Валентин Петрович Катаев

Демьян рассказывает

[битая ссылка] ebooks@prospekt.org

Вижу его всегда, как бы сквозь строчки Маяковского: «Это кит – говорят. Возможно и так. Вроде рыбьего Бедного – обхвата в три. Только у Демьяна усы наружу, а у кита внутри».

Вот он сидит – красный с мороза – массивный, тепло одетый, опираясь на палку, в высоких белых бурках, обшитых коричневой кожей, – посреди редакционной комнаты в журнале "Крокодил", окруженный веселой крокодильской братией – художниками, фельетонистами, поэтами… На нем кожаная фуражка, – но не черная, комиссарская, а желтая, как у пожилого железнодорожного машиниста; во рту громадный мундштук с толстой папиросой, обволакивающей приятным дымком рыжеватые, жесткие, коротко подстриженные усы, – растущие, действительно, снаружи, а не внутри, – и неопределенно очерченный простонародный, крестьянский, рот со слабо окрашенными губами; и рыжеватые ресницы внимательно, настороженно прищуренных, хотя и улыбающихся, но в то же время – холодных, я бы даже сказал, сановных глаз, а на висках веером сухие мужицкие морщинки.

Хорошо помню Демьяна в большом кабинете его кремлевской квартиры в так называемом белом коридоре Александровского дворца. При входе в белый коридор за столиком сидит дежурный, и сквозь стеклянные рамки внутреннего перехода, похожего на зимний сад, повисший над пустынной кремлевской улицей, виднеется фигура часового в длинной кавалерийской шинели с красными нагрудными клапанами – "разговорами" – и суконном буденновском шлеме, что делало его похожим на некоего древнерусского молодого витязя.

Древнерусский стиль отчасти присутствовал также и в самом кабинете Демьяна, где на громадном, поистине министерском письменном столе сразу же бросался в глаза колоссальный письменный прибор литого серебра в русском былинном стиле, – бородатые васнецовские богатыри в шишаках и боевых рукавицах, избушка на курьих ножках, косматые медведи, нож для разрезания в виде меча-кладенца, а вместо пепельницы – полуведерная братина; хрустальные чернильницы. Весь прибор пуда на полтора; должно быть, реквизирован у какого-нибудь московского купца – миллионщика.

Все это – и в первую очередь массивная фигура самого поэта – весьма подходило к царь-колоколу, к царь-пушке, трофейным французским орудиям двенадцатого года у желтой стены арсенала, а также к еще сохранившейся в то время надписи золотыми славянскими буквами на стеклах входных дверей гостиницы "Националы") – "Первый дом Совѣтовъ" – еще через ять.

В просторном халате Демьян каждое утро брил свою яйцевидную голову с валиками жирка на затылке, аккуратно расставив бритвенный прибор на необъятном своем письменном столе среди свежих, только что полученных советских газет, уже во многих местах помеченных его красно-синим богатырским карандашом, а также номера немецкой "Берлинер Тагеблатт", специально выписывавшейся им для того, чтобы быть в курсе буржуазной западной информации и пропаганды. Демьян хорошо владел немецким языком, но нередко в раздражении называл эту газету несколько по-русски – "Берлинер Тагебляд…"

Он научился виртуозно брить свою голову, почти не заглядывая в зеркальце, и каждый раз я боялся, что он в пылу беседы отхватит себе кончик толстого уха, прижатого к голове, как вареник, – чего, однако, никогда не случалось, даже когда он брился в своем персональном салон-вагоне на полном ходу скорого поезда.

Бреясь, он любил рассказывать разные истории.

…Когда Правительство переехало из Петрограда в Москву, то мы сначала разместились в гостинице "Националь", а уж потом нас перевели в Кремль. Как видите, квартира хотя и большая, но комнаты неуютные, казенные, стены, – обратите внимание, – толстые, прямо-таки крепостные, окошки маленькие, потолки сводчатые, как в погребе; по все это было бы зло не столь большой руки, когда бы не печи. В те времена первых лет революции во всем Кремле не было ни одной исправной печи. Да и дров не хватало. Буквально-таки замерзали от холода. Хоть железные буржуйки ставь и выводи трубы наружу через дворцовые окошки. Не только я, маленький человек, мерз и принужден был работать в шубе и валенках, но все народные комиссары тоже мерзли, в том числе, конечно, и сам Ленин. И я помалкивал, не жаловался, Это продолжалось до тех пор, пока в один прекрасный день комендант Кремля не соизволил приступить к генеральному ремонту всех кремлевских печей. Доходит очередь до белого коридора, до нашей, стало быть, квартиры. Являются печники – подмосковные мужички.

– Здрасте.

– Здрасте.

– Где у вас тут неисправная печь?

– Да почти все печи неисправные.

– Это худо, – говорят печники.

– Да уж куда хуже, – говорю.

– На вас одна надежда. Орудуйте.

Тут мои мужички-печники повздыхали, поохали, стали, шаркая валенками, ходить по комнатам от печки к печке, стуча заслонками, открывая вьюшки, дуя в отдушники, – и все время скребли под шапками затылки, горестно переглядывались и бормотали:

– Одно названье что дворец, а печи в нем совсем никуда, никакой тяги, а разве без тяги печь себя оправдает, будь она хоть трижды кафельная? Только зря советскими народными дровишками будете отапливать божье небо, а грубки ваши так никогда и не нагреются, товарищ народный комиссар.

– Я не комиссар.

– Ну это ваше дело. Для кого как, а для нас вы комиссар, поскольку у вас квартира в кремлевских палатах.

– Ну так как же, товарищи мужички, сможете привести в порядок печи, или так и придется нам всей семьей замерзать?

– Почему не сможем? – отвечают мужички. – Если возьмемся, то сможем.

– А возьметесь? – Почему же не взяться. Взяться можно. Только работы больно много; весь дымоход надо по кирпичику разобрать, а потом опять по кирпичику же собрать и еще неизвестно, как получится: дело темное…

– Так что же нам, замерзать?

– Это как ваша воля, на то вы и народные комиссары.

Как видите, положение безвыходное. Что тут будешь делать? Однако мои печники не на того напали. Я сам мужичок не промах; не лыком шит. Меня на кривой не объедешь.

– Вот что, мужички, – говорю, – хотя я и уверен, что вы все люди положительные, не пьющие, тем более что и пить нечего, так как торговля вином строжайше запрещена, а за самогон сажают, – но ввиду такого экстренного случая могу вам поставить небольшой магарыч, – по чайному граненому стакану самого что ни на есть чистого аптекарского спирта в девяносто шесть градусов на брата. И, конечно, по краюшке черного, солдатского хлебца с солью, – не взыщите – больше у самого нету. Ну как: идет, мужички?

– А не обманешь? Ты ведь, народу известно, человек безбожный. Демьян Бедный – мужик вредный.

– Этого нет, – говорю, – у меня слово олово. Сказано – сделано. Вера Руфовна! – кричу жене в соседнюю комнату. – А не осталось ли у нас в домашней аптечке каких-нибудь капель для бодрости, чтобы товарищи печники не слишком тянули с ремонтом печей?

Ну, понятное дело, у Веры Руфовны нашлась надлежащая склянка с девяностошестиградусным медицинским ректификатом для различных лечебных целей, и я сказал:

– Вот что, мужички: по полстакана в виде задатка и по полному граненому в окончательный расчет. Само собой закуска: по сто граммов черныша и по одному соленому огурцу на каждую персону, а больше ничего у нас в хозяйстве нет, хоть обыскивайте. Идет?

– Идеть! – сказали хором печники, хлопнули по полстакана – даже не поморщились, – крякнули, закусили, поскидали верхнюю одежу, оставили только рукавицы, да так навалились, что только по всем комнатам дым коромыслом. Не успел я и полбасни начерно набросать, как – пожалуйте! – уже все готово: затопили мужички печи, красота! В минуту кафли нагрелись, раскалились, в квартире рай, хоть в одних подштанниках босиком ходи. Хлопнули тут мои спасители – золотые руки по граненому, закусили остатками огурцов, попрощались за ручку и пошли дальше по кремлевским квартирам, громко восхваляя на все лады Демьяна Бедного, мужика не только вредного, а, можно сказать, лучшего друга советских мужиков и первого поистине народного поэта в мире.

А я блаженствую в своем кабинете уже без шубы и валенок и занимаюсь своим любимым делом – переставляю в своих бесчисленных библиотечных шкафах и стеллажах книги – и не нарадуюсь.

Надо сказать, Демьян Бедный был величайшим любителем, знатоком и собирателем книг и собрал у себя одну из самых богатых частных библиотек в нашей стране, с которой могла поспорить разве библиотека другого великого книголюба и знатока-любителя, соперника Демьяна Бедного в этой области, эстрадного артиста Николая Павловича Смирнова-Сокольского.

Демьян прошелся вдоль своих шкафов и стеллажей, с нежным самодовольством поглаживая корешки драгоценных экземпляров и вытирая тряпочкой их сафьяновые и марокеновые переплеты.

– Ну-с, – продолжал он прерванный рассказ, – сколько времени прошло с тех пор, как удалились печники, не знаю. Я уж о них, признаться, и забыл. Вдруг – телефон. Беру трубку. Знакомый голос.

– Это вы, Демьян? Здравствуйте.

Батюшки, Ленин. И, главное, такой сердитый. Я его голос хорошо изучил. Ну, думаю, будет баня. И никак не пойму – за что? Кажется, ничего такого особенного не совершил, совесть чиста… А все-таки страшно!

– Разве Ленин бывал "страшный"?

– Ого! – воскликнул Демьян. – Бывало, коли что-нибудь сделаешь не так, – лучше не попадайся ему на глаза. Шутить не любил. Глаза делались холодные, неумолимые…

– И вы его так сильно боялись?

– Не я один. Все боялись. Твердо скажу, – не было ни одного человека, который бы не боялся справедливого ленинского гнева. Тут уж пощады не жди.

– Послушайте, Демьян, – слышу в трубке его характерный грассирующий голос, – вы что ж это, дорогой мои, распоряжаетесь в Кремле, как у себя дома? Не забывайте, что Кремль – это символ революции и советской власти. А вы что себе позволяете?

– А что я себе позволяю, Владимир Ильич? – А у самого ноги трясутся.

– А то, дорогой товарищ, что ко мне только что явились печники делать ремонт и требуют водки. – Ленин сделал грозную паузу, и я сразу сообразил, что мои мужички шли, шли по кремлевским квартирам, пока не добрались до квартиры Ильича. Ай-яй-я-й! Демьян изобразил на толстом лукавом лице ужас и схватился за голову руками, как медведь, у которого болят зубы.

– Мамочка моя, мама! Представляете себе? Ну, спасибо моим мужичкам – печникам, подвели Демьяна под монастырь.

– Неужели, Владимир Ильич? – говорю. – Ах, они такие-сякие, немазаные!

– А вы будто и не знали? – воскликнул Владимир Ильич с ядовитой иронией, – скажите пожалуйста, какая казанская сирота. Ты слышишь, Надя, он, оказывается, совсем ничего не подозревал. – И мне опять: – Морочьте кого хотите, только не меня. Я все знаю. Вы им дали по полтора стакана остродефицитного медицинского спирта, и они вам отремонтировали печи быстро и аккуратно. Прямо так и говорят: "Демьян Бедный, дескать, настоящий народный комиссар, ему для рабочего человека ничего не жалко". А мы с Надеждой Константиновной люди не пьющие, дома спиртного не держим, как некоторые народные баснописцы, и вот, изволите видеть, печники у нас не хотят работать. Что ж нам, из-за вас замерзать прикажете? Кстати, Демьян, – тут голос Ленина стал металлическим, – откуда у вас спирт? Вы разве не знаете, что у нас продажа алкоголя категорически запрещена, а за неподчинение закону знаете, что полагается? Вы не рассчитывайте, что с вами советская власть будет нянчиться!

– Помилуйте, Владимир Ильич, спирт у меня по рецепту из аптеки, специально для растирания…

– А вот я вам пропишу такое растирание, что не поздоровится. Стыдитесь! А еще народный поэт! Да, дорогой товарищ Демьян, серьезно прошу: вы у меня народ не спаивайте, не портите, а то смотрите, ответите перед своей партийной организацией. И чтобы этого больше не повторялось.

– Не повторится, Владимир Ильич.

– Ловлю вас на слове. – И Ленин вдруг, неопределенно хмыкнул – гм, гм… – со звоном положил трубку.

– Ух, пронесло! А то бы, знаете… – И Демьян крепко зажмурившись, покрутил головой, как провинившийся кот. – Мое счастье, что Владимиру Ильичу было в высшей степени свойственно чувство юмора. Он вообще ценил в людях юмор и считал его отличным средством массовой пропаганды. Например, помню такой случай…

Но в это время позвонили из "Правды" и, попрощавшись со мной, Демьян надел совершенно не шедшее к его большому лицу маленькое, почти дамское пенсне и сел за свой богатырский стол писать стихи в завтрашний номер газеты.

"Такой случай" стал мне известен значительно позже, уже в салон-вагоне Демьяна, во время нашей с ним поездки в колхоз его имени, поводом к чему послужила маленькая стычка между нами из-за того, что я по застенчивости отказался выступить на митинге в колхозе, и Демьян долго меня за это журил, убеждая, что каждый советский писатель обязан быть хорошим оратором и выступать на собраниях перед народом, "а то из вас ничего не получится".

– От нас, партийных работников, Ленин всегда требовал, чтобы мы в обязательном порядке, не реже одного раза в неделю, выступали перед рабочими на заводах и фабриках, не делая ни для кого исключения, и первый показывал нам пример этого, а при особо острой политической обстановке и чаще.

Во время гражданской войны и блокады, когда республика была, как тогда говорили, "в огненном кольце", когда судьба советской власти висела на волоске, выступать перед рабочими приходилось чуть ли не каждый день. Этим делом ведал МК, рассылая нас по путевкам на разные заводы, и о невыполнении этой партийной нагрузки, приравненной к боевому приказу, не могло быть и речи: выступали все, от рядового работника ЦК до председателя Совнаркома Ленина включительно.

Демьян строго посмотрел на меня и поднес к моему носу толстый палец с пожелтевшим от табака ногтем.

– А вы говорите, что не умеете выступать, стесняетесь и прочее. Позор! Так из вас никогда настоящего писателя-большевика не выйдет. А я еще хотел рекомендовать вас в "Правду", слава богу, не сделал этой глупости. Писать и выступать публично на митинге, одно другому не только не мешает, но даже помогает. Впрочем, поступайте, как хотите. Что же касается нас, старых большевиков, то мы, в те горячие денечки, все, как один, бывало, с утра до вечера разъезжали по заводам и, сколько хватало сил, агитировали за молодую советскую власть, вселяя в народ уверенность в окончательной победе. Автомобилей тогда у нас было совсем мало, так что частенько одна машина обслуживала по три, по четыре оратора и развозила их по рабочим аудиториям в разные концы нашей обширной матушки Москвы, а потом собирала и везла дальше, на следующий митинг.

Помню, однажды был большой митинг у железнодорожников, на Садовой, недалеко от Курского вокзала, в клубе имени Кухмистерова. Вы, наверное, хорошо знаете этот клуб, не раз бывали, когда работали в "Гудке", – такой узкий и длинный, как коридор, неуютный какой-то, вечно пыльный, плохо освещенный… А в тот памятный день он показался мне совсем унылым. Однако народа полным-полно: машинисты, кочегары, кондуктора, весовщики, стрелочники, смазчики, – все какие-то черные, промасленные мазутом, молчаливые, угрюмые, небритые, голодные, с лицами, покрытыми каменноугольной пылью, копотью, злые как черти. Известное дело – голод не тетка… Ждут Ленина… А Ленин не едет. Видимо, задержался где-то на другом предприятии или с автомобилем авария. Вот мне и говорят: "Пока что начинайте вы, а там, глядишь, и Владимир Ильич подъедет. Расшевелите аудиторию". Заглянул я из-за кулис в зал и совсем приуныл: вижу, что такую аудиторию трудновато будет расшевелить, ещё, чего доброго, совсем с эстрады сгонят, освищут. Однако делать нечего. Председатель за столом, покрытым старым красным кумачом, постучал по графину с желтой водой и объявляет меня. Выхожу с независимым видом на эстраду. Молчат. "Здравствуйте, говорю, товарищи железнодорожники, боевой отряд российского пролетариата". Молчат. Хоть бы кто-нибудь для смеха похлопал. Ну-ну, думаю. В чем дело? Может быть, меня не узнали? "Перед вами, говорю, Демьян Бедный, мужик вредный". – "Знаем, слышали! – среди общей тишины раздается сварливый голос из сумрачного зала. – Ты, брат, ближе к делу. Чем баснями нас кормить, скажи лучше, когда жизнь полегчает? До точки народ дошел, сил больше никаких нету!.." А другой перебивает: Нам Ленина обещали, а не тебя, Демьян. Мы Ильича пришли слушать. Пусть нам сам Ильич объяснит положение и откровенно скажет, на что нам надеяться!" – "Верно, – зашумели другие, – пусть Ленин выступает". – "Товарищи, – кричу, покрывая шум, – Ленин в данный момент выступает по путевке МК у Гужона и как только кончит и ответит на все вопросы гужоновцев, то незамедлительно приедет сюда. Так что не шумите и дожидайтесь, имейте терпенье. Товарищу Ленину трудно всюду поспеть. Надо и ему посочувствовать: думаете, ему легко приходится? Нам всем с вами не легко, а ему в десять раз труднее. Такой государственный воз тащить! Небось все шишки в первую очередь на него валятся, одна за другой, только успевай поворачивайся. Однако же наш Ильич, не в укор вам всем будь сказано, не жалуется, не шумит, не унывает, разве только изредка маленечко кряхтит про себя…"

Смотрю в зал, – мои железнодорожники как будто слегка успокоились: значит, заинтересовались, слушают со вниманием, не перебивают. Тут я решил окончательно взять их в плен, как и полагается опытному оратору-массовику. Здесь, говорю, кто-то из вас задал мне вопрос: когда, мол, наша жизнь полегчает? Я и сам недавно этот же вопрос задал товарищу Ленину. Встретился с ним возле царь-пушки по дороге в столовку и спрашиваю: "Владимир Ильич, скажите, когда наша жизнь полегчает?" А он в ответ: "Я сам только что хотел вас спросить: вы не знаете, товарищ Демьян Бедный, когда наша жизнь полегчает?" Посмотрели мы друг на друга и рассмеялись. "Нет, Демьян, – говорит Ленин, – кроме шуток, положение наше хуже худого: только что побили Деникина – Врангель выскочил; побили Врангеля – разруха выскочила; кое-как начали справляться с разрухой на железной дороге, глядь – прорыв на топливном фронте; с топливом мало-мало справились – с продовольствием крах, отчаяннейший голод… Это, знаете, Демьян, – говорит Ленин, – напоминает журавля из сказки: хвост вытащил – клюв увяз, клюв вытащил – хвост увяз…" В зале послышались смешки.

Чтобы, так сказать, окончательно развеселить аудиторию, стал я ходить по эстраде, изображая Ленина: руки за жилет, ноги с пятки на носок, склоняюсь и выпрямляюсь, точно и в самом деле вытаскиваю то клюв, то хвост, и приговариваю характерным ленинским голосом: "Хвост вытащил – клюв увяз; клюв вытащил – хвост увяз…" Тут моя аудитория совсем потеплела: хохот, аплодисменты… А мне того только и надо.

Но тут я невзначай взглянул перед собой и вдруг перед самым носом увидел Ленина, который сидел во втором ряду, с самого края на приставном стуле, заложив ногу за ногу в своем стареньком пальтишке внакидку, мял на колене свою известную кепку с отстегнутым козырьком и смотрел на меня в упор глазами, не предвещавшими ничего хорошего. Я так и обмер. Ну, думаю, влопался! Аж горячий пот меня прошиб. Теперь уж, думаю, не помилует! Я наспех, кое-как закончил свое выступление и убрался за кулисы, стараясь, не попадаться на глаза Ленину, который, сбросив с плеч пальто, в коротком пиджачке, худой, осунувшийся, с блестящими глазами, поправляя на шее галстук в горошину, уже взбегал по лестничке на сцену, и едва его увидели, как разразилась овация. А я тем временем, схватив в охапку кушак и шапку, побежал на улицу к машине, рассчитывая поскорее улизнуть… Аи, не тут-то было! Оказалось, что в наличности всего один-единственный свободный автомобиль, которому было приказано после окончания собрания везти нас обоих – Ленина и меня – куда-то на собрание в другой конец Москвы, где Владимира Ильича уже давно дожидаются. Вообразите мое положение! Однако ничего не поделаешь. Влез я в машину, забился в угол и жду. Через полчаса, окруженный восторженной толпой рабочих, возбужденный, раскрасневшийся, выходит из клуба Ленин, жмет провожающим руки, обещает приехать еще раз, как только будет малейшая возможность, и садится в автомобиль – рядом со мной, – но с таким видом, будто меня и вовсе нет. Говорит шоферу: "Давайте, пожалуйста, поехали прямым ходом, время не терпит, товарищи давно уже ждут", – и откидывается на подушку. Лицо каменное. Хоть бы раз улыбнулся. Или в крайнем случае хотя бы отругал, и то было бы легче. Но нет. Молчит. Один только Ленин умел так грозно молчать. Едем таким образом в абсолютном молчании минут десять. Целая вечность! Вдруг он оборачивается ко мне:

"Слушайте, Демьян, вот какого рода дело. Сейчас вам предстоит выступать перед большой рабочей аудиторией. Гм… А вы подготовились? Хорошо подготовились? Знаете, что будете говорить?"

"А как же, Владимир Ильич, конечно, подготовился. Буду говорить о внутреннем и международном положении… Как водится… Ну и вообще…"

"Очень хорошо. Прекрасно… А не можете ли вы… Гм, гм… Повторить это свое выступление?"

"Какое, Владимир Ильич?" – спрашиваю невинно. "Это самое: хвост вытащил – нос увяз".

"Владимир Ильич, – взмолился я. – Верьте слову, – это черт меня попутал. Наш брат литератор ради красного словца не пожалеет и родного отца. Простите великодушно. Повинную голову и меч не сечет. Больше никогда не повторится".

"Нет, нет, напротив. Это у вас замечательно получилось, прямо-таки артистически: "Хвост вытащил – нос увяз". А главное, истинная правда, и народу понравилось. Я, признаться, и не подозревал в вас такого пародийного таланта. Повторите, непременно повторите".

"Шутите, Владимир Ильич".

"Нисколько. Вы, как хороший пропагандист и массовый оратор, должны уметь расшевелить аудиторию, тем более в такое тяжелое, отчаянно тяжелое время, как сейчас. Так что уж выступите и не бойтесь шутки, когда говорите с народом. И не думайте отказываться. Если хотите, это даже не просьба с моей стороны, а партийное задание. – И в его глазах вспыхнули знакомые ленинские искорки".

– Ну и как? – спросил я Демьяна.

– Так и выступал, – ответил Демьян, – и ничего, имел большой успех! – Демьян лукаво улыбнулся. – И вообще Ленин тонко понимал шутку. А вы не желаете выступать перед народом. Нехорошо. Имейте в виду, без этого из вас никогда не получится крупного советского писателя.

Демьян задумался, помолчал.

– Да, знаете ли, было времечко! Трудно забыть эти горячие денечки, когда мы ездили по заводам и выступали, выступали, выступали… Сколько сил хватало!..

Вообще Ленин был человек веселый, жизнерадостный, бодрый, любил посмеяться. Иногда, услышав что-нибудь забавное, он начинал хохотать – откровенно, чистосердечно, по-детски громко. Говорят, так хохотал Пушкин.

Позднее мне довелось услышать от Демьяна еще одну интересную историю.

– Однажды, – вспоминал Демьян, – после своей очередной поездки на фронт, я рассказал Ленину забавный случай, который его ужасно рассмешил. Я, знаете ли, ездил по фронтам в этом самом салон-вагоне, кстати сказать, бывшем до революции личным вагоном великого князя Николая Николаевича. Ну, а уж после революции российский пролетариат предоставил этот августейший вагон для нужд агитации и пропаганды. Вот я и разъезжал в нем по фронтам гражданской войны, воюя своим пером, своими агитками и плакатами с Деникиным, Врангелем, Колчаком и прочими генералами, а ныне разъезжаю по стройкам пятилеток, да еще иногда прихватываю с собой симпатичных молодых писателей, которые никак не могут взять в толк, что, кроме всего прочего, они обязаны быть хорошими ораторами и уметь выступать на рабочих собраниях.

Не помню уж какой был год, – продолжал Демьян, – не то восемнадцатый, не то девятнадцатый, только попадает мой вагон однажды глухой ночью на станцию, тоже не помню уж на какую, где-то на Южном фронте – не то Вапнярка, не то Кодыма, не то Бирзула, не то Проскуров, – вам должны быть с детства хорошо знакомы все эти станции… А может быть, Синельниково или Лозовая. Ну да дело не в этом… Одним словом, меняют паровоз… Вдруг раздается громкий стук в дверь вагона… Просыпаюсь, вскакиваю… Что за черт? За окном мелькают фигуры вооруженных людей, вспыхивают ручные электрические фонарики, слышится звон шпор, грубые голоса… Батюшки светы, думаю, неужели напала банда какого-нибудь батьки Заболотного, Зеленого, а то еще, чего доброго, самого Нестора Махно. Вот, думаю, номерок! Вбегает проводник: "Товарищ Демьян Бедный, вас там какие-то требуют!" – "Кой черт, говорю, сейчас ночь. Я сплю. Кто такие?" – "Из транспортного Чека". Ну, думаю, слава богу, что свои, а не какая-нибудь банда. "Хорошо. Раз требует Чека, сейчас. Ведите их сюда".

Входят. Ну, описывать их не буду. Вы сами в этих местах побывали в гражданскую войну. Кожаные черные куртки, кавалерийские шинели, кубанки с красным верхом и позументами накрест, фонарики, само собой – маузеры в деревянных футлярах… Картина знакомая.

"Здравствуйте, товарищи", – говорю.

"Здравствуйте, товарищ Демьян Бедный".

"Садитесь. Извините, что принимаю вас в одном белье. Я уже спал. Время позднее".

"Извиняйте, что побеспокоили вас. Но дело государственной важности".

"А что такое?"

"Да так, требуется разрешить один вопрос, установить личность одного гада, бежавшего от советской власти, крупного деятеля царской России, махрового черносотенца… Но у нас нет человека, который мог бы, установить его личность. И тут, на наше счастье, останавливается поезд, и дежурный оперуполномоченный докладывает, что с этим поездом следуете вы, товарищ Демьян Бедный. У нас и явилась мысль, что, может быть, вы сможете опознать личность задержанного нами государственного политического преступника, который пытался через нашу станцию перейти линию фронта и податься до белых".

"Кого ж это вы сцапали, интересно?" – спрашиваю.

"Не беремся категорически утверждать, но есть все данные, что в наши руки попал матерый монархист и черносотенец Пуришкевич".

"Вы шутите!" – кричу.

"Никак нет. Все агентурные данные подтверждают, что это именно он, известная контра".

"Но, позвольте, это же сенсация! Пуришкевич действительно каким-то чудом избежал ареста и скрылся, это совершенно точно".

"Вы его, товарищ Демьян Бедный, когда-нибудь видели?"

"Кто его в Петербурге не видел! Личность известная. Карикатуры, фотографии, открытки… Лично я, например, несколько раз видел его в Государственной Думе, куда захаживал повидаться с нашими депутатами от социал-демократической фракции большевиков".

"Личность его запомнили? Особые приметы его нам не подскажете?" – "С величайшим наслаждением. Во-первых, голова редькой…" – "Лысая?" – "Абсолютно лысая. Как колено. Затем аккуратная бархатная бородка котлеткой… В-третьих, дымчатое модное пенсне на прямом носу…"

"Пенсне и бородка – это не важно… А вот… – Товарищи из Ортечека многозначительно переглянулись. – Как будто бы лысина сходится. Товарищ народный поэт, говорят, мы, конечно, понимаем, что на дворе глубокая ночь и что вам самое время отдыхать после напряженной творческой работы, но революционный долг на первом плане. Мы очень извиняемся, но просим вас одеться и проследовать с нами в станционное помещение для опознания задержанного Пуришкевича".

"Братцы, – взмолился я, – а нельзя ли этого самого Пуришкевича привести ко мне в вагон, я его тут же по всей форме и опознаю".

Товарищи из Чека замялись.

"Никак невозможно, товарищ Демьян Бедный, потому что он там у нас сидит не один, а их несколько".

"Что за дьявольщина! – думаю, – ну да ничего не поделаешь. Надо исполнить свой революционный долг".

Наскоро одеваюсь, и мы отправляемся. Не надо иметь особенно богатое воображение, чтобы представить себе эту непроглядно-темную, дождливую ночь в самый разгар гражданской войны, на узловой юго-западной железнодорожной станции, вроде какой-нибудь Вапнярки. Вы, наверное, хорошо представляете себе всю эту мрачную картину, – у вас богатая фантазия.

– Да, да, – поддержал я, – заслякоченный перрон, чугунные столбики железного навеса, дыра от снаряда на месте станционных часов, керосиновый фонарь, изредка где-то в темноте винтовочный выстрел, тошнотворно-едкий запах дезинфекции, и треск вшей под сапогами.

– Вот именно, – со вздохом заметил Демьян и задумался. – По-моему, дело происходило, если не изменяет память, в этих самых местах, по которым, может быть, мы сейчас с вами проезжаем.

Я посмотрел в слегка запыленное окно салон-вагона и увидел бархатно-черное, свежевспаханное поле и маленький трактор "фордзон" с огромными задними колесами с острыми шпорами. Тяжелая темная туча уходила за пустынный степной горизонт, волоча за собой несколько дождевых полос, и длинная скирда соломы с одного боку была сухой, ярко-желтой, а с другого – почти черной, мокрой от только что прошедшего ливня. Потом пронеслась по-южному белая станция, с еще не отремонтированной водокачкой, в нескольких местах по вертикали пробитой трехдюймовыми снарядами гражданской войны, что делало ее похожей на флейту, а еще немного погодя мы увидели очертания громадной стройки в опалубках и дощатых мостках. Она поднималась из-за железнодорожного откоса, подобно деревянной Трое со всех сторон обставленной осадными машинами и штурмовыми лестницами.

Демьян не без труда, с веселым, богатырским усилием рванул оконную раму, и она с треском провалилась вниз, обдав пас застоявшейся зимней пылью; по вагону пронесся свежий вихрь послегрозового степного воздуха, разметав по салону газеты, кое-где исчерканные синим и красным карандашом Демьяна, который, не обращая внимания на это, слегка выпятив толстую нижнюю губу, любовался летевшей навстречу нам индустриальной картиной.

– Приводят меня, – продолжал Демьян, – в какой-то жуткий клоповник, – и что же я там вижу? Ровным счетом восемнадцать насмерть перепуганных лысых мешочников, собранных бдительными транспортными чекистами со всех проходящих поездов. Ну, конечно, тут же их всех и освободили. Но вы представляете себе это величественное зрелище? Когда я рассказал об этом происшествии Ленину, то он сначала не поверил, замахал на меня руками, даже рассердился:

"Демьян, да вы просто безбожно фантазируете!"

"Ей-богу, Владимир Ильич, провалиться мне на этом месте. А если не верите – спросите у Феликса Эдмундовича, он знает".

Тогда Ленин начал смеяться, сначала тихонько похмыкивая, а потом все громче и громче, приговаривая:

"Нет, это черт знает что! Надя, ты слышишь, что рассказывает Демьян? Вместо Пуришкевича посадили в холодную восемнадцать лысых мешочников! Нет, ты только вообрази себе эту картину!"

…Он хохотал от всей души, громко, по-детски звонко и четко произнося, – ха! ха! ха! – закинув голову и время от времени вытирая платком мокрые от слез глаза, в которых то и дело вспыхивали золотые искры.

1969 г. Переделкино

Content

Валентин Петрович Катаев
Демьян рассказывает