительно чувствую себя человеком – расту и развиваюсь. А в кубышке, – помилуйте, разве это жизнь? В кубышке я бог знает во что превращаюсь, не валюта, а, извините за выражение, какая-то греческая драхма или фунт стерлингов! Тьфу! И до того это меня заездили всякие спекулянты и мешочники, что сказать не умею. Разве же это для уважающей себя валюты дело?

Но в самые черные дни я не терял надежды. Я знал, что советский народ меня в обиду не даст. Выручит. И действительно, я не ошибся.

Посмотрел на мое положение трудовой советский народ и сказал: «Глядите, братцы, что-то наш кровный рублик захирел, ослабел малость, шатается, того и гляди, упадет. Давайте-ка его, братцы, укреплять». А уж что советский трудящийся народ скажет, то верно.

Как прослышали спекулянты да кубышечники, что Советское правительство меня укреплять будет, – свету белого невзвидели. Как кинутся, пользуясь моей слабостью, в магазины – и ну покупать! Покупают, хватают, домой тащат, а чего – сами не разберут. Лишь бы чего-нибудь хапнуть.

Одна божья старушка, закоренелая спекулянтка, впопыхах в зоологический магазин заскочила и двух удавов, не торгуясь, купила и в кубышку вместо меня сунула. Дескать, пускай удавы лежат под матрасом и в цене растут.

А один старичок-мешочник два мотоцикла купил. Насилу домой доволок. А что с ними делать – и не знает, потому что он, кроме как на крыше поезда, ни на чем ездить не ученый. Стал их запускать – так на одном горючем разорился.

А вот, например, когда я сюда, на встречу Нового года, шел, на такую картину наскочил: сидит на сугробе гражданин и плачет.

– Что с вами? – спрашиваю. – Почему плачете?

А он отвечает сквозь глухие рыданья:

– Опоздал. Тринадцать часов.

– Как, – говорю, – тринадцать часов, когда еще только половина двенадцатого?

А он плачет, разливается:

– Может, у других людей двенадцать с половиной, а у меня ровным счетом тринадцать, и не знаю, что с ними делать.

– Чего тринадцать?

– Да часов же! Часов! Тринадцать штук. Восемь будильников, четверо столовых да одни заграничные штампованные. Уже золотые до меня все расхватали. Опоздал.

– Так тебе, дураку, и надо, – сказал я. – Теперь тебе не на что и Новый год встретить. Сиди и рыдай.

И поспешил сюда.

Итак, дорогие товарищи и граждане, я очень рад встретить наступающий Новый год среди вас, умных людей, которые знают, что чем крепче и тверже рубль, тем лучше жить, тем скорее придем мы к счастливому будущему. С Новым годом, дорогие друзья! С новым счастьем!

1947

Самоубийца поневоле

Со стороны Гражданина это было свинство во всех отношениях.

Тем не менее он решился на это, тем более что самоубийство уголовным кодексом не наказуемо.

Одним словом, некий Гражданин, разочаровавшись в советской действительности, решил повернуться лицом к могиле.

Печально, но факт.

Спешно получив выходное пособие и компенсацию за неиспользованный отпуск, Гражданин лихорадочно написал предсмертное заявление в местком, купил большой и красивый гвоздь, кусок туалетного мыла, три метра веревки, пришел домой, подставил стул к стене и влез на него.

Кр-р-рак!

– Черт возьми! Ну и сиденьице! Не может выдержать веса молодого интеллигентного самоубийцы. А еще называется борьба за качество! А еще называется Древтрест! Тьфу!

Но не такой был человек Гражданин, чтобы склоняться под ударами фатума, который есть не что иное, как теория вероятностей, не более!

Кое-как он влез на подоконник, приложил гвоздь к стене и ударил по гвоздю пресс-папье.

Кр-р-рак!

– Ну, знаете ли, и гвоздик! Вдребезгу. Борьба-с за качество? Мерси. Не на чем порядочному человеку повеситься, прости господи. Придется непосредственно привязать веревку к люстре. Она, матушка, старорежимная! Не выдаст!

Гражданин привязал к люстре веревку, сделал элегантную петлю и принялся ее намыливать.

– Ну и мыльце, доложу я вам! Во-первых, не мылится, а во-вторых, пахнет не ландышем, а, извините за выражение, козлом. Даже вешаться противно.

Скрывая отвращение, Гражданин сунул голову в петлю и спрыгнул в неизвестное.

Кр-р-р-ак!

– А, будь она трижды проклята! Порвалась, проклятая. А еще веревкой смеет называться! На самом интересном месте. Прошу убедиться… Качество-с… Глаза б мои не видели…

– К черту! Попробуем чего-нибудь попроще! Ба! Столовый нож! Паду ли я, как говорится, стрелой пронзенный, иль мимо пролетит она…

Кр-р-рак!

И стрела действительно пролетела мимо: рука – в одну сторону, лезвие – в другую.

Гражданин дико захохотал.

– Будьте уверены! Ха-ха-ха! Качество! Ну как после этого не кончать с собой!

– Умирать так умирать! К черту нож, этот пережиток гнилого средневекового романтизма! Опытные самоубийцы утверждают, что для самоубийства могут очень и очень пригодиться спички. Натолчешь в стакан штук пятьдесят головок, выпьешь – и амба. Здорово удумано. Как это я раньше не догадался?

Повеселевший Гражданин распечатал свеженькую коробку спичек и стал жизнерадостно обламывать головки.

– Раз, два, три… десять… двадцать… Гм… В коробке всего двадцать восемь спичек, между тем как полагается шестьдесят.

Гражданин глухо зарыдал.

– Граждане, родимые! Что же это, братцы?! Я еще понимаю – качество, но где же это видано, чтобы честный советский гражданин так страдал из-за количества?

К черту спички! Ударюсь хорошенько головой об стенку – и дело с концом. Добьемся мы, как говорится, своею собственной головой!

Гражданин зажмурился, разбежался и – Кррак!!!

Термолитовая стена свеженького коттеджика с треском проломилась, и Гражданин вылетел на улицу.

– Ну-ну! Мерси! Да здравствует качество, которое количество! Ур-р-ра! Ха-ха-ха!

С ума он, впрочем, не сошел, и в больницу его не отправили.

Гражданин посмотрел на склянку и сказал со вздохом облегчения:

– Вот. Наконец. Это как раз то, что мне нужно. Уксусная эссенция. Уж она, матушка, не подведет. В смерти моей прошу никого не винить.

Гражданин с жадностью припал воспаленными губами к склянке и осушил ее до дна.

– Гм… Приятная штука. Вроде виноградного вина, только мягче. Еще разве дернуть баночку?

Гражданин выпил еще баночку, крякнул и покрутил перед собой пальцами.

– Колбаски бы… И икорки бы… А я еще, дурак, на самоубийство покушался! Жизнь так прекрасна! Вот это качество! Марья, сбегай-ка, голубушка, принеси парочку уксусной эссенции да колбаски захвати. Дьявольский аппетит разгулялся.

– Ну-с, а теперь, закусив, можно помечтать и о радостях жиз… Тьфу, что это у меня такое в животе делается? Ох, и в глазах темно! Колбаса, ох, колбаса! Погиб я, товарищи, в борьбе с качеством! А жизнь так прекра…

С этими словами Гражданин лег животом вверх и умер.

Что, впрочем, и входило в его первоначальные планы.

1926

Сказочка про административную репку

Вероятно, всем известна сказочка насчет репки.

На всякий случай можно напомнить.

Посадил дед репку. Выросла репка большая-пребольшая. Решил дедка в спешном порядке реализовать вышеупомянутую репку. Тянет-потянет – вытянуть не может. Позвал дед бабку.

Бабка – за дедку, дедка – за репку, тянут-потянут – вытянуть не могут. Печально, но факт.

Позвала бабка внучку.

Внучка – за бабку, бабка – за дедку, дедка – за репку… Тянут-потянут…

И так далее… пока не вытащили репку.

Нечто подобное частенько происходит на наших железных дорогах.

Только немножко наоборот.

И картина получается такого рода:

Посадили в управление железной дороги административную репку.

Приехала репка, вросла в полосу отчуждения, покрутила носом и сказала:

– Не нравится мне тут у вас чивой-то.

– А что же вам, товарищ Репка, собственно, не нравится?

– Ничего не нравится. Начальник службы путей не нравится. Начальник службы тяги не нравится. Начальник движения не нравится. И начальник службы сборов тоже не нравится. Одним словом, решительно никто не нравится. Всех – вон!

Сказавши это, грозная репка взялась за административный персонал дороги. Тянет-потянет…

Всех вытащила в два счета.

– А теперь, – говорит репка, – буду новым персоналом обрастать. Тут со мной, кстати, все и приехали.

Появился возле репки новый П.

Новый П – за нового Д.

Новый Д – за нового Т.

Новый Т – за нового М.

Новый М – за нового Б.

Новый Б – за нового С.

Новый С – за нового К.

Новый ДП – за нового ТП, ТП – за МП, МП – за СП. И так далее, и так далее.

За новым Т – новая бабка; за новой бабкой – новая внучка-машинистка; за новой внучкой-машинисткой – новая жучка, за новой жучкой – новая мышка…

Тянет-потянет репка – смотришь, всех своих как ближних, так и дальних родственников, друзей, знакомых и вытащила на свет божий…

Всем службишку устроила!

Покрутила носом и сказала:

– Вот теперь мне можно и за работу взяться!

Но тут взяли административную репку, вытащили ее с дороги и пересадили на другую дорогу.

И потянулся на новое место за репкой пышный хвост: П – за Д, Д – за Т, Т – за М, М – за Б…

За Т – бабка, за бабкой – внучка-машинистка, за внучкой-машинисткой – жучка, за жучкой – мышка… Целый эшелон друзей и знакомых поехал за вытянутой репкой.

Одним словом, не осталось на старом месте ни бэ ни мэ.

А репка приехала на новое место, вросла в полосу отчуждения, покрутила носом и сказала:

– Не нравится мне тут. Всех – вон!

И так далее, до бесконечности…

Смотри с начала.

Нельзя ли как-нибудь, товарищи, усмирить товарища Репку?

1926

Случай с Бабушкиной

Только очутившись в жестком вагоне курортного «ускоренного», заведующая методической секцией клубного подотдела товарищ Бабушкина вздохнула полной грудью.

– Ну-с, теперь можно и от работы отдохнуть, – общительно сообщила она соседям, укладывая на верхнюю полку свой тощий баульчик, обшитый парусиной. – В моем полном распоряжении целых две недели. Теперь на целых две недели я, так сказать, вольный казак. Что хочу, то и делаю. Могу «Эрфуртскую программу» перечесть, а могу и план клубной работы на второе полугодие детально проработать. А впрочем, могу и второй том «Капитала» в памяти освежить. Все могу…

Сама удивляясь своей неограниченной свободе и феерическим горизонтам, распахнувшимся перед ней, товарищ Бабушкина сняла с седой головы черную шляпку, поправила на добродушном носу пенсне и аккуратно присела на лавку.

– Хо-хо! – раздалось с верхней полки. – Ай да тетка, в масло села! Па-а-те-ха!

– В какое масло? – смертельно побледнела Бабушкина.

– Обыкновенно в какое. В сливочное, – любезно пояснил голос с верхней полки. И вслед за тем из мрака появилось лицо обладателя вышеупомянутого голоса. Скучающее, веснушчатое, скуластое лицо молодого, но вполне законченного хулигана.

– Что вы говорите?! – ужаснулась Бабушкина, вскакивая как ужаленная с лавки.

– Гы, – снисходительно сказал хулиган, сплевывая, – я пошутил!

– Разве так можно шутить, товарищ? – пробормотала Бабушкина. – Ведь юбка. Почти новая. Шевиотовая. Единственная. А вы вдруг – масло! Что вы!

– Ладно, – тоскливо сплюнул хулиган и вдруг, стремительно вывалившись в окно, оглушительно, с грохотом и свистом, чихнул: – Апч-ххи-и-и-и-их!

Проходившая мимо вагона нянька с легким воплем шарахнулась в сторону, сбивая с ног нагруженного чемоданами носильщика.

– Ах, пардон, не заметил! – с восхищением воскликнул хулиган. – Будьте здоровы, дамочка. Эй, ребеночка обронили! Пате-ха-а!

Он обвел вспыхнувшими глазами публику и, чувствуя себя душой общества и неизменным весельчаком, прибавил, подмигивая:

– Гы-гы!

Через минуту его глаза погасли, и хулиган впал в мрачную меланхолию. Он высунул в проход большие пыльные башмаки и развлекался тем, что сбивал с проходивших по коридору шляпы. Но это занятие не доставляло ему никакого эстетического наслаждения.

Раздался второй звонок. Мимо окон пробежало несколько взволнованных пассажиров, отыскивающих свой вагон.

– Псс, гражданин! – деловито крикнул хулиган в окно. – На минуточку!

Толстяк с двумя чемоданами недоуменно остановился у окна.

Хулиган конспиративно поманил его пальцем.

– В чем дело? – пробормотал толстяк, бледнея. – Честное слово…

Хулиган засуетился, соскочил с полки и побежал по вагону, не без огонька имитируя зловещее совещание, и возвратился к окну.

– На минуточку, на минуточку! – грозно поманил он пальцем.

– Ей-богу… Честное слово… – залепетал толстяк.

Раздался третий звонок.

Хулиган сощурил глаза и, подозрительно всматриваясь в похолодевшего толстяка, приговаривал:

– Пожалте-ка, пожалте-ка, гражданин…

– Так я же… на поезд… опоздаю… – плачущим голосом сказал толстяк. – Ей-же-бо…

Паровоз свистнул.

– Извините, гражданин, – широко и радушно улыбнулся хулиган, – пардон, обознался. Хи-хи!

С воплями и ругательствами толстяк кинулся за тронувшимся поездом, а хулиган, свесившись из окна, уже кричал какой-то стремительно мчавшейся по перрону даме:

– Мадам, сумочку обронили! Мадам, билет выпал!.. Ах, пардон, ошибся! Сыпьте дальше!

Мимо окон бежали поля, столбы и станции. Хулиган развлекался. Он приклеил на двери уборной билетик с надписью: «По случаю ремонта уборная закрыта» – и корчился у себя на полке от приступа здорового и жизнерадостного веселья, смотря, как унылые пассажиры тоскливо мыкались в коридоре возле уборной.

Белые облака неслись мимо окон в голубом небе, и, глядя на них сквозь пенсне, товарищ Бабушкина грустно думала:

«На каком низком уровне развития, однако, стоит наша беспартийная советская молодежь! А почему? А потому, что культработа поставлена плохо. Клубный подотдел хромает. Отсюда и хулиганство! Эх, вот я сейчас, так сказать, еду в отпуск на две недели. Вольный казак. Хочу – „Эрфуртскую программу“ читаю, хочу – второй том „Капитала“ прорабатываю… А нет того чтобы пропагандой среди беспартийной молодежи заняться. А почему бы, например, не вовлечь в строительство этого лодыря? В самом деле – вот возьму и вовлеку! Только это дело деликатное и тонкое. Сначала надо проработать план. Установить, так сказать, степень развития, затем заронить в молодую душу семена любознательности. Гм… Затем можно в кратких чертах обрисовать историю классовой борьбы. Ну, там коснуться Маркса… И отпуск использую, и хорошее дело сделаю…»

Сказано – сделано.

Двое суток добросовестная Бабушкина по строго проработанной программе вовлекала несознательного молодого человека в культурно-просветительную работу. Чтобы заслужить полное доверие, она угощала его на станциях чаем, покупала ему папиросы и осторожно бросала семена сознания в его черствую и загрубевшую душу.

Несознательный молодой человек туповато слушал воодушевленную Бабушкину, а в промежутках игриво развлекался: невинно плевал ей на ботинки, по ночам грозным басом требовал от имени ГПУ у перепуганных пассажиров предъявлять свидетельства об оспопрививании, а днем лениво мазал лавки чем попало. Но в общем и целом культработа шла успешно. И когда на третьи сутки впереди блеснуло яркой синевой в высшей степени курортное море, Бабушкина нашла, что почва проработана достаточно хорошо.

– Смотрю я на вас, – сказала она нашему молодому человеку, – и думаю: такой, в сущности, хороший молодой человек. Даже, я бы сказала, замечательный молодой человек! И погибает от собственной несознательности. А почему такое? А потому, что оторван от здоровой культурной почвы. От комсомола оторван.

И, вложивши в свой голос как можно больше материнской мягкости и убедительности, самоотверженная Бабушкина сказала:

– В комсомол вам надо записаться. Вот что.

– Уже. Был. В комсомоле, – глухо прошептал молодой человек. – Выкинули, мамаша…

И, заметив, что поезд подходит к перрону, закричал в окно диким голосом:

– Эй, гражданин, бумажник потерял! Товарищи, пожар в поезде! Горим! Выпры-гивай! Гы! Гы!

1925

Советы молодой красавице…

От редакции

Многие годовые подписчицы, а также розничные покупательницы нашего журнала присылают в редакцию нервные письма с просьбой ответить на жгучий вопрос: что делать молодой девушке, для того чтобы иметь успех в обществе и нравиться мужчинам?

Понимая всю важность скорейшего разрешения этого наболевшего вопроса, постараемся дать на него по возможности исчерпывающий ответ.

Вступление

Укоренилось мнение, что успех молодой особы зависит от ее умственного развития, образования, тонкой духовной организации и ровного, приятного характера.

Это, разумеется, вредная чепуха, с которой давно уже пора покончить.

Успех молодой особы зависит прежде всего от умения одеваться.

Поэтому прежде всего необходимо сказать несколько слов о том, как должна одеваться молодая девушка, если она хочет нравиться мужчинам и в спешном порядке выйти замуж.

Девушка должна быть одета по самой последней моде с головы до ног. Так как не имеет принципиального значения, с чего начинать, с головы или с ног, то начнем с ног.

Ноги

Нижние конечности, или так называемые ноги, являются лучшим украшением молодой красавицы. Поэтому на их оформление следует обратить особенное внимание.

Существует устаревшее мнение, что время от времени ноги следует мыть. Мы этого мнения не разделяем. И в самом деле, зачем мыть ноги, когда все равно этого не видно?

Зато совершенно необходимо поверх тонких шелковых чулок-паутинок надеть не менее трех сортов различных шерстяных носков – коричневых, красных, зеленых, полосатых, в клеточку и в капочку.

Что касается обуви, то это должны быть, конечно, туфли, но не просто туфли, а такие кожаные или же дерматиновые сооружения, которые бы меньше всего напоминали туфли, а больше всего были бы похожи на копыта жеребенка.

После того как ваши ноги будут оформлены таким образом, вы можете быть совершенно спокойны, что ваше появление в любом общественном месте вызовет общее восхищение с примесью легкой тревоги, что, несомненно, повысит ваши шансы.

Теперь перейдем к туловищу.

Туловище

Ни одна часть человеческого тела не приспособлена так хорошо природой для ношения вечернего туалета или мехового пальто, как туловище. Этим, собственно говоря, все сказано. Был бы вечерний туалет или меховое манто, а туловище найдется. Поэтому остановим внимание на вечернем туалете и шубке.

Строго говоря, вечерний туалет может быть как бог даст. Важно только, чтобы рукава были как абажуры, а юбка как можно короче. Что же касается пальто, то оно тоже может быть какое бог пошлет, но только непременно закиданное по всем направлениям хвостами. Разумеется, желательно, чтобы хвосты были черно-бурой лисицы. Но можно для оформления пальто воспользоваться и другими хвостами, лишь бы их было не менее шести-семи.

Если лично у вас или у ваших соседей, родственников и хороших знакомых имеются какие-нибудь домашние животные, – например, кошки, собачки, козы, овцы, молодые телята, – то можно смело рекомендовать их для оформления вашего верхнего платья.

Три хвоста можно пришить внизу, три хвоста – на груди, по одному хвосту – на карманах и два хвоста – на спине, между лопатками, и вы сразу же приобретете скромный, но очень элегантный вид настоящей парижанки.

Для домашних животных это будет всего лишь один короткий миг страдания, но зато вам будет, несомненно, обеспечен крупный успех в обществе, и вы достигнете своей цели.

Таким образом, покончив с туловищем, перейдем к рукам.

Руки

Верхние конечности, или так называемые руки, являются надежными органами держания сумки и ношения перчаток.

Руки, так же как и ноги, мыть не обязательно. Это отнимает много драгоценного времени. Хорошо выкрашенные ногти вполне заменяют хлопотливую мойку. Ногти можно красить в любой цвет и любой краской. Чем ярче они будут, тем больший успех в обществе обеспечен вам.

Голова

С головой дело обстоит сложнее. Относительно прически беспокоиться не приходится. Парикмахер все сделает сам. Но, к сожалению, имеются шея и уши. Тут уж без мойки не обойдешься. Впрочем, в целях экономии драгоценного времени уши и шею можно вычистить бензином или хлебным мякишем, который отлично заменяет дефицитный ластик.

Что касается бровей, то их рекомендуется ликвидировать с корнем. Некоторые красавицы выщипывают их по волоску специальными щипчиками. Этот длительный и очень болезненный процесс имеет свое оправдание только тогда, если у вас нет под рукой керосина. Если есть керосин, то мы рекомендуем намазать брови керосином и поджечь. Также очень помогают пироксилин и охотничий порох. Но это дорого.

На выжженном месте рекомендуется нарисовать новые брови. Очень хороший эффект дает применение гуталина. Гуталином же рекомендуется красить ресницы.

Таким образом вы подготовите базу для своего главного украшения – шляпы.

Если туфли – начало конца, то шляпа – конец начала.

Шляпу надо покупать на Тишинском рынке, причем рекомендуется выбирать сооружение, наиболее похожее на самоварную трубу. На шляпу надо также накидать несколько остатков хвостов домашних животных – и вы готовы для покорения общества и света.

В таком виде у вас есть большой шанс подцепить себе мужа.

Заключение

Благо на свете еще много дураков!

1946

Сорвалось!

На другой день после перевыборов в жилищное товарищество старый управляющий домом, бывший помощник присяжного поверенного фон Ребенков спешно вывалял бархатную толстовку в саже, нацепил на грудь портрет Луначарского, взял напрокат у рабфаковца Искры порванные башмаки и, лихорадочно напевая «Интернационал», направился к новоизбранному председателю, рабочему Петрову, разговаривать.

Петров сидел на табурете перед подоконником и починял штаны.

– Пролетарии всех стран, соединяйтесь! – воскликнул бывший помощник присяжного поверенного, резво вбегая в комнату. – Кто не трудится, тот не ест, и вообще, мир хижинам – война дворцам! Здравствуйте, товарищ председатель! Давайте, товарищ председатель, знакомиться. Я, товарищ председатель, старый управляющий домом, товарищ Ребенков. Я, товарищ, вот уже два года собираюсь с вами как-нибудь познакомиться, да, знаете, все дела… У нас… хе-хе… знаете, в пролетарском государстве без этих самых дел никак нельзя. То, знаете, оргсобрание, то конференция, то Доброхим, то беспризорный флот, то воздушные дети, то есть что это я говорю?.. Хи-хи… Наоборот-с. Воздушный флот и беспризорные дети… Одним словом, вот.

Петров вколол иголку в обои и сказал:

– Хорошо, что вы пришли, а то я как раз собирался к вам. Тут требуется в спешном порядке провести переселение пролетарского элемента в лучшее помещение. Да и жилую площадь не мешает пересмотреть. А то поступают от рабочих жалобы, что нэпманы заели.

Фон Ребенков засуетился.

– Совершенно верно-с… совершенно верно-с… Именно нэпманы и именно заели… Я это самое вам и хотел сказать. Мы, рабочие, должны твердо взять в свои руки перераспределение жилой площади.

– А вы разве, товарищ, рабочий? – заинтересовался Петров.

– Почти, – застенчиво сознался фон Ребенков, – почти. Стопроцентный пролетарий умственного труда… С малых лет.

– Ну вот и отлично. Значит, вы мне и поможете в этом деле. Тут у меня имеется три заявления от товарищей о вселении их в лучшие помещения. Вот они.

Бывший помощник присяжного поверенного насторожил уши.

– Во-первых, – сказал Петров, – заявление товарища Антипова, истопника. Живет в невероятных условиях. Полутемная каморка в подвале, рядом с отоплением. Грязь, копоть, одна стена сырая, а семья у него восемь душ. Шутка! Затем рабфаковец Искра. Живет где-то под крышей, в чулане. Дверь не закрывается, окон нет, в потолке дыры. Какие уж тут занятия! Затем – дворник. Семья – четырнадцать душ, живут в дровяном сарае. Ужас! Надо их как-нибудь облегчить.

Фон Ребенков одобрительно закивал головой.

– Вот именно-с! Я сам об этом думал. Опять же, со своей стороны, должен обратить ваше внимание на бедственное положение и других пролетариев из нашего дома. Так, например, товарищ вдова народного героя японской кампании Эполетова-Гаолянского живет в ужасных условиях. Две комнатенки в бельэтаже, ремонта не было вот уже два года, одна дверь скрипит. Ужас!.. Гостей негде принять. Затем льготный безработный Банкнотис. Комната у него, правду сказать, ничего себе, но на четвертом этаже! Ужас! Верите ли, на биржу труда ходить не может. Проклятая лестница заедает. У него одышка, и, кроме того, грек. Прошу обратить внимание. Можно сказать, национальное меньшинство. Надо ему пойти навстречу. Я уже не говорю о себе. Живу черт знает в каких условиях. Верите ли, негде рояль поставить, портнихе негде повернуться, когда мерки с жены снимает.

– Так, так, – сказал Петров. – Надо облегчить их условия быта…

– Вот именно, – оживился Ребенков. – Облегчить условия быта. Я, например, предлагаю так: в первую голову мы займемся, конечно, истопником, рабфаковцем и дворником. На что, собственно говоря, жалуется истопник? Истопник жалуется на грязь и жару от отопления? Великолепно! Теперь мы зададим себе вопрос: на что жалуется рабфаковец Искра? Рабфаковец Искра, наоборот, жалуется на холод и дыры в потолке. Так в чем же дело? Ясно – истопника Антипова надо переселить в более прохладное помещение, занятое рабфаковцем Искрой, рабфаковца Искру – в более теплое помещение, занятое истопником Антиповым. Не правда ли? Гениальное разрешение вопроса, товарищ председатель.

Петров угрюмо молчал.

– А что касается дворника, то, честное слово, ему и в сарае неплохо. И к сорному ящику близко, и двор на виду. Верно?

Петров молчал.

– Молчание – знак согласия! – весело крикнул Ребенков. – Итак, одна часть нашей задачи выполнена. Теперь нам остается облегчить условия быта мадам Эполетовой-Гаолянской, льготного безработного Банкнотиса и мое. Это будет потруднее. Но я думаю, что кое-кого можно будет уплотнить, кое-кого выселить, и в конце концов для вышеупомянутых пролетариев очистится достаточное количество жилой площади.

И фон Ребенков стал развивать блестящий план.

Товарищ Петров, наморщив лоб, рассеянно слушал болтовню бывшего помощника присяжного поверенного. Его мучили, очевидно, какие-то соображения на этот счет.

На следующее утро веселый фон Ребенков, потирая руки, подошел к доске, где вывешиваются объявления, и вдруг побледнел и зашатался.

На доске красовалось следующее объявление нового правления жилтоварищества:

«1. Истопник Антипов переселяется в комнаты, занимаемые вдовой бывшего генерала Эполетова. Гражданка Эполетова переселяется в помещение истопника.

2. Рабфаковец Искра переселяется в помещение спекулянта Банкнотиса, а Банкнотис – в помещение рабфаковца.

3. Дворник переселяется в помещение гражданина Ребенкова, а последний – в сарай дворника.

4. Гражданин Ребенков освобождается от обязанностей управдома.

Председатель жилтоварищества Петров».

1924

Сплошное хулиганство

Старик Собакин вытер скатертью багровую шею с чирьями и, злобно покосившись на солнечное небо, игравшее за окном всеми цветами, имевшимися в его распоряжении, пробормотал:

– Сукины дети! Распустился народ! Охамел! Никаких нравственных понятиев не имеет! Сплошное хулиганство пошло. Одно слово, Советская власть. Да-с!

Собакин был в комнате один и обращался преимущественно к мутному, пятнистому самовару, который с отвращением отражал седую, стриженную бобриком голову, толстый нос, лиловые уши, худые щеки и маленькие злобные глазки, глубоко и прочно засевшие под узким морщинистым лбом.

– Тьфу на вас всех! – продолжал Собакин, допивая шестой стакан чаю. – Плюю! Чтоб вы сдохли!..

За стеной, у соседей-рабфаковцев, слышался монотонный голос:

– «Финансовой политикой называются способы, которыми пользуется государство при извлечении и распределении средств… Налоги подразделяются на денежные и натуральные… Денежные налоги можно разбить на три гру…»

Собакин постучал щеткой в стену и проскрипел:

– Пап-пра-шу прекратить шум! Вы мне мешаете работать. Хулиганы!..

– У нас послезавтра зачеты. Извините. «…разбить на три группы: прямые, косвенные и пошлины. Прямыми называются такие, кото…»

– Ну разве не хулиганы? – горестно прошептал Собакин. – Что с них взять? Хулиганы и есть хулиганы! Одно слово, комсомол. У самих, можно сказать, башмаки каши просят, а туда же, в образованные лезут. Налоги, видите ли, подразделяются на три категории, – ну не сукины дети после этого? Хамы! Слышать не могу!

Старик Собакин с треском открыл окно и высунулся на улицу. По улице шел отряд пионеров. Карапуз в красном галстуке чрезвычайно серьезно и деловито барабанил на большом барабане…

– Прошу убедиться, – желчно подмигнул Собакин фонарному столбу. – Прошу убедиться! Барабанят! Как вам это нравится? Работать порядочным людям не дают. Тишину общественную нарушают. Хулиганы, прости господи! Тьфу! – Собакин с храпом потянул носом и жирно плюнул вниз.

– А вы, гражданин, там поосторожнее, прямо на портфель харкнули.

– А вы с портфелем под окнами не шляйтесь, – сухо отрезал Собакин.

– То есть как это не «шляйтесь»? На то улица и существует, чтоб по ней на службу ходить.

– На службу-с? – ядовито прищурился Собакин. – Знаем мы ваши советские службы-млужбы. Небось сидите там да только и делаете, что взятки хапаете. А порядочному человеку даже из своей собственной жилплощади в окошко плюнуть нельзя без того, чтобы не нарваться на хамство! Хулиган!

– Вы там поосторожнее! Без оскорблений! Я, как представитель советского учреждения…

– Плевать мне на вас и на ваше советское учреждение…

– Милиционер!..

– Вот именно! Очень вам благодарен. Пущай милиция разберет, кто из нас хулиган.

Подписав протокол и дав подписку о невыезде, Собакин вернулся домой.

– Ни-чего! Пущай протокол, ну-ка-а! Старика Собакина протоколом не запугаешь. Старик Собакин все ваше хулиганство на чистую воду выведет. Старик Собакин на хулиганство плюет-с!

Собакин горько задумался.

«Охамели люди! Распустились! Куда ни посмотри – сплошное хулиганство. Скажем, к примеру, радио. Где же это такое видано в просвещенном государстве, чтобы, извините за выражение, на крыше антенны устраивать? Подумайте, пожалуйста! Накрутят, накрутят проволоки, а потом, изволите ли видеть, у себя из трубки всякие крамольные речи слушают. Ну не хулиганы?»

Собакин надел серую кепку с пуговицей и деятельно полез на чердак.

– Я вам покажу антенны! – бормотал он, ползя на четвереньках по крыше. – А ну, где мой перочинный нож? Раз – и готово. Никаких антенн чтоб. Где ж это видано, чтоб на трубу проволоку наматывать? Нешто труба для этого существует? Хулиганство! Порядочной птице сесть негде.

Наскоро срезав восемь антенн, Собакин с полным сознанием исполненного долга спустился во двор и задумчиво сел на лавочку…

– Тьфу на вас всех, – пробормотал он привычно, – чтоб вы сдохли!

Внезапно тусклые глаза Собакина остановились на стенной газете, прибитой на доске возле ворот.

– Скажите пожалуйста, – процедил Собакин сквозь зубы, – стенную газету выдумали! Сволочи! Чтоб каждый сукин сын порядочных людей обижать мог. Ну разве же не хулиганы? Сплошное хулиганство! Стены портят. Тьфу!

Собакин пошел к мусорной яме, выбрал самую большую дохлую крысу и бережно опустил ее в деревянный ящик с надписью:

«Просьба опускать в этот ящик материалы для стенной газеты».

– Будьте любезны, получите материальчик! Для вашей хулиганской газеты самое подходящее дело. Хи-хи!

После этого Собакин, не торопясь, вернулся в квартиру и заперся в клозете.

Сидел он в клозете часа четыре, читая «Жития святых».

– Гражданин Собакин, – слышались за дверью умоляющие голоса, – вы же не один в квартире! Нельзя же по три часа занимать уборную! Пустите!

– Ладно, – бормотал Собакин, – подождете. Не горим, чай!..

– Мы будем жаловаться в жилищное товарищество. Пустите! Это невежливо, наконец…

– Пап-пра-шу не стучать! Чего-с? Невежливо? А ломиться в уборную к занятому человеку – это вежливо? Плюю я на вас и на ваше жилищное товарищество! Хулиганы!..

1925

Тетушкин хвостик

Не так давно мы писали о похождениях «дочери Миронова». В коротких словах дело заключалось в следующем: некая предприимчивая и, надо признаться, остроумная девица, желая вне очереди получить проездной билет, выдала себя за дочь УЦД Миронова. Станционная администрация спешно впала в подобострастную панику, завиляла хвостом, и липовая дочь получила билет.

Тогда мы отметили этот факт и с грустью констатировали, что у нас на железных дорогах далеко еще не изжиты:

лизоблюдство,

подхалимство,

протекционизм…

А вот и новенький, свежий фактик из той же оперы, из оперы, которая в широких железнодорожных кругах известна под скромным названием «Тетушкин хвостик».

В данном случае главную роль в этом спектакле исполняет ДСП разъезда Паяконда Мурманской железной дороги гражданин Ситников.

Именно он держится за тетушкин хвостик. Именно он, пользуясь высоким положением тетушкиного протеже, позволяет себе милые шутки, граничащие с хамством.

По порядку…

Тетушкин хвостик

(Опера в трех действиях)

Действие первое

Сцена изображает дежурное помещение разъезда. Входит в доску пьяный Ситников.

Ситников (ДС Димитриеву, икая). Ж… желаю… ик… деж-журить… Сдавай дежурство!

Димитриев. Дежурство сдать не имею права.

Ситников (грозно). Поч… чему?

Димитриев. Потому, что вы пьяный. Еще чего-нибудь наделаете.

Ситников наносит Димитриеву оскорбление действием.

Димитриев (не сдавая все-таки дежурства). Дежурства не сдам.

Ситников. Не сдашь? Хорошо! (Хватает табуретку и наносит Димитриеву побои.)

Димитриев (слабым голосом). На помощь!

Входит ВЧ и фиксирует побои.

Занавес.

Действие второе

На другой день.

Ситников (обращаясь к окружающим). Вчера побил. И сегодня побью. И послезавтра. Тоже. Побью. И вообще буду бить всегда. Ик… И никто мне ничего не может сделать, потому что имею хорошие знакомства в НКПС. Сам товарищ Зет мне кум и сват. Ик… А вам всем кукиш с маслом!

Народ безмолвствует.

Занавес.

Без действия третьего

Заседание РКК.

Председатель. Товарищи, на повестке вопрос о всеми нами любимом и глубокоуважаемом товарище Ситникове, хорошем знакомом и близком приятеле товарища Зет из НКПС. На основании статьи сорок седьмой Кодекса законов о труде администрация предлагает уволить дорогого товарища Ситникова.

Члены РКК (в ужасе). Что вы говорите! Это невероятно!

Председатель (со вздохом). Невероятно, но факт. Надо обсудить. Прежде всего предлагаю выяснить обстоятельства, а потом вынесем решение.

Члены РКК. Правильно!

Председатель. Итак, наносил ли дорогой товарищ Ситников оскорбление словами гражданину Димитриеву при исполнении служебных обязанностей?

Члены РКК. Наносил.

Председатель. Хорошо. Дальше. Наносил ли многоуважаемый Ситников побои гражданину Димитриеву при исполнении им служебных обязанностей?

Члены РКК (дружно). Наносил!

Председатель. Правильно. Дальше-с! Говорил прекрасный товарищ Ситников, что и в дальнейшем будет избивать гражданина Димитриева?

Члены РКК (горячо). Говорил!

Председатель. Так. А почему это говорил чудесный товарищ Ситников?

Члены РКК (как один человек). Потому что у него протекция в НКПС, потому что сам товарищ Зет ему хорошим знакомым приходится!

Председатель. Верно. Обстоятельства выяснены. Теперь приступим к вынесению решения.

РКК совещается. Музыка играет вальс «На сопках Маньчжурии».

Председатель. Попрошу встать. Справедливое решение вынесено. «Ввиду рекомендации Ситникова товарищем Зет как хорошего работника оставить на службе».

Музыка играет туш. Добродетель торжествует. Ситников удовлетворенно идет бить табуреткой морду Димитриеву. Члены профсоюза с легким недоумением расходятся. Занавес медленно падает… в обморок.

Конец.

Хорошая опера «Тетушкин хвостик», черт бы ее побрал! Долго с репертуара не сходит!

Как бы не кончилась она только, как оперетка «Дочь Миронова».

1926

Товарищ Пробкин

Я тяжело вздохнул:

– Так-то, брат Саша! Засосала коммунистов мелкобуржуазная мещанская стихия. Канарейки. Пеленки. Суп с лапшой, голубцы и клюквенный кисель, одним словом… Такие-то дела.

– Не скажи. Я знаю многих, которые… Одним словом, пойдем. Я тебе покажу удивительного человека – Пробкина, коммуниста, вернее кандидата, его недавно в кандидаты перевели. А за что? За то, что в условиях нэпа, в самый, так сказать, разгар мелкобуржуазной стихии, умудрился сохранить всю свою коммунистическую чистоту. Можешь себе представить – он живет по принципам девятнадцатого года, кристальная душа, а его в кандидаты на испытание, как нерабочий элемент… Одним словом, идем…

Нам открыл дверь швейцар.

– Что, товарищ Пробкин, секретарь коммуны имени Октябрьской революции, дома?

– Так точно-с. У себя в библиотеке-читальне-с. Как прикажете доложить?

– Доложи, братец, что экскурсия пришла. Обозревать коммуну.

– Слушаю-с.

Я удивленно открыл рот, но Саша ущипнул меня за локоть.

– Молчи, дурак, удивляться будешь потом, – прошептал он.

Мы поднялись по мраморной лестнице в бельэтаж. На массивной дубовой двери была прибита ослепительная медная табличка: «Николай Николаевич Пробкин. Директор треста „Красноватый шик“». Немного пониже была табличка: «Образцовая коммуна имени Октябрьской революции» и «Без доклада не входить».

Дверь растворилась, и перед нами предстал удивительный Пробкин. На нем была грубая, засаленная блуза, из-под раскрытого ворота которой выглядывало хорошее белье и полосатый галстук бабочкой.

– Гляди, – сказал Саша, – это и есть замечательный Пробкин.

Пробкин скромно опустил глаза.

– Ну уж, и замечательный! Я что, я ничего. Живу себе помаленьку… Коммунально, коллективно, так сказать, на основе точного учета и кооперации. Ничего личного. Все общественное. Очень просто. Прошу убедиться. Например, общественное питание. Пожалуйста, госп…

На дверях столовой красовалась надпись: «Общественная столовая». Массивный дубовый стол, покрытый крахмальной скатертью, был со вкусом сервирован на четыре персоны. На стенах висели деревянные зайцы и фрукты, перемежаясь с лозунгами: «Общественное питание – залог коммунизма» и «Не трудящийся да не ест» и т. д. В углу на мраморном столике стоял блестящий самовар с надписями: «Кипятильник» и «Не пейте сырой воды».

Пробкин самодовольно снял пенсне и повел нас дальше.

– Пожалуйте. Клуб имени Октябрьской революции. Прошу убедиться. Пианино. Видите надпись: «Музыкальная секция». Затем небольшая марксистская библиотечка. Станюкович, Метерлинк, Мамин-Сибиряк, Надсон и все такое. Исключительно издания Маркса. Попугай в клетке. Аквариум с золотыми рыбками – зоологическая секция. На столе журналы… хе-хе! Все как полагается. Здесь члены коммуны могут проводить свое время в приятном и полезном отдыхе…

– Эт-то удивительно! – воскликнул экспансивный Саша.

Пробкин скромно улыбнулся.

– Пожалуйте дальше. Детский дом и ясли. Видите – детишки. Так сказать, цветы жизни. Это старший – Коля, а это маленький – Ванюша. Коля, шаркни дяде ножкой. Все в папашу. Вот думаю переименовать старшего в Крокодила, а младшего в Секретаря. Дети получают прекрасный уход, чистое белье и отличную пищу. Детским домом заведует моя жена. Симочка, поди-ка сюда! Тут экскурсанты пришли. Она же и кормилица… хе-хе! По совместительству, так сказать. Ну, да ничего не поделаешь. Коммуна, знаете ли, маленькая, штат не особенно увеличишь.

Мы пошли дальше.

– Вот, пожалуйста! Обращаю ваше внимание: коммунальная кухня. А вот и секретарь ячейки нарпита. Здравствуй, Степан!

Монументальный повар в белом фартуке и колпаке степенно поклонился товарищу Пробкину.

– А что у нас, братец, сегодня на второе?

– Осетрина Макдональд и котлеты а-ля Коминтерн.

– Дальше, господа, ледник, кладовая, погреб, продовольственный склад и т. д. Это не так интересно. Затем еще есть местная ячейка женотдела. Опять же моя жена в ней орудует. Потом общая спальня для административного персонала. Ванная и так далее.

– А ты не верил, – шепнул мне Саша.

– А теперь, товарищи экскурсанты, не желаете ли закусить чем бог послал? Даша, поставьте два лишних коллективных прибора.

Пробкин торжественно подвел нас к закусочному столу.

– Рекомендую перед обедом. По рюмочке. У нас, знаете ли, вообще этого не полагается, но для дорогих гостей…

После сытного коммунального обеда, прощаясь с секретарем коммуны имени Октябрьской революции, я спросил:

– Скажите, товарищ, а много у вас в коммуне членов?

– О, сущие пустяки! Я, жена и двое детей, не считая швейцара и ячейки нарпита.

– Гм! А ячейки РКИ у вас, товарищ, нету?

– Хи-хи! Помилуйте! Для чего нам эта ячейка? У нас, знаете ли, главным образом детишки…

– Ага! Ну, в таком случае, конечно.

– Милости просим в следующий раз. Чем бог послал…

– Спасибо, спасибо! Товарищ Пробкин, мы очарованы вашим учреждением. Даю вам слово, что по возвращении домой я непременно сделаю подробный доклад о посещении вашей удивительной коммуны.

– Вы мне льстите, – застенчиво сказал Пробкин. – Где же вы будете делать доклад?

– В Центральной Контрольной Комиссии, – общительно подмигнул Саша.

Через неделю великолепный Пробкин предстал перед председателем Контрольной Комиссии.

– Садитесь, – учтиво сказал Пробкину человек в потертой гимнастерке, подымая утомленное лицо от бумаг.

И товарищ Пробкин сел.

На два года.

1924

Толстовец

Когда приятели Пети Мяукина бодро спрашивали его: «Ну как дела, Петя? Скоро в Красную Армию служить пойдем?» – Петя Мяукин рассеянно подмигивал глазом и загадочно отвечал:

– Которые пойдут, а которые, может, и не пойдут…

– Это в каком смысле?

– А в таком. В обыкновенном.

– Ну, все-таки, ты объясни: в каком таком?

– Известно, в каком! В религиозно-нравственном.

– Что-то ты, Петя Мяукин, путаешь.

– Которые путают, а которые, может, и не путают.

– Да ты объясни, чудак!

– Чего ж там объяснять? Дело простое. Мне отмщение, и аз воздам…

– Чего-чего?

– Того-того. Аз, говорю, воздам.

– Ну?

– Вот вам и ну! Воздам и воздам. И вообще, духоборы…

– Чего духоборы?

– А того самого… которые молокане…

– Странный ты какой-то сделался, Петя. Вроде малохольный. Может, болит что-нибудь?

– Болит, братцы.

– А что именно болит?

– Душа болит.

Приятели сокрушенно крутили головой и на цыпочках отходили от загадочного Мяукина.

За месяц до призыва Петя Мяукин бросил пить и даже перестал гонять голубей.

По целым дням он пропадал неизвестно где. Несколько раз знакомые видели Петю в вегетарианской столовой и в Румянцевской библиотеке.

За это время Петя похудел, побледнел, стал нежным и гибким, как березка, и только глаза его светились необыкновенным внутренним светом – вроде как бы фантастическим пламенем.

На призыв тихий Петя явился минута в минуту. Под мышкой он держал объемистый сверток.

Комиссия быстро рассмотрела стройного, красивого Петю.

– Молодец! – бодро воскликнул председатель, ласково хлопнув его по плечу. – Годен! В кавалерию!

– Я извиняюсь, – скромно опустил глаза Петя, – совесть не позволяет.

– Чего не позволяет? – удивился председатель.

– Служить не позволяет, – вежливо объяснил Петя.

– Это в каком смысле не позволяет?

– А в таком смысле не позволяет, что убеждения мои такие.

– Какие такие?

– Религиозные, – тихо, но твердо выговорил Петя, и глаза его вспыхнули неугасимым пламенем веры.

– Да вы, товарищ, собственно, кто такой? – заинтересовался председатель.

– Я-с, извините, толстовец. Мне, так сказать, отмщение, и аз, так сказать, воздам. А что касается служить на вашей службе, так меня совесть не пускает. Я очень извиняюсь, но служить хоть и очень хочется, а не могу.

– Скажите пожалуйста, такой молодой, а уже толстовец! – огорчился председатель. – А доказательства у вас есть?

– Как же, как же, – засуетился Петя, быстро развертывая пакет. – По завету великого старца-с… – скромно прибавил Петя, вздыхая, – мне отмщение, и аз воздам. А если вы, товарищ председатель, все-таки сомневаетесь насчет моих убеждений, то, ради бога, бога ради… проэкзаменуйте по теории.

Петя засуетился, вынул пачку книг и разложил их перед комиссией.

– Всего, можно сказать, Толстого до последней запятой произошел. Как хочите, так и спрашивайте. Хочите – с начала, хочите – с середины, а хочите – с конца. Туды и обратно назубок знаю. Например, из «Князя Серебряного» могу с любого места наизусть произнести. Или, скажем, роман «Хождение по мукам». Опять же «Хромой барин». А что касается драмы в четырех действиях «Заговор императрицы», то, верите ли, еще в двадцать четвертом году мы с папашей-толстовцем и мамашей-толстовкой раз шесть ходили в летний театр смотреть…

Петя обвел комиссию круглыми, честными голубыми глазами.

– Можно идти? – деловито спросил он и быстро надел штаны на пухлые ноги, покрытые персиковой шерстью.

– Годен! В кавалерию! – закричал председатель, корчась от приступа неудержимого хохота. Многие члены комиссии, извиваясь и взвизгивая, ползли под стол.

Вечером Петя печально сидел за ужином и говорил родителям:

– А между прочим, кто же его знал, что этих самых Толстых в СССР как собак нерезаных! Один, например, Лев Николаевич, старикан с бородой, главный ихний вегетарианец, другой – Алексей Константинович, который «Князя Серебряного» выдумал, а третий тоже Алексей, но, понимаешь ты, уже не Константинович, а, обратно, Николаевич… Тьфу! И все, главное, графы, сукины дети, буржуи, чтобы они сдохли! Попили нашей кровушки… Я из-за них, сволочей, может, восемь фунтов в весе потерял!..

– Кушай, Петечка, поправляйся, – ласково говорила мамаша, подкладывая загадочному Пете на тарелку большие телячьи котлеты, и светлые вегетарианские слезы текли по ее трехпудовому лицу, мягкому и коричневому, как вымя.

1927

Три дороги

Получил рабочий субботнюю получку, вышел с завода и почесал затылок.

– Маловато! До следующей субботы не обернусь. Просто не знаю, что и делать! Эх!

Глядь, откуда ни возьмись – субъект.

Волосы длинные, пальтишко демисезон, поповская шляпа, очки, зонтик под мышкой, бороденка клинышком. Извивается.

– Вы, кажется, многоуважаемый товарищ, изволили вздохнуть?

– А что такое? Вздохнул.

– А вот, я и говорю… То-то и оно… Жалованье маленькое небось?

– Маленькое, – вздохнул рабочий.

– Хи-хи! Повышения надо требовать.

– Легко сказать – требовать. Чай, наша власть? Рабочая. Выходит так, что с себя же и требовать, что ли? Это не годится.

Волосатый засуетился:

– Нет, зачем же с себя требовать! Я этого не говорю. Можно и другим путем добиться повышения зарплаты.

– Каким же путем?

– Хи-хи!.. А Наркомфин на что? Вы, товарищ, хозяин своей республики. Захотите – можете потребовать: печатай червонцы – и никаких. Бумаги хватит. Раза в два зарплата увеличится.

Почесал рабочий затылок.

– Так-то оно так… Зарплата увеличится вдвое, а цены на продукты – втрое… Зарплата – втрое, а продукты – впятеро! Пойдет опять бумажная метель… Нет, это не годится.

Субъект задумался.

– Ну что ж, не надеетесь на Наркомфин – могу вам порекомендовать другое.

– А что такое?

Темная личность близко наклонилась к рабочему – и этаким шепотом:

– Деревня, товарищ, деревня!

– Ну?

– Деревня – она богатая. Мужичок не выдаст. Вы, товарищ, хозяин своей республики. Захотите – налог можно на мужика наложить новый. Вам польза и мужику удовольствие. Хе-хе-хе!.. Зарплата, глядь, повысилась!

– Гм… – задумчиво сказал рабочий.

– Да вы, товарищ, не сомневайтесь! Прикажите только налог наложить на мужика. Мы это в два счета… Чик-чик – и зарплата вдвое.

Почесал рабочий затылок.

– Не годится. Наложишь на мужика налог – разоришь сельское хозяйство. Разоришь сельское хозяйство – голод будет. Голод будет – перестанет крестьянин покупать городские товары. А для нас это дело неподходящее. У нас с мужиком должна быть смычка.

А очкастый так и вьется:

– Напрасно-с, напрасно-с!.. Только два пути и есть. Вы подумайте об этом, товарищ, хорошенько. Вам же добра желаю.

Усмехнулся рабочий:

– Значит, как в сказке. Направо пойдешь – в дензнаках увязнешь, с пути собьешься. Налево пойдешь – крестьянское хозяйство разоришь, а затем и фабрики остановятся. Так и этак плохо…

Тут посмотрел рабочий перед собой и увидел дорогу, на которой же и стоял.

Эта дорога круто поднималась прямо в гору.

– Ничего не поделаешь, – сказал рабочий, – хоть и крутая дорога, а придется, видно, по ней идти. Потому – единственная она, дорога-то эта.

Встревожился волосатый:

– Вот еще, товарищ, плюньте! Стоит вам затрудняться? Лучше бы уж налог наложили на крестьян, что ли… Или эмиссию увеличили…

– Провались ты, проклятый! – хмуро сказал рабочий. – Много вас тут, темных личностей, шляется. Спасибо, научил уму-разуму. Теперь-то я твердо знаю, что мне надо делать, по какой дороге идти. Пойду в гору. Подымать производство надо, удешевлять фабрикат, а остальное приложится.

Пошел рабочий в гору производство подымать, обернулся, а волосатого уже след простыл.

1924

Тяжелая цифромания

Еще недавно так называемая статистическая жадность привела к тому, что линейные конторы были до отказа завалены требованиями разных статистических сведений и успевали только кое-как состряпать аршинные ведомости.

Нечто аналогичное повторяется сейчас у нас в союзной работе. Месткомы, безусловно, болеют от изобилия требуемых отчетных сведений…

Из письма рабкора

Председатель месткома распечатал пакет, прочел бумагу и горько заплакал.

– Что случилось? – участливо заинтересовался секретарь, гладя председателя по голове. – Требуют, что ли?

– Требуют, – глухо прошептал председатель, – опять требуют, будь они трижды прокляты! Насчет спецодежды.

Секретарь задрожал, но быстро взял себя в руки и, мужественно прикусив губу, с деланной бодростью воскликнул:

– Ничего, Миша! Дадим сведения. Не подкачаем. Мужайся.

– Так ведь мы же еще до сих пор не дали сведений насчет спортивных состязаний, шахматных партий, лекций, увольнений, болезней, опозда…

– Ерунда! Не падай духом! Волоки сюда счеты. Будем считать. И ребята пусть все тоже считают. Эй, кто там! Казначей! Машинистка! Курьер! Живо! Да гоните сюда всех профуполномоченных. Сведения так сведения. Даешь! Одним духом все сведения дадим!

– Считайте, черти! Нечего зря груши околачивать! Ну-с, Миша, что они там требуют?

Председатель заглянул в бумагу.

– Общее количество единиц спецодежды, полученной за истекшее полугодие. Характер единиц. Число мужских, женских и детских. Число годных. Число негодных. Число несоответствующих. Число соответствующих. Общее число пуговиц. Число черных пуговиц. Число белых пуговиц. Число белых пуго…

– Ладно! Довольно! Дальше сами знаем: число стираных, число нестираных, число валенок, число неваленок… Мы это все быстро! Валяйте, ребята!

Работа кипела.

– Пиши, Миша, записывай. Пятью пять – двадцать пять, шестью двадцать пять – сто пятьдесят да плюс семнадцать, – итого сто шестьдесят семь валенок. Тэк-с! Теперь помножить на десять рукавиц, это получается одна тысяча шестьдесят семь. Валяй пиши: одна тысяча шестьдесят семь.

– Чего одна тысяча шестьдесят семь?

– Кажется, довольно ясно: валенко-рукавиц. Пиши. Теперь дальше. С левой ноги тридцать да с правой ноги тридцать девять… Гм… будет тридцать умножить на тридцать девять. Будет одна тысяча сто семьдесят. Пиши, Миша: одна тысяча сто семьдесят.

– Чего?

– Ясно, чего: право-левых валенков…

– Василий Иванович, – кричала из соседней комнаты машинистка Манечка, – сколько у нас за прошлый месяц было сыграно шахматных партий?

– Четыреста пятьдесят две!

– Мерси! Значит, четыреста пятьдесят две шахматные партии помножить на сто двадцать опозданий и разделить на восемнадцать пуговиц… Гм… Это будет… Скажем, для ровного счета тринадцать три четверти. Товарищ председатель, скорее записывайте: тринадцать три четверти, – а то я забуду.

– Чего это тринадцать три четверти? – хрипло спросил председатель.

– Тринадцать и три четверти шахматно-пуговице-опозданий!

– Ага.

– …Итак, из двенадцати посетителей в день вычесть четыре пишущих машинки и помножить на сорок детских заболева…

– Василий Иваныч, у меня ум за разум заходит. Скажите, сколько это будет, если помножить на восемнадцать?

– Сто восемь! Не мешайте!

– Мерси! Товарищ председатель, пишите: сто восемь женщино-мужчин за первую половину третьей стадии туберкулеза.

– Валяй, Миша! Мужайся. Что у нас там осталось? Газеты, что ли? Есть такое дело. Триста номеров «Гудка» помножить на одного начальника станции и разделить на одну четверть телеграфисто-лекции…

Поздней ночью председатель месткома, взъерошенный, без фуражки, с блуждающими глазами, ворвался в собственную свою квартиру и, зловеще захохотав, закричал жене:

– Веро-мания! Дай мне четыре с половиной ножо-вилок и две тарело-бутылки щей! А также хлебо-газету. Хи-хи-хи!

На следующий день председателя месткома бережно везли в ближайший сумасшедший дом.

1925

Умная мама

– Домик у нас, мамаша, ничего себе. Подходящий. Летом – прохладный. Зимой – теплый. Если, конечно, уголька достать…

– Вот именно – если достать.

– А что же. Достанем.

– Погляжу, как ты достанешь.

– Не будьте, мамаша, таким скептиком. Пойду в контору. Напишу заявление и достану.

– Гляди, Васенька, зима на носу. Как бы мы с твоими заявлениями не померзли.

– Будьте уверены.

– Посмотрим.

– Увидим.

Антошкин бодро надел драповое пальто, сунул ноги в глубокие галоши и, охваченный радужными надеждами, отправился в контору.

Небо хмурилось. Дул довольно холодный ветер. Мамаша зябко куталась в шерстяной платок и печально усмехалась.

Вернулся Антошкин вечером.

– Ну что? Достал уголь?

– Достал. То есть не достал, а почти достал. Велели прийти в среду.

– Васенька, – сказала мамаша, – водки у тебя случаем нет? Литра два? И папирос «Казбек»? Сотню…

– Для чего вам?

– Как это для чего? Для того, что холодно становится. Гляди, скоро снег пойдет. А у нас не топлено.

– Что же это вы, водкой будете согреваться?

– Буду водкой согреваться.

– Гм… А папиросы вам для чего?

– Согреваться.

– Папиросами?

– Папиросами.

– Мамаша, не раздражайте меня.

– Гляди, померзнем.

– Не померзнем. В среду пойду в контору, подам заявление, привезу тонну уголька…

– Дурак…

– От родной мамы такие слова! Мне это больно.

– А ты не будь дураком. Дай два литра и сотню «Казбека».

– Для чего?

– Уж говорила, для чего! Греться будем.

– Не померзнем.

– Увидим.

– Посмотрим.

В среду Антошкин потеплее оделся, сунул нос в кашне и отправился в контору. В воздухе кружились первые снежинки. Вернулся Антошкин поздно вечером. Лицо его сияло. Изо рта вылетали клубы пара.

– Достал?

– Достал. То есть не вполне достал, а сказали, чтобы приходил во вторник или, лучше всего, в пятницу. Тогда обещали дать.

– Замерзнем, Васенька. Я уж коченею.

– Не замерзнем.

– Увидим.

– Посмотрим.

Во вторник Антошкин пошел в контору ранним утром, когда косматое, морозное солнце только что появилось над обледенелой крышей. Вернулся поздно ночью не в духе. Молчал. Спал в шубе и валенках.

Ночью мамаша подошла к его постели:

– Васенька…

– А?

– Дай два литра и сотню «Казбека».

– Не дам.

– Почему?

– Принципиально.

– Померзнем.

– Не померзнем. В пятницу обещали непременно дать.

В пятницу Антошкин вернулся глубокой ночью. Под глазами были синяки. Глаза лихорадочно блестели. Мамаша в салопе и ковровом платке топала валенками. Красивый иней сверкал на стенах.

– Достал?

– Достал. Почти достал. Обещали в…

– Дай два литра и сотню «Казбека».

– Не дам.

– Но почему же, Васенька? Ведь вымерзнем.

– Принципиально. Я знаю, для чего вам водка и папиросы! – закричал Антошкин. – Вы хотите взятку дать!

– Замерзнем.

– Пусть замерзнем. Но взятки давать не будем.

– Как хочешь, Васенька.

На рассвете Антошкин вскочил. Руки у него были красные, как морковка. На волосах сверкал иней. Он бросился к постели мамаши, долго рылся в шубах, половиках, коврах, перинах и, наконец, откопал старушку…

– Мамаша… – хрипло сказал он. – Если бы я жил в другом доме… Но в нашей конторе засели жулики. Мамаша, не могу больше! Черт с ним! Берите два литра и сотню «Казбека».

– И умница, Васенька! Давно бы так!

Мамаша поспешно оделась. То есть, вернее, разделась: сняла с себя лишнюю шубу, положила в котомочку два литра доброй московской водки и сотню «Казбека», перекрестилась и деятельной старушечьей походкой засеменила к дверям.

Через час во дворе раздался грохот сваливаемого угля, и бодрый молодой человек с черным носом ворвался в комнату:

– Вы Антошкин?

– Я Антошкин.

– Распишитесь.

– А что?

– Ничего. Распишитесь здесь и здесь. Уголек вам привезли. Счастливо оставаться! Грейтесь на здоровье. У нас это быстро.

От молодого человека приятно попахивало доброй московской, и во рту дымился «Казбек».

1944

Хороший пример

Так в ненастные дни собирались они часто.

Гнули, бог их прости, от пятидесяти на сто.

А.С. Пушкин

Седьмого февраля в красном уголке на станции Жемчужная, Мурманской железной дороги, на общем собрании некоторые члены союза, при усердном участии председателя месткома Гусарова и предкульткомиссии Павлова, дружно приступили к игре в лото. Деньги лежали тут же, на столе.

Представитель молодежи при месткоме комсомолец Сечин, не довольствуясь медленной игрой в лото, организовал свой кружок «в очко».

Рабкор

Предместкома Гусаров потряс над головой мешочком с номерками лото и сообщил:

– Товарищи! Общее собрание открыто. Попрошу деньги на бочку. Предкультком, докладывай.

– Мерси. Я уже вчера докладывал. Сорок рублей из подотчетных сумм доложил.

– Ладно. Авось сегодня отыграешься. Докладывай! Товарищи, получайте карточки. По полтиннику штука. Выдача двадцать рублей.

– Разрешите задать технический вопрос?

– Задавай.

– Играть как будем – с котлом или без котла?

– С котлом.

– Докладывай!

– Гм… Извините, товарищи, я плохо готовился к докладу и ограничусь лишь сухими цифрами…

– Вот именно, докладывай сухие цифры. Их-то нам и нужно.

– Итак, прошу внимания. Пять, двадцать один, сорок, девяносто девять, дедушка. Двадцать четыре, семнадцать, палочки…

– Не так быстро. Не успеваю закрывать.

– У меня… квартира!

– И у меня… квартира!

– И у меня – квартира!

– А у меня – две квартиры!

– В таком случае предлагаю организовать жилищное товарищество.

– Этого вопроса на повестке нет. Продолжаю. Семьдесят один, восемнадцать, сорок три…

– Я выиграл!

– Тьфу! Везет, негодяю! Проверим.

– Пять, двадцать один, девяносто девять…

Комсомолец Сечин презрительно покосился на играющих в лото взрослых, сплюнул в красный уголок и сказал:

– Тоже игру нашли! Сплошная канитель! Чтоб выиграть какую-нибудь паршивую десятку, надо сидеть два часа. Непроизводительная трата времени! Неорганизованность производства! Головотяпство! Я вам сейчас покажу, ребятки, как надо заседать. Ванька, тащи сюда карты!

– А что такое, лекция по географии будет?

– При чем тут география! Тащи игральные карты. Товарищи, записывайтесь все в организованный мною кружок любителей «очка».

– Есть такое дело!

– Деньги на бочку.

– Саша, держи банк.

– Чтоб я? Да комсомолец? Да держал? Да банк? Ни за что! Ищи себе другого империалиста.

– Ну, ежели так, дело другое. Итак, ребята, держу банк. В банке трешка.

– Сдавай!

– Тебе, мне, тебе, мне, тебе…

– Что ж ты мне все белогвардейских королей подсовываешь? Это не по-товарищески.

– А ты их бей чрезвычайными тройками.

– У меня чрезвычайная девятка. Даешь трешницу!

– Банк сорван! Кто следующий? В банке десятка. Тебе, мне, тебе, мне… Выиграл. Даешь десятку!

– Это я понимаю! Это заседание! Это производственность! Даешь дальше. В банке тридцать дубков!

А пионеры в коридоре организовали кружок игры на орехи.

– Вася, готов?

– Всегда готов!

– Правильно. Гони орехи!

Кассир на скорую руку открыл в помещении кассы небольшую, но уютную рулетку и кричал:

– Товарищи пассажиры! Делайте вашу игру! Ставьте билеты! Плацкарты не принимаются. Игра сделана.

Пассажиры ломились в окошечко.

Было тихо, но весело.

Станция Жемчужная процветала.

1926

Шахматная малярия

Ах, обыватели, обыватели! Ну, скажите честно, по совести, положа руку на сердце: что вам шахматы? что вы шахматам?

И тем не менее обывательский нос считает своим священным долгом с громким сопением сунуться в блестящую, классическую, мудрую клетчатую доску.

– Как вам нравится?

– Ну?

– Ильин-Женевский!

– Ну?

– Капабланку!!

– Ну?

– Черт вас возьми! Как нравится, я спрашиваю, Ильин-Женевский, который разбил Капабланку?

– Лавочка.

– Позвольте… Но ведь я же сам… Газеты… И вообще…

– Я вам говорю, лавочка. Вы понимаете, и тут замешано…

– Ну?

Шепотом:

– По-лит-бю-ро.

– Ой!

– Вот вам и «ой». Только между нами, конечно. Женевскому предписали в порядке партийной дисциплины. Вы же понимаете, что бедняге ничего не оставалось делать.

– Да что вы говорите?

– Сам читал путевку, полученную Женевским из МК. Черным по белому: «Тов. Женевский настоящим командируется на международный шахматный турнир. В ударном порядке тов. Женевскому предписывается в порядке партийной дисциплины обыграть империалистического чемпиона мира, кубанского белогвардейца гр. Капабланку. Об исполнении сообщить».

– Вот эт-та трю-ук! Спасибо, что сказали! Бегу, бегу!

– Последняя новость. Знаете, почему Торре проиграл Боголюбову?

– Знаю. Получил телеграмму из Мексики.

– А что в телеграмме было написано?

– Было написано: «Ковбои напали на наше ранчо, угнали весь скот, сожгли маис, твое присутствие необходимо». Сами понимаете, после такой телеграммы…

– Ерунда! Там было сказано: «Мама сердится, возвращайся в Мексику. Саша». Сами понимаете, после такой теле…

– Что? Телеграмма из Мексики? Вздор! Телеграмма была от фашистов с Кубы: «Выиграешь – застрелим». Сами понима…

– Позвольте, при чем здесь Куба? Ведь играл-то он не с Капабланкой, а с Боголюбовым!

– Разве? А я, знаете ли, как-то сразу не обратил внимания.

– Бедняжка Капабланка!

– А что такое, душечка?

– Да как же! Войдите в его положение. Привезли, несчастного, в чужой город. Ни одной знакомой женщины. Холодно. Пальто нету. Языка не знает. В шахматы играет неважно… Ужас!

Перед доской:

– Что он делает? Что он только делает?

– Что? Что?

– Вы не видите? Он же подставил лошадь под туру! А Маршалл ноль внимания! Псс! Маэстро! Пустите меня к маэстро! На пару слов. Товарищ Маршалл, одну минуточку. Пссс! Обратите внимание на противниковскую лошадь, которая стоит слева от угла, – берите ее турой, пока не поздно. Мой вам совет.

– Граждане, не шумите.

– То есть как это не шуметь, если на глазах у всех пропадает такой случай с чужой лошадью!

– Да ведь конь-то черный?

– Черный.

– И тура-то ведь черная?

– Ну, ч-черная…

– Так что же, вы хотите, чтобы маэстро съел чужую лошадь чужой же турой?

– Разве они чужие? Первый раз вижу! Извиняюсь.

– Как он пошел?

– Е2 – Е4.

– Ну, знаете, после такого хода Зубареву остается одно: пойти на «Д.Е.»!

– Смотрите – живой Ласкер пьет пиво с живым Ретти.

– Еще, чего доброго, допьются до белых слонов.

– Скажите, товарищ, какой был дебют?

– Как вам сказать. Ни то ни се. Так себе дебют.

– Знаете, Капабланка женат на дочери Форда, которая ему в свое время поставила условием, что будет его женой только в том случае, если он станет чемпионом мира. И он стал.

– Ну?

– Надеюсь, теперь вы понимаете, почему он проигрывает?

– Не понимаю.

– Чудак! Приданое-то он успел перевести на свое имя и теперь хочет от нее отвязаться. Кажется, довольно ясно.

– Слышали анекдот? Шпильман… xa-xa-xa… встречается в вагоне третьего класса с Тартаковером и гово…

– Слышал, слышал, хи-хи…

Вам, на три четверти наполняющим классические залы шахматного турнира, обыватели, посвящаю эти теплые строки.

Вам, чтоб вы сдохли!

1925

Content

Валентин Петрович Катаев
Красивые штаны
Рассказы и фельетоны

Бездельник Эдуард

I. Боги жаждут

II. Эдуард хотел есть

III. Но он не унывал

IV. Надеюсь, ты не откажешься от…

V. Боже! А вещей-то! Вещей!

VI. Эдя, останьтесь, Эдя, не глупите!.

VII. Ты и на Лиду так кричишь?

VIII. Лидуся, киця, брось службу!

IX. Эдуард расцвел пышным цветом, но…

X. Он поступил на службу

XI. Затем начались птицы

XII. Скоро «они» съедят швейную машину

XIII. Зловещая глава, в которой Лида главным образом молчит

XIV. Не знаю, что и подумать

XV. Последняя птичка

Беременный мужчина

Бородатый малютка

Бумеранг

Внутренняя секреция

Всесоюзная редкость

Выдержал

Галерея выставочных посетителей

Гранит науки

Два гусара

I

II

Детский разговор

Дневник горького пьяницы

ДО и ПО

Добрый Коля

Донжуан

Дорогие патроны

Дорогу покойникам!

Дочь Миронова

Евангельская история

Емельян Черноземный

Жертва спорта

Загадочный Саша

Записки толстяка

Золотое детство

Зоологическая история

Игнатий Пуделякин

Изобретательный Бузыкин

Индивидуальный Градусов

Искусство опровержений

История заела

Как это делается?

Кедровые иголки

Кино-Митька

Козел в огороде

Конотопская нарпытка

Красивые штаны

Критика за наличный расчет

Лавочка

Лакейские штрейкбрехеры

Летят!

Лунная соната

Монолог мадам Фисаковой

Мрачный случай

«Мы вышли в сад…»

«На голом месте…»

Неисправимый

Неотразимая телеграфистка, или Преступление мистера Климова

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Часть пятая

Неудачливая коммерция

Нецензурная Тереза

О долгом ящике

Общий любимец

Однофамилец

Оперативный Загребухин

Опереточные малютки

Парадокс

Первомайская пасха

Похвала глупости

Почему?.. почему?

С Новым Годом!

Самоубийца поневоле

Сказочка про административную репку

Случай с Бабушкиной

Советы молодой красавице…

Сорвалось!

Сплошное хулиганство

Тетушкин хвостик

Товарищ Пробкин

Толстовец

Три дороги

Тяжелая цифромания

Умная мама

Хороший пример

Шахматная малярия