Валентин Петрович Катаев

Остров Эрендорф

[битая ссылка] ebooks@prospekt.org

1. Профессор Грант делает открытие

Ровно без двадцати семи минут восемь профессор геологии Грант в последний раз повернул ручку своего замечательного арифмометра. Он написал мелом на большой классной доске, висящей справа от его письменного стола, десятичную дробь, похожую по количеству нулей по меньшей мере на велосипедные гонки, и опустил на глаза тёмные очки-консервы.

Холодный пот покрывал его высокий лоб. Он пробормотал:

– Нет, этого не может быть. Я, вероятно, ошибся.

За тонкими сквозными жалюзи начиналась нежная музыка утра.

Два воробья, сидевшие под окном на ложноклассической лозе винограда Изабелла, трижды чирикнули: чвиу, чвиу и ещё раз чвиу, а затем, вспорхнув, улетели.

Во дворе фермы струя воды твердо била в жестяное ведро.

– Надо проверить вычисления, – громко сказал профессор Грант и, подняв консервы на лоб, снова завертел ручку арифмометра, нажимая на цифры клавиатуры и поворачивая рычажки.

Лампа над столом, как бы утомлённая бессонная ночью, слабо и ровно горела под густым оранжевым колпаком.

* * *

Здесь будет вполне уместно сказать читателю несколько слов по поводу авантюрного романа вообще и этого в частности.

Прочитавши с первых строк о престарелом профессоре, который производит какие-то очень сложные вычисления, затем взволнованно трёт седеющие виски большим профессорским платком, читатель, конечно, имеет полное право отнестись к моему роману скептически и бросить его читать с первой же страницы. Возражать против этого трудно. Разумеется, читатель уже наперёд знает, что профессор делает гениальное открытие, которое должно облагодетельствовать человечество. Конечно, негодяи похищают формулы и чертежи, заготовленные простодушным учёным в одном экземпляре. Затем жених профессорской дочки даёт торжественную клятву, что он, хотя бы ценой собственной жизни, достанет вышеупомянутые чертежи, нежно прощается с невестой, залезает в первый, подвернувшийся под руку, дирижабль и начинает преследовать преступников. В дальнейшем происходит целый ряд совершенно необыкновенных приключений на суше, на воде, под водой и в воздухе, и приблизительно через десять печатных листов читатель приходит к развязке, соответствующей национальности и вкусам автора.

Англичанин сажает негодяя в тюрьму, женит храброго молодого человека на профессорской дочке, а самого престарелого учёного окружает почётом и уважением, если, конечно, его изобретение не идёт вразрез с семейными традициями и социальными устоями доброй, либеральной Британии. Француз заставляет негодяя, похитившего чертежи, обольстить профессорскую дочку, благородного молодого человека – застрелиться, а профессора – спешно сойти с ума и поджечь свою дачу. Весёлый американец неизбежно пользуется приёмом неожиданной развязки, и совершенно подавленный читатель в двух последних страницах, к ужасу и удивлению, узнает, что профессор – вовсе не профессор, а каторжник, бежавший двадцать лет тому назад из пересыльной тюрьмы в Вальпарайзо; дочь профессора – переодетый сын президента, скрывающийся от кредиторов; благородный молодой человек – дочь нефтяного короля, а украденные чертежи – прейскурант большого ателье готового платья (Нью-Йорк, 124 авеню, цены вне конкуренции, приезжим 60 % скидки). Русский автор вообще не кончает романа и, получив от доверчивого издателя небольшой аванс, четыре дня подряд ездит на извозчике в совершенно пьяном виде и потом долго судится с правлением какого-нибудь треста за разбитые стёкла первого этажа.

Ничего исключительного читателям своего романа я не обещаю. Предупреждаю откровенно. Однако считаю долгом заметить, что всё изложенное ниже есть чистейшая правда, и профессор Грант, проживавший на уединённой ферме, в двадцати милях к северу от Нью-Линкольна, одного из самых значительных научных центров Соединенных Штатов Америки и Европы, действительно сделал необыкновенное открытие.

* * *

…В шестнадцать минут первого проверка вычислений была кончена. Ошибки не было.

Профессор Грант потёр ладонями виски и утомлёнными глазами уставился на доску, где была написана десятичная дробь.

– Вычисления правильны с точностью до нуля целых одной стотысячной, сказал профессор. – Вычисления правильны. Нет никаких сомнений.

Грант быстро потёр руки и забегал по кабинету. Затем он трижды хлопнул в ладоши.

Дверь шумно отворилась, и в комнату вошёл лакей-негр.

– Душ, – коротко сказал Грант.

Лакей улыбнулся так широко, что в комнате стало светлей на сто пятьдесят свечей, и быстро распахнул жалюзи, впустивши в комнату большую свежую партию утреннего света и коровьего мычания, погасил лампу и расставил на полу походный гуттаперчевый таз.

Грант скинул халат и не без гордости похлопал себя по седеющей груди.

– Ну, старина Том, сегодня большой день. Твой хозяин сделал замечательное открытие.

С этими словами Грант стал под блестящий сноп ледяной воды, ударившей из гуттаперчевой лейки, подвешенной над тазом. Он закудахтал, захлёбываясь от удовольствия.

– Довольно, довольно!

Лакей потянул за шнур и выключил душ. Он накинул на профессора махровую простыню и стал растирать своего господина до тех пор, пока тот не расцвел, как георгин.

– Хватит. Можете идти. Передайте мисс Елене, что я жду её к завтраку на теннисной площадке.

Лакей вышел. Профессор Грант привык одеваться сам.

Через три минуты он был готов.

* * *

Мисс Елена Грант удачно отбила драйф своего партнера, поправила голой до локтя рукой рыжеватые волосы, выбившиеся из-под пикейной шапочки, постукала ракеткой по туго натянутой сетке и, поймав с лёту подряд два мяча, сказала:

– До свидания, Джимми. На сегодня – всё.

Джимми сошёл с площадки и сунул голову под садовый кран.

Когда его голова из белой сделалась чёрной, он туго выкрутил налипший на лоб чуб, покачался на одной ноге, подхватил мизинцем за вешалку фланелевый пиджак, брошенный в траву возле садовой бочки, перекинул его через плечо, сказал "ол райт" и, насвистывая канадскую песенку, скрылся в зелени.

Мисс Елена не более минуты смотрела ему вслед, жмуря от солнца золотые глаза, потом подняла маленький, короткий подбородок, повернулась на каблуках и побежала навстречу отцу, который шёл, потирая руки, к столу, накрытому под красным полосатым зонтиком.

– Дочь моя, – торжественно сказал профессор Грант, с аппетитом принимаясь за еду, – сегодня большой день. Я бы сказал, очень большой день. Сегодня твой отец сделал удивительное открытие.

– Надеюсь, ты не имеешь в виду моих отношений с Джимми?

– Нет, этого я не имею в виду. Но зато я имею в виду отношение вулканического процесса к поверхности земной коры, – торжественно заметил Грант.

– Да, – сказала Елена.

– За последние пятьдесят лет, как тебе, вероятно, известно, наша планета находится в процессе постоянных и очень значительных геологических изменений.

– Да.

– Подвинь мне, пожалуйста, яичницу. Пятьдесят лет тому назад с корой земного шара начали происходить удивительные вещи. Не то в тысяча девятьсот двадцать первом, не то в тысяча девятьсот двадцать пятом году в Азии произошёл целый ряд существенных изменений земной поверхности. Так, например, чуть не была уничтожена Япония; сильные колебания почвы наблюдались в Туркестане, в Южной Индии и Цейлоне.

– Да.

– Учёные того времени не обратили достаточного внимания на эти явления. Но я, посвятивший всю свою жизнь геологическим изысканиям, не так давно установил связь между этими ещё слабыми фактами и несомненным перерождением поверхности всего земного шара. Наблюдение целого ряда записей точнейших сейсмографов и сопоставление этих записей с научными данными прошлого века дали мне основание заключить, что легенды о всемирном потопе и об Атлантиде имеют под собой вполне научную почву. Ты меня понимаешь?

– Да.

– Отлично. Налей мне полстакана бордо. Спасибо. Итак, я продолжаю: сегодня великий день. Сегодня мне удалось вычислить с точностью до нуля целых одной стотысячной время и место начала грандиозных геологических изменений, которые должны затем пройти по всей коре земного шара ровно через месяц от сегодняшнего дня. Катастрофа будет грандиозной…

Грант выпил глоток вина, и глаза его под тёмными консервами сверкнули восторгом вдохновения.

– Перерождение коры земного шара будет колоссальным. Оно начнётся у Южного полюса и захватит Южную Америку и Австралию. Эти материки опустятся в океан. Вслед за ними в океан опустятся Азия и Европа, а также Африка и Северная Америка. Это будет нечто более грандиозное, чем всемирный потоп. Вода ринется на сушу. На месте океана поднимутся новые материки… История человечества вступит в новую фазу. И всё это предсказываю с точностью до нуля целых одной стотысячной я, профессор геологии Арчибальд Грант, десятого сего мая. Ну, как тебе это нравится, девочка?

На этот раз она не сказала своего обычного "да".

– Триумф, триумф! – Грант вскочил с соломенного кресла.

Он поднял на лоб консервы.

– Имя профессора Арчибальда Гранта войдёт в историю человеч…

Он осёкся.

Прямо перед собой он увидел гипсовое лицо дочери. Её глаза, полные стеклянного ужаса, были неподвижны.

– Елена! Что с тобой? Ради бога…

Губы Елены слабо зашевелились:

– Надеюсь… ты шутишь?

– Ну вот, – смущённо забормотал профессор, – я никак не мог предполагать, что тебя могут до такой степени растрогать научные успехи твоего отца.

– Отец… Подумай, что ты сказал!.. Изменение поверхности… всего… земного шара…

– Ну, стоит ли из-за этого расстраиваться? Каждые десять-пятнадцать миллионов лет происходят подобного рода неприятности.

Елена залпом выпила стакан воды и горько заплакала.

– Значит… ровно через месяц… мы все… погибнем?

– Погибнем?

Профессор Грант задумался, опустил со лба консервы, потёр переносицу и растерянно произнес "гм".

– Похоже на то… – наконец пробормотал он.

Косая морщина легла над его переносицей. Он ужаснулся. Вспотел. Покрылся смертельной бледностью.

– Подожди… Этого не может быть!

С этими словами он бросился к дому, размахивая салфеткой и сбивая башмаками пёстрые наперстки ещё не вполне распустившегося мака, растущего на лужайке.

– Этого не может быть, – сказал он и бешено завертел ручку арифмометра, нажимая цифры клавиатуры и поворачивая рычажки.

2. Преимущество Пейча перед Матапалем

Два самых влиятельных человека в мире, в двух частях Нью-Йорка, были заняты делом.

Пейч чистил трубку.

Матапаль слушал доклад второго секретаря.

Пейч был руководителем стачечного комитета Объединённого союза рабочих тяжёлой индустрии Соединённых Штатов Америки и Европы.

Матапаль был Матапаль. Другого определения его социального положения нет. При отсутствии фантазии его можно было бы назвать королём. Но король это понятие слишком неопределённое. Королём можно быть по рождению и продолжать какую-нибудь захудалую династию. Но Матапаль не был продолжателем династии, если, конечно, не считать династией союз гуталинового короля Матапаля и королевы экрана Настурции Джимперс.

Королём можно быть по роду торговли.

Например: свиным королём, или нефтяным королём, или чем-нибудь в этом роде. Но непосредственно у Матапаля не было ни достаточного количества свиней, ни нефтяных промыслов. Финансовым королём Матапаля тоже нельзя было назвать, потому что фактически у него не было ни одного банка.

И тем не менее Матапаль был королём.

Он был королем королей. И если бы поставить всех королей по рождению друг на друга, на них поставить королей по профессии, для полного ансамбля прибавить к ним наиболее добросовестных королей экрана и королей биржи (я не буду говорить о шахматных королях, королях бокса, королях мод, королях взломщиков и прочей мелочи), то получился бы такой столб, что самый верхний король мог бы свободно сбросить пепел своей сигары в первый попавшийся под руку лунный кратер.

И всей этой кучей королей владел Матапаль Второй, сын Матапаля Первого, гуталинового короля, и королевы экрана Настурции Джимперс.

Кажется, на месте Матапаля можно было бы себя чувствовать весьма недурно и даже изредка позволять себе скромные развлечения.

Однако не было в мире человека так бешено занятого, как он.

Всё его время было размечено по хронометру.

От двадцати двух минут первого до трёх минут второго он выслушивал ежедневный доклад второго секретаря.

– Продолжайте, – сказал Матапаль второму секретарю, подставляя кончик папиросы под огонёк, вспыхнувший в пальцах предупредительного лакея. – Я вас слушаю.

Второй секретарь Матапаля, стоивший не менее двадцати миллиардов долларов, пожилой господин, по слухам, владеющий Австралией и половиной Китая, вынул из коробочки ментоловую лепёшку и положил её под язык, которому не хватало порции зелёного горошка, чтобы быть похожим на большой кусок свежей ветчины.

Он сказал:

– Генеральные маневры наших соединённых эскадр. Тихий океан.

– Прошу вас, – наклонил голову Матапаль.

Второй секретарь подошёл к распределителю, нажал кнопку 3B, и вслед за тем небольшой алюминиевый экран над бюро Матапаля осветился фиолетовым светом. По экрану побежала мраморная морская зыбь. Обозначились клубы пушечного дыма. Из трубы микрофона послышались микроскопические раскаты орудийной пальбы. Ветер отнёс пушечный дым влево. Не менее двухсот линейных кораблей, выстроенных в восемь кильватерных колонн, чётко проявились на игрушечной ряби океана. Туча угольной черноты лежала в небе над маленькими утюжками кораблей. Волны под ними лоснились от сажи, отливая стальным блеском. Внезапно по всем бортам пробежали красные язычки. Дым заволок всё, и через минуту сквозь дым высоко вверх взлетели сотни косых гейзеров. Трубка микрофона выплюнула гул залпа.

– Достаточно, – сказал Матапаль, – дальше.

Второй секретарь выключил экран.

– Сто восемьдесят линейных кораблей, – сказал он. – Такое же количество, не позже чем через месяц, выйдет из доков.

– Можно ли ручаться за команды?

– Двенадцать тысяч моряков вполне надёжны. Двенадцать тысяч колеблющихся. Остальные…

– Я вас слушаю.

– Остальные опасны.

Матапаль положил ноги, обутые в грубые, но страшно дорогие башмаки, на ручку кресла. Кресло бесшумно повернулось на винте.

Матапаль помолчал.

– В вашем распоряжении одиннадцать минут, – сказал он. – Продолжайте.

Второй секретарь подошёл к распределителю. В течение пяти минут Матапаль увидел маневры танков, эволюции восьми эскадрилий истребителей, испытание недавно введённых в армии магнитных волн, останавливающих на расстоянии моторы и парализующих железные механизмы. Он увидел маневры двенадцати армий, происходящих в разных частях земного шара. Горные пушки, с забавными ящичками, прыгали по морщинам Гималаев. Автомобили, как гусеницы, переползали через Сахару, и колониальные пехотинцы в белых тропических шлёмах вязли по колено в жёлтеньком песочке возле пирамид. Пехотные цепи синих французов катились через зелёные лужайки Эльзаса, и дым походных кухонь смешивался с белым цветом яблонь.

– Довольно, – сказал Матапаль. – В вашем распоряжении осталось ещё четыре минуты, и я хочу видеть доки.

Второй секретарь подошёл к распределителю.

– Доки Реджинальд-Симпля. Девяносто линейных кораблей. Шестьдесят тысяч рабочих. Работа производится в две смены круглые сутки.

Второй секретарь нажал кнопку. На экране возникло предместье Реджинальд-Симпля. Среди серых кубов домов и труб, транспарантов кабелей, черепичных крыш, стеклянных и стальных стен легко и воздушно стояли броневые решётки доков и грациозные конструкции кранов. Второй секретарь повернул рычаг, и панорама местности легко и неторопливо поплыла перед глазами Матапаля.

Вдруг Матапаль быстро перебросил ноги с ручки кресла на пол, и его затылок побагровел.

– Что это значит?

Второй секретарь приподнял левую бровь.

– Дым… что это значит? Трубы…

Матапаль бросился к распределителю и остановил движение панорамы.

– Я не вижу дыма. Я не вижу движения людей. Я не вижу работы. Что это значит?

Второй секретарь кинул в рот две лепёшки и кончиками пальцев тронул седеющие виски. Он не шевелился.

– К чёрту лепёшки!.. – завизжал Матапаль. – Говорите, что это значит?

Второй секретарь быстро выплюнул лепёшки в руку и пробормотал:

– Мы не предвидели… Мы не предполагали… что они пойдут на это…

– Вы не предполагали? – грозно воскликнул Матапаль.

– Но Галифакс гарантировал…

– Галифакс осёл и негодяй! Но куда смотрели вы, милостивый государь? И почему я не был своевременно поставлен об этом в известность?

– Я был в полной уверенности, что Галифакс…

– Довольно! Оставьте свои оправдания при себе. Срок вашего доклада истёк. Но, ввиду важности событий, я даю вам лишних десять минут. Их требования? В двух словах.

– Они требуют всеобщего разоружения, восьмичасового рабочего дня и всех политических прав.

– О! И вы молчали?

– Я не предполагал, что дело может зайти так далеко. Кроме того, Галифакс…

– Ещё одно упоминание о Галифаксе, и я прикажу моему лакею ударить вас по щеке. Кто организатор?

– Стачечный комитет Объединённого союза рабочих тяжёлой индустрии.

– Руководитель?

– Пейч.

– Число бастующих? Список предприятий? Проект ликвидации? Через полчаса они должны быть у меня на столе. Я не задерживаю вас больше.

Второй секретарь взялся было за коробочку лепёшек, но рука его повисла в воздухе. Он быстро повернулся и вышел из комнаты.

– Сегодня приёма не будет! – крикнул Матапаль лакею. – Оставьте меня одного. Ступайте.

Оставшись один, Матапаль некоторое время смотрел на экран, на котором стояла разноцветная панорама дока. На широких заводских дворах, заваленных грудами ржавого железа, было пустынно. Воздух, обыкновенно пропитанный дымом тысяч труб, был удивительно чист и прозрачен. Вон через дорогу переходят двое детей – мальчик и девочка. Вероятно, школяры.

Матапаль повернул ухо к микрофону и прислушался. Слабый, тонкий, смутно знакомый звук поразил его слух. Он, этот звук, как будто тянулся тончайшим золотым волоском, лёгкой вибрирующей трещиной.

– Ставлю сто против одного, что это поёт петух.

Матапаль выключил панораму, подошёл к окну и закурил египетскую папиросу.

– Да, – сказал Матапаль, – это поёт петух, и борьба только начинается.

Вдруг он побагровел и топнул ногой.

– Галифакс, Галифакс… хотя бы тысяча Галифаксов… Нет, положительно, человечество слишком заражено этими опасными бреднями прошлого века. Достаточно и того, что над ними висит дамоклов меч СССР, притягивающий к себе больше половины земного шара! Человечество заражено гангреной. Человечество требует немедленной и серьёзной операции. И я её произведу. Довольно.

* * *

…Пейч в последний раз покрутил в мундштуке трубки раскалённой проволокой, внимательно посмотрел его на свет и, оставшись вполне довольным, ввинтил мундштук в чубук. Он растёр на ладони немного кепстена, подсыпал из холщового мешочка друма, пересыпал смесь в другую ладонь и, не торопясь, набил трубку. В его распоряжении оставалось добрых полтора часа. Он вынул из кармана зажигалку, со свистом провёл колесиком по зубчатой коже большого пальца и закурил.

– Посмотрим, – сказал он задумчиво. – Посмотрим. На нашей стороне хотя бы уже то преимущество, что мы можем бороться, не выходя из своих квартир.

3. 11°8′ восточной долготы и 33°7′ южной широты

Елена бесшумно вошла в кабинет отца. Она остановилась на пороге и взялась рукой за косяк двери. Её заплаканное лицо было припудрено.

Карты обоих полушарий были разостланы на полу, и профессор Грант ползал на четвереньках по жёлтым материкам, поминутно роняя в синие океаны свои очки-консервы и поворачивая голову к чёрной доске, сплошь испещрённой косыми колонками цифр.

Он держал в руках громадный красный карандаш.

Урча, как собака, которая гложет кость, он деловито перечёркивал красными крестами острова и материки и над перечёркнутыми местами ставил загадочные знаки.

– Отец, – тихо сказала Елена.

Профессор Грант продолжал своё странное занятие.

– Отец! – Елена повысила голос. – Отец! Что это значит?

Профессор Грант зачеркнул Африку, тщательно справился с записью на доске, аккуратно записал над крестом цифру и, подняв упавшие консервы с острова Елены, пробормотал:

– Да… В чём дело? Ах, это ты! – Он наконец заметил дочь. – Ах, это ты, Елена! Видишь ли…

Профессор Грант виновато надел очки, почесал себе переносицу и растерянно покашлял.

– Видишь ли, Елена… Мои вычисления оказались совершенно правильными. Человечество обречено, но…

Проблеск лёгкой надежды пробежал по лицу Елены.

– Но? – воскликнула она. – Что "но"?.. Ради бога…

– Но дело в том, что я сделал новое поразительное открытие. Садись сюда, я сейчас тебе всё объясню.

Елена прошла через Северный полюс и села на Францию, поставив ноги на Атлантический океан.

– Да, – сказала она, обхватив колени маленькими смуглыми руками.

Профессор Грант стал на колени, уронив при этом очки в Сахару, и торжественно потряс над головой красным карандашом.

– Мы спасены! Слушай меня внимательно.

* * *

И профессор Грант объяснил своей дочери всё.

Он ползал по Северному и по Южному полушариям, деловито размахивая карандашом, сыпал цифрами и формулами, ронял и вновь поднимал очки, задыхаясь от нетерпения и восторга.

Наконец, он сказал самое главное:

– Перерождение земной коры начнётся у Южного полюса и захватит Южную Америку и Австралию. Эти материки опустятся в океан. Гм… Отлично. Я их зачёркиваю. Дальше. Я зачёркиваю Азию, Европу, Северную Америку и Африку. Попутно мы зачеркнули острова и архипелаги. Гм… Что же мы видим?..

Елена приложила платок к глазам.

– Кажется, больше мы уже ничего не видим, – пробормотала она.

Профессор Грант сидел на корточках среди обречённой планеты и победно помахивал карандашом, как указкой во время сенсационного доклада в большой аудитории Нью-Линкольнского географического общества.

– Итак, милостивые государи, – продолжал профессор Грант, всё более и более воодушевляясь, – вулканическая волна, пройдя по обоим полушариям, совершила коренные изменения в поверхности земной коры. Все старые материки ушли под воду, и начинают возникать новые материки. Но, господа! Я сказал, что под воду ушли все материки, архипелаги и острова. Это не совсем точно. Одна точка земного шара, а именно – точка на пересечении одиннадцати градусов восьми секунд восточной долготы и тридцати трёх градусов семи минут южной широты останется вне сферы влияния геологических изменений. Таков результат анализа самых точных сейсмографических записей за последние пятьдесят лет.

Профессор Грант поднял консервы на лоб, громко высморкался, прошёлся взад и вперёд на четвереньках по Африке и, остановившись перед дочерью, продолжал:

– Теперь посмотрим, милостивые государи, что же, собственно говоря, находится на пересечении вышеупомянутой долготы и широты? Вообразите себе там находится Атлантический океан. Теперь, господа, попрошу вас взглянуть на эту карту. Вот одиннадцать градусов восемь секунд восточной долготы.

Карандаш профессора Гранта пополз по меридиану через океан.

– Итак, милостивые государи, нам нужно найти тридцать три градуса семь минут южной широты.

Елена легла животом на экватор и, найдя искомую шпроту, повела нежным пальцем с родовым лаковым ноготком по Атлантическому океану.

Карандаш профессора и мизинец дочери столкнулись.

– Остров! – воскликнула Елена.

Профессор Грант обвёл красным карандашом маленькую, еле заметную точку на карте и торжественно встал во весь рост.

– Да, милостивые государи, – сказал он. – Остров! Не материк, не полуостров, не плоскогорье, не бассейн, а именно небольшой круглый типичнейший океанский остров, в десять километров ширины и пятнадцать длины. И вот этому-то одному острову и суждено остаться невредимым.

Елена вскочила на ноги.

– В таком случае мы не можем терять ни минуты. Мы должны немедленно ехать на остров!

Профессор Грант поднял вверх карандаш.

– Спокойствие, дитя моё. Прежде всего – спокойствие. Не считая сегодняшнего дня, в нашем распоряжении остается ещё тридцать дней, и я должен успеть сделать доклад в геологическом обществе.

– Но это безумие!

– О!

Профессор не находил слов. Назвать безумием доклад в геологическом обществе!

– Елена! Ты позволила себе оскорбить наиболее уважаемую научную ассоциацию Штатов, насчитывающую шесть с половиной тысяч избранных представителей учёного мира, среди которых я с уважением могу назвать имена профессора Опопанакса, создателя бессмертной теории происхождения пород розового гранита в Гренландии, и французского учёного О-де-Колона, автора громадного учёного труда о поверхности задней стороны Луны.

Елена сердито топнула ножкой.

– Ты не будешь читать доклад в геологическом обществе. Мы должны немедленно ехать на остров.

Профессор Грант с удивлением посмотрел на дочь.

Её губы были плотно сжаты, а глаза решительно сверкали.

– Мы немедленно едем на остров!

Профессор Грант провёл рукой по лбу.

– Меня удивляет твой тон, – сказал он нерешительно. – Я никогда не предполагал, что у моей единственной дочери такой отчаянный характер. Но пойми же, дитя моё, что прежде всего я должен исполнить свой долг перед наукой, а уже потом заботиться о себе. Завтра же я буду делать доклад.

Елена посмотрела на него ледяными глазами.

– Другими словами, ты хочешь, чтобы мы погибли?

– Нет, я этого не хочу. Повторяю: в нашем распоряжении имеется тридцать дней. Я сделаю доклад, и мы сейчас же отправимся на остров.

– Тогда уже будет слишком поздно, – спокойно сказала Елена.

– Но повторяю, что в нашем распоряжении…

– В нашем распоряжении не останется ни одной каюты на пароходе, ни одного местечка на палубе, ни одного аэроплана, ни одной моторной лодки, ни одной яхты, ни одной шлюпки, ни одного куска гнилого дерева, на котором мы могли бы добраться до острова. Не пройдёт и минуты после твоего доклада в геологическом обществе, как население всего земного шара ринется на остров. Это будет в сто раз страшнее великого переселения народов. Обезумевшие люди бросят города и села и лавой потекут к берегам океанов, всё сметая на своем пути. Наиболее сильные захватят корабли и летательные машины. Возле каждой лоханки произойдут кровопролитные бои. Миллионы слабых погибнут. Миллионы наиболее сильных захватят остров. Но разве сможет этот крошечный клочок земли вместить такое громадное количество людей? Об этом смешно говорить. Это будет небывалая катастрофа, и мы первые погибнем в толпе обезумевших людей вместе с твоим уважаемым профессором Опопанаксом и не менее уважаемым французским учёным О-де-Колоном.

– Чёрт возьми! – растерянно пробормотал профессор Грант. – Но в таком случае что же делать?

Елена на минуту задумалась.

Из окна доносился чудесный запах свежих майских роз, полных золотых пчёл.

Елена тряхнула головой.

– Я знаю, что нам надо делать. Пока ни один человек не должен знать о твоём открытии. Сегодня же вечером мы едем в Нью-Йорк.

– В Нью-Йорк?

– Да, в Нью-Йорк. Другого выхода нет. Причём о нашем отъезде решительно никто не должен знать.

В коротких словах Елена рассказала отцу всё, что она придумала.

Профессор Грант утвердительно кивнул головой.

– Да, дитя моё, – сказал он. – Ты права. Это единственное, что я могу сделать.

Было шесть часов вечера. Нью-йоркский экспресс отходил в семь часов двадцать пять минут.

– Мы возьмём с собой только самое необходимое, – сказала Елена. – Хорошенько спрячь свои бумаги с вычислениями. Это самое главное. Об остальном позабочусь я.

Елена подошла к отцу и положила свою золотую голову на его плечо, посыпанное лёгкой серебристой перхотью.

Профессор Грант взял в руки её тёплое, кроткое лицо и нежно поцеловал в лоб. На его глаза навернулись слёзы.

– Итак… – сказал он, но волнение перехватило его горло.

– Мы начинаем… новую жизнь… отец.

С этими словами Елена решительно вышла из комнаты.

4. Гибнущая репутация Вана

Через двадцать минут профессор Грант и Елена, одетые в дорожные костюмы, вышли из ворот фермы. Их никто не увидел.

Лакей играл с шофёром в карты, сидя в траве у гаража. Садовник Свен окапывал яблони в самом отдалённом углу сада. Повар бранился с экономкой в кухне.

Возле бара "Хромой фонарь" стояло такси. Шофёр в косматой кофте и вишнёвых крагах, с очками, поднятыми над козырьком кепи, задрав голову, вливал себе в горло яблочную настойку. Хозяин бара стоял в дверях с метёлкой из куриных перьев и зевал во весь рот, поглаживая фартук.

– Добрый вечер, господин профессор, – сказал хозяин бара. – Ставлю сто против одного, что бездельник шофёр такси не заработает на вас ни одного цента. Ваш форд славится во всём округе.

– Добрый вечер, мистер Бобс, – любезно ответил профессор Грант, – можете считать себя проигравшим. – С этими словами профессор Грант влез в такси.

Шофёр кинул в стакан монету, а стакан кинул хозяину бара. Потом надел рукавицы и завёл мотор.

Елена вынула из кармана письмо и протянула его мистеру Бобсу.

– Если вам не трудно, передайте это письмо завтра сыну архитектора Джимми.

Она быстро вскочила в автомобиль.

Мотор выстрелил четыре раз и рванулся вперёд, оставив старика Бобса в облаке пыли и синего дыма.

Иметь такую выдающуюся собственную машину и пользоваться такси! Положительно, старик Грант начинает чудить.

Старик Бобс приложил письмо в виде щитка к глазам, посмотрел, щурясь от солнца, вслед удаляющемуся такси, пожал плечами и, взмахнув пёстрой метёлкой, пошел в бар, где уже, несмотря на ранний час, начиналась драка.

В это же время в ворота фермы профессора Гранта въехал на велосипеде загадочный молодой человек – Ван, один из главных действующих лиц этого романа.

Ван кинул машину в траву и увидел у задней стены гаража чёрного лакея мистера Гранта.

Ван сдернул с головы кепи в шахматную клеточку и махнул им в воздухе.

– Алло! Профессор Грант дома?

Лакей бросил трефового короля и пиковую семерку на розоватый клевер и вскочил на ноги.

– Профессор дома. Как прикажете доложить?

– Скажите, что его желает видеть мистер Ван по делу, не терпящему отлагательства.

Негр приветливо озарил окрестности белозубой улыбкой и скрылся в дверях особняка.

Загадочный Ван нетерпеливо заходил взад и вперёд по лужайке перед домом.

Прошло десять минут.

Дверь распахнулась, и на пороге появился лакей. Конечно, было бы крайне легкомысленно утверждать, что он был бледен. Он был даже, может быть, более чёрен, чем всегда. Он сверкнул яичной скорлупой своих белков и выбросил вверх тревожный сигнал гуттаперчевых манжет.

Он орал:

– Алло! Старик Свен! Боб! Мистрис Моро! Алло! Все сюда!

Негра окружили остальные слуги.

– Профессор… Полчаса тому назад он же был дома, – заплетающимся языком пролепетал лакей. – Его нет. Он исчез. Мисс Елена исчезла. Все исчезли. Я читал бумагу. Вот она, эта бумага. Я увидел её на столе мисс Елены.

С этими словами негр протянул слугам бумагу.

– Вот она. Прошу вас, читайте.

Ван выхватил лист из рук лакея. На бумаге было написано красным карандашом следующее:

"Мы покидаем с отцом ферму навсегда. Всё наше имущество оставляем слугам в полную собственность. Жалованье за две недели вперёд на комоде, возле зеркала.

Елена Грант".

Ван отчаянно свистнул. В два прыжка он очутился у двери и ринулся внутрь дома.

Прислуга гуськом последовала за ним.

Как человек, хорошо знакомый с расположением комнат, Ван быстро отыскал кабинет профессора. Он обвёл глазами помещение, молниеносно выбросил с грохотом все двенадцать ящиков письменного стола, полез под кровать, выгреб кучу обгорелой бумаги из камина, опрокинул ногой плевательницу и горестно воскликнул:

– Его здесь нет! Он увёз его с собой!

Затем Ван надел кепи, огорчённо пожал руку лакею, выбежал из дома и вскочил на велосипед.

– Ничего! – закричал он обалделой прислуге. – Ничего! Ван отыщет его во что бы то ни стало. Ван не даст своей репутации погибнуть.

Ван отчаянно зашинковал ногами и, поравнявшись с трактиром, остановился.

– Эй, хозяин! Не проходил ли здесь полчаса тому назад профессор Грант со своей дочкой? У него был в руках свёрток?

Старый Бобс критически оглядел Вана и пробурчал: "Первый раз вижу такую пронырливую ищейку. Ох, чувствую я, что старик Грант начудил".

Он сказал вслух:

– А если бы даже он здесь проходил или, скажем, проезжал на такси, на синем закрытом такси, вам бы от этого стало легче?

– Но свёрток, свёрток?

– А если бы даже у него в руках действительно был свёрток? Ну?

Ван вскочил на машину. Спицы вспыхнули молнией. Облако пыли ударило в самый нос старика Бобса.

Шоссе стремительной серой лентой развернулось под беснующимися башмаками Вана, который думал:

"Синее закрытое такси. Совершенно верно. Я видел его, подъезжая к трактиру. Моя репутация должна быть спасена! И она будет спасена!"

* * *

Ровно в семь часов двадцать три минуты профессор Грант со своей дочерью вышли на перрон Нью-Линкольнского вокзала.

Профессор бережно держал под мышкой большой, тяжёлый свёрток.

Через две минуты они уже были в купе. Стёганые стенки с кожаными пуговичками подрагивали, занавески трепал ветер, пол ходуном ходил под ногами. Мимо окна косо резались сосны и ели, выскакивали двойные номера неожиданных семафоров, мосты наполняли уши железным грохотом.

Ровно в семь часов двадцать семь минут мокрый и красный Ван, тяжело отдуваясь, таща на плече свой велосипед, вступил на пустой перрон Нью-Линкольнского вокзала.

– Чёрт возьми! Я, кажется, слегка опоздал. Но это ничего. Экспресс идёт до Нью-Йорка двадцать часов. За это время можно кое-что предпринять, и моя репутация, так или иначе, будет спасена.

С этими словами Ван прислонил свой велосипед к автомату для стрижки ногтей и быстрыми шагами направился в комнату дежурного полицейского комиссара.

* * *

Елена нежно прижалась к отцу.

– Завтра днём мы будем у Матапаля.

5. Преимущество Матапаля перед Пейчем

– Товарищи! – сказал Пейч на вечернем заседании стачечного комитета. Итак, война объявлена. Сегодня ровно в полдень началась забастовка рабочих тяжёлой индустрии Соединённых Штатов Америки и Европы. По имеющимся в моём распоряжении самым точным и самым последним сведениям, ни одно предприятие не оказалось штрейкбрехером.

(Бурные аплодисменты.)

– Товарищи, перед нами тяжёлая задача. Мы должны с ней справиться. От этого, может быть, зависит счастье наше и наших детей. Две недели забастовки – и большая программа вооружений мистера Матапаля будет сорвана!

(Крики одобрения. Аплодисменты. Шум.)

– Товарищи, уже недалёк час, когда мы сумеем взять твёрдой рукой за горло кучку негодяев, окопавшихся на Пятой авеню, и, я надеюсь, нам удастся стрясти с их лысых голов шёлковые цилиндры на кремовой подкладке!

(Крики: "Верно! Правильно! Да здравствует Пейч!")

Затем на трибуну взошёл человек в кожаной куртке с небольшим эмалевым красным флажком на груди. Он снял чёрную фуражку и поднял руку, и зал потонул в буре аплодисментов…

– В принципе я ничего не могу возразить против того, что сказал с этой трибуны уважаемый товарищ Пейч. Я бы только хотел задать собранию несколько не столь существенных, но тем не менее достойных некоторой доли внимания вопросов.

(Голоса: "Просим! Говори, Галифакс!")

– Товарищи, как вы смотрите на возможность уладить конфликт с правительством мирным путём? Лично мне кажется, что это вполне возможно. К чему понапрасну тратить силы, если всё равно мы забастовкой никакого толка не добьёмся?

(Голоса: "Внимание! Галифакс острит!" Шум. "Тише!")

– В сущности, наши требования сводятся к следующему: восьмичасовой рабочий день, всеобщее разоружение и все политические права рабочим. Не так ли? В чём же дело? По имеющимся у меня точнейшим сведениям, Матапаль готов пойти на восьмичасовой рабочий день. Политические права? Если не считать некоторых пустяковых ограничений, мы имеем все политические права, вплоть до права жениться без контроля верховного совета предпринимателей и иметь неограниченное количество детей мужского пола (о девочках я не говорю: на черта они нам сдались!). Что же касается всеобщего разоружения, то, на мой взгляд, дело обстоит проще. Из-за чего, собственно, заварилась каша? Пусть СССР разоружится, примкнёт к Соединённым Штатам, и дело с концом, не так ли, товарищи?

(Шум. Крики: "Долой!" Свист. Голоса: "Просим!")

– Ну, что ж, – сказал Галифакс, когда шум в зале улёгся. – Ну, что ж. Я сказал всё, что должен был сказать. Больше никаких предложений не имею. Однако снимаю с себя всякую ответственность за последствия упорства Пейча. Матапаль шутить не любит. И я не буду удивлен, если завтра у нас в водопроводах не окажется воды, в булочных – хлеба, в кухнях – газа и в лампочках – света.

С этими словами Галифакс сошёл, окружённый своими сторонниками, с трибуны и, провожаемый свистками, скрылся в боковом проходе.

– Старая песня! – послышались возгласы. – Басни! Заячья душонка! Долой Галифакса! Да здравствует Пейч!

Заседание было закрыто.

– Этот тип мне не нравится, – сказал человек в кожаной куртке, выходя с Пейчем на воздух.

Пейч задумчиво затянулся.

– Как вам сказать… Пожалуй, вы правы. Однако уже полночь, а нам с вами предстоит о многом переговорить.

* * *

…В первом часу ночи Матапаль выслушал живую фоностенограмму заседания стачечного комитета.

– Хорошо, – сказал он и сделал несколько пометок в блокноте.

Затем он позвонил в секретариат.

Одновременно в пяти разных концах города пять телеграфистов приняли в эту ночь пять радиотелефонограмм.

В первых четырёх местах: в центральном управлении водопроводов, на газовом заводе № 17, на Бруклинской электрической станции и в мукомольном тресте – радиотелефонограммы были одинакового содержания:

"НЕМЕДЛЕННО ВЫКЛЮЧИТЬ РАЙОН РЕДЖИНАЛЬД-СИМПЛЯ ИЗ СЕТИ СНАБЖЕНИЯ. УБЫТОК ПО ТЕКУЩЕМУ СЧЕТУ № 711 СОЕДИНЁННОГО БАНКА ШТАТОВ. МАТАПАЛЬ".

В пятом месте:

"НАЧАЛЬНИКУ ГРУППЫ № 9. С ПЯТИ ЧАСОВ УТРА ВЫ ЗАНИМАЕТЕ ПУНКТЫ У РЕДЖИНАЛЬД-СИМПЛЯ ПО ДИСПОЗИЦИИ № 488. ПОЛНАЯ ИЗОЛЯЦИЯ. ТОЧНОСТЬ И СВОЕВРЕМЕННОСТЬ ВЫПОЛНЕНИЯ – НА ВАШЕЙ ОТВЕТСТВЕННОСТИ. МАТАПАЛЬ".

* * *

На рассвете обитатели Реджинальд-Симпля обнаружили отсутствие воды и газа на кухнях.

Затем оказалось, что хлеба в булочных нет.

Тока не было.

Весь район Реджинальд-Симпля был оцеплен группой 9, снабжённой наиболее усовершенствованными аппаратами фиолетовых лучей, действовавших на расстоянии одного километра и ослеплявших каждого, попавшего в сферу их влияния, на двое суток.

В десять часов утра над Реджинальд-Симплем пролетело восемнадцать аэропланов, сбрасывающих летучки следующего содержания:

"Прекратите забастовку – прекращу блокаду. Согласен на восьмичасовой рабочий день. Матапаль".

Жёны рабочих, вышедшие на рынок, были остановлены пикетами группы 9.

Толпы рабочих вышли из домов на улицы.

Их лица были бледны, но твёрды.

Пейч быстро вышел из своей квартиры и вмешался в толпу.

Его окружили.

Он взобрался на штабель угля и, решительно вынув изо рта трубку, сказал:

– Товарищи! Мы предвидели это. У нас есть некоторый запас воды и хлеба. Мужайтесь. Карточки на хлеб и воду можно получить у секретаря стачечного комитета.

Толпа женщин кинулась к зданию стачечного комитета.

– Да здравствует забастовка! – кричали одни.

– К чёрту! Дело зашло слишком далеко! Напрасно мы не послушались Галифакса. Галифакс? Мы пойдём посоветуемся с Галифаксом, – говорили другие.

Но Галифакса нигде не было.

* * *

– Галифакс, – сказал второй секретарь, – вы не оправдываете своего жалованья. Вы сообщаете, что в распоряжении стачечного комитета не имеется ни одного килограмма хлеба. Тем не менее оказывается, что хлеба имеется на четыре дня. Что это значит?

Галифакс разгладил медно-красные усы.

– Галифакс, ваш авторитет среди рабочих падает. Поднимите его, и мы поднимем вашу ставку.

В два часа Матапаль произнёс коротенькую речь на заседании совета миллиардеров.

Он сказал:

– Господа, борьба началась. Наши силы превосходят силы неприятеля вчетверо. Рабочие будут раздавлены. Призываю вас к выдержке и дисциплине. Больше я ничего не имею сказать.

* * *

Экспресс Нью-Линкольн – Нью-Йорк приближался к городу.

Профессор Грант дремал, прислонившись к мотающимся подушкам купе.

6. У Таймс-сквера на Бродвее

Пейч сказал:

– У нас мало хлеба и воды, но у нас достаточно угля, чтобы пустить в действие электромотор нашей радиостанции.

Радиотелеграфист надел на уши приёмники и, настроив их, как арфист настраивает арфу, стал передавать депешу.

Снасти антенн озарились нежным голубоватым светом.

В тот же миг все слухачи земного шара, сидящие в бронированных будках супердредноутов, в лёгких, дюралюминиевых кабинах самолётов, в комфортабельных кабинетах редакций и министерств, в голубятнях профсоюзов, услышали тонкий, высокий звук незримой волны электричества:

"ТОВАРИЩИ! НА ПОМОЩЬ! НАД НАМИ ПРОИЗВЕДЕНО НАСИЛИЕ. МЫ ЗАПЕРТЫ МАТАПАЛЕМ В РАЙОНЕ РЕДЖИНАЛЬД-СИМПЛЯ. ПРОДОВОЛЬСТВИЯ НА ТРИ ДНЯ. ВЫХОДЫ ОХРАНЯЮТСЯ ГРУППОЙ 9. ТРЕБУЙТЕ СНЯТИЯ БЛОКАДЫ. ЕЩЁ ДВЕ НЕДЕЛИ – И МЫ ПОБЕДИМ. БОЛЬШАЯ ПРОГРАММА ВООРУЖЕНИЙ СОРВАНА. ДА ЗДРАВСТВУЕТ РЕВОЛЮЦИЯ! ПЕЙЧ".

* * *

– Пейч телеграфирует всему миру, – сказал второй секретарь Матапалю. Мне кажется, что дело заходит слишком далеко.

Матапаль вцепился в ручки кресла.

– Посмотрим, – процедил он сквозь золотые зубы. – Пошлите контррадио. Прошу вас докладывать о положении дел каждые десять минут.

Второй секретарь поклонился.

– Подождите. – Матапаль понизил голос: – Ваше мнение по поводу событий?

– Мы зашли слишком далеко. Хлеб, вода, газ – это допустимо… Но вооружённая сила… Мы нарушили элементарные права граждан Штатов.

– Вы думаете?

Матапаль записал несколько слов в блокнот.

В этот миг раздалось мелодичное пенье радиофона. Матапаль включил усилитель.

Из рупора послышался голос первого секретаря:

– В рабочих районах волнения. За час произошло в разных частях города 150 митингов протеста. Рабочие требуют снятия блокады Реджинальд-Симпля. Настроение тревожное. Получены радио о волнениях в Австралии, Англии, Японии; жду ваших распоряжений.

Матапаль подвинул к себе трубку и отрывисто отчеканил:

– Усильте охрану банков. Произведите тайную мобилизацию всех групп. Пресса должна выпустить экстренные выпуски с какой-нибудь сенсацией, отвлекающей общественное внимание от событий. Можно взорвать небоскрёб на углу Пятой авеню и Бродвея, убытки по счёту номер семьсот одиннадцать. Используйте Галифакса.

– Будет исполнено.

Матапаль кивнул головой. Второй секретарь вышел.

* * *

Экспресс влетел под стеклянный купол нью-йоркского Пенсильванского вокзала. Профессор Грант и Елена вышли из купе.

Было три часа двадцать пять минут дня, то есть тот наиболее тихий час Нью-Йорка, когда клерки ещё сидят на высоких табуретах в бетонных клетках, между небом и землёй, вращая ручки счетчиков, лая в настольные телефоны и прикладывая стальные линейки к листам гроссбухов. Тот час, когда мистеры в узких пальто лихорадочно вывинчивают автоматические ручки у палисандровых прилавков банков и с треском выдирают листки из чековых книжек. Час прилива шёлковых цилиндров на биржах, час куска свинины, жарящегося над синим веером газовой плиты.

Однако Нью-Йорк что-то слишком шумно встретил профессора Гранта.

Тучи аэропланов сбрасывали на шляпы прохожих и крыши авто миллионы летучек. Мальчишки-газетчики сбивали с ног людей. Метрополитены, со свистом глотающие туннели, как макароны, гудели миллионами человеческих голосов, слишком громких для трёх с половиной часов дня Нью-Йорка.

У вокзальной площади Грант увидел демонстрацию рабочих газовой сети. Они шли густой чёрной стеной, в безмолвии неся над головой красные плакаты.

Растерянные полисмены застенчиво прикладывали белые рубчатые дубинки к рыжим усам и не знали, что делать.

– В городе что-то случилось, – сказала Елена тревожно.

Профессор Грант поймал летящую над головой летучку и прочел:

"Призываю свободных граждан Штатов к полному спокойствию. Блокада Реджинальд-Симпля будет снята. Пейч, спровоцировавший рабочих доков, привлекается к суду. Матапаль".

Другая летучка гласила:

"Матапаль лжёт. Забастовка рабочих тяжёлой индустрии продолжается. Призываю рабочих к выдержке. Победа близка. Помогите снять блокаду. Пейч".

– Эге, – сказал профессор Грант. – Кажется, здесь назревают серьёзные события.

Елена остановила жестом руки проезжавшее такси и втащила задумавшегося отца внутрь.

– Дворец Центра! – крикнула она шоферу.

Улицы Нью-Йорка понеслись вокруг них каруселью. Дубинки полисменов, листки газетчиков, красные слоны автобусов, велосипедисты, фетровые шляпы, бары, мосты, форды, негритята с медными пуговицами, автоматы, сигарные лавки, кожура бананов на панели градом секли стёкла авто.

Казалось, что небоскрёбы Манхэттена валятся на стеклянные купола цирков, воздушные железные дороги падают в толпы на площади, ломая в своём падении памятники и пальмы.

Авто пролетело по Бродвею. Здесь у Таймс-сквера движение было настолько сильно, что моторы, бок к боку, сплошной стеной еле подвигались вперёд, стиснутые паюсной икрой пешеходов. Восемнадцать полисменов с трудом регулировали движение.

Едва авто Гранта проехало полкилометра от угла, как воздух рвануло с необычайной силой. Пешеходы попадали. Над толпой грозно пролетело синее пенсне, сорванное с магазина оптики. Раздался оглушительный взрыв.

Елена выглянула в окно. Там, позади, стоял столб дыма и пламени, в котором корчились железные балки и шторы.

Но остановиться было нельзя.

Тысячи такси рванулись вперёд.

От двадцатипятиэтажного небоскрёба на углу Таймс-сквера осталась пустая клетка, из которой люди и вещи были вытряхнуты, как выручка из проволочной кассы небогатого трактирщика перед закрытием заведения.

* * *

Очнувшись, Ван прежде всего схватился за велосипед, который был превращён в кривую восьмерку.

Туман застилал глаза.

– Чёрт возьми! – воскликнул Ван. – А он был так близко. Стоило ли платить бешеные деньги за экстренный поезд, чтобы первый упавший на дороге небоскрёб испортил всю музыку! Теперь его не найдёшь. Но всё равно я добьюсь своего! Я не допущу, чтобы моя репутация погибла!

Он сел на обломки велосипеда и зарыдал.

* * *

Профессор Грант с Еленой вошли в приёмную Дворца Центра.

7. Три минуты для человечества

– Я хотел бы видеть Матапаля, – сказал профессор Грант лакею с наружностью премьер-министра.

– Да, да. Нам немедленно нужно переговорить с мистером Матапалем.

Роскошный лакей оглядел профессора и его дочь взглядом опытного оценщика и нашёл, что оба посетителя не стоят вместе и 500.000 долларов.

Тем не менее тёмные консервы профессора и хорошенькая ножка Елены произвели на лакея известное впечатление.

– Пожалуйте, – сказал он, растворяя перед ними массивную палисандровую дверь.

Они очутились в очень большом кабинете, обставленном с деловой роскошью, по крайней мере, кожевенного короля.

Из-за стола поднялся немолодой человек во фраке. Его голова была кругла, как бильярдный шар. Между большим и средним пальцами правой руки он держал драгоценную гавану.

– Чем могу быть полезен?

– Мистер Матапаль… – взволнованно начала Елена.

– Сударыня, – грустно сказал человек во фраке, – я всего лишь второй лакей шестнадцатого секретаря мистера Матапаля. Тем не менее прошу вас в коротких словах изложить мне ваше дело.

– Сэр, – с достоинством сказал профессор Грант, – моё дело имеет общечеловеческое значение, и я должен переговорить с Матапалем лично, а не с одним из его лакеев.

Второй лакей шестнадцатого секретаря покосился на свёрток, который держал профессор Грант под мышкой, и учтиво сказал:

– Запись изобретателей производится по средам и пятницам, от десяти до одиннадцати утра, у пятого лакея четырнадцатого секретаря господина Матапаля.

Елена топнула ножкой.

– Вы забываете, что с вами говорит профессор Грант!

Человек во фраке нажал кнопку и сказал в телефон:

– Карточку профессора Гранта.

Через минуту из щели автомата, стоящего на письменном столе, вылезла небольшая сиреневая карточка. Человек во фраке посмотрел на профессора, затем на карточку и затем позвонил.

– Извините, – сказал он ласково, – сейчас вас проводят непосредственно к шестому секретарю господина Матапаля, на обязанности которого лежат все литераторы, композиторы и международные аферисты не ниже седьмого класса.

Роскошный лакей почтительно довёл Гранта и Елену до лифта.

– Непосредственно к шестому секретарю, – сказал он негритёнку, осыпанному с ног до головы серебряными пуговицами.

Лифт бесшумно рвануло вверх.

– Непосредственно к шестому секретарю! – басом крикнул негритёнок, отворяя дверцу лифта.

Седой старик во фраке и золотых очках почтительно пропустил посетителей вперёд и крикнул звенящим козлиным фальцетом:

– Непосредственно к шестому!..

Не менее двенадцати дверей распахнулось подряд перед профессором и Еленой.

– Непосредственно! К шестому! – пробежал подобострастный шёпот по двойным шпалерам седых джентльменов во фраках, выстроившихся по пути следования гостей.

Распахнулась последняя дверь, и профессор Грант очутился лицом к лицу с шестым секретарем господина Матапаля.

Шестой секретарь сидел в кресле на колесах, укутанный шотландским пледом. Ему было лет девяносто.

Два лакея поддерживали на подушках его маленькую седую головку, качавшуюся на куриной шее, как одуванчик.

Другие два лакея кормили шестого секретаря манной кашей.

– Я профессор Грант! Мне необходимо говорить с господином Матапалем по вопросу, имеющему общечеловеческое значение.

– Дело не терпит промедления, – добавила Елена.

Пятый лакей приложил к уху шестого секретаря слуховой рожок.

Старичок сморщился и заёрзал на гуттаперчевом круге.

– Скажите ему, – зашамкал он, указывая на профессора Гранта эмалевой ложкой, с которой капала каша, – скажите ему, что вакансий нет. И пенсий тоже нет. И комнат нет… Ничего нет… Пусть придёт в среду.

Елена сверкнула глазами.

– Мы немедленно должны видеть Матапаля. Дело идёт о судьбе всего человечества.

Она топнула ногой.

Старичок заплакал. Он замахал ложкой и схватил седых лакеев за лацканы фраков, как бы ища у них спасения.

– Аудиенция окончена, – шепнул шестой лакей профессору Гранту.

Тогда профессор с грохотом бросил свёрток на пол, сел на него и заявил, что он не уйдёт до тех пор, пока его не проведут к Матапалю.

Среди лакеев произошло замешательство. Рыдающего старичка, вообразившего, что анархисты бросили бомбу, бережно увезли в другую комнату и там стали переодевать.

– Я требую, чтобы о нас доложили Матапалю! – воскликнула Елена.

– Что здесь происходит? – грозно спросил усатый генерал, появляясь, как из-под земли, перед профессором Грантом. – Вы требуете свидания с Матапалем? Хорошо. Я вас запишу в очередь. Пятнадцатого сентября, в двенадцать часов пятьдесят две минуты вы будете приняты мистером Матапалем, даю вам слово коменданта Дворца Центра. А теперь прошу вас уйти. Вы чуть не довели до удара господина шестого секретаря мистера Матапаля.

– Что? Пятнадцатого сентября? Да к этому времени… – воскликнула Елена. Она осеклась.

Вероятно, в её тоне было нечто очень значительное, так как генерал-комендант круто повернулся на каблуках и подошёл к телефону.

* * *

Матапаль только что выслушал по радиотелефону последнюю сводку первого секретаря.

Всюду дела были неважны.

Без сомнения, игра зашла слишком далеко. Пейч не сдавался.

Напротив, он увеличил свои требования.

Со всех концов земного шара поступали сведения о забастовках и брожениях. Кое-где накапливались интернациональные пролетарские армии.

Пятая тихоокеанская эскадра взбунтовалась.

Нет, дело зашло действительно слишком далеко. Путём мирных переговоров ничего добиться нельзя.

Это ясно.

И от дурака Галифакса каждые четверть часа получаются всё менее и менее утешительные донесения.

Пожалуй, что на карту приходится ставить слишком многое.

Матапаль закурил папиросу и грустно задумался: "Нет, положительно, человечество необходимо переродить в корне. Иначе ничего не выйдет".

Именно эту грустную задумчивость и прервал звонок коменданта.

Матапаль машинально включил усилитель. Приятный баритон коменданта наполнил комнату.

– Профессор Грант… Он очень взволнован. Его надо принять. До учёного мира может дойти о вашей недоступности… Это вызовет нежелательные толки…

– Что ему надо? – спросил Матапаль, зевая. Он не спал две ночи кряду.

– Профессор Грант желает поговорить с вами по делу, имеющему общечеловеческое значение.

– Три минуты, – сказал Матапаль. – Для дела, имеющего общечеловеческое значение, этого вполне хватит.

Матапаль выключил усилитель.

И сейчас имя профессора Гранта показалось ему знакомым.

– Профессор Грант… Да, да… Это тот самый геолог, который в своё время сделал поразительное открытие в области предсказания землетрясений.

У Матапаля была феноменальная память.

– Общечеловеческое значение… Немедленно… Лично… Это любопытно… Гм…

8. Честное слово короля королей

Профессор Грант бережно поставил свёрток на подоконник, взволнованно откашлялся и, усевшись против Матапаля в кресло, положил на стол объёмистый портфель.

Елена поправила волосы.

Матапаль сидел прямо и неподвижно, как языческий бог. Его лицо было деревянным.

Профессор Грант опустил очки ниже глаз и, глядя поверх них на повелителя мира, заговорил.

Он раскладывал перед Матапалем листы бумаги, сплошь исписанные косыми колонками цифр, он извлекал корни, бегло производил интегральные вычисления, закрывал и открывал фигурные скобки и перечёркивал карандашом материки на карманной карте, которая лежала у него на коленях.

Изредка Матапаль задавал короткие вопросы, судя по которым можно было заключить, что Матапаль прекрасный математик.

Три минуты, ассигнованные Матапалем на разговор с настойчивым учёным, уже давно прошли. Несколько раз третий секретарь Матапаля, сидевший у двери кабинета с хронометром в руках, порывался вскочить с места. Он ужасался столь грубому нарушению регламента рабочего времени своего великого патрона.

Однако Матапаль внимательно слушал горячую речь учёного, потрясавшего над головой карандашом.

Лицо Матапаля изменилось. О нет, теперь оно уже не было деревянным лицом языческого идола. Теперь оно, это лицо, было живым, острым и подвижным. Чем дальше говорил профессор, тем ярче загорались зеленоватые, припухшие глаза Матапаля. Легкий румянец багровым кружевом пошёл по его голубоватым бритым щекам.

Наконец, перечеркнув все материки и обведя остров в Атлантическом океане кружком, профессор Грант умолк. Он быстро поднял консервы на лоб и стал ходить по комнате, время от времени останавливаясь то перед Еленой, то перед Матапалем.

Елена тревожно следила за королем королей. Лицо Матапаля стало сосредоточенным. Он вцепился пальцами и поручни кресла. Елена затаила дыхание. Она ждала, что скажет, узнав о предстоящей гибели человечества, этот маленький, толстенький человек, в руках которого находится три пятых земного шара.

И Матапаль не заставил себя ждать. Он энергично потёр руки, встал с места, потом опять сел и залился тоненьким, захлёбывающимся смехом.

– Отлично! – сказал он. – Великолепно! Это очень кстати!

Он ударил пухлой ладонью по столу.

– Чёрт возьми! Это гениально! Профессор, благодарю вас! Сама судьба дает мне возможность организовать человечество заново. Сударыня, прошу меня простить, но я слишком восхищён открытием вашего отца, чтобы скрывать свои чувства. Отлично, отлично! Сейчас мы это всё устроим.

Третий секретарь, услышавший смех Матапаля, побледнел и уронил хронометр. Матапаль смеётся! Это было выше его понимания.

Матапаль забегал по ковру.

Он бормотал:

– Пятнадцать километров в длину и десять – в ширину… Это вполне достаточная площадь для того, чтобы сконцентрировать на ней в сжатом виде все элементы моего будущего идеального человеческого общества. Центральная библиотека… Сто учёных… Депо изобретений и чертежей… Тридцать избранных миллиардеров… Пара рафинированных монархов… По два экземпляра полезных животных… Небольшой питомник лакеев… Питомник кинорежиссёров… Модели всех машин… Казино… Да, да… Мы это всё устроим… Завод чернорабочих лучших пород…

– Я вас не совсем понимаю, – робко перебил его профессор Грант.

Матапаль остановился перед Грантом.

– Что? Ну да! Ваш остров, дорогой профессор, станет рассадником идеальной капиталистической культуры на новых материках обновлённого земного шара, которые возникнут вследствие предсказанной вами катастрофы. Это так ясно. Сама судьба пошла мне навстречу. Человечество заражено гангреной. Капитализму грозит гибель. Весь мир охвачен мятежом. Социализм надвигается на нас со всех сторон, и удержать его напор невозможно. И вот всемирная катастрофа. Всё человечество гибнет. И только на маленьком клочке земли, в Атлантическом океане, сохраняется город, в котором собраны все элементы общественных и моральных форм будущего человечества. И я буду создателем этих форм!

Профессор Грант побледнел. Он понял всё. Он выпрямился во весь рост и сказал:

– Мистер Матапаль! Никогда! Я полагал, что вы позаботитесь по возможности о спасении всех, выстроите гигантские плоты, корабли, устроите плавучие элеваторы, предупредите население земного шара… Спасёте массы…

– Спасать массы? Для того, чтобы они продолжали создавать свои интернациональные революционные армии и перегрызли мне горло в тот день, когда почувствуют под своими ногами твёрдую почву новых материков? Э, нет, любезный профессор!

– Тогда нам с вами не о чём больше говорить. Я желал предотвратить стихийную панику… Избежать напрасных жертв… По возможности организовать человечество… Подготовить его… Я рассчитывал на ваше благородство, на вашу силу, на ваше баснословное богатство… А вы… Извините! Я сожалею, что пришёл к вам. Пойдём, Елена. Я сам оповещу мир о грозящей катастрофе. До свидания, мистер Матапаль!

Елена вскочила с кресла.

– Подождите!

Голос Матапаля оборвался.

– Профессор, подождите!.. – Его глаза забегали. Он побледнел. – Не уходите!

Грант остановился.

Матапаль опустился в кресло.

– Профессор, вы меня не так поняли. Сядьте.

Грант нерешительно положил свёрток на подоконник и сел.

– Вы меня не так поняли, – быстро заговорил Матапаль. – Я имел в виду провести целый ряд целесообразных мер для спасения возможно большего количества людей. Ха-ха-ха! Я излишне нервен. Сейчас мы всё обсудим. Только, ради бога, умоляю вас, не делайте этого безумного шага, который может принести непоправимые последствия.

– Вы даёте честное слово, что примете все меры, имеющиеся в вашем распоряжении, для спасения населения всего земного шара, без различия классов?

Глаза Матапаля сузились.

– Честное слово Матапаля! – сказал он и быстро взялся за перо. Он написал записку, сунул её в автомат и нажал кнопку. – Сейчас мы обсудим этот вопрос во всех подробностях. – Его глаза сверкнули, но он усилием воли погасил этот зеленоватый, недобрый блеск.

Сигнал радиотелефона тонко запел.

Матапаль включил усилитель. Раздался взволнованный голос второго секретаря:

– Группа девять перешла на сторону Пейча. Демонстрации продолжаются. Газовая сеть примкнула к бастующим. Положение серьёзное. Жду ваших распоряжений.

– Вздор, – сказал Матапаль. – Ваши глупости мне надоели. Поступайте, как знаете.

Он выключил аппарат.

– Ну-с, профессор, давайте же потолкуем поподробнее. Итак, прежде всего прошу вас повторить ваши математические выкладки. Пододвигайтесь к столу. И вы, мисс, тоже. Я боюсь, что от окна дует. Вот так. Благодарю вас. Итак, я вас слушаю.

Грант снова разложил свои вычисления и начал говорить.

Елена смотрела через его плечо в бумаги.

Тонкий, еле слышный звук заглушённого радиотелефонного сигнала послышался в воздухе. Он был слабее комариного пенья. Его услышал один только Матапаль. Он небрежно придавил кнопку на письменном столе. Вслед за тем алюминиевый экран за спиной профессора Гранта озарился лиловатым светом, и пара пронзительных, неподвижных, гипнотизирующих глаз возникла на его фосфорической поверхности.

Глаза смотрели прямо в спину профессора Гранта.

Матапаль незаметно улыбнулся уголком губ.

9. Глаза доктора Шварца

Неподвижные, гипнотизирующие глаза продолжали смотреть с алюминиевого экрана в затылок профессора Гранта.

Лицо Матапаля выражало плохо скрытое нетерпение.

Профессор Грант продолжал выкладки. Третий секретарь судорожно зевал. Он на всё махнул рукой. Три минуты превратились в тридцать. Рабочий день Матапаля был сломан. Третий секретарь опустил голову на крахмальную грудь.

Профессор Грант провёл платком по лбу и вдруг, прерывая вычисления, сказал:

– Я, кажется, очень устал. Цифры путаются у меня в голове… Как странно… Елена, ты не находишь, что в кабинете мистера Матапаля слишком жарко?

Профессор Грант с трудом перевёл осоловевшие глаза на Елену. Она глубоко спала, положив руки на угол бюро Матапаля и опустив золотистую голову на спинку кресла.

Матапаль сидел с полузакрытыми глазами, не шевелясь.

Страшная тревога охватила профессора.

– Что… это… значит?.. – пролепетал он немеющим языком.

Матапаль молчал, как деревянный бог.

Профессор Грант с трудом повернул голову, и его глаза в упор встретились с неподвижными глазами на экране.

– Ах! – слабо воскликнул профессор, не в силах более пошевелиться. Чело… вече… ство… по… гиб…

Его голова тяжело упала на стол, и он глубоко заснул.

Лицо Матапаля передёрнулось, как молния.

– Браво! – закричал он. – Алло! Доктор Шварц!

Глаза на экране ушли в голубоватую глубину и уменьшились. Зато между ними обозначился нос, потом появились чёрные подстриженные усики, уши, твёрдый рот, тугой крахмальный воротник и лацканы сюртука.

Доктор Шварц закрыл глаза, и его голос громко зазвучал из усилителя:

– Готово, мистер Матапаль. Я их загипнотизировал. Теперь профессор Грант уже больше не знаменитый геолог, а простой фермер из предместья Лос-Анжелоса, а мисс Елена не дочь учёного, а дочь простого фермера. Можете быть на этот счёт спокойны. Я отвечаю за три дня транса.

– Хорошо. Вы мне будете нужны. Профессор Грант должен оставаться фермером в течение месяца. Приготовьтесь к небольшому путешествию. Через двадцать минут вы должны быть здесь.

Отражение доктора Шварца поклонилось.

Матапаль выключил Шварца и быстро написал штук десять коротких записок. Он опустил их в автомат и затем сказал в телефон:

– Я хочу разговаривать с мистером Эрендорфом.

Экран озарился. Послышался сигнал усилителя. На экране появились две пальмы, кусок невыразимо синего моря и джентльмен в полосатой пижаме, качающийся в гамаке. Лицо джентльмена приблизилось к экрану. Оно было гладким, молочно-розовым и весёлым. Чёрные усики, кокетливо завинченные вверх, очаровательно оттеняли два ряда ослепительных, по-итальянски белых зубов.

– Алло, мистер Эрендорф! – сказал Матапаль. – Вы мне экстренно необходимы по вопросу, имеющему общечеловеческое значение.

Лицо мистера Эрендорфа сделалось кислым. Мистер Эрендорф поковырял в зубе иглой дикобраза (это была одна из наиболее популярных причуд всемирно известного мистера Эрендорфа) и, сплюнув в мимозу, ответил:

– Если я вам нужен – приезжайте. Поболтаем. Я вас угощу отличными лангустами. Здесь, между прочим, есть одна бабёнка… А что касается человечества – плюньте. Честное слово.

С этими словами человек на экране поднялся с гамака и пошёл купаться.

– Ничего не поделаешь, – вздохнул Матапаль. – Придётся поехать. Хорошо, что хоть по дороге. Конечно, мистер Эрендорф поступил со мной невежливо, но не могу же я отказаться из-за этого от столь блестящего организатора и специалиста по мировым катастрофам.

Через двадцать минут часть стены кабинета Матапаля раздвинулась, и в комнату вошёл доктор Шварц. Он был в высоком траурном цилиндре, старомодной крылатке и в руках держал чёрный саквояж.

– Ну, не будем терять времени. По дороге я вам расскажу всё, дорогой доктор, – сказал Матапаль. – Сколько времени продолжится сон профессора Гранта и его дочери?

– Три часа.

– В таком случае не станем их будить. Пусть они придут в себя в дороге.

Матапаль нажал кнопку.

Третий секретарь вздрогнул и проснулся. Голос Матапаля сказал из рупора:

– Выключите мой кабинет на двое суток. Мне нужно обдумать одно важное мероприятие. Все без исключения приёмы отменяются. Доступ ко мне прекращен. До свидания.

Третий секретарь почтительно прикрыл глаза, а первый секретарь тем временем уже нажимал кнопку радиотелефона. Аппарат Матапаля не отвечал. Первый секретарь волновался. Только что он получил донесения, что на сторону Пейча перешло ещё четыре группы: две пулемётных и две газовых. Положение становилось угрожающим. Конечно, можно было бы пустить в действие "машину обратного тока", но на это требовалось согласие Матапаля.

– Аппарат патрона выключен. Что это значит?

Первый секретарь нажал кнопку третьего секретаря.

– Что случилось?

– Патрон приказал выключить свой кабинет на двое суток. Он думает.

– Черт возьми! – воскликнул первый секретарь. – Положение критическое. Я буду сейчас в Центре. Матапаль чудит…

Толпа демонстрантов грозно подвигалась по Бродвею к Таймс-скверу.

* * *

Ван сидел на обломках своего велосипеда и потирал ушибленную коленку.

* * *

С крыши Дворца Центра вылетел десятиместный быстроходный самолёт-торпедо-геликоптер и взял курс на запад. Никто не обратил на него внимания.

10. Джимми поступил без колебаний

В ночь с 11 на 12 сыну государственного архитектора в предместье Нью-Линкольна Джимми Стерлингу приснился нежный сон.

Ему приснилось, что мисс Елена Грант удачно отбила его драйф, поправила голой до локтя рукой рыжеватые волосы, выбившиеся из-под пикейной шапочки, постукала ракеткой по туго натянутой сетке и, поймав с лёту два мяча, сказала:

– До свидания, Джимми. На сегодня хватит.

Он сошёл с площадки и сунул голову под садовый кран. Когда его голова из белой сделалась чёрной, он туго выкрутил налипший на лоб чуб, покачался на одной ноге, подхватил мизинцем за вешалку фланелевый пиджак, брошенный в траву возле садовой бочки, перекинул его через плечо, сказал "ол райт" и, насвистывая канадскую песенку, стал уходить в зелень.

Мисс Елена не более минуты смотрела ему вслед, жмуря от солнца золотые глаза, потом подняла маленький, короткий подбородок, повернулась на каблуках и побежала навстречу мистеру Гранту, который шёл, потирая руки, к столу, накрытому под красным полосатым зонтиком ко второму завтраку.

Сад был полон зноя и пчёл. Сад благоухал ароматом горячих цветов. И нежный голос Елены говорил: "Джимми, Джимми"…

Джимми открыл глаза. Яркое утро наполняло его комнату солнцем и воздухом.

– Елена! Как я люблю вас! – воскликнул Джимми, сладко потягиваясь.

В это время в дверь постучали, и горничная подала Джимми письмо.

– Его только что принес мальчишка трактирщика, – сказала она.

Джимми разорвал конверт.

"Милый Джимми!

Умоляю вас всем для вас дорогим, немедленно отправляйтесь на остров Атлантического океана 11°8′ вост. долг. и 33°7′ южн. широты. Об этом никто не должен знать. Не думайте, что это пустой каприз или "испытание" вашей любви. Это более серьёзно, чем можно подумать. Ничего больше не могу прибавить. Я никогда не сомневалась в вас. До свидания.

10 мая. Елена Грант".

"Что это значит? – подумал Джимми. – Шутка? Это не похоже на Елену".

Почерк не вызывал никаких сомнений. Его слишком хорошо изучил Джимми. Скорее бы он не отличил плохо сфабрикованный билет в сто долларов от настоящего, чем этой примитивной записки, столь примитивного рисунка, от подделки. Кроме того, духи! Их нельзя было подделать. Эту изумительную смесь мускуса, иланг-иланга и персидской сирени употребляла только она одна во всём мире.

Вдруг Джимми насторожился.

За окном, в зарослях крыжовника, тётя Полли беседовала со стариком Свеном, садовником профессора Гранта.

– Так вы говорите, что они исчезли? – сказал голос тёти Полли.

– Совершенно верно, мистрис, они исчезли. Это случилось позавчера, перед обедом. Мисс Грант оставила записку, в которой передавала все имущество в наше распоряжение. Сначала мы подумали, что это шутка, но до сих пор их нет, и мы начинаем думать, что это совсем не шутка.

– Это очень странно.

– Ещё бы! Столь уважаемый человек, как мистер Грант… Среди бела дня пропал, как лопата в крапиве…

– Я слышала об этом, но не придавала значения. Вы приняли какие-нибудь меры?

– Мы заявили шерифу. Кроме того, сейчас же после исчезновения профессора на нашу ферму приехал на велосипеде какой-то фрукт в клетчатом кепи. Он понюхал воздух, поклялся, что найдёт профессора Гранта, и уехал…

Джимми стал торопливо одеваться. Никаких колебаний у него больше не было. Одевшись, он вытащил из ящика стола атлас, открыл Атлантический океан и, найдя остров, отметил его маленьким синим крестиком. Затем он переписал в записную книжку долготу и широту, сжёг на свече письмо Елены и снял с полки расписание пассажирских дирижаблей.

* * *

Весь вечер и весь день Ван бродил по Нью-Йорку в поисках профессора. Профессор как в воду канул.

Несколько раз он заходил на телеграф и подавал депеши в Нью-Линкольн.

Он заходил также в полицейские агентства, заполняя кучи бланков и оставляя кругленькие чеки. Но не таков был этот проклятый городишко Нью-Йорк, чтобы отыскать в нём человека, зная только его имя, фамилию и приблизительный цвет бакенбардов.

Может быть, в обыкновенное время Ван кое-чего и добился бы, но сейчас, в эти дни демонстраций, забастовок и всеобщей кутерьмы, ему оставалось только одно: как можно скорее ехать обратно в Нью-Линкольн и постараться разнюхать дело в окрестностях.

– Сдаётся мне, – пробурчал Ван, выходя вечером из бара, где он уронил в стакан виски две большие слезы по поводу своей гибнущей репутации, – сдаётся мне, что владелец трактира "Хромой фонарь" может мне рассказать кое-что относительно исчезновения профессора Гранта.

С этими словами Ван вскочил в такси и велел как можно скорее везти его на вокзал.

Ван упаковался в коробку купе, задёрнул занавески и, надвинув на левое ухо клетчатое кепи, захрапел, прыгая на кожаных подушках.

* * *

Тем временем Джимми перекинул через левую руку салатное пальто, в правую руку взял небольшой чемоданчик и, объявив тёте Полли, чтобы его не ждали к обеду и ужину, отправился на ближайшую аэростанцию.

* * *

Ван вошёл в трактир «Хромой фонарь», изящно облокотился на сетчатый металлический прилавок и попросил хозяина дать ему стакан какой-нибудь смеси покрепче.

Старик Бобс взболтал в миксере зверский заряд виски-ром-абсент, кинул в стаканчик два кубика льда и щепотку ванили и надавил клапан толстого сифона. Стакан мгновенно вскипел мыльной пеной, и припухший глаз старика Бобса подозрительно скользнул по лицу Вана. Бобс сказал:

– Прошу вас. Кажется, вы на днях проезжали здесь на велосипеде, если мне не изменяет память?

Ван интимно вылил смесь на пол и, подмигнув хозяину, разгладил на прилавке десятидолларовый билет.

Он сказал:

– Я думаю, что эта бумажка не внушает вам особого отвращения. Одним словом, объявите мне свои соображения насчёт исчезновения профессора Гранта, и можете записать её на свой текущий счёт.

Старик Бобс покосился на бумажку и зевнул.

– Собственно говоря, это не так уж много, но, если хотите, мисс Елена Грант в день своего исчезновения передала через меня письмо одному молодому джентльмену.

– Письмо! – воскликнул Ван. – Молодому джентльмену! Его имя и адрес?

Старик Бобс стал возиться со стаканами.

– Вот насчёт адресов и фамилий я всегда бываю туговат… Забываю…

Ван положил на прилавок ещё один билет.

– Впрочем, – сказал хозяин, – возможно, что я припомню, хотя не думаю, что вам может доставить удовольствие, если бы вы узнали, что этот молодой человек – сын здешнего архитектора, Джимми…

Ван опрокинул подвернувшегося под ноги негритёнка и выскочил на улицу.

Бобс смахнул пёстрой метелкой кредитные билеты с прилавка в ящик.

* * *

Тётя Полли открыла двери Вану.

– Увы, – сказала она, – вчера Джимми исчез, а куда – неизвестно. Не иначе как следом за дочерью профессора Гранта. Мы не знаем, что и подумать. Любовь, сами понимаете, она не картошка.

Ван тихо зарычал.

– Извините, мадам. Я поеду в Нью-Йорк. Авось я нападу на его след в Нью-Йорке. Тем более что там мне кое-что обещали узнать. До свидания!

С этими словами Ван вскочил на велосипед и поехал обратно на вокзал спасать свою гибнущую репутацию.

* * *

А десятиместный быстроходный самолёт-торпедо, вылетевший 11-го числа с крыши Дворца Центра, глотал время и пространство, делая от 750 до 900 километров в час.

Он приближался к Европе.

11. Её удой превышал двенадцать вёдер, или Эрендорф продиктовал точку

Двенадцатого мая, около двух часов пополудни, пассажиры быстроходного самолёта мистера Матапаля увидали туманные очертания Европы, выползавшие из-за края лазурного шара Атлантического океана.

Аппарат снизился.

Пиренейский полуостров разворачивался глубоко внизу темно-зелёным плюшевым ковром. Со всех сторон надвигался, смыкаясь, горизонт материка.

Елена, Грант, Матапаль и доктор Шварц сидели в кают-компании торпедо за вторым завтраком. Стол слегка покачивало.

Толстые хрустальные стёкла были плотно завинчены: скорость аппарата превышала 800 километров в час.

– Меня удивляет одно! – воскликнул профессор Грант, закуривая манильскую сигару. – Меня удивляет до сих пор, как это я рискнул распрощаться со своей великолепной молочной фермой, лучшей в окрестностях Лос-Анжелоса, и принять ваше предложение, мистер Матапаль? Шутка ли, ведь я прожил на ней от самого рождения. Мои коровы были лучшими коровами во всех штатах. Роза, ты помнишь пятнистую Изабеллу? Вы не поверите, господа, но, клянусь памятью моего покойного отца, она ежедневно давала от восьми до десяти вёдер молока.

– Не скажи, папа, – заметила Елена, – красная Астарта была куда лучше. В мае её удой иногда превышал двенадцать вёдер в сутки.

Грант самодовольно подмигнул Матапалю.

– Моя Роза, господин Матапаль, – славная девочка, хоть и немного капризна. Но уже зато, сказать по правде, лучшей доильщицы не сыскать во всей Америке.

Елена вспыхнула от удовольствия и потупила глаза.

– Ну, папа, ты всегда скажешь что-нибудь такое…

Доктор Шварц многозначительно рассмеялся.

Матапаль посмотрел на часы.

– Мистер Джонсон, – сказал он профессору Гранту, – меня радует, что вы оказались не только знатоком, но также и искренним любителем молочного дела. Вам представляется блестящий случай проявить свои замечательные способности организацией образцового молочного хозяйства на острове, куда я вас пригласил в качестве специалиста.

Грант самодовольно погладил усы.

– Надеюсь, я сумею оправдать ваше доверие и ваши денежки. Шутка ли: пятьсот франков за один месяц. Да это прямо президентское жалованье!

– Одним словом, – сказал Матапаль, – выпьем, господа, за процветание коров, а заодно и за обновлённое человечество!

– О'кей! – подхватил Грант, поднимая стакан.

Елена отпила глоток, поперхнулась, закрылась от смущения рукой и, не без кокетства захохотав, бросилась вон из кают-компании.

Этот маленький инцидент отнюдь не испортил настроения завтракавшим; напротив, он внёс ещё большее оживление, и общая беседа, вращавшаяся вокруг племенных коров, сепараторов и удоя, продолжалась так же резво, как и началась.

Через час аппарат опустился на Ниццкий аэродром.

Прибывшие заняли четыре лучших номера в миллиардерском флигеле фешенебельного отеля "Хулио Хуренито", который принадлежал, как и всё, впрочем, в окружности на сто километров, господину Эрендорфу, самому влиятельному, популярному и знаменитому романисту земного шара.

Оставив Гранта и Елену под наблюдением доктора Шварца, Матапаль отправился пешком на виллу Эрендорфа. Он желал сохранить своё инкогнито. В узком дорожном пальто, фетровой шляпе, с биноклем через плечо – он казался типичным средним миллиардером, приехавшим развлечься в этом старейшем и наиболее аристократическом курорте старушки Европы.

Мистер Эрендорф лежал в полотняном шезлонге, задрав ноги на мраморный парапет террасы. Издали казалось, что его красные башмаки лежат непосредственно в фиолетовом Средиземном море. Он ковырял в зубах иглой дикобраза и, покручивая чёрные усики, наскоро расправлялся с Австралией. С Африкой он расправился лет двадцать тому назад, написав роман "Гибель Африки". Северная и Южная Америки, а также Азия и полюсы были уничтожены в конце прошлого века. Что же касается Европы, то её гибель, собственно говоря, и явилась началом благополучия этого цветущего юноши средних лет.

Надо объяснить, что Эрендорфу было от ста двадцати до ста сорока лет, но не больше. Возраст не слишком старый, если принять в расчёт, что каждые двадцать лет он регулярно омолаживался в лучших американских фирмах.

Итак, Эрендорф в данный момент расправлялся с Австралией.

Он диктовал в радиотиподиктофон двенадцатую главу нового романа, которая называлась так: "Глава двенадцатая, в которой великий учитель Хара-Хири из двух больших разниц выбирает третью побольше".

Он диктовал, и одновременно шестьдесят четыре типографии в разных частях света автоматически набирали на разных языках гранки нового сенсационного романа.

Увидев приближающегося Матапаля, великий Эрендорф продиктовал точку, мгновенно переведённую услужливым автоматом на шестьдесят четыре языка, и приветливо помахал Матапалю рукой.

Матапаль сел на парапет балкона и строго сказал:

– В нашем распоряжении, к сожалению, слишком мало времени, чтобы заниматься доходными парадоксами. Это я говорю вам заранее. Прошу отнестись к моим дальнейшим словам с должным вниманием.

И мистер Матапаль изложил Эрендорфу в коротких словах всё, что он узнал сутки тому назад от профессора Гранта.

12. Джентльмен с вырванной манишкой

Выслушав Матапаля, Эрендорф вскочил с шезлонга, хлопнул себя по ляжке и воскликнул:

– Вот это, я понимаю, сюжетец! Нет, ради бога, повторите… Надо немедленно писать новый роман! К чёрту гибель Австралии!

Матапаль нахмурился.

– Мистер Эрендорф, я просил бы вас быть менее экспансивным и более серьёзным. Вы, кажется, забываете, что через двадцать девять дней земной шар будет лыс, как голова моего первого секретаря, если не считать маленькой коричневой бородавки возле его левого ослиного уха.

Эрендорф засуетился.

– В таком случае не будем терять ни минуты. Бежим! Чёрт с ним, с пикантным сюжетцем. Моя шкура мне дороже.

Матапаль показал восемь золотых зубов.

– Вот это я понимаю. Теперь я слышу голос зрелого мужа, а не ребёнка. Итак, вы, значит, согласны на моё предложение организовать остров в Атлантическом океане но всем принципам идеального капиталистического общества, великим знатоком и критиком которого вы у нас почему-то считаетесь вот уже сто двадцать лет?

– Согласен ли я?! О, конечно, только, ради бога, едем как можно скорей! Едем и едем!

– Увы, – заметил Матапаль, – это не так-то просто…

– Как? Вы не знаете адреса этого острова?

– Нет, я точно знаю, где он находится, но, к сожалению, мы не можем немедленно на него переехать.

– Почему же, чёрт возьми?

– Этот остров не принадлежит нашим Штатам. По наведённым мною справкам, он является частной собственностью какого-то бывшего мексиканского президента.

Мистер Эрендорф стукнул кулаком по парапету.

– Так в чём же дело? Мы атакуем бывшего президента; мы вторгнемся в его владения; мы возьмём бывшего президента за шиворот и выбросим его в два счёта в Атлантический океан… Не будем же медлить… За мной!

– Э, нет, – грустно покачал головой Матапаль. – Приступая к организации идеального капиталистического мира, мы не можем с первых же своих шагов в этой области нарушить первый и основной принцип капитализма – священное право собственности.

– К чёртовой матери право собственности, – сквозь зубы пробормотал Эрендорф, поспешно надевая пиджак, висевший на гвоздике у шезлонга. – Что ж в таком случае прикажете делать? Гибнуть? Покорнейше благодарю! Только не я!

Эрендорф замахал руками.

– Спокойствие! – сказал Матапаль. – Дело вовсе не так плохо. Мы должны не завоевать остров, а купить его. Тогда только организация будущего общества будет покоиться на твёрдой, законной базе.

Эрендорф кисло поморщился. Он прохныкал:

– Ой, боже мой! Вот где у меня сидят ваши принципы! Сто двадцать лет повторяю я в своих романах, что никаких принципов вообще не существует! Бросьте! Идём же вторгаться в бывшего президента!

– Мы должны купить остров, – ледяным голосом сказал Матапаль. – Ни на какие другие комбинации я не согласен. У нас хватит времени и денег на эту небольшую торговую операцию.

Эрендорф увял.

– Слушайте, так, по крайней мере, это надо сделать как можно скорее! Прежде всего надо будет навести справки об этом великолепном экс-президенте.

– Справки уже наведены. Фамилия президента Мигуэль-де-Санто-Мадраццо. Место жительства неизвестно. Теперешняя профессия – шулер. Приметы: левый глаз стеклянный, на подбородке отпечаток бронзовой ножки подсвечника, сильно прихрамывает на правую ногу. Азартен.

– Это всё, что вам известно?

– Все.

– В таком случае едем. Ставлю сто печатных листов против небольшого лирического стихотворения, что вышеупомянутый экс-президент находится в данный момент где-нибудь в одном из залов моего игорного дома в Монте-Карло.

– Не исключено, – сказал Матапаль.

– Ещё бы, – подтвердил Эрендорф, поудобнее усаживаясь в мотор и подвигая подушку Матапалю. – Ещё бы! Где ж ему и быть, этому великолепному мексиканцу, как не там?

Машина рванула вперёд.

* * *

Мне кажется, что я слишком затягиваю действие романа. Пора бы уже переселить Матапаля, Елену, Гранта, доктора Шварца и Эрендорфа на таинственный остров в Атлантическом океане, тем более что там предстоит интереснейшая встреча Елены и Джимми. Кроме того, не мешало бы вспомнить и о Ване. Ведь его репутация до сих пор не восстановлена, а до конца романа не так уж и далеко.

Я не говорю о Пейче, дела которого, с переходом почти половины газовых групп на его сторону, значительно поправились. Скажу больше: ещё немножко и при поддержке интернациональных революционных армий рабочие захватят власть в свои руки.

Однако ничего не поделаешь, приходится рассказывать всё по порядку. Постараюсь, по крайней мере, быть кратким.

* * *

Матапаль и Эрендорф вышли из автомобиля и, пройдя безукоризненную пальмовую аллейку, стали подниматься по широкой мраморной лестнице игорного дома, мимо красно-золотых лакеев.

Едва они прошли два десятка лакеев, как двери игорного дома с грохотом распахнулись.

Человек пятнадцать красных и потных игроков во фраках, потрясая над головами подсвечниками, ринулись вниз по лестнице.

Впереди них сломя голову катился, хромая на правую ногу, джентльмен с вырванной манишкой, которая громко хлопала по его волосатой груди.

Растерзанный джентльмен с вырванной манишкой в мгновение ока докатился до Эрендорфа и, обхватив трясущимися руками его полосатые штаны, спрятал шафранное черноусое лицо под щёгольской пиджак писателя.

– Ради бога… – залепетал он. – Скажите им, что грех драться подсвечниками… Они не имеют права… Я же не отказываюсь заплатить… Тут произошло явное недоразумение…

– В чём дело? – строго спросил Матапаль у игроков.

Передний игрок помахал подсвечником и сказал:

– Этот негодяй приклеил шестёрку к подкладке левого рукава, но это не так важно… Кто из нас без греха! Чёрт с ним… Важно, что он не платит проигрыша. Местные законы не только не воспрещают бить за долги, но даже, напротив, поощряют это. И вы не имеете права скрывать негодяя. Выдайте его нам добровольно!

Игроки грозно наступали на Эрендорфа.

– Я заплачу! Честное слово президента – заплачу! – зарыдал джентльмен с вырванной манишкой, ползая у ног Эрендорфа. – Только пусть они спрячут подсвечники.

Эрендорф выступил вперёд.

– Джентльмены! Вы, кажется, не узнали меня? Всмотритесь: я Эрендорф, и мне принадлежат как местная территория, так и местные законы. Этот взволнованный оливковый господин находится под моим покровительством.

Игроки склонились перед строгим, но справедливым Эрендорфом.

– Прошу вас, – сказал Эрендорф, многозначительно подмигнув Матапалю. Прошу вас, растерзанный джентльмен, встаньте и изложите всё в двух словах.

Джентльмен с вырванной манишкой робко поднялся на ноги и, на всякий случай спрятавшись за спиной Матапаля, сказал:

– Я проиграл им всё. Я не предполагал, что коса может до такой степени найти на камень. Я даже проиграл им экземпляр "Треста Д. Е.",четырнадцатое издание на одном из семидесяти пяти наречий экваториальной Африки, а ведь это – библиографическая редкость. Ей цены нет! Наконец, у меня больше ничего не осталось, кроме этого проклятого острова на Атлантическом океана одиннадцати градусов восьми секунд восточной долготы и тридцати трёх градусов семи минут южной широты, который никто не хочет покупать. Я оцениваю его минимум в пятьсот фунтов, а эти негодяи дают за него восемнадцать. Этот остров мне дорог, как память; кроме того, быть может, на нём есть какие-нибудь там залежи – уголь, нефть. Почём я знаю!

– Ни черта на твоём паршивом острове нет, кроме пары обезьян и облезлой кокосовой пальмы! – воскликнул один из игроков. – Я наводил справки. Одним словом, давай деньги, или мы тебя распакуем по всем правилам!

Тогда раздался нежный, воркующий голос Матапаля:

– Господин бывший президент Мигуэль-де-Санто-Мадраццо, я покупаю ваш остров за тысячу фунтов. Получите пятьсот фунтов задатку. Прошу вас, уладьте свои счёты с этими джентльменами, и мы можем отправиться к ближайшему нотариусу, чтобы оформить нашу сделку.

– Тысячу фунтов! – воскликнул Эрендорф с притворным неудовольствием. Нельзя сказать, чтобы это было адски дёшево. Всё-таки остров, как-никак…

Через час, совершив все формальности у нотариуса, Матапаль и Эрендорф ехали назад.

Где-то недалеко вздыхало море, полное звёзд и огней. Шоссе бесшумно летело под шинами мотора… Сзади, среди пальм, тысячами окон пылало и переливалось казино, где оранжевый президент, проиграв последнюю сотню, полученную за остров, поставил на даму пик единственную оставшуюся у него ценность – стеклянный глаз, оцененный в полтора доллара.

Общедоступный ветерок нежно овевал воспалённую голову Эрендорфа, в которой бесновались проекты организации острова.

13. Имя Батиста Линоля входит в историю

Третий лакей шестнадцатого секретаря мистера Матапаля, Батист Линоль, на цыпочках прошёл через приёмную, выключил люстру и поднял шторы. Было уже почти светло.

Батист поудобнее уселся в малиновое кресло, зевнул, вытащил из кармана пудреницу, пилочку для ногтей, лик, щёточку для усов, щёточку для бровей и круглое зеркальце.

Разложив все эти галантные предметы первой необходимости третьего лакея, Батист повернулся к окну и стал тщательно выдавливать угри на большом, мясистом носу. За истёкшие сутки их появилось три штуки. Это было ужасно.

Батист выдавил два угря и принялся за третий, когда в его голову забрела весьма нескромная мысль: посмотреть, что делает господин шестнадцатый секретарь мистера Матапаля в столь ранний час у себя в кабинете.

По всем данным, у шестнадцатого секретаря была уйма работы, потому что вот уже вторые сутки он оставался у себя в кабинете, отменив приём и приказав абсолютно его не тревожить.

Батист, конечно, знал, что при кабинете есть комфортабельно оборудованная уборная и что пищу секретарь мог в любой момент получить по автомату, установленному на его письменном столе.

Но всё-таки было адски любопытно.

Батист выдавил третий угорь и, не в силах более сдерживать угнетающего любопытства, дико озираясь на зеркала, подкрался к палисандровой двери и припал к замочной скважине. Часть кабинета, которую он увидел, была пуста. По крайней мере, за письменным столом не сидел никто. "Наверно, дрыхнет, голубчик, на диване. Знаю я их государственные дела!" Однако в замочную скважину диван не был виден. Батиста засосало любопытство посмотреть, как спит секретарь. "Уж этого никак нельзя увидеть, не отворивши дверь. А дверь отворять без звонка лакей не имеет права", – попытался уговорить себя Батист. Но, увы! Непобедимое лакейское любопытство перехватило ему горло. Батист осторожно нажал медную ручку и, рискуя потерять место и общественное положение, перешагнул порог кабинета.

Диван был пуст. В кабинете никого не было.

– Странно, – пробормотал он. – Но, может быть, у господина шестнадцатого секретаря просто-напросто сильное расстройство желудка? Вероятно, что так.

Батист на цыпочках подобрался к внутренней двери, завешанной плотной портьерой, и прислушался.

Мёртвая тишина. Хоть бы малейшее кряхтение или шелест. Ничего.

"Он, наверное, умер там от напряжения!" – с ужасом подумал Батист.

Он осторожно открыл дверь. В уборной было пусто, тихо и нежно пахло гелиотропом.

– Вот так штука! – удивился лакей. – Сквозь стену он прошёл, что ли? Чудеса.

Уже не боясь шума, Батист прошёл взад и вперёд по кабинету.

"Перекусить, что ли?" – со вздохом подумал он, подойдя к столу.

Недаром же Батист считался одним из самых плохих и ленивых лакеев Дворца Центра.

Он плотоядно облизнулся, осмотрел со всех сторон аппетитный автомат и стал искать кнопку с подходящей надписью.

"Омлет" – это слишком примитивно, "кофе" – ерунда, "мадера" – это потом, "салат оливье" – легкомысленно".

Положительно, у него были изощрённые вкусы, у этого угреватого молодого человека. Перебравши с дюжину кнопок и не найдя ничего экстраординарного, Батист уже собирался нажать простую "индейку с каштанами", как вдруг в стороне увидел кнопку с загадочным словом "sur"!

– Ну, что ж, sur так sur, – пробормотал изощренный лакей, – попробуем кусочек этого самого sur'а. Вероятно, какая-нибудь гадость. Однако я его никогда не пробовал.

С этими словами он нажал кнопку, и вдруг часть стены возле дивана разомкнулась и образовала дверь.

– Чёрт меня раздери! – воскликнул Батист.

Его любопытство перешло всякую меру.

Он кинулся в образовавшуюся дверь и вошёл в неё. За дверью была лестница вверх. Батист быстро взбежал по ней на второй этаж и нажал кнопку. Стена разомкнулась, и он очутился в кабинете четвёртого секретаря. Кабинет был пуст.

– Однако!

Батист побежал дальше. Он обегал все шестнадцать секретарских кабинетов, кроме кабинета шестого секретаря, который помещался, ввиду его преклонных лет, в более тихой части Дворца. Все кабинеты были пусты.

– Это очень подозрительно, – сказал Батист. – Похоже на то, что все секретари Матапаля сбежали.

Батист поднялся на шестнадцатый этаж и остановился у кнопки. "Здесь должен быть кабинет самого Матапаля". Холодный пот выступил на угреватом носу Батиста, но он уже был в состоянии азарта.

– Эх, была не была! В крайнем случае – шестнадцать этажей это не так много для молодого человека моего возраста и темперамента. Ну, побьют! Эх!

Батист нажал кнопку. Кабинет Матапаля был пуст. Не без трепета лакей подошёл к бюро Матапаля. Окурок египетской папиросы лежал в пепельнице. Бумаги были в беспорядке. Батист наскоро пробежал некоторые из них и тихо свистнул.

– Теперь я начинаю кое-что понимать, – сказал он сам себе. – Наши-то секретари, во главе со своим патроном Матапалем, – тю-тю! То-то я и смотрю: оказывается, делишки Матапаля были в последнее время дрянь. Группы перешли на сторону Пейча, эскадра взбунтовалась, все рабочие тяжёлой и лёгкой индустрии объявили забастовку. Так, так! Ну, старина Батист, теперь власть, можно сказать, валяется на земле, как бумажный доллар, вывалившийся из дырявого кармана подвыпившего негра. Я буду ослом, если не воспользуюсь случаем.

Батист уселся в кресло Матапаля и позвонил.

В кабинет быстро и бесшумно вошёл лакей. Увидев Батиста на месте Матапаля, он побледнел, зашатался и упал в обморок. Когда он очнулся, Батист сказал:

– Тебе, дружище Макс, нужно подлечить нервы. Ты, кажется, здорово расстроился. Плюнь на это дело. Не стоит. Садись. Хочешь индейку с каштанами? А главное, закрой рот, это меня слегка раздражает. Кури, Макс!

* * *

Ни один человек в Нью-Йорке в это утро ещё не знал о происшествиях во Дворце Центра.

Клерки торопились в конторы, барышни с полосатыми картонками выходили из магазина "Сакс", полисмены регулировали движение, газетчики катились шарами, сбивая прохожих, как кегли – по три штуки за раз.

Только в Реджинальд-Симпле было необычайное и грозное движение. Здесь собралось не менее двух миллионов бастующих. По диспозиции восстания, к ним в любой момент по первому сигналу могли примкнуть остальные восемь миллионов рабочих Нью-Йорка.

Почти от всех воинских частей имелись гарантии о невмешательстве.

Победа была обеспечена, но Пейча крайне тревожило, что за последние двое суток со стороны правительства Матапаля прекратились всякие действия.

Прекратились прокламации, обыски, подкупы.

Не такой был человек Матапаль, чтобы отказаться от борьбы. Пейч слишком хорошо изучил его тактику.

В чём же дело?

Пейч не сомневался, что Матапаль готовит рабочим какой-нибудь небывалый сюрприз. Но события слишком назрели для того, чтобы медлить с восстанием, а план взятия Дворца Центра был разработан во всех подробностях.

В восемь часов утра рабочие предместья Реджинальд-Симпля медленно двинулись на Центр, разворачивая фронт и загибая фланги. К ним моментально пристали модистки, клерки, газетчики и вообще разношёрстная публика, толпящаяся на улицах.

14. Правительство лакеев

Таким образом, тридцать два лакея, не считая шестого секретаря, обнаруженного в ватерклозете, и генерал-коменданта, который в полном недоумении, но тем не менее со звоном шагал по опустевшим приёмным, вверх ногами отражаясь в паркете, оказались фактическими владельцами Дворца Центра.

Мальчишки-лифтёры, осыпанные серебряными пуговицами, хорошо учли ситуацию.

Кинув на произвол судьбы проклятые лифты, они с восхищением скатывались на животах по перилам вниз, испуская гортанные крики, явно выказывая тем самым своё полное пренебрежение к завоеваниям человеческого гения конца прошлого века.

Автоматы-рестораны во всех секретарских кабинетах бешено работали.

По данным статистического бюро при хозяйственном секретариате Дворца Центра, за первые три часа фактического перехода власти в руки лакеев последними было уничтожено такое неслыханное количество фаршированных индеек, что одних только каштанов к ним пошло по меньшей мере с десяти больших и красивых деревьев.

Выпитое вино определялось не литрами, но количеством нашатырного спирта, которого было вынюхано на тысячу двести долларов. Батист Липоль сидел, заложив ногу за ногу, в кресле Матапаля и, полируя ногти, говорил друзьям:

– Бездельники были наши секретари, вот что. Только и знали индейку с каштанами да разговоры по радиотелефону. Да и Матапаль тоже хорош гусь, доложу я вам. Тоже мне – правитель мира! Шантрапа.

Батист игриво подмигнул Максу.

– Подозрительный сын какого-то гуталинового короля и королевы экрана. Просто парвеню. Удивляюсь тебе, Макс, как ты мог давать ему прикуривать по двадцати раз в день?

Макс уныло вздохнул.

– А если наши патроны вернутся? – проговорил он.

– Вздор! – заметил Батист. – Беру всё на свою ответственность. И вообще, как говорится, патронов не жалеть.

Сказав этот первый в своей жизни чужой каламбур, Батист крепко зажмурился и притих.

Однако никто по физиономии ему не дал. Батист удивился, робко приоткрыл один глаз, потом вдруг выпучил сразу оба глаза и добродушно расхохотался.

– А, ребята, вы слышали, что я отмочил? Патронов, ха-ха-ха, не жалеть, ха-ха-ха! Что значит игра слов! Патронов и, хе-хе, патронов. Не жалеть.

Лакеи подобострастно засмеялись.

– Однако, – уныло заметил Макс, – если они не вернутся, хотел бы я знать, кто нам будет платить жалованье?

Лакеи встревожились.

Но Батист успокоил их:

– Ерунда. Что такое жалованье в сравнении с этой штучкой?

Он помахал над головой чековой книжкой, найденной им в бумагах Матапаля.

– Здесь десять листиков подписано без обозначения суммы, на предъявителя. Пока ещё суд да дело, мы их реализуем. Я думаю, на рыло можно выжать миллионов по шести. Это, конечно, не так уж дьявольски много, но тем не менее…

В этот миг в кабинет вошёл генерал-комендант. По всем данным, этот храбрый вояка совершил изрядную экскурсию по ресторан-автоматам, потому что его нос переливался всеми цветами радуги, как пол-аршина коверкота цвета "шанжан" хорошей выработки.

– Господа, – сказал он, – там внизу бушует какой-то мрачный, но тем не менее весьма рыжий джентльмен неопределённых классовых признаков: не то заводский конторщик, не то суфлёр. Во всяком случае, он требует во что бы то ни стало господина второго секретаря. Он кричит, что Дворцу Центра грозит гибель, что Пейч выступил и что вообще необходимо спешно пустить в ход какую-то загадочную машину обратного тока. Я ему предложил убраться, но он сел на лестнице и заявил, что добровольно не уйдёт. Какие будут ваши распоряжения?

Батист глубокомысленно задумался.

Вслед за этим в гулкой пустоте приёмных послышались торопливые шаги, и Галифакс влетел в комнату. Увидя лакеев, он остолбенел.

– Что скажете хорошего, рыжеватый блондин? – весело осведомился Батист. – Если у вас пересохло в горле – можете выпить стаканчик марсалы и закусить индейкой с каштанами.

Галифакс очнулся.

– Где Матапаль? Что случилось?

– Матапаль – тю-тю! – сообщил Батист.

Галифакс схватился за голову.

– В таком случае что вы здесь делаете? Безумцы! Спасайтесь! Рабочие Пейча приближаются по Бродвею к Таймс-скверу. Весь Манхэттен оцеплен.

Наступила зловещая тишина.

С улицы послышался рёв толпы. Этот рёв, пока ещё похожий на бормотание, грозно усиливался.

– Машину обратного тока! – воскликнул Галифакс. – Она одна может остановить наступление. Где она?

– Мне ничего не известно об этой машине, – с достоинством отвечал генерал-комендант. – А что это за машина?

Галифакс ужасно выругался.

– Вы олух, а не комендант! В таком случае за мной!

В два прыжка он очутился на лестнице и помчался наверх, на крышу-аэродром. Часть лакеев, с Батистом во главе, последовала за ним.

– Машина обратного тока должна быть здесь, – проговорил Галифакс, открывая дверь небольшой стальной будки. – Её здесь нет! Её увезли!!!

Он подбежал к парапету, заглянул вниз и увидел Таймс-сквер, похожий на треугольный бутерброд, густо намазанный паюсной икрой несметной толпы. Он отшатнулся.

– Поздно! – воскликнул он. – Мы погибли!

Батист схватил его за плечи и потряс.

– Слушайте, вы, рыжеватый блондин… Собственно, в чём дело? Объясните толком.

Галифакс указал вниз:

– Это рабочие Пейча. Они требуют свержения власти Матапаля. Они требуют его смерти.

– Ну, – сказал Батист, – в таком случае дело ещё не так скверно. Мы их сейчас успокоим… Макс, сбегай вниз, в приёмную, и принеси чего-нибудь покраснее, метров на десять в ширину и столько же в длину. Там, кажется, есть какая-то розовая обивка.

Макс нырнул и через две минуты вынырнул.

– Есть. Вот. Узковата.

– Ладно, – сказал Батист, – ребята, спускайте этот идиотский флаг Матапаля, из-за которого мы имеем столько неприятностей. Спасибо. Теперь привязывайте это розовое… Так. Мерси.

– Что вы хотите делать?

– Как что? – удивился Батист. – Ведь вы же сами, кажется, утверждаете, что они хотят перемены строя. Так в чём же дело? Мы его сейчас переменим. Ребята, поднимайте!

Лакеи втащили розовую драпировку вверх, на флагшток, вместо знамени Матапаля.

– А я теперь пойду вниз, – заявил Батист. – Мне надо говорить речь. Мой час пробил.

15. Очень приятно познакомиться, Батист Линоль. Вождь

– Мой час пробил, – сказал Батист, стремительно падая в лифте.

И нужно признаться, что это было действительно так.

Час Батиста Линоля пробил.

Громадный розовый бант пышно сидел на шёлковом лацкане лакея, когда он вышел на мраморное крыльцо Дворца Центра. Несметная толпа народа, пришедшая громить Дворец Центра и требовать голову Матапаля, ахнула.

– Товарищи! – закричал Батист, поставив ладони рупором. – Товарищи и свободные граждане!

В толпе пробежал шёпот.

– Внимание! Внимание! – послышались голоса.

Тогда Батист набрал в лёгкие громадную партию воздуха и хрипло заорал:

– Товарищи! Правительство Матапаля рухнуло! Гип-ура! Ура! Ура!

Неописуемые крики восторга взлетели над толпой. Руки, шапки и платки замелькали в воздухе. Батист сделал небольшую паузу, отдышался и продолжал:

– Граждане, Матапаль рухнул, и это сделал я. Я, Батист Линоль, уничтожил Матапаля! Его больше нет! Он бежал! Желающие могут убедиться!

Толпа глухо зашумела.

– Мы требуем голову Матапаля! Голову Матапаля! Смерть Матапалю!

Словом, это была шикарная массовая сцена в хорошей постановке.

Батист галантно развел руками.

– Матапаль бежал со всеми своими секретарями! Увы! Но…

Его голос зазвенел фальцетом бешеного торжества.

– Но, граждане, в моих руках всё – таки находятся злостные помощники Матапаля – шестой секретарь и генерал-комендант.

Толпа шумела.

– Граждане! – воскликнул Батист. – Сегодня великий день, когда власть перешла в руки народа! Мы должны отпраздновать его по всем правилам. Во-первых, мы покажем негодяям шестому секретарю и генерал-коменданту пример справедливости, законности и правосудия. А потому я назначаю специальную следственную комиссию, которая разберётся во всех их преступлениях. Так что вы можете не беспокоиться на этот счёт. Во-вторых, спешу обрадовать вас приятной новостью: я избран председателем временного правительства лакеев!

Пауза. Крики "ура!".

– Товарищи, вы доверяете мне? – Батист сделал полукруглый жест рукой, точно подавал поднос, и зарыдал от полноты чувств.

– Доверяем! – крикнуло несколько женских голосов.

Батист поднял над головой два пальца и прокричал:

– Спасибо! Клянусь отдать свою жизнь до последней капли крови за революцию! Превратить жизнь в цветущий рай. В самое ближайшее время моим правительством будет опубликован целый ряд законов, направленных к нашему счастью. В первую голову я имею в виду урегулировать наболевший вопрос о чаевых. Я постараюсь добиться повышения их на семьдесят пять процентов, и, клянусь, мне это удастся! Затем вопрос о горничных. Им будет предоставлено право душиться духами своих господ и принимать у себя по пятницам кавалеров, если последние, конечно, будут держать себя прилично.

Батист строго нахмурил брови.

– Затем, – продолжал он, – относительно негров. Хотя их и нельзя ставить на одну ногу с белыми, но тем не менее им будут даны кое-какие привилегии. Так, например: им будет предоставлено право свободного проезда в общих отделениях метрополитена за особую доплату, которая пойдёт в фонд временного правительства лакеев на предмет снабжения всего, даже самого бедного, населения Штатов смокингами.

Ещё долго и резво говорил Батист. Он плакал от умиления, рычал, как тигр, выкрикивал фальцетом клятвы умереть или победить. Он требовал доверия. Он простирал руку над толпой и призывал громы и молнии на всех, кто рискнёт выступить против него, Батиста, и против республики.

Одним словом, он был великолепен.

– А теперь, – закончил он свою речь, – можете идти по домам и мирно заниматься своим делом. Вопрос исчерпан. Передайте всем, что Батист Линоль стоит на страже общественных интересов. До свидания. Я очень устал. Идите!

В этот момент Пейч растолкал локтями толпу и в два прыжка очутился рядом с Батистом.

– Эй, вы! Как вас там… Шевиот… Что это вы тут городите насчёт негров и смокингов? Позвольте. Я руководитель стачечного комитета рабочих тяжёлой индустрии – Пейч.

– Очень приятно познакомиться, – томно произнёс Батист. – Батист Линоль. Вождь.

Пейч нерешительно пожал протянутую ему руку.

Батист Линоль сверкнул глазами, что-то быстро сообразил, выпрямился и крикнул толпе:

– Граждане! Внимание! Будьте все свидетелями исторического факта… Народный вождь Батист Линоль протягивает братскую руку руководителю рабочих тяжёлой индустрии, Пейчу!

Пейч не успел открыть рта, как толпа, которая ещё плохо разобралась во всех фантастических событиях сегодняшнего дня, заревела ураганом восторга. Лес рук вырос над головами.

Дамы визжали. Кепи летели в воздух. Небольшой джаз-банд, возвращавшийся из ночного кабаре домой и попавший в толпу, вдруг блеснул всеми своими зубами, белками, кастрюлями и загрохотал марсельезу – этот стариннейший республиканский гимн Европы, правда, с некоторой примесью шимми.

– Всё это отлично, – сказал Пейч, когда овация утихла. – Но я пришёл сюда не для того, чтобы пожинать лавры Дантона…

– Дантона? – переспросил Батист.

– Да, Дантона. Я пришёл сюда для того, чтобы наконец добиться восьмичасового рабочего дня, разоружения и полных политических прав! Я требую гарантий!

– Хорошо! – торжественно произнёс Батист. – Я вам всё это гарантирую!

– Вы?! – воскликнул Пейч.

– А что касается восьмичасового рабочего дня, разоружения и полных политических прав, то в ближайшее время я займусь этим делом вместе с Галифаксом.

Пейч остолбенел.

– С Галифаксом?

– Да. С Галифаксом. Вон он стоит на крыше. Прошу убедиться. У меня в кабинете Галифакс занимает пост министра труда. Вы удовлетворены?

С этими словами Батист упал на руки предупредительных лакеев и, овеваемый со всех сторон платочками, был уведён под руки во внутренние апартаменты Дворца Центра.

– Весёленькая история! – пробормотал ошеломлённый Пейч. – Тут что-то неладно! И какое отношение к этому ослу имеет Галифакс? Очень странно, если не сказать больше.

* * *

…Что же касается Вана, то он задумчиво шагал по возбуждённым улицам, лихорадочно обдумывая план дальнейших поисков пропавшего, как иголка, профессора Гранта.

Одна-единственная нить была в руках Вана – это номер такси, в котором ехал профессор Грант в злополучный день, когда на углу Бродвея и 5-й авеню совершенно некстати на пути Вана упал взорванный небоскрёб. Ван сообщил, куда следует, этот номер. Ему обещали разыскать шофера. Но до сих пор никаких положительных результатов не было.

События, разыгравшиеся с молниеносной быстротой, стасовали на несколько дней, как колоду карт, все лица, номера и даже некоторые адреса.

В ближайшее время нечего было и думать напасть на какой-нибудь след. И всё-таки Ван не унывал.

Не могло же ему, в самом деле, так дьявольски не везти всё время! Он твёрдо верил, что в конце концов судьба повернёт к нему своё широкое веснушчатое лицо и репутация Вана будет спасена.

16. Джимми на острове

Оставалось выжидать.

Пока же на всякий случай Ван бродил среди толп и манифестаций, меланхолично покупая экстренные выпуски газетного треста, в фантастическом количестве экземпляров воспроизводящие профиль и анфас Батиста Линоля, и поглядывая на номера такси.

И вдруг ему повезло.

Он увидел такси с номером, который был ему нужен в данный момент больше всего на свете.

Собственно, это было так же невероятно, как если бы, скажем, на землю упал метеорит, весом в две с половиною тонны чистого золота, и, минуя все точки земного шара, упал бы именно в вашем фруктовом саду.

Но ведь случается же, что телефонный мальчишка вдруг выигрывает двести тысяч на билет, который он нашёл на полу десятицентового кино.

В конце концов все события нашей жизни построены на случайностях, и я не могу поручиться, что этот роман является исключением.

Как бы то ни было, Ван бросился, размахивая руками, за такси.

Каждую минуту он рисковал быть раздавленным или оштрафованным за внесение дезорганизации в уличное движение. Но раз на карте стояла профессиональная репутация, то рассуждать было нечего.

Такси ехало не очень быстро, а у Вана были довольно мускулистые икры.

* * *

Тут бы не мешало, чтобы не нарушать композицию романа, снова обратиться к профессору Гранту, который чувствовал себя весьма недурно в новом положении фермера, и к очаровательной Елене, которая продолжала говорить о достоинствах и недостатках коров, к которым никогда в жизни не подходила ближе, чем на десять метров. Отец и дочь жили в фешенебельном отеле «Хулио Хуренито», ожидая отправки из Ниццы на остров. Не помешало бы осветить также дальнейшее поведение мистера Матапаля и Эрендорфа, которые целые сутки совещались…

Но я предпочитаю последовать за Джимми.

* * *

В два дня добравшись до Капштадта, Джимми приобрёл здесь небольшую электромоторную лодку и, запасшись оружием, провизией, картой и хорошим компасом, один отправился на поиски острова, указанного в странной записке Елены Грант.

Погода благоприятствовала Джимми. Океан был тих. Аккумуляторы работали исправно, подробнейшая карта Атлантического океана оказалась идеальной. Проплыв сутки с лишним, Джимми в полдень без труда достиг острова.

С моря остров казался необитаемым.

Скудная зелень росла среди его скалистой вулканической поверхности. В одном месте небольшой прозрачный ручей впадал в океан. Стаи каких-то крупных морских птиц, похожих на пингвинов, расхаживали по берегу, давая лёгкому прибою осыпать себя щедрой пеной и брызгами.

Над головой, по самой середине голубого, невероятно вздувшегося океанского неба, стояло знойное солнце.

Джимми остался чрезвычайно доволен.

Он отыскал бухту, показавшуюся ему наиболее удобной, и ввёл в неё свою лодку. Затем он вытащил лодку на берег и на всякий случай спрятал её в скалах, поросших кактусами.

Джимми вскипятил, пользуясь аккумулятором, электрический чайник и, подкрепив себя плотным завтраком, отправился, перекинув через плечо хороший винчестер, осматривать остров, куда его так неожиданно и странно забросила судьба.

В течение нескольких часов он обошёл остров вокруг. Остров был не более пятнадцати километров в длину и десяти в ширину.

– Очень странно, – заметил Джимми, развалясь поудобнее на скалах под солнцем. – Я начинаю бояться, что со мной сыграли скверную шутку. Впрочем, если это даже и так, то продолжительное путешествие никогда не повредит молодому человеку моих лет.

Остаток дня Джимми посвятил более подробному исследованию острова. Никаких признаков человека он не обнаружил. Посредине острова росло несколько пальм. Два-три ручья разбегались от центра к океану. Вода в ручьях была тёплой и на вкус отдавала серой.

И со всех сторон был необъятный, голубой, выпуклый, великолепный и пустынный Атлантический океан.

Начало смеркаться. Пора было подумать и о ночлеге.

Круглая, бледная, магнитная луна всплывала из океана. Она была покуда ещё похожа на пуховку, вынутую красавицей из лазурного мешочка, чтобы попудриться на ночь.

Солнце низко висело пылающим стеклянным шаром над ослепительной водой.

Краски этого величественного океанского ландшафта были цветисты и великолепны.

Затем солнце стало жёлто-красным, как сафьяновая, похожая на сердце, задница павиана. Оно быстро погрузилось в океан, и наступили короткие тропические сумерки.

По всему берегу с шумом и хлопотливым писком устраивались на ночь морские птицы. Какое-то животное в глубине острова плакало детским голосом.

Джимми поспешил в расселину скал, к своей лодке. Невдалеке он отыскал небольшую пещеру, скрытую камнями, и, втащив туда сундук с походной постелью, стал устраиваться на ночь. Он расставил складную кровать. Над кроватью повесил электрическую лампочку в шёлковом абажуре. Под подушку он сунул двадцатизарядный автоматический пистолет системы "Домбле". На всякий случай Джимми ещё раз обошёл вокруг пещеры и остановился у входа.

Стояла или, вернее сказать, тяжело висела душная тропическая ночь.

Весь мир, казалось, был осыпан звёздами, как телефонный негритёнок солидной фирмы в Манхэттене пуговицами. Звёзды были величиной в доллар каждая, и они валялись без всякого подсчёта везде: на небе и в океане.

Прибой вокруг рифов горел голубым фосфорическим пламенем, и при этом ярком кинематографическом свете Джимми казалось, что его руки сделаны из голубого аптекарского стекла.

Он глубоко и нежно зевнул, вошёл в пещеру, проверил обойму пистолета и, установив у входа сигнальные хлопушки, залез под одеяло. Он прочитал несколько страничек "Королей и капусты" незабвенного О'Генри и вскоре крепко заснул.

Ему снились звёзды и Елена, которая стояла среди этих звёзд с распростёртыми руками и кормила их, как голубец, серебряными долларами. Потом пришёл профессор Грант, погрозил Джимми золотым пальцем и строго сказал: "Стыдно, молодой человек, я от вас этого не ожидал".

Джимми проснулся. Уже был день. Он посмотрел на часы – половина двенадцатого.

Он оделся и отправился с чайником к источнику. Выйдя из пещеры, он посмотрел в океан и остолбенел.

Остров был окружён эскадрой трансатлантических пароходов. Их было не менее десяти. Электромоторные лодки шныряли между ними, поднимая фонтаны брызг. Угольный дым стоял над яркой водой океана.

Джимми обернулся. В двадцати шагах от него, на скале стояла Елена и смотрела в океан.

17. Чудеса начинаются

У Джимми перехватило дыхание. Он страшно покраснел и, сняв с головы кепи, подошёл к Елене.

– Елена, – сказал он.

Елена вздрогнула и с удивлением посмотрела на него.

– Похоже на то, что вы обознались, – сказала она.

Джимми весело улыбнулся.

– Вы приказали мне быть здесь, и, видите, я беспрекословно исполнил ваше желание.

Елена сердито нахмурилась.

– Слушайте, молодой человек, может быть, у вас здесь и принято приставать к незнакомым девушкам, только предупреждаю, что у нас в Лос-Анжелосе это не практикуется.

– В Лос-Анжелосе? Елена, я не понимаю вас.

– Посмотреть на вас – действительно невинный телёночек!

Елена весело захохотала и прибавила:

– Меня зовут Роза, а не Елена. Впрочем, не подумайте, что я хочу с вами познакомиться. Мне наплевать на это. За мной ухаживало около полудюжины лучших парней – и ни один не пришёлся мне по вкусу. Так что не воображайте!

Джимми открыл рот и сел на кактус.

Елена фыркнула.

– Ай да кавалер! Как раз угодил на кактус! Ну, как вы себя чувствуете?

– Как на иголках, – бледно улыбнулся Джимми.

Елена захохотала ещё пуще, присела от хохота на корточки, затем вскочила и бросилась бежать в глубину острова, утирая подолом юбки выступившие на глаза слёзы.

Джимми бросился за ней и вдруг остановился в полном недоумении. Он увидел, что остров был заселён людьми. Мало того, он увидел довольно большие дома, бараки, ограды, какие-то вывески… Одним словом, перед ним был строящийся город, один из тех городов, которые в несколько месяцев возникали в позапрошлом веке в Калифорнии, в эпоху золотой горячки. Но этот строящийся город возник в течение одной ночи.

Не будь Джимми сыном архитектора – он бы, несомненно, посчитал это за чудо или, в лучшем случае, за галлюцинацию. Но человеку, хорошо знакомому с современной строительной техникой, возникновение за одну ночь нескольких десятков больших бетонных домов не могло показаться чудом.

Дома в разобранном виде были привезены на пароходах, которые стояли кольцом вокруг острова. Джимми видел, как между морскими гигантами и островом двигались электропаромы, как по острову громыхали тракторы с гусеничной передачей, как фыркали моторы, приводящие в движение феноменальные краны, которые ворочали в воздухе бетонные стены и даже целые уже отмеблированные квартиры, как игральные карты.

Всюду кипела работа. Монтёры в кожаных куртках передвигали рубильники на мраморных распределителях, шофёры правили грузовиками, плотники вкладывали брёвна в пыхтящие станки, откуда они выползали распиленными, обтёсанными и полированными. Несколько архитекторов с треножниками астролябий спешно наносили на кальку план тут же строящегося города и справлялись по записным книжкам – не забыли ли поставить где-нибудь дома или стены.

Мимо Джимми быстро прошёл какой-то взволнованный инженер, который, размахивая планом, кричал кучке монтёров:

– Эй, вы, ослы! А где же питомник поэтов, чёрт вас возьми? Вот он по плану. Вместо него я вижу почему-то хранилище хлебных пород и общежитие кинозвёзд! Олухи! А где, я вас спрашиваю, конденсатор номер сто восемьдесят девять рабочих горной промышленности?

Инженер подошёл к монтёрам, и его жёлтый, плоский карандаш быстро зачертил по плану. Монтёры почесали затылки.

Джимми тоже снял кепи и почесал затылок.

Вокруг него ходили люди, но на него никто не обращал внимания.

Джимми закурил и увидел профессора Гранта, который шёл по берегу, изредка поднимая плоские камешки, хорошо обточенные прибоем, и пуская их рикошетом. Всякий раз, когда камешек скользил по воде удачно, профессор Грант хлопал себя по коленкам, восклицая:

– Ай да здорово, старина Джонсон! Ну-ка ещё разок!

Джимми побежал к профессору и, остановившись возле него, взволнованно сказал:

– Добрый день, мистер Грант!

Профессор Грант оглядел Джимми от каблуков до пуговички на кепи и сказал:

– Молодой человек, вы, наверное, обознались. С вашего позволения, я мистер Джонсон, специалист по молочному делу и заведующий коровьей секцией этого острова. Очень приятно познакомиться.

– Этого не может быть! – воскликнул в отчаянии Джимми. – Вы меня просто дурачите. Вы профессор геологии Грант.

Профессор Грант самодовольно захохотал.

– Что я профессор – это, пожалуй, недалеко от истины. Если бы где-нибудь имелся молочный университет, то будьте уверены, что я был бы там профессором корововедения. А вот что касается того, что моя фамилия Грант, так это вы извините. Я родился Джонсоном, Джонсоном же надеюсь и умереть.

Джимми схватил его за рукав.

– Умоляю вас, – пролепетал он. – Довольно. Вы и ваша дочь сведёте меня с ума.

Профессор Грант поднял очки-консервы на лоб и хлопнул себя по коленке.

– Ах, проклятая девчонка! Теперь я все понимаю. Она уже успела вам, кажется, вскружить голову и наговорить всякой чепухи. Ох уж эта кокетка Роза! Но вы, молодой человек, не огорчайтесь. Надейтесь. Вы мне нравитесь. Вероятно, мы с вами ещё встретимся. А пока до свидания. Меня ждут коровы.

Джимми посмотрел в глаза профессора Гранта. В них был такой же точно странный огонёк, как и в глазах Елены.

– Здесь что-то неладно, – прошептал Джимми. – Вокруг меня происходят странные вещи. Странные и, может быть, даже опасные.

18. Эрендорф – конструктор острова

Получив письменные распоряжения и радпопредписания от Матапаля, пятнадцать секретарей, восемьсот миллиардеров, тысяча королей по профессии и девять королей по рождению, восемьдесят два президента, шестьсот одиннадцать профессоров, триста беллетристов, поэтов-конструктивистов, композиторов и оперных певцов, такое же количество кинорежиссёров, чемпионов бокса и шахмат, изобретателей и эстрадных звёзд, не считая отборнейших экземпляров лакеев, кинонатурщиков, операторов, сыщиков, шулеров, омолаживателей и многих сотен людей других, менее почтенных специальностей капиталистического общества, сохраняя строжайшую конспирацию, ринулись со всех концов Штатов на остров.

Эта импровизированная мобилизация была проведена с исключительной быстротой и успехом.

Громадное количество трансатлантических гигантов, зафрахтованных в разных частях света разными людьми, располагавшими неограниченными суммами, немедленно нагрузились всем необходимым и пришли к острову.

Более сотни лучших воздушных кораблей всех систем, тяжелее и легче воздуха, слетались с металлическим жужжанием к этому острову, как стая пчёл к только что распустившейся розе, обещающей сладкий нектар и нежный отдых.

Всё это громадное количество избранных людей, машин и продуктов, сконцентрированное вокруг острова, было, конечно, незаметной каплей в общей сумме людей, машин и продуктов земного шара.

Поэтому их исчезновения никто не заметил.

Остров находился в стороне от воздушных и океанских коммуникаций.

Матапаль и Эрендорф в обществе преображённого Гранта, Елены и доктора Шварца прибыли на остров во главе своей эскадры, которая привезла некоторые дома, машины, питомники, – одним словом, все главнейшие элементы будущей культуры, предназначенной для восстановления жизни на новых материках перерождённой земли.

В течение первых десяти часов на острове были установлены главнейшие здания: Дворец Центра – резиденция Матапаля, вилла главного конструктора острова Эрендорфа, питомник лакеев, электрическая станция, радио, машина обратного тока, главная лаборатория и несколько общежитий для образцовых экземпляров рабочих всех индустрий и т. д.

План острова вчерне был готов.

Эрендорф расхаживал у себя в рабочем кабинете, засунув руки в карманы полосатых штанов, и, ковыряя в зубах иглой дикобраза, кричал в диктофон приходящие ему в голову гениальные мысли. Бесшумный лакей виртуозно вставлял в диктофон свежие валики, а старые немедленно отправлялись к Матапалю.

Матапаль сидел, положив ноги на ручку кресла, и осматривал общий вид работ, протекавших перед его глазами, на серебристой поверхности радиоэкрана.

Изредка он прикладывал к уху трубку фонографа, работавшего в соседней комнате, и тогда он слышал отрывистый, несколько уменьшенный голос Эрендорфа, который выкрикивал что-нибудь вроде этого:

"Не забывать: общая сумма рабочих не должна превышать общей суммы джентльменов правящего класса более, чем на пятьдесят процентов. Произвести тщательный контроль общего развития рабочих. Слишком развитых – выслать. Секреты машин должны тщательно охраняться. Оружие старой конструкции может быть в ограниченном количестве выдано охране. Оружие новой конструкции должно быть выдано под расписки только джентльменам. Избегать на первых порах трений с рабочими. Особенное внимание обратить на питомник беременных, не забывая, что будущие младенцы явятся пионерами новой культуры".

Матапаль изредка кивал головой и делал отметки в блокноте.

"Этот Эрендорф весьма неглупый парень. Ставлю сто против одного, что мы соорудим очень милое, послушное и работящее человечество, с которым будет гораздо меньше хлопот, чем с теперешним. Кстати, я очень доволен, что через какие-нибудь три недели оно пойдёт к чёртовой матери под воду. Туда ему и дорога".

Дворец Центра на острове был точнейшей копией Дворца Центра в Нью-Йорке. Это была причуда Матапаля.

Уже во всех этажах Дворца секретари сидели в своих секретариатах, изредка получая из автоматов сандвичи и кофе, а также испещряя груды бумаги секретнейшими проектами и выкладками каждый в своей области.

Избранные лакеи, привезённые ими с материка, выдавливали угри, сидя в красных креслах. Лифтбои навытяжку стояли у лифтов.

Справочное бюро спешно налаживало свой аппарат. Там рыжие барышни в строгих платьях, застёгнутых до самых ушей мелкими пуговичками, заполняли сиреневые карточки джентльменов и красные карточки рабочих точнейшими приметами и диаграммами трудоспособности. Они приклеивали к ним фотографические карточки, оттиски пальцев и укладывали их в литерные ящики, устроенные на вращающемся барабане.

Миллиардеры, короли и президенты, прибывшие на остров со всех концов Штатов, размещались в выраставших, как грибы, домах.

Их традиционные фраки источали запах английских духов, а цилиндры блистали лаковым глянцем на фоне голубого океана, синего неба и скупой зелени кактусов, исчезавших под вырастающими домами.

На террасах кафе, под полотняными тентами, кинокороли ели мороженое, а шахматные короли сидели, уткнув носы в клетчатые доски. Шулера в одних жилетах бойко щёлкали бильярдными шарами и резались в штос.

Электропаромы подвозили всё новые и новые материалы. Один из них подходил к острову нагруженный коровами.

Профессор Грант стоял у причала с Еленой, поджидая свою молочную ферму. Он говорил:

– Нет, мне, положительно, правится этот молодой человек, который поймал меня сегодня утром на берегу и сделал тебе предложение, Роза. Ты, положительно, начинаешь быть львицей, хе-хе-хе.

Елена покраснела.

– Он очень странный парень. Почему-то называл меня Еленой и уверял, что мы с ним знакомы.

– Ну, – пробурчал профессор Грант, – это обычный приём всех молодых шалопаев. "Сродство душ, мы уже где-то с вами встречались… будь моей…" и прочее. Потом они преспокойно скрываются, а ребёнка приходится отдавать куда-нибудь на воспитание.

– Ну, папаша, на мой счет будь спокоен. Не на такую напал!

– Что ж… Я ничего не говорю… Я только думаю, что тебе пора замуж.

Елена топнула ногой.

– Когда захочу, выйду. Можешь быть спокоен.

– Ещё бы! Я не сомневаюсь в этом. Каждому лестно иметь у себя в доме такую хозяйку, как ты. Особенно если за ней идёт в приданое хорошая молочная ферма в Лос-Анжелосе и более пятисот коров.

Елена помолчала и вздохнула.

– Очень странный парень. Сдается мне, что он из питомника поэтов мистера Матапаля. Я думаю, он со временем напишет мне в альбом стихи.

Профессор Грант надвинул на лоб очки. Он тихо свистнул.

– Эге! Этот молодчик, кажется, тебя заинтересовал. А вот приближаются наши коровы.

19. Туберозы и смокинги

Первые шаги Батиста Линоля в роли народного трибуна были великолепны.

Не таким человеком оказался Батист Линоль, чтобы не выжать из своего неожиданного величия максимум славы, блеска и долларов.

Прежде всего он сколотил большое и хорошо подобранное правительство, в котором сам занимал пост председателя и министра финансов.

Остальные портфели были распределены среди друзей и знакомых. Так, например, портфель министра внутренних дел получил третий лакей самого мистера Матапаля Макс, не взятый своим патроном на остров за постоянный запах баранины изо рта. Портфель министра труда получил Галифакс (это, по мнению Батиста, был тончайший дипломатический ход, рассчитанный на популярность среди рабочих). Портфель министра иностранных дел был вручен знакомому метрдотелю, который по профессии изъяснялся на многих языках.

Кроме старых портфелей, Батистом была создана куча новых. Например, министерство хорошего тона, министерство традиций, министерство изящных искусств, во главе с автором популярных фокстротов, негром Бамбулой. Это убивало двух зайцев: во-первых, сами по себе изящные искусства, а во-вторых, министр-негр являлся символом свободы национальных меньшинств, и ещё не менее десяти других.

Пост военного министра занял генерал-комендант, который в первый же день переворота присягнул Батисту и таким образом избёг ареста и суда.

Батист Линоль произвёл тщательную проверку государственных финансов. Их оказалось не слишком много. Громадное количество золотого запаса исчезло неизвестно куда вместе с миллиардерами, владельцами крупнейших банков, где он, по конституции Штатов, хранился. Но всё-таки деньжат оказалось не так-то уж мало на первое время.

Выпустив целую серию ошеломляющих радио "Всем, всем, всем", извещающих население земного шара о падении Матапаля и о своём назначении председателем совета министров временного правительства лакеев, Батист разослал по всем странам своих уполномоченных для утверждения власти на местах и деятельно принялся за смокинги.

Комиссия, состоящая из сорока лучших портных Нью-Йорка, разбитая на соответствующее количество секций и подсекций, в "срочном" порядке разрабатывала вопрос о скорейшем снабжении всего населения, освобождённого из-под ига Матапаля, смокингами.

Несколько раз Батист лично председательствовал на заседании комиссии, о чём своевременно были информированы все страны, пользующиеся бюллетенями газетного треста.

Работа, проделанная комиссией сорока портных, была чудовищна. Всё чёрное сукно, имевшееся на территории Штатов, было объявлено проданным временному правительству. Летучие отряды портных, снабжённых соответствующими мандатами, разъезжали на грузовиках по всему Нью-Йорку и в порядке "революционного" насилия снимали мерки с проходящих мужчин, от восемнадцати до девяносто четырёх лет включительно.

Женщины и дети совершенно бесплатно снабжались букетами гелиотропа и бананами.

Ежедневно Батисту Липолю представлялись сводки о ходе смокинговой кампании.

Характерно отметить, что на полях одной из этих сводок, где указывалось на нежелание одного индейца из Южной Патагонии надеть смокинг, Батист Линоль сделал собственноручную надпись, воспроизведённую в четырёхчасовом выпуске газетного треста.

Надпись была такая:

"Всем, всем, всем! Не могу не заявить, что гнусное поведение индейца вызывает во мне искреннюю скорбь по поводу крайней несознательности вышеупомянутого гражданина. Надеюсь, что он одумается. Смокинг украшает человека. Он облагораживает его и делает изящным. Если у индейца есть угри – пусть выводит. У свободного сына свободных Штатов должен быть смокинг и не должно быть угрей.

Батист Линоль. Вождь".

В свободное же от государственных занятий время Батист ездил по городу, стоя в автомобиле. За ним везли большую, комфортабельно обставленную клетку, в которой сидел в кресле на колесах шестой секретарь Матапаля. Ничего не понимавший старик приветливо улыбался прохожим и кивал своей дряхлой головой, похожей на одуванчик.

Позади клетки, на лошади, специально доставленной для этой цели из одного отдалённого южного штата, скакал прочно привязанный для безопасности к седлу генерал-комендант. Он держал в руках обнажённую саблю, и перья на его кивере воинственно клубились.

Процессия останавливалась на углах наиболее людных авеню, и Батист, держась левой рукой за кепи шофёра, а другую простирая над толпой зевак, кричал:

– Граждане! Вы видите перед собою одного из тигров Матапаля. Остальные тигры находятся тоже в моих руках и своевременно будут вам показаны. Вы требуете его голову? Отлично. В любой момент она может быть отрублена, и я вдену её в петличку своего смокинга, как хризантему. Но прежде всего мы должны быть на страже справедливости и закона. Пусть эта гнусная личность предстанет сперва перед трибуналом лакеев, и пусть трибунал лакеев с участием всех желающих из публики вынесет свой суровый приговор этому воплощённому символу старого режима!

Зеваки кричали "ура". Модистки кидали в авто Батиста туберозы и нежные записки, которые тот с изысканной грацией передавал секретарю, предварительно прижав их к манишке. Мальчишки показывали шестому секретарю языки. Шестой секретарь сердито замахивался на них синей эмалевой ложкой и шамкал:

– Вакансий нет. Пенсий тоже нет. Ничего нет. Аудиенция окончена. Уходите.

Глубокой ночью Батист Линоль не спал.

Он изящно курил длиннющую египетскую папиросу из запаса Матапаля и диктовал стенографистке заметки, которые на другой день появлялись в газетах.

"Брюнетка в зелёной шляпке, которая на днях бросила мне в автомобиль туберозу. Вы меня интригуете. Оставьте предрассудки. Я вам дам неземное блаженство. Мы, вожди, умеем любить".

И многие другие в таком же стиле.

Так жил и работал Батист Линоль, первый трибун и вождь восставших лакеев Штатов. Подробности можно узнать из комплектов изданий газетного треста за тот год, если эти комплекты уцелели от катастрофы, которая, в сущности, является темой этого романа.

* * *

Теперь, отдавши некоторую дань истории, я хочу сказать несколько слов о Ване, который наконец напал на верный след профессора Гранта, заметив номер нужного ему такси.

Ван вскочил в такси, вытолкнул из него какого-то престарелого джентльмена, несомненно едущего к массажисту, и велел шофёру ехать как можно скорее куда-нибудь подальше.

Вскоре за столиком небольшого, но довольно подозрительного трактирчика болтливый шофёр подробнейшим образом рассказал Вану, что пожилой джентльмен в тёмных очках-консервах в сопровождении молодой миловидной дамы действительно нанял его возле Нью-Линкольнского вокзала 11-го числа около трёх часов дня и велел ехать ко Дворцу Центра. Возле Дворца Центра джентльмен, который действительно держал под мышкой довольно странный свёрток, честно уплатил два доллара и вошёл со своей спутницей во Дворец. Это всё, что мог сообщить Вану шофёр за выпивку.

Но этого было достаточно.

Ван немедленно же ринулся по следам, не особенно горячим, но тем не менее верным.

20. Головокружительная карьера Вана

Пейч терпеливо перечитал все издания газетного треста за сегодняшнее число, с трудом выбрался из груды газетной бумаги и набил трубку.

– Довольно, – сказал он, пуская первую баранку дыма. – Положительно, я сделал глупость. Мне следовало просто-напросто взять за воротник этого роскошного молодого человека и вытряхнуть его из Дворца Центра со всеми его смокингами и туберозами. Я упустил момент, и в этом моя ошибка. Но всё это случилось так неожиданно, что я, признаться, растерялся. Ещё бы! Я привык видеть перед собой совершенно определённого врага – Матапаля, короля королей и самого крупного негодяя на земном шаре. Это было абсолютно ясно. Но пылкий юноша с большим розовым бантом на груди ошеломил меня. Ведь трудно же отрицать, в самом деле, что именно он, а не кто другой подкосил Матапаля, если, конечно, здесь… не случилось… чего-нибудь…

Пейч задумчиво остановился посредине комнаты и пустил вторую баранку дыма.

– Если здесь… не случилось… чего-нибудь… совершенно непредвиденного…

Пейч быстро пустил третью баранку, потом четвёртую, пятую, шестую и ловко проткнул их пальцем.

– А вдруг Матапаль и его миллиардеры просто-напросто сбежали в один прекрасный день из Дворца Центра неизвестно куда, и роскошный Батист Линоль по воле непредвиденного случая сделался правителем Штатов? Но куда мог скрыться Матапаль? И, главное, по каким причинам? Вот вопрос.

Пейч чувствовал, что дело неладно. Никаких данных у него на этот счёт не было, но тем не менее он почувствовал непоколебимую уверенность в правоте своего предположения.

– Ставлю голову против субботней получки, что назревают какие-то грозные события… И кроме того, я нахожу, что реформы Батиста Линоля принимают катастрофический характер. Покуда дело ограничивалось смокингами, мы могли ещё терпеть, но оказывается, что Батист привлёк в свой кабинет небольшую, но весьма отборную партию промышленников и банкиров, которые начинают поворачивать руль обратно. Вооружения не уменьшаются. На днях заложено сорок новых супердредноутов. Ни о какой политической свободе нет и речи. Довольно. Пора взяться за Батиста Линоля, пока нам на голову не сели новые короли королей.

С этими словами Пейч надел кепи и вышел из комнаты на улицу.

* * *

Вечером того же дня министр труда Галифакс сказал Батисту:

– В окраинах неспокойно. Пейч ведёт бешеную агитацию против вашего кабинета.

Батист удивился.

– Странно! Кажется, ему предложен очень приличный смокинг на шёлковой подкладке. Ему и всем его товарищам по стачечному комитету. Не понимаю, чего ему ещё нужно?

Галифакс нахмурился.

– Гражданин Батист! По имеющимся у меня агентурным сведениям, рабочие тяжёлой индустрии собираются предъявить новые требования правительству по вопросам разоружения, восьмичасового рабочего дня и политических прав.

– Это мне нравится! – воскликнул Батист. – Бездельники ваши рабочие тяжёлой индустрии, вот что… Так вы им и передайте… Я, кажется, неоднократно указывал, что теперь у нас режим полной свободы. Хотят работать восемь часов в день – пусть работают!

– Да, но предприниматели их увольняют.

– Это дело предпринимателей. Я не могу ограничивать одной свободы за счёт другой. Я справедлив. А что касается разоружения, то опять же это их частное дело. Пусть разоружаются. А мы будем вооружаться, и потом мне надоели эти вечные претензии Пейча.

– Да, но…

– Вы, кажется, мне противоречите? Я начинаю думать, что вы с ними заодно.

– Хе-хе-хе, – сказал Галифакс, изгибаясь перед Батистом. – Я слишком доволен своим жалованием, чтобы быть заодно с этими бездельниками. Но только я хотел вам указать, что с Пейчем надо разделаться как можно скорее. Это очень опасный человек. Верьте мне. Я уверен, что Матапаль бежал из боязни его.

Батист побледнел.

– Что вы говорите? Кто бы мог подумать! На вид такой славный малый… Даже, я бы сказал, трогательный… Вы помните, как он протянул мне руку на глазах у миллионной толпы в тот незабвенный день, когда я стал вождём?

– О нет. Вы ошибаетесь. Пейч – самый опасный ваш противник во всех Штатах. Ему помогают интернациональные вооружённые силы.

Батист тревожно взмахнул рукой.

– Слушайте!.. А может быть… Это самое… Пора уезжать?

И вдруг, поймав себя на слове, воскликнул:

– То есть что это я говорю такое?.. Виноват… Кто такой Пейч и кто такой я? Абсурд! Меня весь народ носит на руках. Я совершил величайшее дело освобождения народа из паутины Матапаля… Я сшил всем гражданам смокинги! Я выдал дамам букеты гелиотропа и детям – бананы. Наконец, я провёл законопроект о повышении чаевых. Нет, нет, Пейч будет уничтожен. Завтра утром мы обсудим этот вопрос на заседании совета министров. А теперь идите. Мне надо продиктовать несколько весьма секретных статей для газетного треста.

Заседание совета министров было в разгаре. Батист размахивал колокольчиком и, простирая левую руку (это был его исторический жест), говорил:

– Я уничтожил Матапаля, я уничтожу Пейча. Только что получены сведения, что этот негодяй отбыл сегодня ночью неизвестно куда. Говоря попросту, он замышляет меня рассчитать. Но, клянусь головой шестого секретаря, это ему не удастся. Я остановлю движение всех воздушных и железных дорог. Я закрою границы. Я, наконец, создам новое министерство розысков Пейча во главе с самым талантливым сыщиком Штатов, но найду его следы!

Батист стукнул звонком по столу и сердито нахмурился. Кабинет лакеев был потрясён.

В этот момент почтительного молчания, воцарившегося после слов Батиста, в зал заседания вошёл Ван. Он обнюхал воздух и деловито сказал:

– Сведения, полученные мною в бюро справок, оказались очень важными. Судя по всем данным, он находится сейчас вместе с Матапалем.

– Вы уверены в этом, молодой человек? – строго спросил Батист. – Прошу не забывать, что ваши слова имеют крайне важное значение.

– Ещё бы не важное! – воскликнул Ван. – От этого зависит не только моя репутация, но также и репутация…

– Мало сказать – репутация! – горячо подхватил Батист. – Мало сказать репутация. От этого зависит счастье всего нашего народа.

– Пожалуй, вы правы, но это не меняет дела. Его надо искать там, где сейчас находится Матапаль.

– Откуда вы это заключили?

– Откуда? Очень просто: у него были какие-то делишки с Матапалем.

Батист воспламенился.

– Видите, господа! Я говорил вам! Теперь всё ясно и понятно: он хочет заключить союз с Матапалем против меня. Его надо разыскать во что бы то ни стало, пока не поздно.

– Совершенно верно, – подтвердил Ван. – Пока не поздно, а то потом будет слишком поздно. Но я найду его живым или мёртвым, прежде чем он успеет наделать шуму. Клянусь в этом своей незапятнанной честью!

Батист прослезился. Он протянул Вану руку и, всхлипнув, сказал:

– Вы благородный молодой человек и патриот. Я доверяю вам. Действуйте. Моя чековая книжка в вашем распоряжении. С сего числа я назначаю вас министром розысков, если вы не имеете ничего против.

– Я? Против? Боже сохрани! Мне очень лестно, тем более что здесь заинтересован не столько я лично, сколько…

– Сколько отечество? Не так ли? Обратите внимание, господа, какой благородный молодой человек, ставлю вам его в пример. Простите, как вас зовут? Сейчас вам изготовят министерский мандат. Садитесь. Индейки с каштанами хотите?

– Мерси, – сказал Ван. – От кусочка не откажусь. Меня зовут Ван.

Пока Вану изготовляли мандат и писали приказ о назначении на пост министра, он ел индейку с каштанами.

– Поздравляю вас с высоким назначением, – произнёс растроганный Батист. – Вручаю вам диплом и чек на сто тысяч долларов. Ищите негодяя хорошенько, хотя, я думаю, это будет не легко.

– С такими деньгами! – воскликнул Ван. – Пустяки! Его наружность слишком заметна! Чего стоят одни его баки и тёмные окуляры. А дочка его, вы думаете, плохая примета? Эге! Ну, пойду. Авось мне удастся спасти свою репутацию.

Ван сделал прощальный жест рукой.

– Постойте… Постойте… – пролепетал Батист. – Баки… Тёмные очки… Дочка… Да вы, собственно, кого собираетесь искать?

– Кого? Кажется, довольно ясно. Профессора Гранта, кото…

– Негодяй! И вы ещё осмелились врываться на заседание совета министров! Мы ищем Пейча!

– В таком случае мне с вами не по дороге, – грустно сказал Ван.

– Вон! Вон! Вон! – закричал Батист фальцетом. – Я увольняю вас от должности министра розысков. Вы аферист. Отдайте чек! Заплатите за индейку! Всюду измена! Всюду предательство! Выведите его!

Батист упал на руки лакеев.

Скатившись с шестнадцатого этажа и очутившись на середине Таймс-сквера, Ван встал на ноги, потёр ушибленное место и захромал по направлению площади Колумба.

– Мне, положительно, не везёт, – сказал он. – Пахнет тем, что моя репутация всё-таки погибнет. Во всяком случае, надо будет пойти к начальнику и доложить о ходе розысков. Я думаю, он поможет мне полезным советом. Эх, тяжело быть агентом такого хлопотливого учреждения!

* * *

Какого же всё-таки учреждения? Своевременно читатели это узнают.

А пока: терпенье, терпенье!

21. Некто Икс

Два последующих дня Джимми не встречался с Еленой и профессором.

К острову прибывали всё новые и новые корабли. Остров сплошь застраивался. Уже появились газеты, кино и телефонные автоматы. Вечером на улицах горели фонари.

По всем видимостям, остров тщательно охранялся от постороннего вторжения. Так, например, небольшой трансатлантический самолёт, потерпевший аварию во время своего рейса, был отнесён течением к острову и пытался на него спуститься. Но немедленно же с крыши Дворца Центра протянулся длинный фиолетовый луч, скользнул, как стрелка переводимых часов, по чёрному от туч небу и коснулся самолёта, который мгновенно вспыхнул, как бабочка в дуговом фонаре летнего сада, и чёрным пеплом рассыпался над океаном.

По некоторым разговорам, подслушанным на улицах, Джимми понял, что на острове имеют право находиться только люди, снабжённые специальными карточками "постоянных жителей". Что касается рабочих, производящих постройку, то они сейчас же по окончании работ будут отправлены обратно на материк.

Весь остров уже был застроен. Только узкая полоса берега оставалась свободной и служила местом прогулок и причалом паромов. Здесь помещались контрольные пункты, где регистрировались карточки прибывших постоянных жителей и временные документы рабочих.

Джимми был слишком общим типом молодого американца, чтобы возбудить подозрение, но тем не менее он предпочитал днём скрываться в пещере, куда втащил и свой бот.

Иногда он выходил пройтись по острову. Тогда он вступал в дипломатические разговоры с рабочими и таким образом выяснил очень много важных вещей.

Он узнал, что остров управляется неким джентльменом, которого почти никто никогда не видит. Этот джентльмен обитает во дворце, в центре острова. На острове есть своя тайная полиция, свои министры, свои научные лаборатории, образцовые питомники, библиотеки, киноателье, казино и Спортинг-Палас. Население острова питается продуктами, привезёнными в громадном количестве пароходами-холодильниками. Далее, на острове имеются почти все знаменитые люди земного шара, от стального короля до чемпиона бокса. На острове есть свои законы, правила, даже традиции. Есть своя этика. Есть классовое деление, причём класс капиталистов немногим малочисленное класса трудящихся.

Большего узнать от простых рабочих было трудно, а разговаривать с джентльменами Джимми не рисковал.

Джимми решил выжидать дальнейших событий, которые могли бы пролить свет на загадочную историю острова.

К вечеру третьего дня Джимми вышел пройтись по берегу и встретился с Еленой. Она шла, задумчиво опустив голову, и волосы вокруг её головы горели против солнца красноватым, пушистым золотом.

Джимми решил переменить тактику. Он подошёл к Елене и сказал:

– Здравствуйте, мисс Роза. Если вам безразлично, то не позволите ли вы погулять с вами?

– Ах, это вы? – воскликнула Елена. – Вот уж, действительно, стоило мне подумать о вас, как вы уже здесь. Надеюсь, что сегодня вы не будете называть меня Еленой?

Джимми рассмеялся.

– Еленой? Нет. Я убедился, что это была ошибка.

Елена посмотрела на него лукаво.

– Вот так штука! Вероятно, ваша Елена была чертовски на меня похожа?

– Чертовски. Да. Но я убедился, что всё-таки не вполне. Например, у Елены выше левого локтя была родинка…

Елена засучила левый рукав и с любопытством посмотрела на локоть.

Она страшно покраснела.

– Это очень странно, – пробормотала она. – Представьте себе, у меня тоже есть родинка выше левого локтя.

– Но родинка у Елены была нежно-вишнёвого цвета и удивительно красивая, – заметил Джимми.

– У меня… тоже вишневого цвета… и – мне кажется – тоже довольно красивая… – сказала Елена.

– В таком случае, мисс Роза, у вас, значит, с Еленой сродство душ…

Услышав "сродство душ", Елена вспыхнула.

– Вы не смеете говорить молодой девушке такие слова… Мне папа рассказал всё. Сначала сродство душ, а потом надо отдавать ребёнка в воспитательный дом… Ни за что!

Джимми рассмеялся.

– Да, но я не вижу связи…

– Вы хотите связи? – сухо спросила она. – Вам недостаточно, что порядочная девушка разрешает молодому парню сопровождать себя во время прогулки? О, папа был прав, когда он говорил, чтобы я держала ухо востро с мужчинами. Уйдите. Вы соблазнитель.

– Это я-то соблазнитель? – воскликнул Джимми. – Что вы, очаровательная Роза? Я сын архитектора, не больше.

– А я думала, что вы из питомника поэтов.

– Из питомника?

– Ну да, из питомника. Да что вы, с луны свалились, что ли? На острове Матапаля все люди принадлежат к каким-нибудь профессиональным питомникам.

– Профессиональные питомники мистера Матапаля? – Джимми остолбенел. – Как, этот остров принадлежит Матапалю? Королю королей и повелителю Штатов?

– Тсс! – сказала Елена. – Я, кажется, наболтала вам лишнего. Я думала, что вы джентльмен и что вам известно всё это. А вы, оказывается, простой рабочий.

– Рабочий… Джентльмен… – пробормотал Джимми. – Я начинаю кое-что понимать… Уж если здесь замешан Матапаль, то дело серьёзное. Послушайте, Роза, а что же, собственно, делает здесь, на острове, ваш отец?

– Папа заведует молочной фермой, которая находится в непосредственном ведении доктора Шварца.

– Доктора Шварца! Это забавно. А вы знаете, кто такой доктор Шварц? Доктор Шварц – это всемирно известная научная величина.

– Может быть. У нас, в Лос-Анжелосе, больше интересовались кинокоролями. Кроме того, отец не выписывал газеты.

Джимми тихо свистнул.

– Хорошо. Я умею молчать.

Он твёрдо посмотрел в глаза Елены. Нет, он не мог ошибиться. Разве могли быть в мире ещё у кого-нибудь такие тёмно-синие с чернильными зрачками глаза, тёмные вечером, нежно-голубые утром и золотые на солнце? Это была Елена, которая просто забыла, что она Елена.

– Роза, – сказал Джимми, – для того, чтобы я окончательно успокоился насчёт вашего сходства с Еленой, вы должны мне ещё раз показать вашу родинку.

Елена закрыла половину лица кончиком фартучка и громко захохотала.

– Ах, какой вы опытный обольститель! Вы – опасный человек. Нет, нет. Я помню хорошо советы отца.

– Я прошу вас, Роза.

Елена робко засучила рукав и с грубоватым кокетством поднесла локоть к самому носу Джимми. Джимми увидел родинку, наклонился к ней и хотел поцеловать, но Елена быстро отдёрнула руку.

– Тсс! – сказала она. – Близок локоть, да не укусишь! До свиданья! Мне пора идти. Если доктор Шварц узнает, что я гуляла с посторонним молодым человеком, он будет очень сердиться.

Она пошла прочь от Джимми. Отойдя на десяток шагов, она обернулась и сказала:

– Вы мне сегодня снились. Будто бы мы бегали с вами на лыжах. До свиданья.

Елена закрыла лицо руками и убежала.

Джимми долго смотрел ей вслед, пока она взбиралась по лестнице, ведущей с берега в город.

"Так вот оно что", – подумал он.

После встречи с Еленой Джимми пришёл к выводу, что вокруг него творятся крайне загадочные, значительные и необычайные происшествия, имеющие между собой какую-то связь.

В том, что Елена есть Елена, а профессор – профессор, Джимми, конечно, больше не сомневался. Для совпадения это было слишком разительно, для мистификации – слишком дорого, ибо шутка, которая стоила постройки целого города, переставала быть шуткой.

22. Кто такой Ван?

Джимми рассуждал приблизительно так.

Елена и Грант исчезли со своей фермы. Это факт. Джимми получил тревожную записку от Елены с требованием тайно приехать на остров. Это тоже факт. Джимми приехал. Факт. На острове он встретил Елену. Факт. Но Елена сказала, что она не дочь профессора, а дочь фермера из Лос-Анжелоса, Роза, и видит Джимми в первый раз. Факт. Кроме того, возникновение в одну ночь на необитаемом острове целого города, постройка которого стоит сотни миллиардов. Факт.

Итак, имеется шесть фактов, не подлежащих никакому сомнению, при наличии, конечно, седьмого факта, что Джимми не спит и не сошёл с ума.

Пять из этих шести фактов были понятны. Один факт, именно тот, что Елена не узнавала Джимми и называла себя Розой, был непонятен. Но именно этот факт мешал объяснению всех других фактов.

Значит, некто X был заинтересован в том, чтобы эти факты были необъяснимы.

Кто же этот таинственный X?

Ответ был прост: Матапаль или профессор Шварц, всемирно известный психиатр и гипнотизёр, о котором Джимми слыхал ещё в детстве.

А ещё вернее – и тот и другой вместе.

"Теперь можно действовать", – решил Джимми.

В эту ночь Джимми долго не мог заснуть. А в городе горели огни, играла музыка, слышалось гудение динам и грохот подъёмных кранов. Океан тихо плескался о берег острова, на котором происходили непонятные вещи.

* * *

Тут наступает психологический момент, когда наконец надо честно открыть карты и объяснить читателю, кто же такой Ван и какую роль играет этот загадочный молодой человек в романе.

Ван, потирая ушибленное колено, добрался до 10-ой авеню и вошел в подъезд некоего учреждения, хорошо известного всему сколько-нибудь грамотному населению Штатов.

Ван поднялся на 18-й этаж и, пройдя по длиннейшему коридору, постучал в дверь кабинета своего патрона.

– Алло. Войдите.

Ван вошёл. В строго деловом рабочем кабинете за высокой конторкой сидел пожилой, бритый, худощавый человек и курил трубку. Рядом с ним на стуле валялась скрипка. Его серые со стальным оттенком глаза небрежно скользнули по Вану и снова опустились в газетную статью, обведённую синим карандашом.

– Садитесь, Ван, – сказал он. – Не надо мне ничего говорить. Я знаю всё. Вы потерпели неудачу по всем фронтам. Профессор исчез бесследно, несмотря на то что вы дважды ездили в Нью-Линкольн.

Ван слишком хорошо знал своего великого патрона и учителя, чтобы удивляться.

– К сожалению, – продолжал джентльмен с трубкой, – я сейчас не могу лично заняться профессором Грантом. В данный момент я занят разоблачением негодяя Мурфи, который на днях открыл свой филиал в Бостоне.

– Да что вы говорите!

– Представьте себе. Впрочем, этого следовало ожидать после тех сетей, которые мы ему расставили в Мексике. Да, но вот что меня смущает, дружище Ван…

– А что именно?

– Гм.

Глаза худощавого джентльмена блеснули. Он, не торопясь, выколотил трубочку о каблук и сыграл на скрипке серенаду Брамса.

– Вот что меня смущает. Если мы не захватим вовремя профессора Гранта и он успеет наделать шуму, из наших рук будет выбито главное оружие против негодяя Мурфи. Вы меня понимаете?

Ван похолодел.

– Это пахнет провалом всего дела.

– Пожалуй, – задумчиво возразил патрон и прибавил с лукавой усмешкой: Если мне, конечно, не удастся его обезвредить до тех пор, пока профессор откроет рот.

Ещё раз Ван изумился силе дедуктивных построений этого седоватого, худого и длинного человека с нервным, строгим лицом и характерным, слегка орлиным носом с хрящеватой горбинкой.

– Я предвижу, что вы будете сейчас удивляться моим выводам, но всё-таки я скажу вам: немедленно поезжайте в Нью-Линкольн и как следует осмотрите комнату исчезнувшего Джимми Стерлинга. Я уверен, что ключ находится именно там. Не пренебрегайте мелочами. В случае чего телеграфируйте. Ну, как вам понравился пост министра розысков?

– Вы… знаете… даже… это?

– Ещё бы! – Патрон похлопал по вечернему выпуску газетного треста и погрузился в задумчивость.

Ван понял, что аудиенция окончена. Он вышел на улицу и поехал на вокзал.

Теперь, после слов учителя, он был уверен, что его репутация будет восстановлена.

Оставшись один, патрон сыграл на скрипке старинный ноктюрн русского композитора Рахманинова и сказал:

– Хороший парень этот Ван, но имеет крупный минус – рассеян. Вот теперь и возись с этим минусом.

* * *

Заметьте себе, читатели: минусом. Подчёркиваю.

* * *

Ван, как вихрь, пролетел на велосипеде мимо трактира «Хромой фонарь» и остановился возле дома архитектора. Дом был заколочен.

"Что за чёрт!" – подумал Ван.

Мимо него проходил местный негр. Ван подозвал его и, сунув в чёрную руку новенький серебряный доллар, спросил:

– А скажи-ка, любезный, почему дом архитектора заколочен?

Негр оскалил белые зубы.

– Как, разве масса ничего не знает? С тех пор как исчез Джимми, архитектор запьянствовал, и теперь его отправили на лечение в Сан-Франциско. Что касается тёти Полли, экономки, то она вышла замуж за садовника исчезнувшего профессора Гранта – Свена, и в данный момент они совершают свадебное путешествие на дирижабле "Полигимния". Как же! Об этом знают все, по крайней мере, на двадцать пять миль в окружности.

– Тем лучше, – сказал Ван. – Ты честно заработал свои сто центов. Можешь пропить их у старика Бобса. Ступай.

Негр пошёл в "Хромой фонарь", а Ван перескочил через забор архитекторского сада и пополз, как змея, по высокой и мокрой траве.

Проникнуть через окно в комнату Джимми для Вана не составляло особенного затруднения. Ведь вся его профессия состояла в искусстве проникать в жилые помещения через окна.

Точнейшим образом применяя приёмы своего учителя, Ван детально обыскал всю комнату. Он не пропустил ничего. Но следов никаких не было. Ван уже собрался ехать обратно, примирившись навсегда с погибшей репутацией, как вдруг его внимание привлёк раскрытый на столе географический атлас.

Сейчас же Ван вспомнил карты полушарий в кабинете профессора Гранта. Ван бросился к атласу. Последний был открыт на Атлантическом океане. Ван вытащил из кармана лупу и провёл ею над картой.

Крик восторга вырвался из его груди.

Крошечный, уединённый островок западнее Капштадта был отмечен крестиком.

Ван выдрал из атласа карту, тщательно уложил её в бумажник и, насвистывая туш, вылез из окна.

Через пять минут он уже телеграфировал своему патрону:

"СЛЕД НАЙДЕН. ВЫЛЕТАЮ КАПШТАДТ. РЕПУТАЦИЯ БУДЕТ СПАСЕНА. ПЕРЕВЕДИТЕ 5000. ВАН".

23. Я буду краток – пошли вон!

Однажды Батист сказал Галифаксу:

– Мой друг, мне кажется, что нам пора упрочить своё положение. Я делал всё возможное, чтобы заслужить расположение народа, и я его заслужил. Но рабочие… рабочие… Я не понимаю, чего они хотят? Смокинги им не обольстительны, повышение чаевых их не устраивает, приготовления к войне с СССР вызывают в них отвращение.

– Это верно, – вздохнул Галифакс.

– Когда я был лакеем у шестнадцатого секретаря Матапаля, – продолжал Батист, – честное слово, мне было легче жить. Тогда я, по крайней мере, твёрдо знал, что от меня требуется. А теперь – не знаю. Одним словом, надо устроить что-нибудь экстраординарное.

– Провезите по городу шестого секретаря, – уныло посоветовал Галифакс. Это вас немного развлечёт и прибавит народу энтузиазма, которого начинает временами не хватать.

Лицо Батиста стало похожим на бутылку уксусной эссенции.

– Скучно. Устарело.

– В таком случае, может быть, организовать публичную присягу генерал-коменданта гражданским свободам?

– Уже было.

– Гм… А может быть, надеть на статую Свободы бронзовый смокинг?

– Галифакс, я вас считал умнее. Какой же дурак заставит носить элегантную женщину смокинг? Вы об этом подумали? Не пойдёт.

Тогда Галифакс воскликнул:

– Придумал! Учредительное собрание!

Батист щелкнул себя по уху.

– Идея. Громадное помещение. Избиратели в смокингах… Розовые банты. Вспышки магния. Левая рука заложена за борт, правая протянута над тысячами цилиндров. Спасибо, Галифакс. Покуда нет Пейча, надо торопиться.

И с этого момента правительство лакеев вступило в наиболее пышную фазу своего расцвета…

* * *

…Тем временем Пейч летел в главную ставку интернациональных революционных армий. Этот перелёт, обыкновенно длившийся семьдесят один час, на этот раз продолжался всего шестьдесят четыре часа. На рассвете 22 мая аппарат Пейча благополучно спустился на хорошо знакомом ему аэродроме, одном из самых усовершенствованных в мире.

Встречавший его человек с утомлённым лицом улыбнулся.

– Вожди могут делать ошибки, но ошибок в ходе исторического процесса не бывает. Не будем же терять время на бесполезные сожаления. Насколько мне известно, соотношение борющихся сил у вас следующее.

Он коротко и точно в цифрах изложил Пейчу всю картину социальной борьбы в Штатах так, как будто бы именно он прилетел сегодня утром из Нью-Йорка, а Пейч сидел здесь, в ставке. Он продолжал:

– В данный момент Батист спешно готовится к Учредительному собранию. Его созыв назначен на тридцатое мая. Вам это, вероятно, ещё не известно. К этому дню вы должны быть в Нью-Йорке и поступить так, как этого потребуют ваш революционный долг и обстоятельства. Что касается нас, то на сегодняшнем заседании будут выработаны точнейшие инструкции. В вашем распоряжении есть не менее трёх дней. Изучение нашего быта и нашего революционного опыта может вам очень пригодиться в самом непродолжительном будущем. Пока это всё, что я вам могу сообщить, но завтра мы с вами поговорим более подробно.

…Пейч пробыл в ставке четыре дня и 26-го вечером вылетел обратно…

* * *

Тридцатого мая утром гигантское здание Спортинг-Паласа, где было назначено первое заседание Учредительного собрания Штатов, вмещающее до сорока тысяч человек, содрогалось, как лейденская банка. Тридцать пять тысяч отборнейших джентльменов Штатов, получивших розовые пригласительные билеты за подписью Батиста, и пять тысяч наиболее способных статистов крупнейшего кинопредприятия, получивших по 2 доллара 50 центов за участие в этой постановке, не считая соединённого хора всех нью-йоркских мюзик-холлов и четырёх джаз-бандов, наполняли огромную кубатуру Спортинг-Паласа.

Тысячи аэропланов сбрасывали на головы прохожих целые тонны летучек с портретами Батиста и лозунгами.

Около шестнадцати тысяч американок рыдало от нетерпения у входа в Спортинг-Палас. Треск киноаппаратов заглушал всё.

Генерал-комендант, плотно привязанный к седлу лошади из южного штата, с каждым новым метром фильма всё более и более входил в историю.

Наконец появился мотор Батиста. Он стоял, выставив свой заметно пополневший зад далеко за пределы автомобиля, и, размахивая цилиндром на кремовой подкладке, говорил речь. Лифтбои, осыпанные пуговицами, бежали за автомобилем, крича по команде:

– Да здрав-ству-ет Ба-тист! Да здрав-ству-ет Батист!

Шестнадцать стенографисток записывали со специального грузовика речь Батиста.

Наконец Батист приблизился к Спортинг-Паласу и был внесён на трибуну лакеями. Полосатые коробки модисток полетели в воздух. Американки завыли. Цилиндры джентльменов блеснули на солнце и приподнялись. Джаз-банды грянули туш.

– Граждане! – сказал Батист. – Я должен сообщить вам две приятные новости. Во-первых, Учредительное собрание открыто, а во-вторых, я назначен его председателем.

Батист раскланялся и продолжал:

– Собственно говоря, цель настоящего Учредительного собрания сводится к тому, чтобы выбрать меня в президенты, потому что я не считаю для себя удобным управлять Штатами без официального одобрения народа.

– О-до-бря-ем! – крикнули лакеи и модистки.

– Итак, – сказал Батист, – теперь, когда одобрение получено, я хочу сказать небольшую отчётную речь о смокинговой политике моего правительства.

Джаз-банд заиграл туш.

Заседание продолжалось, и никто не заметил, как в зал вошёл довольно высокий человек в коричневом кепи. Это был Пейч. Он протолкался к самой трибуне, где стоял, закатив глаза, Батист, и не слишком громко сказал:

– Вы уже кончили?

– Нет, я ещё не кончил, – обиделся Батист. – Мне ещё нужно сказать несколько слов по поводу суда над шестым секретарём, а затем коснуться вопроса о чаевых.

– В таком случае, чтобы не терять даром времени, – сказал Пейч, – я беру слово для внеочередного заявления. Я Пейч. Кто меня никогда не видел, можете посмотреть.

Наступила страшная тишина.

Вентиляторы жужжали, рассыпая синие искры.

– Я – Пейч, а возле Спортинг-Паласа имеются в неограниченном количестве мои ребята, которые в данный момент, по всей вероятности, освобождают угнетённую аргентинскую кобылу от присутствия на ней генерал-коменданта. Я буду краток – пошли вон!

– Хорошо, – сказал Батист, пожимая плечами, – если вы на этом настаиваете, я могу уйти.

С этими словами Батист сошёл с трибуны и, подняв воротник смокинга, вышел через пожарный выход во двор цирка. Огорчённые тридцать пять тысяч джентльменов, пять тысяч статистов, соединённый хор и джаз-банды в десять минут очистили просторное помещение Спортинг-Паласа, где через полчаса состоялось первое заседание нового, истинно народного правительства.

24. Глаза доктора Шварца меркнут

Джимми тщательно установил над своей постелью небольшой радиоприёмник и надел на уши слуховые трубки. Все голоса и шумы земного шара, один за другим, хлынули ему в уши. Вот откуда-то издалека долетели звуки «Интернационала»… Вот чей-то голос сказал: «С пшеницей твёрдо, рожь колеблется в сторону понижения, лак для ногтей поднимается, с подмышниками слабо». Джимми продолжал менять тона. «Мы гибнем без угля у Бергена. Помогите!» чередовалось с: «Пью здоровье Жени, телеграфируйте спасибо Подраданскому» и «Приметы: вставной глаз, хромает, на подбородке шрам от канделябра, называет себя президентом». Затем декрет революционного комитета Штатов. Но дальше, дальше! Джимми следовало поймать самую деликатную, самую неуловимую волну радиостанции Матапаля. И вдруг Джимми насторожился. Он услышал тонкий, как комариное пение, звук… Затем голос:

– С вами хочет говорить доктор Шварц.

– Кто у аппарата?

– Я, Матапаль. Ну, как дела?

– Спасибо. С профессором мало возни, но с мисс Еленой трудно справиться. Удивительно упорные нервы. Она жалуется на какие-то странные сны, на двойственность. По ночам плачет.

– Удвойте энергию. Ещё несколько дней, а потом можно будет вернуть их в нормальное состояние. После катастрофы мне понадобится хороший геолог для исследования структуры новых материков.

– Сегодня вечером я буду влиять на них опять. До вечера заряда хватит.

– До свидания, доктор…

– До свиданья, патрон.

* * *

Джимми выключил приёмник и вскочил с постели.

– Нельзя терять ни минуты. Теперь мне почти всё ясно!

* * *

…Доктор Шварц надел чёрную крылатку и высокий цилиндр. Выходя на ежедневную послеобеденную прогулку вокруг острова, он любил быть старомодно элегантным.

* * *

Джимми спрятался в скалах. Он прождал недолго. Скоро показались остро поднятые плечи, а затем и вся высокая, чёрная фигура доктора. Как автомат, шагал он по хрустящему гравию пляжа. Его зеленоватые глаза были полузакрыты. Едва он поравнялся с Джимми, как страшный удар в подбородок сшиб его с ног. Мелькнуло кепи Джимми, затем длинные ноги доктора. Обхватив чёрное безжизненное туловище, Джимми быстро втащил его в пещеру.

Затем несколько метров хорошей кокосовой веревки и три носовых платка сделали своё дело, и Джимми уложил длинную, неподвижную фигуру доктора Шварца, похожую на помесь мумии с дождевым зонтиком, на постель.

* * *

…Елена бросила в воду камешек и вздохнула. Она не привыкла, чтобы её заставляли ждать. Небо низко розовело над океаном.

Джимми подошёл к ней и приподнял кепи.

– Простите, Роза, я заставил вас ждать. Одно маленькое дельце задержало меня.

Елена надула губки.

Она сказала:

– Пожалуйста, не воображайте, что я сюда пришла специально для вас. Я просто люблю гулять.

– Именно здесь?

– Именно здесь.

– На этом самом месте?

– Да.

Джимми взял её за руку. Она не сопротивлялась. Они медленно пошли вдоль берега. Солнце уже село, и луна становилась всё ярче в изумительно чистом воздухе. Из города доносились звуки оркестров и шум людей.

– Роза, – тихо сказал Джимми. – Я хочу вам рассказать одну вещь. Мне снилась сегодня линкольнская зима. Мне снился синий снег и золотые звёзды фонарей. Иней нежным бисером покрывал завитки ваших волос над розовым виском. Затем мне снилось замёрзшее озеро и косые фаланги конькобежцев, выбегавших из грелки. Играл оркестр. Коньки зеркально блистали никелем. Воздух возился тысячами ледяных иголочек под каждым фонарём и покалывал в носу, как после глотка свежей содовой воды. Потом мне снилось десятое дерево, если считать от калитки в глубине сада… Возле этого дерева… если вы помните… мы однажды с вами…

Елена вдруг остановилась и широко раскрытыми глазами посмотрела на Джимми. Изящным движением руки она провела по своему лбу и тряхнула головой, как бы просыпаясь.

– Да… да… – прошептала она. – Подождите… Я вам что-то хотела сказать… У меня спутались в голове все мысли… Спасибо, от окна не дует…

И вдруг она дико оглянулась вокруг.

– Что это значит? Где отец? Где Матапаль? Где я нахожусь? Джимми, вы здесь? Ради бога…

– Елена! – воскликнул Джимми. – Елена Грант! Я получил вашу записку. Я исполнил ваше желание.

И Джимми быстро, с трудом перескакивая через подробности, рассказал Елене всё.

– Какое сегодня число? – лихорадочно спросила Елена.

– Третье июня.

– Ради бога… Как можно скорее… Через семь дней будет катастрофа. Где отец?.. Ах, Джимми, вы ничего не знаете. Скорей! Скорей!

В двух словах она рассказала ему об открытии отца и о свидании с Матапалем 11 мая во Дворце Центра в Нью-Йорке.

Больше она ничего не помнила.

Через минуту Елена уже сторожила с револьвером в руках оглушённого доктора Шварца, а Джимми бежал за профессором Грантом.

– Скорей, скорей, как можно скорей!

* * *

Грант лёг спать после обеда Джонсоном, а проснулся Грантом. Он не узнал обстановки. В течение нескольких минут он собирался с мыслями, опуская и подымая свои окуляры, и вдруг вспомнил всё, вплоть до настойчивых глаз, смотревших на него в упор в кабинете Матапаля 11 мая в Нью-Йорке.

Грант поднял голову и побледнел. Он увидел календарь, показывающий 3 июня.

Путаясь в незнакомых комнатах, Грант выскочил наконец на лестницу, а затем и во двор.

Женщина средних лет, несущая синее ведро с молоком, приветливо ему улыбнулась и сказала:

– Добрый вечер, мистер Джонсон, сегодня Валькирия дала лишних два ведра. Замечательная корова.

Профессор Грант дико посмотрел вокруг.

– Кто вам сказал, что я – Джонсон? Моя фамилия – Грант. Вы ошиблись. И потом, не можете ли вы мне сказать, где я нахожусь?

Женщина всплеснула руками.

– Ай, мистер Джонсон, мистер Джонсон! Я никак не предполагала, что четверть пинты персиковой настойки могут так сильно повлиять на воображение такого крепкого старика.

– Я трезв, а вы просто – невоспитанная дама! Где я нахожусь?

– Где? Да очень просто. Если хотите, вы находитесь на острове мистера Матапаля в Атлантическом океане и заведуете молочной фермой.

– Остров в Атлантическом океане? Матапаль? Молочная ферма? О! Теперь я понял всё. Человечество погибнет, и я в этом виноват!

С этими словами профессор Грант перевернул ногой синее ведро с молоком и бросился, размахивая руками, на улицу.

* * *

Если бы Джимми не натолкнулся на профессора у самых ворот молочного питомника, могли бы выйти большие неприятности, но, к счастью, всё обошлось благополучно. Он заставил профессора следовать за собой и привёл его в пещеру, где их с нетерпением ждала Елена.

Обсудив положение дел, профессор Грант сказал:

– Я сделал глупость. Матапаль завладел островом, и человечество должно погибнуть. Теперь я обязан – хоть, может быть, это и слишком поздно искупить свою вину. Я немедленно должен бежать на материк и предупредить мир о грядущей катастрофе. На земном шаре есть много кораблей, лодок и дерева. Я думаю, что ещё многим удастся спастись. Прощайте, дети! Джимми, я оставляю Елену на ваше попечение. Будьте счастливы. Вряд ли мы увидимся когда-нибудь.

Елена топнула ногой.

– Я во всём виновата. Это я посоветовала ехать к Матапалю. Я отправляюсь на материк с тобой. Это мой долг.

Джимми сказал:

– Моя электромоторная лодка свободно может вместить троих. Аккумуляторы в исправности. Без мисс Елены у меня нет никаких оснований оставаться здесь, хотя бы даже это и спасло мне жизнь.

Елена нежно посмотрела на Джимми.

Дождавшись глубокой ночи, профессор Грант, Елена и Джимми бесшумно спустили на воду лодку и отчалили от острова.

Небольшая электромоторная лодка, чёрным силуэтом перерезавшая золотой столб лунного света, ни в ком из обитателей острова не вызвала ни малейших подозрений.

Беглецы вышли из кольца пароходов, которые через два дня должны были уйти на материк с рабочими, кончающими оборудование города, и взяли курс на Капштадт.

* * *

А в это время, в двадцати саженях от острова, из океана вынырнула небольшая одноместная подводная лодка. Ван вылез из люка, осмотрелся и справился с картой.

– Так и есть. Это он.

Затем Ван вплавь добрался до берега и, выбравшись на сушу, увидел следы ног, ведущие к скалам. Он вытащил лупу и нагнулся. Луна светила достаточно ярко. Ван тихо свистнул.

– Эге! Да, никак, это следы Джимми! Мне повезло. Теперь-то я уже, наверное, отыщу и самого профессора Гранта. Тогда, надеюсь, моя репутация будет спасена.

С этими словами Ван двинулся по следам, которые вели в пещеру.

25. Начало конца

Добравшись до Капштадта, профессор Грант, Елена и Джимми прежде всего бросились к городскому секретарю. Но, к своему крайнему изумлению, увидели на крыше секретарского дворца красный флаг. В дверях их остановил красногвардеец.

– Мне необходимо немедленно видеть городского секретаря! – сказал профессор Грант.

– Городской секретарь, – сказал красногвардеец с достоинством, – принимает передачи по средам и субботам от часу до двух в местной тюрьме, где он сидит вот уже пятый день.

Грант опешил.

– А его заместитель?

– Его заместитель сидит с ним в одной камере, там же находятся генерал – начальник местного гарнизона, начальник торгового порта, чрезвычайная комиссия по снабжению населения смокингами в полном составе, лакейский уполномоченный и ещё несколько джентльменов в этом же роде.

– Весёленькая история… Я ничего не понимаю… Может быть, вы мне объясните подробности?..

– Э! Да вы что, с луны свалились? Вот уже пять дней, как власть находится в руках рабочих во главе с Пейчем. Но если вы хотите повидаться с комиссаром Центрального рабочего комитета, прилетевшим сюда третьего дня из Нью-Йорка, то вам стоит только сообщить мне свою фамилию и суть дела, и вы будете приняты немедленно.

– Я профессор Грант, а суть моего дела – всемирная катастрофа, которая грозит уничтожить все человечество.

Красногвардеец нажал кнопку и сказал в аппарат несколько слов, а через минуту профессор Грант уже с жаром объяснял молодому рабочему, диктовавшему какие-то инструкции по поводу переселения рабочих в центр, всё, что он считал нужным объяснить.

– К сожалению, профессор, – прервал его речь рабочий, – я не в курсе дел в области геологии, но я считаю, что вам необходимо, не теряя ни минуты, лететь в Нью-Йорк к Пейчу. Я дам вам самый быстроходный аппарат, имеющийся в моём распоряжении. Спасибо за сообщение… Сейчас же приму меры насчеё острова Матапаля. До свиданья.

* * *

Перед Пейчем стояла громадная задача перевести весь сложный аппарат капиталистического государства на новые, социалистические рельсы.

Первыми его шагами в этой области были: организация во всех крупнейших городах революционных комитетов, ликвидация частного капитала, национализация промышленности и выборы в Советы трудящихся.

Над хрустальным куполом Дворца Центра развевался красный флаг.

Весь внутренний вид Дворца изменился до неузнаваемости. В лифтах, в коридорах, в бывших кабинетах секретарей, в приёмных и залах – везде мелькали кожаные кепи и блузы рабочих. Заседание революционного комитета продолжалось без перерыва в течение трёх суток.

Радио работало двадцать четыре часа в сутки, передавая инструкции, лозунги и декреты. В спешном порядке проводился в жизнь декрет о переселении рабочих в центр. Каждые десять минут с крыш аэродрома вылетали машины. Работа шла без малейшей задержки.

Революция развивалась!

* * *

После трёх бессонных суток Пейч спал на кожаном диване в бывшем кабинете Матапаля.

Было 5 июня.

Профессор Грант, Елена и Джимми вышли в сопровождении двух красногвардейцев из самолёта, только что опустившегося на крышу аэродрома Дворца Центра.

Свидание Пейча и Гранта было непродолжительно. Имя профессора Гранта было слишком хорошо известно для того, чтобы усомниться в его словах, а Пейч был слишком научен горьким опытом в истории с лакеями, чтобы медлить или колебаться. Пейч только сказал:

– Итак, в нашем распоряжении остаётся пять дней. О спасении всех не может быть и речи, но мы примем все меры для самого широкого оповещения населения земного шара о приближении катастрофы. Мы мобилизуем все плавучие средства. Мы подымем все самолёты. Мы постараемся спасти наиболее ценные чертежи машин, модели станков, планы городов и фабрик для того, чтобы после катастрофы не дать Матапалю на новых материках организовать старый капиталистический строй. А пока постараемся атаковать и захватить в свои руки остров Матапаля и уничтожить без остатка всю заразу, все микробы капитализма, которые на нём находятся.

Через две минуты радиостанции всего мира приняли сообщение об открытии профессора Гранта, первое сообщение о грядущей гибели земного шара, первый документ, вошедший в историю нашей планеты, открывающий собой длинную цепь тех потрясающих событий, о которых пойдёт речь в будущих главах этого романа.

Пейч немедленно созвал революционный комитет и сделал короткий доклад по поводу открытия профессора Гранта. В четверть часа был принят целый ряд решений, которые немедленно же стали проводиться в жизнь. Уже к концу заседания со всех пунктов земного шара начали поступать тревожные сообщения о волнениях, начавшихся в связи с радио Пейча. Первая задача была предотвратить панику и организованно подготовиться к событиям, хотя все понимали, что, даже при самой блестящей организованности и выдержке, едва ли удастся спасти даже два процента всего населения планеты.

Пейчу было поручено выполнение наиболее активной задачи – идти во главе соединённой эскадры к острову и попытаться его взять.

– Я исполню свою задачу или умру, – сказал Пейч.

С этими словами он оставил заседание и отдал распоряжение соединенной эскадре немедленно и в полной боевой готовности полным ходом идти к Капштадту.

– Профессор, – сказал Пейч, – я считаю своим долгом, от имени революционного правительства, предоставить вам каюту на моём корабле. Предупреждаю, это не увеличит ваших шансов на спасение, потому что нам предстоит страшный бой с Матапалем, но, во всяком случае, вы будете гарантированы от возможности погибнуть на земле, если комитету не удастся предотвратить мировую панику и организовать человечество.

Таким образом, профессор Грант, Елена и Джимми очутились на борту супердредноута "Юпитер", который во главе соединённой революционной эскадры полным ходом шёл к острову.

Это было 7 июня.

26. Валики летят из диктофона Эрендорфа

Мы оставили Вана ночью с 3 на 4 июня, идущего по следам Джимми.

Как и надо было ожидать, следы привели Вана к пещере, скрытой среди скал в зарослях кактусов.

Ван зажёг потайной фонарик и осторожно подвигался вперёд на поводу у яркого электрического пятна, ощупывающего стены и растения. И вдруг его глазам представилась внутренность пещеры. На походной кровати, связанный по рукам и по ногам кокосовым канатом, неподвижно лежал длинный, чёрный человек. Его глаза были завязаны платком, а рот забит хорошим кляпом из двух других платков. Услышав шаги, неизвестный изогнулся, как угорь, и замычал. Ван бросился к пленнику, двумя ударами перочинного ножа перерезал веревки и затем вытащил изо рта кляп. Пленник встал с постели.

Ван сказал:

– Услуга за услугу. Я вам помог освободиться, а вы мне помогите восстановить репутацию. Короче: где Джимми?

Чёрный человек пробормотал проклятия.

– Если вы имеете в виду этого развязного молодого негодяя, который своротил мне челюсть призовым ударом в подбородок, то могу вам сообщить, что два часа тому назад он с профессором Грантом и его дочерью Еленой бежал в Нью-Йорк.

Ван покачнулся.

– Вы лжёте! – закричал он, затопав ногами. – Этого не может быть! Это невероятно! Это, наконец, чёрт знает что! Я не могу допустить, чтобы моя репутация погибла. Еду за ними.

С этими словами Ван бросился к берегу, нырнул под воду, и через пять секунд входной люк подводной лодки сердито захлопнулся и подводная лодка вместе с Ваном погрузилась в океан.

Доктор Шварц немедленно бросился к Матапалю.

* * *

Матапаль как раз в этот момент принимал личный доклад Эрендорфа.

Великий конструктор острова расхаживал перед Матапалем, засунув руки глубоко в карманы полосатых штанов, и говорил, крутя в зубах свою эксцентричную зубочистку:

– Техническая часть закончена блестяще. Мною предусмотрены все мелочи, вплоть до питомника моих будущих читателей, выбранных из самых выносливых сортов безработных. Некоторые из них проявляют необыкновенные способности. Один, например, молодой человек, номер сто двадцать девять, в течение двух последних дней прочитал шесть глав "Синдиката гибели Южной Америки" и чувствует себя вполне бодро и весело. Теперь перед нами стоят две основные задачи: во-первых, как можно скорее отправить с острова рабочих, во-вторых, остановиться на названии острова. Мне, конечно, несколько неудобно давать вам на этот счет советы, но, по-моему, было бы весьма уместно назвать остров, престо и скромно, по имени его конструктора. Остров Эрендорф! Не правда ли, это звучит великолепно?

Матапаль ничего не успел ответить. Как раз в эту минуту в кабинет ворвался растерзанный гипнотизёр. Он воздел руки к небу и пролепетал:

– Профессор Грант бежал с острова.

В нескольких словах доктор Шварц рассказал всё.

Матапаль нажал кнопку.

– Военному секретарю, – сказал он в аппарат, – немедленно прекратить всякий доступ на остров. Остров объявляется на осадном положении. Ночью тушить все огни. Рабочих в течение двадцати четырёх часов отправить на материк. Установить контроль над населением. Проверить боеспособность дальнобойных групп и машины обратного тока. Все суда, принадлежащие острову, подтянуть к берегу и установить по диспозиции семьсот одиннадцать.

Он выключил аппарат.

– Господа, – торжественно сказал Матапаль, – начинается пятый акт нашей великолепной трагедии. Я не сомневаюсь, что бегство профессора Гранта принесёт нам столько же хлопот, сколько и удовольствия. Конечно, Пейч немедленно атакует остров всеми своими эскадрами, и я заранее предвкушаю эффект, который произведёт на него действие машины обратного тока.

Эрендорф потёр руки.

– Машина обратного тока? Вот это сюжетец, доложу я вам! И неплохое название для романа. Пусть только мои молодцы читатели немножко размножатся, и я потрясу их такой книжечкой, что они только ахнут.

На следующее утро рабочие, производящие постройку и оборудование острова, получили щедрый расчёт, были погружены на паромы и посажены на пароходы, которые около полудня двинулись к материку.

Вслед за этим вся эскадра Матапаля, по заранее намеченному плану, подошла со всех сторон к берегу, окружив остров плотным кольцом.

На дальнобойных группах безотлучно находились дежурные части, состоящие из отборнейших офицеров гвардии Матапаля.

Об истинном назначении острова знало не более четырёх тысяч надёжнейших джентльменов, составлявших ядро будущего правящего класса мира.

Остальное население острова, экземпляры питомников, служащие лабораторий, библиотекари, монтёры, техники, актеры, чемпионы и т. д. были в полной уверенности, что остров не более чем феерическая причуда сверхмиллиардера, державшего пари, что в течение месяца он создаст на необитаемом острове наиболее культурный и технически оборудованный город земного шара.

Объявить населению острова о настоящем его назначении Матапаль имел в виду 10 июня, в момент гибели материков. Этот день назначено было отпраздновать со всем великолепием, которое было по средствам Матапалю. План торжества экстренно разрабатывал мистер Эрендорф, тщательно сохраняя его в секрете. Он хотел ошеломить население острова. Его чудовищная фантазия безостановочно работала, и валики сыпались из его диктофона, как пустые гильзы из 75-миллиметровой скорострелки во время учебной стрельбы.

Уверенность Матапаля, что Пейч атакует остров, раскрывала перед ним широкие горизонты и давала новый материал для эффектнейших деталей торжества.

Вечером 9 июня, накануне знаменательного дня, на горизонте вокруг острова небо со всех сторон покрылось низкой, угольной чернотой военного дыма.

27. Нипон погружается в воду… Формоза горит…

Восьмого июня на рассвете Ван ворвался во Дворец Центра и кинулся в лифт. Лифт рвануло вверх, и через мгновение Ван уже стучал обоими кулаками в кабинет Пейча. Дверь распахнулась, и рабочий с циркулем в руках появился на пороге.

– Послушайте! – закричал Ван. – У меня есть частные сведения, что профессор Грант находится здесь. Я его немедленно должен видеть.

Рабочий пожал плечами.

– Профессор Грант был здесь четыре дня тому назад, и, кажется, это известно всему миру. А сейчас профессор находится в эскадре товарища Пейча, который осаждает остров Матапаля в Атлантическом океане. Это тоже известно всем.

– Да, но я об этом слышу в первый раз! Черт возьми! Моя репутация снова на волоске. Придётся опять лететь на этот проклятый остров. Это не профессор, а какая-то иголка в стоге сена. Как вы думаете, я наверняка найду там профессора?

– До десятого июня, вероятно, найдёте, а позже лишь в том случае, если он не исчезнет во время катастрофы.

– Исчезнет? Ни за что! Спасибо. Лечу. А скажите, вы не заметили у профессора Гранта под мышкой свёртка?

– Был, как же.

– О! – Ван зарычал и кинулся на крышу аэродрома. – Теперь-то моя репутация обязательно будет спасена! – сказал он, хватаясь за хвост правительственного самолета, вылетающего в эскадру Пейча.

С ловкостью молодой змеи Ван вскарабкался на удобную дюралюминиевую поверхность задней плоскости и, устало облокотившись о трос, вытащил из кармана пакет с пирожками и полбутылки виски. Он дьявольски проголодался.

* * *

Девятого июня, на закате дня, Елена и Джимми стояли на спардеке «Юпитера». Корабль шёл полным ходом, и две крутые, казавшиеся неподвижными волны, стремительно зачёсанные назад, расходились по сторонам его носа.

Весь океан за ним был чёрен от дыма эскадры. Небо над горизонтом горело густой кровью, и алый глянец блестел на шагреневых боках длинной океанской зыби.

– Елена, – сказал Джимми, – может быть, это последний вечер в нашей жизни. Посмотрите, какое красное небо. Как будто кровь всего человечества пролилась в океан. Вам не страшно?

Елена строго посмотрела ему в глаза. Ветер трепал её юбку, как флаг, и шевелил завитками волос над ухом.

– Я люблю вас, Джимми, – сказала она просто. – Я люблю вас, и мне не страшно за себя, когда я с вами. Но… Неужели Земля действительно должна погибнуть и возродиться снова по программе мистера Матапаля? Это ужасно, Джимми!

Джимми нежно обнял Елену и положил её голову себе на плечо.

– Елена, не надо ни о чём думать. Елена… Елена… Как я люблю повторять это милое имя.

– Мы умрём вместе, Джимми, – нежно и горько сказала она.

Тем временем профессор Грант ходил у себя в каюте, бормоча какие-то цифры и нервно передвигая очки сноса на лоб и обратно. Он бормотал:

– Сегодня в десять часов должны наблюдаться первые колебания почвы в Южной Зеландии. Жаль, что у меня под рукой нет инструментов. Я пропускаю редчайший случай записать колебания почвы во время всемирной катастрофы.

Вскоре на горизонте появился остров. Он розовел воздушным туманным пятном в зеленоватом золоте темнеющего океана.

Эскадра развернулась фронтом, и корабли стали обходить остров, смыкаясь кольцом. Пейч сказал:

– Ближе подходить опасно. Здесь мы остановимся до утра. С рассветом мы атакуем Матапаля.

В этот миг дежурный подал радио:

"В НОВОЙ ЗЕЛАНДИИ НАБЛЮДАЛИСЬ ПЕРВЫЕ СИЛЬНЫЕ ПОДЗЕМНЫЕ ТОЛЧКИ. НАСЕЛЕНИЕ В ПАНИКЕ".

Пейч вошёл в каюту Гранта и протянул ему листок радио. Грант быстро поднял на лоб свои знаменитые очки-консервы и потёр руки.

– Так, так… Совершенно верно… Затем надо ожидать колебания почвы в Восточной Сибири и в Японии. Поздравьте меня, милейший товарищ Пейч!

Пейч быстро вышел из каюты. Он перешёл в радиотелеграфную камеру и велел войти в соприкосновение с островом.

Вот радиоразговор Пейча с Матапалем, по газетам, уцелевшим после катастрофы:

Пейч. Революционный комитет Штатов Америки и Европы требует немедленно сдачи острова, дабы избежать кровопролития. Гарантирую сдавшимся амнистию.

Матапаль. Через пятнадцать часов вы будете ползать у моих ног.

Пейч. В моём распоряжении триста двенадцать линейных супердредноутов, более восемнадцати тысяч самолётов и тысяча двести четырнадцать подводных лодок. На рассвете вы будете превращены в пепел.

Матапаль. Вы мальчик.

Пейч. Населению острова. Мои переговоры с Матапалем не достигли цели. Революционный комитет обращается непосредственно к пролетариату острова с требованием захватить власть, арестовать Матапаля и присоединиться к восставшему народу Штатов.

Матапаль. На острове нет пролетариата. У меня есть рабы, которые делятся на правящий класс и производителей. В идеальном капиталистическом обществе будущего, которое начнётся завтра, вы будете, если спасётесь, занимать место младшего монтёра полярной электростанции номер восемь, с окладом двенадцать долларов в неделю при двенадцатичасовом рабочем дне. Сдавайтесь, и я прибавлю вам жалованья на полтора доллара.

Пейч. Пролетарии всех стран, соединяйтесь!

Матапаль. Машина обратного тока поможет вам соединиться.

Пейч. Считаю переговоры оконченными. Революционный комитет снимает с себя всякую ответственность за кровопролития и возлагает вину на душителя рабочего класса Матапаля.

* * *

Роскошная тропическая ночь наполнила небо и воду громадными созвездиями. Небо было совершенно чёрным. Вода пылала и фосфоресцировала. Елена и Джимми стояли на спардеке, нежно обнявшись, и на их лицах отражалось фосфорическое свечение океана.

Синие молнии радио с легким треском слетали с антенн "Юпитера" и гасли в темноте.

Эскадрилья разведывательных гидро бесшумно вылетела по направлению к острову, и вдруг над островом возникло шесть тонких фиолетовых лучей. Они раскинулись веером среди звёзд, и шесть точек вспыхнули над островом. Затем ветер донёс шесть отдалённых взрывов, и эскадрильи не стало. Пейч стиснул зубы.

А в это время в уши слухача дробно стучали сигналы депеш, и хроматической гаммой пели настраиваемые тона.

"В ВОСТОЧНОЙ СИБИРИ ЛЁГКОЕ КОЛЕБАНИЕ ПОЧВЫ…"

"В ЯПОНИИ ВСЕ ВУЛКАНЫ НАЧАЛИ ИЗВЕРГАТЬСЯ. НИПОН ПОГРУЖАЕТСЯ В ВОДУ. ФОРМОЗА ГОРИТ. РАЗРУШЕН РЯД ГОРОДОВ. КОРАБЛИ В МОРЕ ПОГИБЛИ. ПАНИКА СРЕДИ НАСЕЛЕНИЯ ДОСТИГАЕТ УГРОЖАЮЩИХ РАЗМЕРОВ. ПОЛОЖЕНИЕ БЕЗНАДЁЖНОЕ".

"СИДНЕЙ. НАБЛЮДАЛОСЬ КОЛЕБАНИЕ ПОЧВЫ. В ПОРТУ ПРОИЗОШЛИ КРОВАВЫЕ БОИ ЗА ОБЛАДАНИЕ КОРАБЛЯМИ. ПОРЯДОК ВЕЗДЕ НАРУШЕН".

"СИЦИЛИЯ. ПОЯВИЛСЯ ЧЕЛОВЕК, НАЗЫВАЮЩИЙ СЕБЯ ХРИСТОМ. ЗА НИМ ХОДИТ ТОЛПА, ДОСТИГАЮЩАЯ ДЕСЯТИ ТЫСЯЧ ЖЕНЩИН. ПРИМЕТЫ: ВСТАВНОЙ ГЛАЗ, ШРАМ НА ПОДБОРОДКЕ, ВОЛОСАТАЯ ГРУДЬ, ХРОМОЙ. ЧТО ДЕЛАТЬ? ЖДЁМ ИНСТРУКЦИЙ".

* * *

…Ван сидел на дюралюминиевой задней поверхности быстроходного самолёта, летящего с рекордной скоростью в эскадру Пейча…

28. Прицел двести пятнадцать. Бризантом. Огонь!

Страшные вещи видел Ван с высоты двух тысяч метров своего контрабандного полёта на хвосте правительственного аппарата. На земле, развёрнутой под его апельсинными башмаками, как топографическая карта, происходило нечто необычайное и грозное. Чёрные муравейники людей копошились и двигались в одну сторону через леса, реки и горы – к берегу океана. В портах эти чёрные точки бушевали возле пароходов. Изредка в толпе вспыхивали огоньки и выскакивали белые комочки дыма.

"Это похоже не то на великое переселение народов, не то на какую-то грандиозную демонстрацию крупной фирмы в рекламных целях. Жаль, что я уже давно не читал газет", – подумал Ван.

Правительственный аппарат миновал материк и теперь летел над океаном. Там творилось то же, что и на земле. Целые флотилии пакетботов, электромоторных лодок, парусников, шлюпок, ледоколов, гичек гигантскими стаями, перегоняя друг друга, подвигались в одном направлении – туда же, куда летел и Ван. Эскадрилья самолётов и дирижаблей мелькала вверху и внизу. Ван видел стада подводных лодок, ползущих в прозрачной голубой глубине, на манер рыбок в аквариуме, если на них смотреть сверху.

Правительственный самолёт глотал пространство с рекордной быстротой, перегоняя другие аппараты и буквально отбрасывая назад морские суда.

Изредка Ван вздыхал и громко говорил, жестикулируя:

– Только бы мне добраться до профессора Гранта, а там хоть трава не расти. Я должен оправдать доверие своего великого учителя, который сейчас, вероятно, играет на скрипке серенаду Брамса или роется у себя в газетных вырезках, отыскивая какой-нибудь нужный факт.

В глазах Вана изредка зажигался подозрительный огонёк. Было похоже на то, что бедный малый слегка тронулся от постигших его неудач.

Наступил вечер, затем ночь. Аэроплан продолжал лететь над океаном. Тысячи двигающихся внизу огней текли блистательным пунктиром. Вверху и внизу летали золотые пчёлы самолётов. Тысячи прожекторов скрещивались и расходились, подымаясь из чёрного океана. Перед рассветом Ван увидел небольшой вулканический островок, весь охваченный дымом и пламенем. Багровая земля колебалась под ним в воде. Слышалось заглушаемое мотором громыхание извержения.

– Ну и дела! – вздохнул Ван.

* * *

…Матапаль поднялся на крышу Дворца Центра. Его сопровождал начальник обороны. Отсюда весь остров и океан в окружности на пятьдесят миль были как на ладони. Солнце всходило из воды ослепительным сегментом. Матапаль посмотрел в подзорную трубу, предупредительно поданную ему генералом.

– Эскадра Пейча окружает нас со всех сторон, – сказал Матапаль. – Я не сомневаюсь, что сейчас Пейч откроет по нас огонь. Распорядитесь, генерал, чтобы заградительные станции приступили к действию. Зона десять километров.

– Слушаюсь, – сказал генерал.

* * *

В это время Пейч вместе с начальником артиллерии поднялись на наблюдательную вышку «Юпитера».

– Я буду руководить огнем лично, – сказал Пейч. – В своё время я был неплохим инструктором дальнобойной группы.

С этими словами Пейч нажал кнопку и сказал в трубку:

– Дальнобойные батареи к бою!

Немедленно на всех кораблях эскадры произошло лёгкое и точное движение. Более тысячи двухсот пушек выдвинулись из люков.

– По острову, – сказал Пейч. – Прицел двести пятнадцать. Бризантом. Огонь!

Красные языки опоясали борты кораблей, повёрнутых к острову. Вслед за тем корабли скрылись в дыму. Грохот потряс литую гладь океана.

Пейч приложил бинокль к глазам. Фантастический остров спокойно лежал в океане. Перед островом, в воздухе, блеснули огоньки взрывов, и немного погодя послышался отдалённый гром.

– Чёрт возьми! – закричал Пейч. – Я не приказывал стрелять шрапнелью! Прицел двести сорок. Бризантом. Огонь!

Борты кораблей снова опоясались красными языками. Перед островом, в десяти милях, в воздухе вспыхнули разрывы.

Пейч стукнул кулаком по перилам вышки.

– Товарищ начальник артиллерии! Вы слышали мою команду, или ваши артиллеристы не умеют отличить бризанта от шрапнели, или в эскадре измена?

Начальник артиллерии бросился к трубке.

– Алло! Вам приказано стрелять бризантом. В чём дело?

– Мы стреляли бризантом. Со снарядами что-то случилось. Они рвутся в воздухе, не долетев до острова.

В этом миг Пейчу подали радио:

"МОИ ЗАГРАДИТЕЛЬНЫЕ СТАНЦИИ РАБОТАЮТ НЕПЛОХО. НЕ ТРАТЬТЕ НАПРАСНО СНАРЯДОВ. МАТАПАЛЬ".

Пейч швырнул радио и крикнул в трубку:

– Отбой!

Он быстро сбежал по винтовой железной лестнице вниз.

В руках Матапаля было непредвиденное средство обороны, которое исключало всякую возможность атаковать остров.

Пейчу оставалось только принять меры к сохранению кораблей во время гигантского шторма, который должен разразиться во время катастрофы, и спокойно выжидать событий. Пейч вошёл в каюту Гранта.

29. Действие машины обратного тока

– Матапаль неуязвим, – сказал Пейч, входя в каюту профессора Гранта. – В его руках находится машина, парализующая действие наших бризантов на расстоянии десяти километров от берега. Нам остаётся только принять все возможные меры для спасения флота во время катастрофы.

Пейч посмотрел на часы. Стрелки показывали десять.

– Катастрофа произойдёт через два часа, – сказал профессор. – О её размерах и подробностях я вам уже говорил. Могу только прибавить, что когда материки уйдут под воду, а из океанов возникнут новые, нам предстоит выдержать небывалый шторм. Океан будет клокотать. Волны превзойдут вышиной самые высокие дома Нью-Йорка. Я не знаю, выдержат ли ваши суда их напор.

Пейч задумался.

– Я говорил с командиром эскадры. Он утверждает, что корабль на полном ходу, при наличии опытных рулевых, может выдержать максимальную волну. Я отдам распоряжение.

Пейч круто повернулся и вышел. Профессор поднял на лоб консервы и громко проговорил:

– После полуночи прекратились всякие сведения о подземных толчках. Тем более это дает мне основание полагать, что катастрофа произойдёт без предварительных признаков, ровно в двенадцать часов. Очень, очень любопытно. Мне непременно нужно быть на палубе.

Пейч сказал в аппарат:

– Начальникам кораблей. Довести давление в котлах до максимума. Быть готовым к немедленным эволюциям. Все гидро взять на борт. Ближе чем на десять километров к острову не подходить. Мы возьмём Матапаля измором.

В это время Матапаль, остававшийся всё время на крыше Дворца Центра и наблюдавший за неудачным обстрелом острова, подошёл к небольшому стальному трансформатору, установленному рядом с флагштоком. Он собственноручно отпёр его специальным ключом. На мраморной распределительной доске был всего один-единственный рубильник и манометр, красная стрелка которого стояла на синем нуле.

Матапаль написал несколько слов на бумажке и велел первому секретарю побыстрее сдать её на радио.

Затем он сказал в трубку:

– Мистер Эрендорф, всё ли готово к торжеству?

– До последней детали, – ответил конструктор острова.

– В таком случае прошу начинать. Я сейчас буду в зале.

* * *

…Дежурный слухач «Юпитера» услышал тонкий, как комариное пение, вызов Матапаля. Он поймал волну.

Пейч взял из рук матроса новое радио Матапаля:

"ИЗВЕЩАЮ О НАЧАЛЕ ТОРЖЕСТВА НА ОСТРОВЕ. ОДНОВРЕМЕННО С ЭТИМ РАЗРЕШАЮ СЕБЕ ПРИМЕНИТЬ ДЕЙСТВИЕ МАШИНЫ ОБРАТНОГО ТОКА. ПРОЛЕТАРИИ, "СОЕДИНЯЙТЕСЬ". ДО СВИДАНЬЯ! МАТАПАЛЬ".

Пейч стремглав бросился на палубу.

* * *

Рука Матапаля, заключённая в светлую замшевую перчатку, твёрдо сжала штепсельный выключатель машины обратного тока и осторожно перевела его вниз. В эту же секунду стрелка манометра упруго дрогнула и показала тридцать пять миль – свою предельную точку. Её кончик дрожал. Синие искры посыпались над распределительной доской. Матапаль торжественно приподнял цилиндр и помахал им в сторону эскадры. Два лакея почтительно хихикнули в ладони и отвернулись.

Действие машины обратного тока заключалось в том, что все железные предметы, в сфере её действия, активно намагничивались со всеми вытекающими из этого последствиями.

* * *

Ван подпрыгивал от нетерпения, рискуя каждую секунду свалиться с хвоста аэроплана. Он уже видел эскадру Пейча и супердредноут «Юпитер», на котором находился профессор Грант. Ему уже казалось, что он видит профессора, который стоит во весь рост на носу корабля со свёртком под мышкой.

– Скорей! Скорей! – кричал Ван, сильно размахивая руками и вытягивая шею, как будто бы это могло увеличить и без того феноменальную скорость аппарата.

Теперь вся картина осады острова была под Ваном, как на игрушечном полигоне. Остров был окружён густой цепью военных кораблей. И вдруг на острове бегло вспыхнула синяя искра, и вслед за тем корабли эскадры странно сдвинулись с места и потянулись боком друг к другу. Не прошло каких-нибудь десяти секунд, как они сдвинулись около самого большого из них, "Юпитера", как стая детских лебедей, притянутых магнитной подковой.

В то же мгновение мотор самолёта остановился. Тросы слиплись. Раздался треск. Самолёт зашатался. Ван схватился за хвост, едва удерживаясь на месте. Самолёт накренился и штопором пошёл вниз, крутясь, как игральная карта, выброшенная шулером с тридцать пятого этажа на улицу.

– Как?! – воскликнул Ван, цепляясь за слипшиеся тросы. – Как?! Умереть теперь, когда я почти достиг цели? Никогда!

Но как раз в эту минуту аппарат нырнул. Ван широко раскинул руки и полетел вниз головой в океан.

* * *

Пейч метался по палубе. Он был в отчаянии. В течение нескольких секунд все железные предметы в эскадре слиплись. Замки пушек не открывались. Машины оцепенели. Радиостанция перестала работать. Стрелки часов стояли.

Матросы потеряли самообладание. Они высыпали на палубы и размахивали руками. Их синие воротники и красные помпоны на шапках мелькали страшной путаницей надвигающейся паники.

Елена прижалась к Джимми.

– Это гибель, – прошептала она.

Джимми взял обеими руками её голову и нежно заглянул в эти синие теперь почти лиловые – любимые глаза, которые снились ему так часто такими же близкими и полными слёз.

Пейч стоял на наблюдательной вышке и кричал в рупор:

– Товарищи! Я призываю вас к выдержке! Паника может погубить всех нас.

Но матросы не слушали его.

Профессор Грант, почувствовавший сильный толчок при столкновении кораблей, деловито надвинул очки на глаза и кинулся к двери. Но намагниченная дверь не отпиралась.

– Кто меня запер? – тонким укоризненным голоском кричал профессор. – Ай-ай-ай! Пустите меня! С вашей стороны это очень нехорошо не пускать профессора смотреть катастрофу!

Ему очень хотелось на палубу, но дверь была плотно заперта, и никто не отвечал профессору.

* * *

…Ван падал в океан. За ним летели пирожки с рисом и недопитая бутылка виски…

30. Плюсы и минусы Вана

Около трёх тысяч отборнейших джентльменов и леди, приписанных к правящему классу будущего общества, собрались в хрустальном зале Дворца Центра. Описывать великолепие дамских туалетов и качество мужских фраков было бы совершенно бесполезным делом, так как это значило бы на верных семьдесят процентов понизить их действительную роскошь. Достаточно, если я укажу, что три тысячи самых богатых людей мира, одетые в самые лучшие свои костюмы и надев самые драгоценные свои украшения, 10 июня в половине двенадцатого дня ожидали выхода Матапаля.

Мистер Эрендорф блистал в этот день, как самая отборная маслина из гарнира императорской селедки.

Остальное население острова, зарегистрированное в справочном бюро в качестве класса управляемых, было собрано перед Дворцом Центра под надзором контролёров и офицеров обороны.

Гигантский рупор радиотелефона был установлен над главным входом Дворца, декорированного с утончённым вкусом римского цезаря.

Это был великий день, первый день новой эры.

Ровно без четверти двенадцать лёгкий шёпот пробежал по рядам джентльменов. Лакеи склонились, и на возвышение взошёл Матапаль.

Я ещё не успел описать наружности этого джентльмена, хотя он имеет на это больше права, чем кто бы то ни было из героев этого романа. Я буду краток. Матапаль был во фраке и цилиндре. Его большая голова с маленьким, слегка раздвоенным подбородком, выдававшимся вперёд, твердо сидела в тугом до скрипа воротничке. Его губы были красны, и над ними резко чернели усы, подстриженные по английской моде прошлого столетия. Но это все было ничем в сравнении с его глазами. Они были глубоко впаяны в острую оправу орбит, как два прозрачных крупногранёных драгоценных камня. Его нос, загнутый острым клювом к подбородку, придавал ему сходство с филином, смотрящим на солнце ничего не видящими, пустыми, резкими глазами.

Матапаль поднял маленькую плотную руку в белой перчатке и приподнял цилиндр.

Он сказал:

– Господа! Сегодняшнее торжество, которое, в сущности, началось ещё вчера гибелью Японии и несколькими сильными подземными толчками, о которых сообщалось из разных частей света, я открою небольшой официальной декларацией. С этого момента острову, на котором мы имеем честь находиться, присваивается имя величайшего писателя нашей эпохи, славного мастера и конструктора нашего быта, мистера Эрендорфа. Остров Эрендорф. Не правда ли, господа, это звучит великолепно?

– Остров Эрендорф, – не правда ли, это великолепно? – выкрикнул в сто раз усиленный голос Матапаля из рупора над входом Дворца Центра.

Гости закричали "ура".

В хрустальном зале блеснули бокалы и выстрелили пробки. Матапаль протянул руку, и в ней очутился длинный, узкий бокал. Матапаль улыбнулся частью левой щеки и кивнул Эрендорфу, который раскланивался направо и налево, как тенор, прижимая перчатки к манишке.

Когда возбуждение дам улеглось, Матапаль продолжал…

* * *

Теперь опять необходимо вернуться к Вану, который падал в океан. Великий учитель сказал, что у Вана есть свои плюсы и минусы. Он не ошибся. К минусам Вана следует отнести его страшную неудачливость. Что же касается плюсов, то у Вана был один несомненный плюс: Ван умел превосходно нырять и гениально плавать.

Вынырнув на поверхность воды и убедившись, что он жив, а также что до трапа "Юпитера" оставалось не более полумили, Ван встряхнул головой, как пудель, быстро снял апельсинные башмаки и пиджак и стремительно поплыл к кораблю, отчаянно работая руками и ногами.

* * *

– …Господа, – продолжал Матапаль, – теперь я должен сказать вам несколько слов по поводу будущего идеального капиталистического общества, которое…

В этот момент в зале произошло замешательство, и двое голых людей, синеватых и совершенно мокрых, упали на колени к ногам Матапаля. Один из них был рыжий, а у другого на груди болтались остатки крахмальной манишки.

– Мистер Матапаль! – жалобно воскликнул голый человек в манишке, стыдливо прикрывая обеими руками свою не слишком впечатляющую наготу. – Мистер Матапаль, вы, вероятно, меня не узнаете. Я – Линоль… Батист Линоль, которого вы, по рассеянности, не успели захватить с собой на остров… Но я пришёл… То есть, вернее, приплыл… Ах, господин Матапаль, я так несчастен… Я очень низко пал, это правда… Я даже осмелился сидеть на вашем кресле.

Батист зарыдал.

– Больше того… Я курил… ваши… па-па-па…

– …пиросы, – добавил жалобно Галифакс (ибо это был он).

– Больше того… я… это самое… требовал индейку… с каштанами… из автомата… я… я… я… даже был премьер-министром… Простите нас! О, простите нас!

Оба голых человека протянули к Матапалю голубые, горестные руки.

– Хорошо, – сказал Матапаль. – По случаю торжества я прощаю вас. Отведите этих молодых людей в питомник лакеев. Двадцать долларов в неделю, с вычетом всех выкуренных папирос и съеденных индеек. Напитки – за счёт компании. Ступайте!

Голые были уведены. Дамы опять повернулись в сторону Матапаля.

– Итак, господа… – сказал Матапаль.

* * *

…А в это время Ван наконец доплыл до «Юпитера» и схватился за трап. Он отфыркался и быстро вскарабкался на палубу.

– Эй! – крикнул он матросу, который, вытянув шею над бортом, как загипнотизированный смотрел вдаль. – Эй, вы! Здесь профессор Грант?

– Идите вы к чёрту со своим профессором, не видите разве, что делается.

Ван бросился по лестнице вниз, как гончая собака, лопавшая на верный след, побежал по длинному корабельному коридору мимо длинного ряда дверей. Возле одной из них он услышал грозный голос Гранта:

– Пустите же, чёрт возьми! Я не позволю вам шутить с выдающимся учёным и членом академии! Это просто наглость!

Ван в один прыжок очутился у двери каюты.

– А, вы здесь! Наконец-то я вас поймал. Теперь вы не уйдёте от меня!

Он забарабанил обоими кулаками в дверь. Изнутри послышался точно такой же стук. Это стучал разъярённый профессор.

– Пустите! – закричал Ван.

– Пустите! – закричал Грант.

И они снова принялись колотить кулаками в дверь…

* * *

– Итак, господа, – сказал Матапаль, и бокал, в который упал большой кусок штукатурки, выпал из его рук. Стены зашатались. Послышался подземный гул. Эрендорф ещё раз понюхал воздух, запахший серой, и кинулся к дверям. Но, вероятно, было уже поздно. Дворец Центра треснул сверху донизу. Колонны упали на джентльменов. Затем всё смешалось в одном общем крике.

* * *

– Джимми… Ты видишь… – Елена показала рукой на остров.

Джимми посмотрел и замер.

– Товарищи! – кричал Пейч в рупор. – Смотрите туда!

Матросы кинулись к бортам. Над островом поднялось облако пыли и огня.

И остров, на глазах у всех, с лёгким треском провалился в океан, как Мефистофель в саду Маргариты.

Синие волны океана сомкнулись над ним, и отвесное полуденное тропическое солнце заиграло на зыби нестерпимой серебряной чешуёй. В то же мгновенье намагниченное железо размагнитилось. Потрясающее "ура" грянуло над эскадрой.

* * *

Раскрепощённая дверь каюты распахнулась, и профессор Грант со свёртком под мышкой косыми, старческими прыжками бросился наверх.

– Держите его! – завопил Ван, кидаясь вслед за профессором.

Профессор Грант выскочил на палубу и бросился к Пейчу, который как зачарованный не мог отвести глаз от того места, где только что был остров.

– Послушайте! – взволнованно воскликнул Грант. – Меня там заперли. Я чуть не опоздал. Куда это вы смотрите? Э?.. Где остров?

– Провалился, – сказал Пейч.

У профессора с носа упали консервы.

– Что?! Вы этим хотите сказать, что я плохой геолог? Вы мне за это ответите.

В этот момент Ван подскочил к профессору и схватил его за рукав.

– Слава богу! Наконец-то я вас нашёл! Теперь моя репутация будет спасена…

Профессор побагровел.

– К чёрту! Меня очень мало трогает спасение вашей репутации, когда моя собственная погибла.

– Выслушайте меня! – взволнованно воскликнул Ван.

– Не хочу! – закричал профессор. – Я им докажу, как дважды два четыре, что остров не мог провалиться. Елена! Где мой арифмометр? Ах, вот он, под мышкой. Проклятая рассеянность… Сейчас я повторю свои вычисления, проверенные мною трижды…

С этими словами профессор быстро развернул бумагу и вытащил арифмометр.

Ван слабо вскрикнул.

– Не надо! Ради бога, не надо! Не губите моей репутации и репутации фирмы. Тут произошло недоразумение!

Ван стал в позу и быстро заговорил:

– Всем известно, что фирма Дуглас Мортон и К° (Нью-Йорк, Десятая авеню), по выработке пишущих и счётных машин, касс и арифмометров, представителем которой являюсь я, есть самая честная, аккуратная и самая долголетняя фирма в Штатах, хотя многие торговцы, как, например, негодяй Мурфи, утверждают противное. В данном случае произошло грустное недоразумение, которое я и стараюсь вот уже целый месяц уладить, во избежание распространения в обществе и среди клиентов ложного взгляда на наши машины. По недосмотру главного монтёра, в вашем арифмометре номер восемьсот двадцать девять миллионов семьсот двадцать четыре тысячи пятьсот один АВ вместо плюса поставлен минус, и наоборот… Наша фирма приносит вам свои извинения по поводу этого прискорбного инци…

– Моя репутация спасена! – вскричал профессор Грант. – Вместо плюса минус! Это в корне меняет дело. Значит, остров провалился вполне научно, и все материки, наоборот, остаются на своих местах.

– Только, ради бога, не разглашайте этого прискорбного случая! – зарыдал Ван. – И наша фирма готова компенсировать вам все убытки, причинённые нашей ошибкой.

– Милый! – воскликнул Пейч. – Да мы готовы поставить вам при жизни небольшой памятник, этот арифмометр отправить в музей, а вашу фирму освободить от всяких налогов на пятьдесят лет.

– Теперь я оправдал доверие своего патрона, и моя репутация спасена! – торжественно проговорил Ван.

Как видит читатель, у этого малютки с детективными наклонностями были свои маленькие плюсы и минусы.

А на том месте, где ещё недавно находился остров Матапаля, теперь плавал какой-то странный предмет. Вытащенный на палубу, он оказался большим жёлтым чемоданом с загадочными буквами "Д. Э.". С большими предосторожностями матросы открыли чемодан. В нём сидел изящный, вечно молодой человек во фраке, похожий на маслину. Перед ним стоял диктофон.

– А вот и я! – сказал он резво. – "Д. Э." в переводе на шестьдесят четыре языка значит: "Да здравствует Эрендорф". И вообще, где здесь ближайшая редакция? У меня есть куча сенсационнейшего материала. Могу предложить и социальный романчик.

Что касается Елены и Джимми, то наш читатель, вероятно, уже догадался. Они поцеловались.

Но в этом не было никакой неожиданной развязки.

Москва, 1 апреля 1924 г.

Content

Валентин Петрович Катаев
Остров Эрендорф

1. Профессор Грант делает открытие

2. Преимущество Пейча перед Матапалем

3. 11°8′ восточной долготы и 33°7′ южной широты

4. Гибнущая репутация Вана

5. Преимущество Матапаля перед Пейчем

6. У Таймс-сквера на Бродвее

7. Три минуты для человечества

8. Честное слово короля королей

9. Глаза доктора Шварца

10. Джимми поступил без колебаний

11. Её удой превышал двенадцать вёдер, или Эрендорф продиктовал точку

12. Джентльмен с вырванной манишкой

13. Имя Батиста Линоля входит в историю

14. Правительство лакеев

15. Очень приятно познакомиться, Батист Линоль. Вождь

16. Джимми на острове

17. Чудеса начинаются

18. Эрендорф – конструктор острова

19. Туберозы и смокинги

20. Головокружительная карьера Вана

21. Некто Икс

22. Кто такой Ван?

23. Я буду краток – пошли вон!

24. Глаза доктора Шварца меркнут

25. Начало конца

26. Валики летят из диктофона Эрендорфа

27. Нипон погружается в воду… Формоза горит…

28. Прицел двести пятнадцать. Бризантом. Огонь!

29. Действие машины обратного тока

30. Плюсы и минусы Вана