Реджинальд Томас Пэйджет

Фельдмаршал Манштейн. Военные кампании и суд над ним. 1939-1945

R. T. Paget

MANSTEIN

HIS CAMPAIGNS AND HIS TRIAL

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2016

Предисловие

Достойная история британского правосудия время от времени оказывается запятнанной позорными эпизодами, в которых национальный характер падает ниже устоявшихся понятий рыцарства, чести и здравого смысла. В качестве примеров можно привести сожжение Жанны д’Арк на рыночной площади Руана в мае 1431 г.; суд над королем Карлом I и его казнь в Уайтхолле 30 января 1649 г.; военный суд и казнь адмирала Бинга в 1756 г., «для поощрения других», как в свое время едко заметил Вольтер; и шестилетний процесс над Уорреном Гастингсом, закончившийся полным оправданием последнего в 1791 г.; все эти случаи были осуждены современными историками. К списку, несомненно, в свое время будут добавлены суды над военными преступниками, начавшиеся с Нюрнбергского международного военного трибунала 20 ноября 1945 г. и закончившиеся – в том, что непосредственно касается Великобритании, – судебным процессом, так хорошо описанным в этой книге.

Однако процесс фон Манштейна, столь же неудовлетворительный, как и остальные, – в том, что касалось вердикта и приговора, – сопровождался определенными особенностями, способными несколько смягчить ущерб, причиненный нашей национальной репутации подобными судами в целом. Во-первых, против проведения суда по истечении столь долгого срока после войны выступили с протестом обе палаты парламента. Во-вторых, был создан «фонд защиты» лорда Бриджмена и лорда де Л’Айла и Дадли, кавалера Креста Виктории (высшая военная награда Великобритании, вручается за героизм, проявленный в боевой обстановке. Крестом Виктории могут быть награждены военнослужащие всех званий и родов войск, а также гражданские лица, подчиняющиеся военному командованию. – Пер.), при поддержке виконта Симона и моей собственной через газету «Таймс», одним из первых подписчиков которого, как отметил Реджинальд Пэйджет, стал Уинстон Черчилль, неоднократно заявлявший о «запоздалых процессах над престарелыми немецкими генералами». И в-третьих, что особенно важно, Реджинальд Пэйджет, королевский адвокат, игнорируя ранее принятое решение членов Коллегии британских адвокатов не принимать участия в защите врагов, обвиняемых в военных преступлениях, был достаточно мотивирован ощущением оскорбленного правосудия, чтобы безвозмездно предоставить свои неоценимые услуги в распоряжение защиты. Имя останется в памяти, как блестящий образец британского рыцарства и чести. То же можно сказать и о Сэме Силкине, помощнике Пэйджета.

Они успешно добились снятия с фон Манштейна всех обвинений, касающихся его личного командования. И, насколько я могу судить, не их вина – как и не вина состава суда, – что им не удалось освободить фельдмаршала от ответственности за приказы Гитлера и немецкого Верховного главнокомандования. Большинство приказов, за которые Манштейн считался опосредствованно ответственным, вступили в силу и приводились в исполнение задолго до появления последнего на сцене. Истина в том, что все – председатель и члены суда, прокуроры, сторона защиты, а более всех несчастный обвиняемый – оказались жертвами ex post facto (закон, имеющий обратную силу, изданный после совершения преступления и отягчающий положение обвиняемого. – Пер.) закона и процедуры, сделавших защиту практически невозможной.

Суды в британской зоне, одним из которых и был процесс фон Манштейна, имели одно достоинство – обвинения «против мира и против человечества» ими не выдвигались. Но помимо этого они вскрыли множество ошибок своих предшественников в Нюрнберге, Токио и в американской зоне, а именно: несоответствие Всеобщей декларации прав человека ООН и Женевской конвенции об обращении с военнопленными, заключавшейся в новых ex post facto преступлениях, не являвшихся ни уголовно наказуемыми, ни даже незаконными на время их совершения; исключение подчинения приказам и закону государства из аргументов защиты, что было решительно отвергнуто палатой лордов; принятие в расчет свидетельств, которых не потерпели бы в британских или американских судах, включая основанные на слухах свидетельства из третьих или четвертых рук; отказ стороне защиты в присутствии на допросах свидетелей и праве их перекрестного допроса; нагромождение обвинений, включающих в себя целый ряд различных и не связанных между собой событий, что не могло быть принято ни одним из британских судов; отказ обвиняемому, вопреки Женевской конвенции об обращении с военнопленными, в ношении его воинского звания, знаков различия и наград, и главное – в праве предстать перед судом офицеров, равных ему по рангу. Последнее особенно бросается в глаза в деле фельдмаршала фон Манштейна, в составе суда над которым не нашлось офицера, имевшего опыт командования армиями и группами армий в условиях военных действий.

В связи с этим очень интересной является оценка, приведенная в главах IV и VII, касающихся деятельности Манштейна в ходе войны в России, что крайне важно для понимания громадной ответственности и озабоченности командующего в его руководстве огромными войсковыми контингентами, разбросанными по обширным территориям, а также чрезвычайных обстоятельств, требовавших его присутствия то в одном, то в другом месте. И только на таком крупномасштабном историческом фоне можно понять сосредоточенность Манштейна на главной дилемме – на победе или поражении – и то, как, должно быть, мало времени и мыслей он мог уделять действиям подчиненных Гиммлера, о деятельности которых зачастую был совершенно не осведомлен.[1]

При чаше весов, склонившейся далеко не в пользу защиты еще до начала суда, и отягощении прецедентами, установленными Нюрнбергским трибуналом и судами в американской зоне, казалось невероятным, чтобы по каждому пункту обвинения суд мог вынести решение в пользу Манштейна, и Реджинальд Пэйджет заслужил огромное уважение за то, чего он добился.

Существует, однако, еще один любопытный момент, который, по-видимому, проглядели. Как Всеобщая декларация прав человека, так и Женевская конвенция в последней редакции, призванной исправить несколько несоответствий, от которых пострадал фон Манштейн, были опубликованы до начала суда над ним в августе 1949 г. Датой принятия и провозглашения Всеобщей декларации прав человека является 10 декабря 1948 г. Согласно официальной версии, которая сейчас лежит передо мной, «следуя этому историческому акту, Ассамблея призвала все страны-члены обнародовать текст декларации…» (здесь и далее приведены дословные цитаты русскоязычных версий документов – за исключением документов процесса фон Манштейна, 1949 г.). Как так вышло, что суд не получил инструкций принимать во внимание текст статей, предоставляющих всем людям, без исключения (ст. 1 и 2) законные и публичные слушания «посредством независимого и беспристрастного суда» (ст. 10), что вряд ли можно отнести к суду победителей; и «никто не может быть осужден за преступление на основании совершения какого-либо деяния или бездействия, которые во время их совершения не составляли преступления по национальным законам или по международному праву. Не может также налагаться наказание более тяжкое, нежели то, которое могло быть применено в то время, когда преступление было совершено» (ст. 11, п. 2). Отредактированная Женевская конвенция, которая в равной степени запрещает суды над военнопленными по преступлениям ex post facto (ст. 99), как и лишение их воинского звания, знаков различия и наград (ст. 87), и предоставляет множество других гарантий для военнопленных, была закончена только 12 августа 1949 г., однако суд вполне мог быть обеспечен предварительной информацией задолго до окончания процесса.

В любом случае это тот момент, который должно было принять в расчет при любых обстоятельствах в процессе работы над редакцией, которая теперь уже готова и обеспечила значительный прогресс в американской зоне.

Сторонники умеренности также получили поддержку, благодаря распоряжениям о помиловании, изданным генералом Макартуром, которые привели к долгожданному освобождению в ноябре 1950 г. господина Сигемицу, бывшего посла Японии в Лондоне, и, решением правительства Бельгии, генерала Фалькенгаузена вместе с двумя другими генералами 27 марта 1951 г. Таким образом, как и должно было случиться, порядочность и здравый смысл постепенно пробивают себе дорогу, ибо, как мудро заметил Уинстон Черчилль, выступая в парламенте 28 октября 1948 г.:

«Месть, из всех чувств удовлетворения, длится дольше всего и обходится наиболее дорого; из всех политик карательное преследование является наиболее пагубным. Наша политика, за исключением особых случаев, о которых я упоминал, впредь должна стереть из памяти преступления и ужасы прошлого, – как бы тяжело это ни было, – и смотреть, во имя нашего спасения, только в будущее.

Возрождение Европы невозможно без активной и лояльной поддержки всего немецкого поколения…»

Это высказывание должно быть принято во внимание всеми теми, кто озабочен пересмотром дел или милосердием.

Лорд Хэнки

Часть первая

Глава 1

Начало карьеры

Самым талантливым из всех немецких командующих был фельдмаршал Эрих фон Манштейн.

Капитан Лиддел Гарт

Роль адвоката в судебном разбирательстве – в противовес политическим прениям – является, и должна являться, строго беспристрастной. Задача адвоката – представлять интересы своего клиента, а суда – выносить приговор. Адвокат не должен критиковать решения суда. И следовательно, если бы я считал суд над фон Манштейном действительно законным процессом, я бы не написал эту книгу.

Юридический процесс может быть определен как применение компетентным судом установленного закона к фактам, предоставленным в качестве доказательств. Суд над фон Манштейном задействовал применение закона, которого не существовало в отношении фактов, которые не были и не могли быть доказаны в соответствии с любой системой судебных доказательств, за исключением суда с никакими иными полномочиями, кроме как карательными. Фактически это был политический, а не юридический процесс. В его функции входило создание закона, а не его применение. Я считаю, что был создан очень плохой закон, из-за которого будет страдать человечество, и я также уверен, что на процессе этот закон продемонстрировал огромную несправедливость по отношению к отдельной личности.

Показательный процесс является политическим инструментом, который демократическое общество никогда не должно применять снова (все адвокаты-немцы главных нацистских преступников на Нюрнбергском процессе начинали с точно такого же возражения. – Пер.).

Эрих фон Левински, носивший имя фон Манштейн, был прусским офицером. Шестнадцать его ближайших предков по мужской линии, как из его собственной, так и из усыновившей его семьи Манштейн, служили старшими офицерами либо у германского кайзера, либо у русского царя. Более древние предки – рыцари Тевтонского ордена начиная с XIII в. По сути, фон Манштейн является типичным представителем древнейших чистокровных военных сословий.

Прусские офицеры принадлежали военной аристократии и демонстрировали высокий образец рыцарского поведения, что было неотъемлемым кодом чести воинов-монахов, от которых они вели свой род. К несчастью для Европы, при сложившихся исторических обстоятельствах XX в., ограниченная бескомпромиссность их кода чести оказалась довлеющей над его достоинствами.

В беседе фон Манштейн определил такие черты прусского характера, как простоту, верность и достоинство, и прусские офицеры в значительной мере обладали этими добродетелями. Они избегали всего показного и придерживались высокого стандарта семейной добродетели. Пьянство и распутство были крайне редки. Они служили главе государства, которому присягали, и не вмешивались в политику. В целом они соблюдали высокий стандарт воинской чести – одним словом, были «правильными». Однако одной правильности оказалось не достаточно. Код чести у них считался сугубо личным. Их заботило собственное поведение и поведение тех, за кого они несли ответственность, – своих семей и солдат. Поведение остальных их не касалось. У них не возникало даже искры нонконформизма, которая побудила бы их выявлять и истреблять зло, поскольку сами они были образцовыми конформистами. Они обладали лютеранской способностью разделять личную и общественную мораль. Прусские офицеры не любили и презирали нацистских выскочек, но единственная их реакция состояла в том, что они ограничились еще более строгим исполнением своих воинских обязанностей.

Фон Манштейн не относится к типичным пруссакам, ибо гений никогда не сможет быть типичным. Свою эмоциональность он скрывал под холодной внешностью, что не мешало ему вызывать преданность и у своего штаба, и у тех, кем он командовал. Он слишком умен и слишком несдержан, чтобы когда-либо стать прусским конформистом в полной мере. Он заслужил репутацию спорщика с вышестоящим начальством, что разрушило бы карьеру любого человека меньшей значимости. Он был единственным, кто осмелился сказать Гитлеру, что тому следует отказаться от командования войсками.

Эрих Левински, позже фон Манштейн, родился в 1887 г., будучи десятым ребенком своих родителей.[2] Фрау фон Манштейн (в девичестве фон Шперлинг), его тетя, была бездетной, и его мать согласилась отдать сестре своего ребенка на усыновление. Приемный отец, генерал фон Манштейн, в то время командовал дивизией. С самого детства Эриха фон Манштейна готовили в солдаты и в 1907 г. определили в 3-й гвардейский полк своего дяди, генерала фон Гинденбурга, позднее ставшего президентом Германского рейха. В 1920 г. Эрих женился на фрейлейн Ютте Сибилле фон Леш, дочери силезского землевладельца. На протяжении всего суда над мужем фрау Манштейн сидела на немецкой части галереи напротив скамьи подсудимых. Она призналась мне, что всегда чувствовала, как ее присутствие успокаивает мужа, когда тот подвергался сильнейшему давлению, и надеялась, что близкое присутствие любящей женщины прибавит ему сил. Она всегда была спокойна и благодарна за все, что мы смогли сделать для ее мужа, и все мы, заинтересованные в защите немцы и англичане, испытывали к ней самые теплые чувства. У Манштейнов были дочь и два сына. Старший в 1943 г. погиб в России, младший тогда еще учился в школе.

Фон Манштейн участвовал в войне 1914–1918 гг. в качестве младшего офицера, не имея даже возможности заслужить какую-то особую награду, зато приобрел опыт не только фронтовика, но и офицера Генерального штаба. После войны служил пограничником в Силезии, а позднее был призван в рейхсвер (вооруженные силы Германии в 1919–1935 гг. – Пер.) в период их формирования. В 1929 г. стал офицером Генерального штаба. Все эти годы он был преданным слугой республики, которой присягал на верность. Однако нельзя сказать, что он одобрял республику. У него имелись основания считать, что партии коррумпированы, а их разногласия идут вразрез с идеей немецкой прямоты и достоинства. Как и многие консерваторы-романтики, Манштейн верил в идеальную аристократию, которая будет руководить нацией в соответствии с пуританскими идеями чувства долга, которые управляли всей его собственной жизнью. Но если фон Манштейн не одобрял республику, то это не идет ни в какое сравнение с его осуждением нацистов. Ими руководил ефрейтор кайзеровской армии австрийского происхождения с примесью, насколько ему было известно, чешской – или бог знает какой еще – крови. Вели они себя буйно, шумно и неприлично. Что хуже всего, во время неудачного Мюнхенского путча им удалось убедить кадетов Мюнхенской академии забыть о своем долге. Фон Манштейн мог не одобрять республику, но вовлечение солдат в заговор против правительства, которому они присягали, позорило воинскую честь.

До 1933 г. рейхсвер насчитывал 100 тысяч человек, как и предусматривали условия Версальского договора (договор, подписанный 28 июня 1919 г. в Версальском дворце во Франции, официально завершивший Первую мировую войну 1914–1918 гг.). Эта армия являлась творением генерала фон Секта. Изначально она была сформирована в 1919 г., когда социалистическое правительство Германии нуждалось в защите вооруженных сил от поднимавших голову коммунистов, а также от реакционных путчей, вроде тех, что были организованы в 1920 г. Каппом и в 1923 г. Гитлером. Правительство социалистов и все последующие правительства были крайне осмотрительны в том, чтобы держать армию подальше от политики, что согласовывалось с традициями немецкой армии, которая, вопреки всеобщему мнению, крайне редко играла какую-либо роль в политической истории Германии. Политика всегда являлась запретной темой как в казармах, так и в офицерских столовых. Самого фон Секта временами призывали для принятия политических решений, но он не позволял более никому в армии принимать в этом участие. Эта традиция была нарушена почти в самом конце существования Веймарской республики фон Шлейхера (рейсхканцлер Германии 1932–1933 гг.), политически мыслящего солдата, создавшего недолговечный кабинет министров при президенте Гинденбурге. Но, как правило, рейхсвер жил своей собственной изолированной жизнью, ограничивавшейся военными заботами, не принимая участия и даже не имея ясного представления о политической жизни страны.

Гитлер участвовал в Первой мировой войне[3] и сохранил огромное уважение ко всему, что было связано с армией. Его восхищение фон Гинденбургом представлялось совершенно искренним. С другой стороны, он не забыл, что именно эта армия подавила его путч в 1923-м. Его чувства в отношении армии были не простыми – это была странная смесь любви и неприязни, уважения и зависти. В первые годы он удовлетворился тем, что оставил армию в покое. Гитлер не пытался навязать армии то, что он называл «духом национал-социализма» и, в отличие от войск СС (от нем. Schutzstaffel – отряды охраны. – Пер.) Гиммлера и люфтваффе (ВВС Германии. – Пер.) Геринга, армии было позволено сохранить своих священников и христианские организации. Серьезные конфликты начались, только когда армия начала сопротивляться авантюристской политике Гитлера. Однако мелкие стычки, в которые был замешан фон Манштейн, происходили и в самом начале. В 1934 г., когда он служил начальником штаба Берлинского округа, вышел приказ об увольнении некоторых офицеров из-за их еврейской крови. Фон Манштейн отказался выполнять приказ, о чем в устной форме возмущенно заявил фон Рейхенау, помощнику военного министра фон Бломберга. Бломберг приказал уволить Манштейна, однако главнокомандующий, фон Фрич, отказался, а Бломберг не чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы настаивать. Манштейн остался с Фричем и в 1936 г. занял пост заместителя начальника Генерального штаба.

Будучи на службе в Генеральном штабе, фон Манштейн нажил достаточно врагов, поскольку слыл человеком, которому непросто угодить. Генерал Вестфаль, тогда еще штабной капитан, а впоследствии начальник штаба Роммеля, Кессельринг и Рундштедт говорили мне, что Манштейн считался самым талантливым из всего их круга. Однако обаятельный с подчиненными, особенно с молодыми, он держался невыносимо высокомерно с равными и старшими по званию. На самом деле только с фон Фричем он обращался как с равным. Однажды, когда фон Манштейн командовал операцией, произошла неувязка с машиной для поездки на линию фронта, задержавшейся из-за бюрократических проволочек, он заявил следующее: «Я осведомлен, что баварский штаб добирался на запряженном быками фургоне к полю битвы при Киссингене (место сражения 10 июля 1866 г. во время австро-прусско-итальянской, так называемой семинедельной войны. Баварцы потерпели поражение и были выбиты пруссаками из Киссингена, понеся тяжелые потери. – Пер.), но следует заметить, что битву при Киссингене они проиграли. Надеюсь, подобному прецеденту не последуют в вермахте (вооруженных силах нацистской Германии в 1935–1945 гг. – Пер.)». Это был камушек, метко брошенный в огород старших баварских офицеров.

К 1938 г. Гитлер почувствовал себя достаточно уверенным, чтобы избавиться от фон Фрича, и, когда он его сместил, фон Манштейн был переведен на относительно незначительную должность командира 18-й пехотной дивизии. Несколько старших офицеров вздохнули с облегчением, поскольку Манштейн не обладал приобретаемым на службе качеством – способностью долго терпеть неумных людей лишь из-за того, что они увешаны наградами.

Чтобы проследить дальнейшие события, необходимо понять механизм нацистского режима. К январю 1933 г., когда Гитлер был назначен рейхсканцлером Германии, он не занимал государственной должности, однако являлся лидером партии, готовой к приходу к власти. Внутри партии были подготовлены государственные министры. Имелась партийная армия, партийная полиция, партийная разведка и даже партийное министерство иностранных дел. Когда Гитлер стал канцлером, все эти партийные чиновники никуда не делись и выполняли свои функции параллельно, а то и частично перекрывая функции рейхсминистров.

Партийная армия состояла из штурмовиков, или СА (штурмовые отряды. – Пер.). Они имели армейскую организацию, и к 1933 г. их численность достигала примерно 3 млн человек. Ими руководил подчинявшийся непосредственно Гитлеру Эрнст Рём, амбициозный и способный «солдат удачи». Рём определенно ожидал, что с приходом к власти СА поглотит армию, и он, вместе с другими руководителями СА, примет на себя руководство вооруженными силами. Однако Гитлер сомневался в эффективности созданной на такой основе армии и побаивался власти, которую получил бы Рём.

В течение тех нескольких месяцев, когда Гитлер вступал во власть, ему стало известно о раздражении Рёма и других руководителей СА, и он опасался, что они могут плести заговор с целью сместить его. И 30 июня Гитлер нанес удар. Рём и прочие руководители СА были арестованы и казнены, как и некоторые из политических оппонентов, включая генерала Шлейхера. Не возникало сомнений, что армия горячо одобрит ликвидацию Рёма и его сторонников. Они представляли собой те элементы в партии, которых такие люди, как Манштейн, категорически не одобряли. Постыдная личная жизнь Рёма и многих его людей включала в себя изрядную долю сексуальных извращений – факт, не беспокоивший Гитлера до тех пор, пока они были ему полезны. Однако армия была напугана и шокирована казнью Шлейхера.

Убрав с дороги Рёма, Гитлер остался без соперника, но тем не менее не отказался от приема разделения власти, чтобы никто не заполучил ее слишком много. Во всех сферах деятельности правительства он внедрил систему перекрывающих друг друга полномочий и ответственностей, так что министры и партийные чиновники, ревнуя друг друга, должны были постоянно прибегать к его, фюрера, третейскому суду. Все нацистские руководители непрестанно беспокоились о сохранности своих мест и занимались подсиживанием своих коллег. Говоря словами доктора Леверкуна, произнесенными им на процессе, правительство Гитлера отличалось от правительства Черчилля тем, что последнее базировалось на сотрудничестве и взаимном доверии, тогда как первое основывалось на субординации и взаимном недоверии.

В 1933 г. Геринга назначили рейхсштатгальтером (президент-министром) Пруссии, однако это положение оказалось несколько приниженным в своей значимости, поскольку немецкие земли постепенно урезались в полномочиях в пользу централизованной государственной власти. Герингу это компенсировали новыми обязанностями, сначала главнокомандующего военно-воздушными силами, а позднее уполномоченного по вопросам промышленности и производства (уполномоченным по 4-летнему плану, в руках которого было сосредоточено все руководство экономическими мероприятиями по подготовке Германии к войне. – Пер.). Роберт Лей стал главой партийной организации (имперским организационным руководителем НСДАП), а Рудольф Гесс заместителем Гитлера и его личным помощником. И лишь Геббельс никогда не менял поле своей деятельности.

Гитлер не имел опыта в международной политике и никогда не посещал другие страны. Поначалу он удовлетворился тем, что оставил международные отношения чиновникам старой школы под руководством фон Нейрата, хотя партия имела собственное «министерство иностранных дел», внешнеполитическое управление НСДАП, во главе с Альфредом Розенбергом. Но это партийное ведомство функционировало крайне неэффективно. А тем временем сильное личное влияние на Гитлера приобрел достаточно поздно присоединившийся к партии Иоахим фон Риббентроп. Его смелые советы оказались более эффективными, чем осторожные рекомендации фон Нейрата, которого в итоге и заменил Риббентроп. На ранних стадиях международная политика Гитлера – Риббентропа была невероятно успешной. Их первой заботой стало освобождение Германии от ограничений, наложенных условиями Версальского договора. Они заключили военно-морское соглашение с Англией. Без единого выстрела вернули (после плейбисцита) Саарскую (в 1935 г. – Пер.) и Рейнскую (в 1936 г. – Пер.) демилитаризованную зону, присоединили Австрию (аншлюс в 1938–1939 гг. – Пер.) и, оккупировав, расчленили Чехословакию (в 1938 г. – Пер.). В международной политике и позднее, в ведении войны, Гитлер в первую очередь предпочитал полагаться на собственную интуицию, а не на рекомендации специалистов, однако в обоих случаях это неизбежно оборачивалась для него катастрофой.

Диктатура в конечном счете зависит от эффективности собственной политики. В 1920-х гг. СА являлись боевыми формированиями партии, однако Гитлер счел целесообразным организовать небольшую группу преданных последователей в качестве особых телохранителей для его личной охраны. Они получили название Schutzstaffel (отряды охраны), известные в истории как СС. Возглавил их Генрих Гиммлер. Когда Гитлер стал рейхсканцлером, Гиммлеру исполнилось только 32 года. После дележа трофеев в виде государственных постов он удовлетворился должностью полицай-президента Мюнхена. В помощники Гиммлер привлек своего друга Гейдриха. Оба высказали Гитлеру предложение о необходимости для партии обзавестись службой безопасности, которая станет информировать его о действиях как политических оппонентов, так и собственных членов партии. Во главе этой службы, известной как СД (нем. Sicherheitsdienst – охрана), поставили Гейдриха.

В 1933 г. полицейские власти во многих землях бездействовали, и политические оппоненты нацистов могли обеспечить себе некоторую безопасность, пересекая границы земель. Гиммлер поставил Гитлера в известность об этой проблеме и вскоре добился того, что получил пост главы политической полиции всех немецких земель, за исключением Пруссии. Там Геринг имел собственную политическую полицию Geheime Staatspolizei (тайная государственная полиция), более известную как гестапо. Когда Гитлер стал опасаться действий Рёма, он вызвал Гиммлера в Берлин и передал гестапо в его распоряжение. В своей новой должности Гиммлер оказался подчиненным Геринга, но он готов был согласиться с этим, поскольку, в отличие от Геринга, его интересовала реальная власть, а не ее видимость. Как глава СС, СД и гестапо, Гиммлер действительно обладал реальной властью внутри всего полицейского государства.

Деятельность СД широко освещалась на процессе фон Манштейна. Необходимо помнить, что СД являлась партийным, а не государственным формированием и что первейшей ее функцией была разведка. В ее задачи входило следить за тем, как народ реагировал на политику партии во всех сферах деятельности – в производственной, промышленной и информационной. Для диктатуры это чрезвычайно важная функция. В демократическом государстве надзор за правительством и управленческими органами осуществляет парламент. И если что-то идет не так, то всегда найдется какой-нибудь депутат парламента, к которому можно обратиться, дабы довести суть проблемы до сведения правительства. При упраздненном, как в Германии, парламенте правительство все равно было заинтересовано и в конечном итоге зависимо от общественного мнения. Политическая разведка подменяет собой некоторые функции парламента, но с течением времени служба, организованная для слежения за настроением и реакцией людей, превращается в службу подавления тех нежелательных настроений и реакций, которые имеют тенденцию перерасти в сопротивление. Жизнь Жозефа Фуше (герцог Отрантский – французский политический и государственный деятель. Занимал пост начальника тайной полиции во времена Директории в 1799 г., Наполеона в 1804–1810 и в 1815 гг. и Людовика XVIII в 1814, 1815–1816 гг.) представляет прекрасный пример подобного перехода.

Гиммлер оказался необычайно проницательным человеком. В его обязанности входило следить и докладывать о всех ведущих членах партии, в чем он преуспел, ухитрившись даже не вступать с ними в конфликты.

СД не ограничивала свою разведывательную работу внутренними территориями. Ее агенты были внедрены во все страны, и эффективность их работы далеко превосходила министерство иностранных дел, что давало Гитлеру и Риббентропу возможность проводить внешнюю политику независимо от официальных каналов.

Под руководством Гиммлера СС превратились в элиту и к 1934 г. насчитывали почти четверть миллиона убежденных членов партии.[4] Будучи телохранителями фюрера, они проявляли преторианские (преторианская гвардия – личные телохранители императоров Римской империи. – Пер.) амбиции. Они потребовали и получили свою собственную униформу и артиллерию. Армия возражала, но ничего не могла поделать. В начале войны (в 1939 г.) СС суммарно насчитывали примерно дивизию (20 тысяч человек).[5] За время войны Waffen SS (войска СС) выросли до 960 000 в боевых частях.[6] В оперативном плане они подчинялись сухопутным силам, но не являлись субъектом их организации и имели собственные каналы для докладов напрямую Гитлеру и Гиммлеру. Еще раньше, в 1933 г., Гиммлер занялся устройством концентрационных лагерей для содержания политических противников. Заправляли концлагерями СС. В конце войны Гиммлер занимал пост командующего группой армий[7] и Резервной армии Германии (с августа 1944 г.). В качестве партийного функционера он руководил и СС, и СД. Как государственный чиновник, он занимал пост министра внутренних дел и руководителя гражданской полиции и гестапо. У армии имелась собственная разведка и контрразведка, абвер, и своя военная полиция. Армия ненавидела и презирала СС, а те в ответ ненавидели армию.[8] С точки зрения диктатора, сила одной из сторон уравновешивала другую.

Почти точно таким же непростым, как и отношение Гитлера к армии, было и отношение армии к нему. Гитлер уберег армию от угрозы ее существованию со стороны Рёма и его формирований СА. Фюрер аннулировал унизительные условия Версальского договора и восстановил величие Германии. Он широко раздвинул пределы возможностей для людей военной профессии. В беседе Манштейн отметил и другое, менее заметное достижение. Революция среднего класса, последовавшая за войной, развязанной кайзером, стала причиной бурного ожесточения в немецком рабочем классе. Создала социальную пропасть, разделяющую немецкий народ. В самом начале нацистской революции Гитлеру удалось ликвидировать это разделение. Внутри государства немецкий народ стал единым как никогда. В армии сложились товарищеские отношения между кадровыми и вновь прибывшими офицерами, что было достигнуто без каких-либо послаблений в дисциплине.

Гитлер возглавлял государство, солдаты приносили присягу фюреру. Для людей, подобных Манштейну, военная присяга – это важнейшая основа их кодекса чести. Гитлер приобрел со стороны армии ту долю мистического почитания, которая является наследственной привилегией государей. И совершенно непостижимым образом армия отделяла фюрера от партии, которую не любили, от жадности и хвастовства Геринга и от высокомерия провинциальных фюреров. Гитлер почти ничего не делал, чтобы препятствовать антагонизму между армией и партией, поскольку на таком разделении он и основывал свое правление. Вместо этого он искал способы усилить свою личную власть над армией.

Вначале Манштейн наблюдал явную и, более того, все возрастающую парадоксальность поклонения Гитлеру и осуждения нацистов. Сперва неприятие носило чисто внешний характер. Ему не нравились манеры партийцев – ни их внешний вид, ни персональное поведение членов партии. Особенно Манштейна оскорбляла вопиющая жадность Геринга, поскольку Геринг был пруссаком[9] с претензиями на благородное происхождение и огромным самомнением. Его шокировали манеры местных партийных функционеров, но на этой стадии он успокаивал себя мыслью, что так исторически сложилось, что революция всегда выплескивает на поверхность как отбросы общества, так и идеалистов, и надеялся, что время избавит страну и нацию от подонков.

С течением времени его внутренние разногласия только усугубились. Для тех из нас, кто верит в Иисуса как Христа Спасителя, может показаться странным сочетание военного гения с глубоким религиозным чувством, но это не такая уж редкость. Из нашей британской истории достаточно вспомнить Оливера Кромвеля (английский государственный деятель и полководец, руководитель Английской революции XVII в. – Пер.), Дугласа Хейга (британский военный деятель. – Пер.), Эдмунда Алленби (английский фельдмаршал. – Пер.) и Бернарда Лоу Монтгомери (британский фельдмаршал (1944), крупный военачальник Второй мировой войны. – Пер.). Фон Манштейн – протестант-лютеранин, и он разделял искреннюю веру в подлинное существование Бога. Я никогда не забуду одно высказывание Манштейна, когда мы говорили о войне:

«Самым страшным временем для меня был Крым. В течение нескольких месяцев я знал, что единственное, чего не хватало русским, чтобы уничтожить меня и мою армию, – так это достаточной компетентности в военном деле. Я знал, что стало с теми, кто попал к ним в руки. Я сам видел умерщвленных раненых.[10]

Вам может показаться странным, поскольку вы считаете, что мы выполняли дьявольскую работу, и, возможно, в этом правы, но тем не менее это правда, что я тогда испытывал некое непостижимое чувство того, что нахожусь в руках Господа, и без этого чувства я никогда не смог бы сохранить выдержку. Если бы я знал о бесчинствах СД,[11] то не смог бы продолжать действовать, поскольку потерял бы поддержку Господа».

Мы долго беседовали, и Манштейн, казалось, погрузился в воспоминания, разговаривая больше с самим собой, но слова его произвели на меня столь сильное впечатление, что почти дословно отпечатались в моей памяти. Я не пытаюсь показать, что понимаю это отношение, но я полностью уверен в его искренности.

Манштейна серьезно беспокоила религиозная политика нацистов, но она проявлялась лишь постепенно. Для начала появилось клоунское неоязычество Геринга и Розенберга, которое никто не воспринимал слишком серьезно, однако вмешательства в дела церкви не имели места. Религиозные гонения нарастали постепенно, и всегда под личиной политических, как противоположных религиозным репрессиям. Например, только с 1942 г. католикам вроде гаулейтера Вагнера было приказано выбирать между партией и их верой, при этом священники основных конфессий оставались в немецких воинских частях до самого конца.

Нацистские гонения на религию были скорее незаметно подкрадывающимися, чем резко кардинальными. К примеру, они выглядели менее очевидными, чем те, что совершались некоторыми антиклерикальными правительствами Франции; менее очевидными, но более эффективными и значительно более безнравственными, поскольку были направлены не только против вероучения, но и против моральных принципов христианства. В гитлерюгенде (в котором состояли только юноши. Для девушек был создан Союз немецких женщин) дети впитывали в себя доктрину куда более возбуждающую, чем христианство, которое они все еще формально изучали в школах. Школьных учителей принуждали к политическому конформизму, что год от года все более очевидно входило в противоречие с религией, которую они порой все еще продолжали преподавать. Пасторы и священники были вынуждены пойти на политический компромисс со злом, что подрывало саму моральную основу их веры. Нацисты преуспели в разрушении самой сути, а не формы христианства, поскольку их подход был не прямым – их действия можно было почувствовать, а не определить, и поэтому им было сложно противостоять. Верующий человек стал обособленным и склонным искать уединения. Так случилось и с фон Манштейном. Происходящее только укрепляло его в вере, и он успокаивал себя тем, что атеизм Французской революции в результате закончился восстановлением церкви и государства. Он и не подозревал, что является не просто свидетелем конфликта с церковью, а духовной революции.

Хотя фон Манштейн был осведомлен и обеспокоен религиозными гонениями нацистов, он мало что знал о расовых гонениях.[12] Он знал, что евреев подталкивают к эмиграции и что на них распространяются законы об ограничениях на профессию. А когда это коснулось армии, Манштейн рискнул своей карьерой, чтобы выступить с протестом. Он полагал, что это очередная хулиганская выходка нацистов. Манштейн ничего не знал о концентрационных лагерях и жестокостях, творившихся в них. Лагеря были изолированы и охранялись отборными головорезами СС. Освобожденные из них не осмеливались рассказывать о своих испытаниях. Существовала строжайшая цензура. За пределами Германии нам было многое известно из рассказов бывших заключенных, покинувших страну. В самой Германии об этих ужасах знали очень немногие.

В 1937 г. отношение фон Манштейна к режиму выглядело достаточно типичным для среднего прусского офицера. Он питал неприязнь и презрение к личному составу партии, не одобряя то немногое, что знал об их расовой политике, и испытывал беспокойство по поводу их религиозной политики; он восхищался Гитлером и находился под впечатлением как социальных достижений его внутренней политики, так и поразительных успехов во внешней. Манштейн не испытывал антипатии к подавлению демократии и политических оппонентов. Прусские офицеры никогда не считались демократами. Они всегда служили государю. Они одобряли того, кто правил государством, безо всяких оговорок.

От хорошо знавших фон Манштейна я почерпнул информацию, что во времена своей влиятельности он более откровенно критиковал партию, чем сейчас. Тогда, по их словам, его откровенность пугала. Однако не в его характере плохо отзываться о побежденных, и в беседах со мной он, по возможности, всегда высказывался уважительно о тех, кто покоится в бесславных могилах. В Германии такое редкость.

Глава 2

Предвоенные годы

Примерно с 1937 или 1938 г. беспокойство Манштейна ведением Гитлером иностранных дел и его отношением к армии неуклонно нарастало.

Гитлер крайне редко советовался с армией в политических вопросах. Его решение выйти из весьма популярной в Германии Лиги Наций стало неприятным сюрпризом для Генерального штаба. Германская армия, состоявшая тогда не более чем из десяти дивизий, опиралась на предполагаемый план, что в случае вторжения Лига Наций выступит на стороне Германии. И в самом деле, такой план был единственно возможным, опираясь на который могла действовать столь маленькая армия. Армии отводилась роль предотвращения оккупации спорных территорий – таких, как Верхняя Силезия, – до вмешательства Лиги Наций. Гитлер, не посоветовавшись с армией, теперь игнорировал эту поддержку, тогда как армия в это время была не в состоянии защитить Германию от любого из ее более крупных соседей. К несчастью, суждение Гитлера о нерешительности Лиги Наций оказалось верным.

Приказ о вторжении в Рейнскую область стал полной неожиданностью для Манштейна, который в то время был начальником оперативного отдела Генерального штаба. Ему дали только несколько часов на подготовку войск к маршу. В область вторглись 3 дивизии. Считалось, что французы способны быстро мобилизовать 13 дивизий. Бломберг и фон Фрич обратились к Гитлеру, уговаривая его отозвать немецкие войска. Гитлер отверг их просьбу, и снова оказался прав. Французы даже не двинулись с места. С этого момента Гитлер приобрел власть над высшим армейским командованием.

Во время аншлюса (присоединения) Австрии фон Манштейн, с октября 1937 г. замначальника Генерального штаба, исполнял обязанности начальника Генерального штаба. В два часа утра он получил вызов от Гитлера и был проинформирован, что, в связи с решением Курта Шушнига (канцлер Австрии в 1934–1938 гг.) о проведении 13 марта 1938 г. плебисцита (о независимости Австрии), Германия вынуждена решить этот вопрос силовым путем. Ему было приказано к 6 часам утра представить свои предложения по оккупации Австрии. У Генерального штаба не имелось готового плана. Необходимо было импровизировать. Царило глубокое замешательство, поскольку любое сопротивление сорвало бы всю операцию. Но снова Гитлер оказался прав.

В промежуток времени, кульминацией которого стал аншлюс, Гитлера все сильней раздражала оппозиция Верховного командования его все более агрессивной политике, и Гиммлер извлек пользу из этого раздражения. Пост военного министра и главнокомандующего занимал генерал Бломберг. В 51 год он получил это назначение через головы многих старших офицеров, в основном по рекомендации полковника Вальтера фон Рейхенау (с 1940 г. генерал-фельдмаршал), одного из немногих офицеров (о котором мы еще услышим), тесно сотрудничавших с нацистами. Сам Бломберг не был нацистом и представлял собой более чем привлекательную фигуру, наделенную юношеским рыцарским энтузиазмом. Старшие офицеры рейхсвера, обиженные его взлетом по службе, называли его не иначе как «Hitler Boy Quex» в честь примерного героя нацистского пропагандистского фильма о юном гитлеровце, погибшем во время распространения листовок среди коммунистов. Бломберг считался ярым поклонником Гитлера. Фон Фрич, главнокомандующий сухопутными войсками, был человеком совсем другого склада. На должность его поставил сам фон Гинденбург, и он слыл солдатом с незаурядными способностями и незапятнанной репутацией. Фрич олицетворял собой все то нерушимое, что имелось в прусской военной аристократии.

В январе 1938 г. Бломберг женился на машинистке из своей канцелярии. Женитьба эта еще сильнее ослабила позиции Бломберга в кругу его сослуживцев-генералов, однако он получил полную поддержку Гитлера, присутствовавшего на свадьбе в качестве свидетеля и сославшегося на символический союз армии и народа. Но после свадьбы Гиммлер выложил на стол полицейское досье, показывающее, что машинистка – пресловутый «народ» – некогда имела лицензию на занятие проституцией. Выставленный дураком Гитлер пришел в ярость, и Бломберга сняли с должности. На самом деле Гиммлер сам внедрил эту девицу в канцелярию Бломберга как агента своей личной разведывательной сети. И то, что ей удалось выйти замуж за генерала, с точки зрения Гиммлера оказалось просто удачей. Затем Гиммлер предъявил другое полицейское досье, доказывающее пребывание фон Фрича под наблюдением полиции за занятия гомосексуализмом. И тот факт, что досье относилось к другому человеку с такой же фамилией, Генриха Гиммлера волновал меньше всего. Фон Фрича привлекли к суду чести, который позднее полностью реабилитировал его. Но к тому времени его уже заменили, как и его главного помощника, генерала фон Манштейна.

Гитлер воспользовался этими отставками, чтобы усилить свою власть над армией. Бломберга сместили с поста, и Гитлер принял на себя верховное командование вооруженными силами. В дальнейшем, начиная с этого времени, Германия оставалась без военного министра. Вместо него Гитлер учредил Верховное главнокомандование, известное как ОКВ (нем. Oberkommando der Wehrmacht – Верховное главнокомандование вермахта, центральный элемент управленческой структуры вооруженных сил Германии, 1938–1945 гг. – Пер.), с собой в роли Верховного главнокомандующего и с Вильгельмом Кейтелем (в 1938–1945 гг. начальник штаба ОКВ, с 1940 г. генерал-фельдмаршал. – Пер.) в качестве начальника своего личного военного штаба. Кейтель не котировался в качестве одного из выдающихся немецких командующих и лучше всего справлялся с функциями организатора. Он не руководил армейскими операциями, а исполнял административные обязанности, которые обычно возлагались на министерство обороны. Вальтер фон Браухич (в 1938–1941 гг. главнокомандующий сухопутными войсками, с 1940 г. генерал-фельдмаршал) был назначен вместо фон Фрича главнокомандующим сухопутными войсками, его управление получило известность как ОКХ (главное командование сухопутных сил). Фон Браухич слыл выдающимся командующим, но ему не хватало твердости характера фон Фрича. Геринг возглавил военно-воздушные силы, а военно-морские – адмирал Эрих Редер (гросс-адмирал, в 1935–1943 гг. главнокомандующий кригсмарине, немецкими ВМС).

В 1938 г. Гитлер предъявил претензии на Судетскую область в Чехословакии и выразил намерение добиться своего даже ценой войны. Старшие генералы единодушно воспротивились такому курсу, но смещение Бломберга и фон Фрича ослабило их волю к сопротивлению. Гитлер прибег к экстраординарному способу обращения к младшим генералам через головы старших. Всех офицеров, которые в случае войны стали бы начальниками штабов армий, собрали в Оберзальцберг (высокогорный район в юго-восточной части Баварских Альп, место резиденции Гитлера «Бергхоф». – Пер.) для совещания с фюрером. Гитлер произнес речь, излагая им свою политику, и пригласил их к дискуссии. Вскоре он обнаружил, что младшие генералы, как и их старшие коллеги, единодушны в сопротивлении войне, к которой армия была не готова. Больше ни на каких совещаниях Гитлер не приглашал к дискуссии, поскольку дискутировать с Гитлером было бесполезно. Вопреки полученному совету он принял решение действовать дальше, и Чемберлен (60-й премьер-министр Великобритании, 1937–1940 гг. – Пер.) с Даладье (премьер-министр Франции в 1933, 1934 и 1938–1940 гг. – Пер.) подтвердили в Мюнхене его правоту.

Франц Гальдер (начальник Генерального штаба сухопутных войск вермахта, был посвящен в планы заговорщиков в 1938 и 1939 гг.) описывал, как немецкое Верховное командование планировало захватить Берлин и арестовать Гитлера, но прилет Чемберлена заставил их изменить планы. Находившийся в Силезии Манштейн ничего не знал о заговоре и наверняка не стал бы в нем участвовать. Он присягал Гитлеру, и его кодекс воинской чести не содержал пункта с политическими оговорками. Гитлер, сам будучи бесчестным, играл на чувстве чести своих солдат. Военные заговоры политического характера ограничивались в основном кругом офицеров из Южной Германии. И если бы не бескомпромиссность прусского кодекса чести, от Гитлера избавились бы значительно раньше, а Европа избежала бы бесчисленных страданий.

Глава 3

Польша и Франция

До августа 1939 г. фон Манштейн находился вне эпицентра событий, пока его не вызвали и не назначили начальником штаба фон Рундштедта (с 1940 г. генерал-фельдмаршал. В 1939 г. командовал группой армий «Юг», осуществлявшей захват Польши, в 1940 г. группой армий «А», сыгравшей ключевую роль в захвате Франции), командовавшего группой армий «Юг» у польской границы. Война была неизбежна, и не стоило дальше держать в запасе военные таланты лучшего немецкого штабного генерала. В группе армий «Юг» штаб занимался только оперативным планированием, без каких-либо управленческих функций. В его задачи входило распределение южной группировки немецких войск для вторжения в Польшу, однако генералы и офицеры до самого конца не знали, действительно планируются военные действия или нет. Они все еще питали надежду, что Гитлер в очередной раз ограничится демонстрацией военной силы, поскольку надеялись любой ценой избежать войны на два фронта. Однако на этот раз они находились не в том положении, чтобы протестовать, так как успехи сделали авторитет Гитлера непререкаемым.

21 августа весь генералитет собрали в Оберзальцберге. На этот раз обсуждения не последовало. Гитлер ограничился речью и провозгласил уничтожение Польши.[13]

На процессе фон Манштейна сторона обвинения решила, что каждый присутствовавший военный из этих слов должен был тогда сделать вывод о полном истреблении польского населения. Но для солдата слово «уничтожение» не подразумевало ничего подобного. Это всего лишь военное выражение, означающее, что армия противника не только должна быть выбита с занимаемых позиций, но и должна перестать существовать как военное формирование. Несомненно, слова Гитлера прозвучали бесчеловечно, но тогда он и не пользовался иными. Гитлер объяснил расклад сил. Он заверил армию, что Британия и Франция не станут вмешиваться. У него имелась точная информация, что уязвимость Англии в воздухе в настоящее время еще велика, поэтому Англия не будет стремиться к военным осложнениям еще 3–4 года. Гитлер также заявил, что пришел к соглашению с Россией, и фон Риббентроп, не дожидаясь конца совещания, направился на встречу с Молотовым и Сталиным.[14]

На самом деле итог этого совещания, по мнению фон Рундштедта и фон Манштейна, ввел всех в заблуждение, что войны не будет. Собрание генералов предали такой публичной огласке, что они были убеждены, что это всего лишь ход в блефе Гитлера. Манштейн настолько уверился в этом, что вместо того, чтобы вернуться в часть, отлучился навестить семью. А 25 августа внезапно поступил приказ – на рассвете следующего дня пересечь польскую границу. Тем же вечером началось движение армий, танковые корпуса пересекли Одер и приблизились к границе. Поздним вечером от Гитлера поступил другой приказ – остановить передвижение войск, поскольку переговоры с Польшей все еще продолжались. Но теперь, когда вторжение началось, остановить его было не так-то просто. И группе армий «Юг» удалось удержать [22-й] моторизованный корпус Эвальда фон Клейста (с 1943 г. фельдмаршал. Умер в советской тюрьме. – Ред.) от пересечения границы Словакии только при помощи штабного офицера, который на самолете «Шторьх» среди ночи приземлился прямо на самой границе. И как раз вовремя, чтобы остановить колонны на марше.

31 августа в 17 часов вновь поступил приказ – утром 1 сентября пересечь границу. Оба, Манштейн и Рундштедт, снова ожидали отмены приказа, и для этого случая вдоль всей границы протянули линии связи, чтобы в последний момент остановить войска. Но на этот раз отмены не последовало. Началась война.

Польская кампания

Польская кампания не стала чем-то особо выдающимся. Превосходство со стороны немцев было таково, что самый бездарный генерал не смог бы проиграть, в то время как с польской стороны даже самый гениальный полководец не смог бы удержать позиции. Фактически немцы воспользовались одновременно огромным преимуществом в качестве командования и в материальной части. Поляки разместили значительную часть своих лучших соединений на Познаньском выступе, между Померанией и Силезией. Немцы же в этой части границы рассредоточили относительно небольшие силы и в то же время, наступая с севера и юга, просто отрезали этот выступ. К 7 сентября войска Рундштедта достигли Лодзи в 85 милях от того места, откуда они начали наступление, а к 9 сентября основные польские силы оказались заблокированы в огромной излучине реки Висла под самой Варшавой. 10 сентября остатки польских войск предприняли попытку отхода в сторону Румынии. Но тут их судьба была предрешена вторжением русских 17 сентября.[15] Защитники Варшавы сдались 28 сентября, и война закончилась.[16] Польская армия сражалась храбро, как и многие простые жители, которые защищали свои дома и нападали на немецкие коммуникации. Поляков разбили благодаря превосходству в технике и мобильности. На самом деле главной задачей немецкого командования являлось поддержание оперативного управления стремительно продвинувшимися вперед армиями. 18 октября Манштейн оставил Польшу, чтобы отправиться на западную границу Германии.

Популярность армии, как следствие Польской кампании, стала угрозой для тщательно выстроенной Гитлером системы балансов. Победоносная армия всегда является политическим фактором, и Гитлер искал путей обуздать ее влияние при любой возможности. Одним из первых шагов стало отстранение армии от управления оккупированной Польшей и передача его доверенному партийцу Гансу Франку (обергруппенфюрер СС, с октября 1939 г. генерал-губернатор оккупированных польских территорий, которые не были непосредственно включены в состав Германии. – Пер.). Фон Бласковиц (генерал-полковник вермахта. – Пер.), оставленный возглавлять военное командование, был возмущен поведением Франка и его палачей. Он настоял на том, чтобы лично выразить свой протест Гитлеру. Единственным результатом такого протеста явилось смещение Бласковица с занимаемого поста. В последующем ему отказали в военном командовании во время Французской кампании, и, хотя позже он снова был привлечен, продвижения по службе больше не получил. Бласковиц единственный, кто начал и закончил войну в чине генерал-полковника. После войны в ожидании суда по обвинению в военных преступлениях он покончил с собой. Но настоящие жестокости в Польше начались только после его ухода. В Польше немецкая армия не отличалась бесчинствами. Как можно видеть, когда дело дошло до суда, самые тщательно подобранные истории зверств, представленные коммунистическим правительством Польши, имели крайне малое отношение к немецкой армии, что выяснилось даже при самом поверхностном рассмотрении. Однако действия гражданской администрации губернатора Франка были настолько бесчеловечными, что не скоро изгладятся из людской памяти.

Французская кампания

После победы над Польшей Гитлер искал пути заключения мира с западными державами. Но получал категорический отказ. Тогда он решил напасть на Запад. Свои мотивы он изложил в меморандуме («Памятная записка и руководящие указания по ведению войны на Западе») от 9 октября 1939 г. «Никакой пакт или договор не могут гарантировать длительный нейтралитет России – вялотекущая война истощит ограниченные ресурсы Германии, – тогда как на данный момент Германия обладает неоспоримым преимуществом в важнейших видах вооружения – любое промедление уменьшит это превосходство, Германия не в состоянии состязаться с промышленным потенциалом Англии, Франции и Америки; но если нанести внезапный удар, Германия обретет достаточное превосходство, чтобы разгромить Францию, как разгромила Польшу».

Так утверждал Гитлер. Генералы не согласились. Фельдмаршал фон Браухич был убежден, что у Германии не хватит сил, чтобы одержать решительную победу на Западе, и что подобная попытка настолько ее ослабит, что она окажется беспомощной для обороны на Востоке.

23 ноября Гитлер собрал на совещание своих ведущих генералов. Присутствовал на нем и фон Манштейн. Гитлер битых два часа излагал свою точку зрения. Он охарактеризовал своих генералов как «боязливых». Фон Манштейна шокировало как высокомерие, с которым Гитлер обращался к своему главнокомандующему сухопутными войсками в присутствии его подчиненных, так и смирение, с которым фон Браухич подчинялся фюреру. Если не считать этого, фон Манштейн был согласен с Гитлером. Он верил, что Францию можно победить. Фон Браухич и Гальдер изо всех сил противились нападению на Запад. Они искали контакты с западными союзниками, дабы навязать Гитлеру мир. Генерал, командующий армией внутри страны, отказался сотрудничать с ними, и фон Браухич с Гальдером оказались беспомощны.

План Верховного командования в значительной степени повторял план последней войны Альфреда фон Шлиффена (генерал-фельдмаршал (с 1911 г.), в 1891–1905 гг. начальник германского Генерального штаба. Получил широкую известность благодаря разработанному им к 1905 г. плану последовательного разгрома сначала Франции, а затем России. – Пер.). Было предложено снова обрушиться на Францию по дуге с северо-востока, но с большим радиусом, подминая Голландию, а заодно и Бельгию. Фон Манштейн считал этот план слишком уж очевидным. Противник наверняка его предвидел, это приведет к сражению в Бельгии с лучшими английскими и французскими соединениями. Каналы, пересекавшие Нидерланды и Бельгию, делали местность непригодной для массированного применения танков. Ситуация могла стать тупиковой. Вместо этого Манштейн предложил нанести упреждающий удар южнее. И пока противник приготовится к сражению на севере, главный удар следует нанести буквально под носом западных союзников, через Арденны (западная часть Рейнских Сланцевых гор, на территории Франции, Бельгии и Люксембурга, высоты до 694 м). По словам Манштейна, капитан Лиддел Гарт в своей предвоенной статье высказал предположение, что бронетанковый прорыв сквозь Арденны технически возможен. В немецкой армии, как и в нашей собственной, ценность чьего-либо суждения зависит не от его дарований или знания предмета, а от высоты ранга. Поэтому немецкое высшее командование было шокировано как дерзостью плана, так и невысоким чином капитана Лиддел Гарта. По их мнению, этот сумасбродный план вполне мог привлечь Гитлера. И Манштейна поспешили отослать командовать пехотным корпусом. Однако Гитлер успел услышать его предложения.

Французская кампания

И тут произошел один из исторических казусов. Штабной офицер, везший план немецкого наступления, заблудился в тумане и по ошибке приземлился на бельгийской территории. Немцы не знали, в какой степени был скомпрометирован их план. А он и в самом деле попал в руки союзников, но они едва обратили на него внимание, поскольку посчитали, что его подбросили им специально. Но немцы не могли этого знать. Гитлер полагал, что возможность провала существующего плана предоставляет хороший повод для принятия альтернативного. Он послал за Манштейном. «Разумеется, у меня сложилось высокое мнение о военной интуиции Гитлера. Он одобрил мой план!» – вспоминал об их встрече Манштейн.

Таким образом, Гитлер заставил немецкое высшее командование следовать плану, в который никто из них не верил и который, вопреки их воле, привел их к одной из величайших военных побед. В осуществлении этого шедевра военного искусства фон Манштейну отвели всего лишь роль «пехотинца».

Бронетанковые соединения переместили из группы армий «Б» Федора фон Бока (генерал-фельдмаршал (с 1940 г.). Командовал группой армий «Центр» во время вторжения в СССР и в ходе наступления на Москву осенью 1941 г. – Пер.) южнее, в группу армий «А» фон Рундштедта, и развернули вдоль границы Люксембурга. Три корпуса (19-й и 41-й тк и 14-й мк) расположили как можно плотнее, один за другим, но даже при этом они растянулись на 100 миль, хвост этой гигантской линии концентрации войск находился в 50 милях от реки Рейн.[17] Каким бы невероятным это ни казалось, приготовления немцев остались незамеченными для разведки западных союзников.

Вторжение началось с воздушного налета на Голландию и Бельгию, и, как по сигналу стартового пистолета, англичане и французы тут же устремились в эти страны. Люфтваффе (нем. Luftwaffe – военно-немецкие воздушные силы. – Пер.) даже не пытались проследить их передвижение, что само по себе могло быть вполне достаточным для того, чтобы заподозрить ловушку. Однако, ничего не подозревая, союзники рвались вперед, французская 7-я армия вскоре уже достигла Голландии. Между тем германская бронированная фаланга рвалась сквозь леса низкогорья Арденн, повстречав в этих краях, считавшихся непригодными для серьезных передвижений войск, только несколько разрозненных кавалерийских частей союзников. Через четыре дня (в ночь на 14 мая) немцы форсировали реку Мёз и вскоре оказались на открытой для танков местности. Перед ними не было ничего, кроме моря впереди тылов союзников. Позже военные комментаторы поведали нам о «Битве за Выступ» (имеется в виду наступление немецких войск в Арденнах в декабре 1944 г.). Но подобной битвы в 1940 г. не было. Танки продвигались, практически не встречая сопротивления, а за ними шла пехота, маршируя «как черти» по коридору, расчищенному танками. Здесь были и войска, которыми командовал фон Манштейн (38-й армейский корпус). Единственный эффективный контрудар англичане нанесли 21 мая, когда немцы уже достигли Ла-Манша. Генерал Жиффар Ле Квесн Мартель (1889–1958, в 1940 г. командовал 50-й моторизованной дивизией) со своей 50-й Нортумбрианской дивизией и двумя полками Королевского танкового корпуса контратаковал немцев у Арраса в направлении Камбре и почти отрезал немецкие танковые части от поддержки пехоты. Имей генерал Мартель в своем распоряжении танковую дивизию, история могла бы сложиться совсем иначе.[18]

23 мая танки 41-го тк Георга Ганса Рейнхардта (генерал-полковник (с 1942 г.), участник Первой и Второй мировых войн. – Пер.) достигли канала Сент-Омер в 20 милях от Дюнкерка. Под их натиском отступление основной массы британских экспедиционных сил (БЭС) продолжилось еще на 50 миль. Ничто не помешало бы танковой группе фон Клейста взять Дюнкерк и отрезать БЭС от их единственной надежды на спасение, когда 24 мая поступил приказ, запрещавший фон Клейсту пересекать канал или брать Дюнкерк. Уинстон Черчилль ошибался, приписывая этот приказ фон Рундштедту. Его сбила с толку запись в военном дневнике Рундштедта. Как известно, такие дневники велись младшими офицерами и часто содержали неточности. На самом деле приказ поступил от Гитлера, командовавшего как Рундштедтом, так и Гальдером. Фон Клейст решил игнорировать приказ и форсировал канал. Его передовые части достигли Азбрука, отрезая англичанам путь для отступления. И тут Клейст получил еще один категорический приказ отойти за канал. Теперь его танковой группе оставалось лишь пассивно наблюдать за английской эвакуацией.

Отсутствие инициативы нельзя считать одним из недостатков Гитлера как генерала. Возможно, его решение позволить БЭС эвакуироваться носило политический характер. За всю свою карьеру Гитлер крайне редко отклонялся от целей, поставленных им в «Майн кампф» (книга Адольфа Гитлера, сочетающая элементы автобиографии с изложением идей национал-социализма. – Пер.). И в цели эти входил союз с Англией. По его расовой мифологии немцам принадлежала «земля арийцев», а англичанам – «море арийцев». Британской империи отводилась та роль, которую ей определил Гитлер. Он не желал видеть ее уничтоженной, а ее обломки подобранными по кускам Америкой. До тех пор пока БЭС находились под достаточным давлением, что лишало их возможности получать боевую технику, они оказались не способны играть какую-либо роль в битве за Францию.[19] И если английская армия избежала бы позора капитуляции, то английский народ был бы более расположен принять предложенную Гитлером дружбу. Впоследствии Гитлер говорил об этом с Рундштедтом. Причины подобных решений вряд ли просты, но, по крайней мере, вполне вероятно, что политические мотивы такого рода способствовали «чуду Дюнкерка».

Немецкие войска теперь перегруппировали, чтобы нанести сокрушительный удар по остаткам французской армии. Франция уже потеряла 30 лучших своих дивизий. Вейган (с 19 мая 1940 г. главнокомандующий французской армией. – Пер.) искал возможности выстроить линию обороны на реках Сомма и Эна до линии Мажино (система французских укреплений на границе с Германией. Построена в 1929–1936 гг., совершенствовалась до 1940 г. Длина около 400 км. – Пер.), протянувшейся до швейцарской границы. Для этой цели в распоряжении Вейгана осталось 66 не самых лучших дивизий, и французы понимали, что будут разбиты. Немцы перегруппировались с невероятной скоростью и к 5 июня, меньше чем через четыре недели с начала кампании, приготовились нанести новый удар. Фон Бок начал наступление на правом крыле, через Сомму. В центре фон Рундштедт выжидал, пока на севере французы не окажутся связанными наступлением фон Бока, а затем бросил свои войска через Эну в направлении Безансона, охватывая французов, прямо к швейцарской границе. Тем временем части Манштейна 5 июня прорвали фронт западнее Амьена, а 7-я танковая дивизия Эрвина Роммеля (с 1942 г. генерал-фельдмаршал. Больше известен как командующий войсками оси в Северной Африке) прошла сквозь пробитую Манштейном брешь. 9 июня 38-й армейский корпус Манштейна первым достиг реки Сена и захватил переправу у Лез-Андели. Затем, говоря словами капитана Лиддел Гарта, «руководя своими частями, словно моторизованными», Манштейн направился к реке Луара. Французская армия вскоре была уничтожена, и 20 июня Франция запросила перемирия. (Перемирие Франции с Германией было подписано 22 июня, с Италией 24 июня, после чего боевые действия были прекращены. В ходе кампании 10 мая – 24 июня на Западе капитулировали армии Голландии (350 тыс.) и Бельгии (600 тыс.), французская армия потеряла 84 тыс. убитыми и 1 547 000 пленными. Англичане бежали на свой остров, потеряв 68 тыс. убитыми и бросив всю боевую технику и тяжелое вооружение. Цена победы для германских войск – 45,5 тыс. убитых и пропавших без вести, свыше 111 тыс. раненых).

С падением Франции в немецкой армии посчитали, что война закончена. Были подготовлены планы демобилизации. Были сделаны попытки заключить мир через Швецию и герцога Альба (в 1937–1942 гг. официальный представитель режима генерала Франко в Лондоне. – Пер.). Ответа не последовало. 2 июля Гитлер приказал командующим всех трех видов вооруженных сил рассмотреть вопрос вторжения. 16 июля он издал директиву, что, «поскольку Британия, несмотря на свою военную беспомощность, не проявляет желания вести переговоры», приготовления к вторжению должны быть закончены к середине августа. Тремя днями позже он, в ходе своего выступления в рейхстаге (нем. Reichstag – государственное собрание, высший представительный и законодательный орган в Германии времен Веймарской республики, а также формально при национал-социалистах. – Пер.), снова сделал попытку предложить мир, обратившись к Англии в более чем сдержанных выражениях. Граф Галеаццо Чиано (р. 1903, казнен в 1944 г., в 1936–1943 гг. министр иностранных дел Италии, зять Бенито Муссолини. – Пер.) записал в своем дневнике: «Я верю, что его стремление к миру было искренним; и действительно, позднее вечером, когда до них дошла первая холодная реакция англичан на его речь, среди немцев распространилось плохо скрываемое разочарование… Они надеются и молятся, чтобы этот призыв не был отвергнут». Но и его отвергли. И тогда пришлось дать ход планам вторжения. Однако сердце Гитлера никогда не лежало к этой операции, которая означала политический провал, провал в достижении одной из главных целей его политики, изложенной в «Майн кампф», – дружбы с Англией. Адская энергия Гитлера никогда не стояла за операцией «Зелеве» («Морской лев»), кодовое название планировавшейся Гитлером десантной операции на Британские острова. – Пер.), как ее назвали немцы. Он с неохотой одобрил ее и при первой же возможности забросил. Но такое можно было предвидеть.

Летом 1940 г. вторжение имело реальный шанс на успех. На Манштейна возложили задачу возглавить первую волну высадившихся войск. Назначение было настолько же почетным, насколько и нежеланным. Высшее командование не забыло своего отказа человеку, который, можно сказать, навязал им победу с помощью того, что они расценивали как «метод черного хода». Корпус Манштейна отправили оккупировать район городов Булонь и Кале. Это единственный период войны, когда Манштейна действительно можно обвинить в оккупации. В России, на протяжении всей войны, он был вовлечен в жестокие сражения. Но во Франции у него действительно имелась возможность заняться проблемами военной оккупации. Стоит подчеркнуть, что, несмотря на самое тщательное расследование, нельзя выдвинуть ни единого упрека по поводу поведения войск, которыми Манштейн тогда командовал. Примечателен один из его приказов, предписывающий немцам не занимать сидячие места в общественном транспорте, когда женщина стоит. Если женщина отказывалась от предложенного места, солдат все равно должен был оставаться стоять.

Предпосылкой для операции «Зелеве» стала команда «Воздух!». Точная дата начала воздушной «Битвы за Британию» – 13 (12. – Ред.) августа, и начали ее люфтваффе. К середине сентября они смирились с неудачей.[20] 17 сентября вторжение отложили на неопределенный срок, а Гитлер стремился понизить дух англичан бомбардировкой их городов. Он с неохотой принял эту стратегию, поскольку не хотел распространять войну на собственную землю. Невзирая на то что в это время немцы наносили удары по Британии куда более мощные, чем те, которыми она могла ответить, отказалась обсуждать мир. Гитлер просто не мог этого понять. Он так и не осознал степени британской твердости и решимости стоять до конца, пробужденных начавшейся войной. Гитлеру хотелось позабыть прошлые обиды и подружиться с Британией. Он не мог заставить себя признать тот факт, что, несмотря на его мощь и невероятные военные успехи, Британия никогда не станет на его сторону. Он не мог понять, что Британская империя не склонна действовать под диктовку Адольфа Гитлера. Его политическое недопонимание вылилось в неуверенность в стратегии. Он не мог определиться с тем, чего хотел на самом деле. Лично я сомневаюсь, было ли вторжение, учитывая возможности немцев в 1940 г., осуществимо. Но если бы Гитлер направил все свои силы на зимние приготовления, то в свете того, что позже произошло на Крите, я не совсем разделяю уверенность Черчилля в том, что летом 1941 г. мы смогли бы отразить тщательно подготовленную операцию. Однако к тому времени Гитлер повернул на Восток.

Здесь он преследовал политические цели, отличные от тех, к которым стремился на Западе. В «Майн кампф» он высказал свое неприятие африканской колониальной политики Германии и утверждал, что естественное пространство немецкой экспансии лежит на Востоке. В планы Гитлера входило расчленение России на несколько отдельных автономных государств под протекторатом Германии и вхождение Южной и Западной России в немецкую колониальную зону. Обычное военное оккупационное управление, предусмотренное Гаагской конвенцией («Конвенция о законах и обычаях сухопутной войны», 1907. Отдел III, ст. 42, 43 и 50. – Пер.), было неприемлемо для достижения подобных целей. Поэтому Гитлер решил, что, поскольку в деле управления следует действовать последовательно, необходимо отобрать функции администрирования, так называемую «исполнительную власть», у армии, чтобы передать гражданским органам власти, которым вменялась подготовка политической основы для будущих немецких колоний.

Полицейские силы в России набирались из состава немецких регулярных войск и переводились в специальные оперативные подразделения, так называемые айнзацгруппы (целевые группы, группы развертывания – военизированные подразделения нацистской Германии, осуществлявшие массовые убийства гражданских лиц на оккупированных территориях Европы и СССР. Играли ведущую роль в «окончательном решении еврейского вопроса». – Пер.), подчинявшиеся СД Гиммлера. В том, что касалось довольствия, жалованья и передвижений, эти подразделения подчинялись армии. Но во всех оперативных вопросах, включая субординацию, они подчинялись напрямую Гиммлеру. У них имелась собственная радиосвязь, и они пользовались собственными шифрами. Полиция полевой службы безопасности (нем. Geheime Feldpolizei – тайная военная полиция вермахта. – Пер.) являлась армейской структурой и отвечала за обеспечение безопасности армии, но все, что касалось политических или гражданских вопросов, она обязана была передавать в СД. Среди тайных задач, возложенных на айнзацгруппы и не зафиксированных документально, числилось истребление евреев и советских партийных работников, а также наблюдение за политической благонадежностью командного состава армии. Таким образом, слежка за армией стала одной из функций СД. Результатом такой перестановки, позднее закрепленной в приказе фюрера, стало то, что армия лишилась важного источника разведданных, поскольку вся разведывательная работа в тыловой зоне стала функцией СД, докладывавшей не армии, а Гиммлеру. Позднее все экономические вопросы на оккупированных территориях перешли под контроль министерства экономики, подотчетного Герингу, а вопросы труда и занятости другому управлению под руководством Фрица Заукеля (комиссар по рабочей силе в управлении четырехлетнего плана 1942–1945 гг., гаулейтер Тюрингии, обергруппенфюрер СС. Один из главных ответственных за организацию использования принудительного труда в нацистской Германии. – Пер.). Оставшиеся армии крохи исполнительной власти были ничтожно малы.

Глава 4

Наступление на Москву

Фон Манштейна назначили командовать 56-м моторизованным [танковым] корпусом в Восточной Пруссии, куда он прибыл в середине марта. В качестве командира корпуса его не касались мероприятия, связанные с осуществлением полицейской власти, хотя позднее, на его процессе, широко освещались действия айнзацгрупп, о существовании которых он едва ли был осведомлен.[21]

В мае Гитлер проинформировал своих генералов, что ему стало известно о намерении русских вторгнуться в Германию и что такое вторжение можно упредить только контрударом. Фон Манштейн верил, что летом 1941 г. русские собирались напасть на Германию.[22] Он присутствовал на маневрах Красной армии и составил высокое мнение о военном потенциале России. Огромный военный успех на начальной фазе немецкого вторжения в значительной степени стал результатом того, что русские силы в большой массе сконцентрировались на границе, а не в глубине страны. С точки зрения Манштейна, русское командование было в достаточной степени компетентно, чтобы таким образом расположить свои силы, если бы намеревалось обороняться. Он считал, что приготовления, предпринятые русскими, преследовали только одну цель – сосредоточение сил на границе с целью массированного вторжения. В подтверждение этой теории генерал Власов, защищавший Москву в 1941 г., впоследствии переметнувшийся на другую сторону и командовавший прогерманской, так называемой армией Власова (так называемая Русская освободительная армия, РОА – название вооруженных формирований Комитета освобождения народов России – КОНР, воевавших на стороне Третьего рейха, а также совокупность частей и подразделений из русских коллаборационистов в составе вермахта в 1943–1945 гг. – Пер.), сообщил немцам, что вторжение намечалось на август – сентябрь 1941 г. И если фон Манштейн не ошибся, то у нас куда больше оснований быть благодарными русским, чем мы полагали. Однако, в свете послевоенных данных, лично я не считаю, что фон Манштейн прав в отношении намерений русских, и тот факт, что их диспозиции казались ему, как солдату, абсурдными, был лишь следствием политического вмешательства в военные планы.

Соединения корпуса Манштейна были расквартированы в Тильзите, в Восточной Пруссии, и входили в 4-ю танковую группу генерала Эриха Гёпнера (в 1941 г. командовал 4-й танковой группой. Казнён в 1944 г. за участие в заговоре 20 июля. – Пер.) группы армий «Север» Вильгельма фон Лееба (с 1940 г. генерал-фельдмаршал, в 1941 г. командующий группой армий «Север», организатор блокады Ленинграда. – Пер.). 56-й корпус состоял из 8-й танковой дивизии, 3-й моторизованной дивизии и 290-й пехотной дивизии. Справа от Манштейна сосредоточились 16-я армия; слева 41-й моторизованный [танковый] корпус генерала Георга Ганса Рейнгардта (с 1942 г. генерал-полковник. – Пер.). 21 июня фон Манштейн получил приказ – на следующее утро приступить к военным действиям. Расположенные на границе русские войска предполагали возможность наступления. И Манштейн с утра 22 июня немедленно ввязался в тяжелые бои вдоль дороги на Каунас, стоящий на реке Неман, севернее этой реки. Ему удалось прорваться, и тем же вечером 8-я танковая дивизия захватила переправу через р. Дубиса неподалеку от города Арегала примерно в 60 милях от точки, с которой началось наступление. Фон Манштейн находился вместе со своими передовыми танками, поскольку, подобно Роммелю, считал, что командир должен быть впереди. Но 16-я армия южнее реки Неман и 41-й танковый корпус севернее задерживались, и корпус Манштейна оказался предоставленным самому себе. Он продолжал рваться вперед, не опасаясь риска оказаться с перерезанными коммуникациями. Манштейн считал, что, сохраняя мобильность, сможет настолько ошеломить противника, что следующие за ним войска восстановят коммуникации, даже если противник будет им мешать. Самое пагубное – остановиться в стремительном движении вперед. В последующие дни Манштейн продвинулся через Кедайняй и Паневежис в направлении Даугавпилса, и утром 26 июня 8-я танковая дивизия под командованием фон Манштейна захватила два больших моста через Западную Двину (Даугаву) до того, как их успели уничтожить. За четыре дня он проделал почти 200 миль от своей границы, оказавшись на 80 миль впереди ближайшего немецкого контингента войск. Ежедневно он ввязывался в тяжелые бои, и рассеянные русские формирования перерезали пути его коммуникаций и мешали снабжению.

К ярости Манштейна, на Западной Двине ему пришлось сделать то, что он считал фатальным, – остановиться. Его войска вырвались вперед столь стремительно, что даже собственное высшее командование пришло в смятение, и, когда он вышел к Даугаве (Западной Двине), они еще не решили, в каком направлении ему двигаться дальше. Поэтому Манштейну приказали закрепиться на занятых позициях. Русские использовали эту возможность, чтобы подтянуть свежие силы. Вскоре их число сильно превысило личный состав Манштейна, и в течение недели он вынужден был вести тяжелые оборонительные бои, чтобы удержать позиции на другом берегу Даугавы. Если бы у Манштейна были развязаны руки, он мог бы, воспользовавшись замешательством русских, двинуться прямо на Ленинград, и он был уверен, что смог бы взять его.

Только ко 2 июля 16-я армия и 41-й моторизованный корпус подтянулись к Манштейну. Ему предстояло прорываться со своих позиций. И он осуществил прорыв, разгромив почти вдвое превосходящие его силы русских.[23] Но и теперь ему не стало легче. Манштейн двинулся на восток, через Резекне, и наткнулся на линию Сталина (в 1930-х гг. – система узловых оборонительных сооружений на старой границе СССР (до 1939 г.), состоявшая из укрепрайонов от Карельского перешейка до берегов Черного моря. – Пер.), долговременную фортификационную линию на прежней русской границе, состоявшую из бетонных бункеров.[24] Местность оказалась болотистой, и пересечь ее можно было лишь в несколько энергичных бросков. 8 июля Манштейн прорвался сквозь линию Сталина. Затем повернул на северо-восток и 14 июля с тяжелыми боями достиг озера Ильмень. И снова он оказался предоставленным самому себе. 41-й мк двинулся на север, в направлении Луги, а 16-я армия отстала от него где-то на 60–70 миль. 15 июля противник подтянул подкрепления, и корпус Манштейна был атакован с севера, востока и юга. Коммуникации оказались перерезаны, и он остался без снабжения. 16 июля Манштейну удалось прорвать кольцо окружения с западной стороны, и теперь он повернул на север, к Луге, оставив противника – благодаря скорости передвижения – далеко позади. Теперь Манштейн очутился в лесистой местности и несколько последующих дней вел тяжелые бои в окрестностях Луги, откуда он стремился снова двинуться на Ленинград. Однако его направили на соединение с 41-м моторизованным корпусом, и, проделав 75 миль, 14 августа он оказался южнее Нарвы. Не успел он прибыть на место, как получил приказ возвращаться на юг, на помощь 16-й армии, оказавшейся в трудном положении из-за того, что ее обошли с флангов западнее Старой Руссы. Манштейн проделал 160-мильный марш по труднопроходимым дорогам до города Дно и врезался во фланг русских войск, атаковавших немецкую 16-ю армию. Прорвавшись с боем сквозь них, он форсировал реку Ловать и, ведя тяжелые бои в русском тылу, достиг города Демянска. Там Манштейн и находился до 12 сентября, покуда не получил приказ принять командование 11-й армией в южном секторе Восточного фронта.

Наступление на Ленинград

Пока фон Манштейн командовал 56-м моторизованным корпусом, не выдавалось и дня, начиная с пересечения границы, чтобы он не участвовал в боях. Корпус его редко находился ближе чем в 50-мильной досягаемости от остальных немецких соединений. Виляя по бездорожью, соединения корпуса покрыли 625 миль. Военная кампания под командованием генерала Манштейна по праву относится к разряду тех, что заслуживает тщательного изучения любыми честолюбивыми командирами бронетанковых соединений. Метод командования фон Манштейна состоял в том, чтобы в бою находиться вместе со своими передовыми частями, а в остальное время более или менее постоянно инспектировать другие подразделения и части. С самого начала кампании стало ясно, что война в России вряд ли будет такой же относительно спокойной, как на Западе. Метод исключительной мобильности фон Манштейна допускал случайную потерю полевых лазаретов и небольших подразделений, оторвавшихся от основных сил. Фон Манштейн, передвигавшийся от части к части на машине, постоянно рисковал быть захваченным каким-нибудь русским отрядом. У его адъютанта был приказ иметь под рукой яд, чтобы, оказавшись в безвыходном положении, покончить с собой. Такими вот методами велась война на территории России. И только значительно позже русские стали брать пленных.

Глава 5

11-я армия

Вечером 17 сентября фон Манштейн прибыл в Николаев, чтобы принять командование 11-й армией, заменив погибшего генерала фон Шоберта (Ойген Зигфрид Эрих Риттер фон Шоберт, 1883–1941, принимал участие в Первой и Второй мировых войнах. Погиб, когда его легкий штабной самолет приземлился на советском минном поле. – Пер.). Фон Шоберт слыл относительно спокойным баварцем, полковым служакой, а не штабным офицером. Под его руководством оперативное командование было возложено на начальника штаба, полковника Воглера, и начальника оперативного отдела штаба, полковника Теодора Буссе (с 1944 г. генерал пехоты, в 1945 г. командующий 9-й армией). Приняв новую должность, фон Манштейн поначалу сделался почти таким же «популярным», как позже Монтгомери (в английской 8-й армии в Северной Африке, командующим которой стал в августе 1942 г.). Беспечная жизнь в штабе армии закончилась, и всех штабных, привыкших ни в чем себе не отказывать, перевели на спартанские рационы. Фон Манштейн взял на себя полный и тщательный контроль за всеми операциями – к крайнему недовольству Воглера и Буссе. Где бы Манштейн ни оказался, он повсюду замечал недостатки и делал по этому поводу едкие замечания. Составлявшим основную массу 11-й армии солдатам из Южной Германии казалось, что Манштейн вобрал в себя самые неприятные черты характера пруссаков. Но довольно скоро откровенная нелюбовь сменилась восхищением и в итоге преданностью. Полковник Буссе, который сам впоследствии станет командующим армией, рассказывал мне о фон Манштейне: «В первые недели я с трудом переносил его характер; я никогда не покидал его, не будучи расстроенным. Но, вопреки самому себе, восхищался его удивительной хваткой. А однажды, поздно вечером, он вызвал меня к себе и спросил: «Буссе, я понимаю, что вы больше других заняты штабной работой. И мне неловко просить вас, но не могли бы вы взглянуть на эти бумаги и поискать, не найдется ли каких-либо возможных оснований для помилования этих людей?» Бумаги касались смертного приговора двоим солдатам, осужденным за трусость. Его терзания были очевидными, и с тех пор я стал относиться к Манштейну совершенно по-другому. Под холодной внешностью скрывалась добросердечная и чувствительная натура. Я полюбил его, как до этого не любил ни одного человека. И сейчас люблю».

Генерал Буссе, оставшийся, как и все немецкие солдаты, без гроша в кармане, бросил свою работу и целый год посвятил защите Манштейна, получая только мизерное денежное пособие. Отношение Буссе типично для всех офицеров 11-й армии, с которыми мне довелось встречаться. О Манштейне говорили, что, приняв командование, он поднял дух каждого немецкого гренадера, поскольку тот знал, что Манштейн не потребует невозможного.

Немецкие штабы были значительно меньше наших британских. Штаб 11-й армии насчитывал менее 100 человек, а штабы соединений около 20. Буссе являлся начальником оперативного отдела. Полковник Гаук отвечал за то, что мы называем «внутренними делами». Майор Ранк возглавлял службу разведки. Тыловые зоны и основные городские службы находились в ведении генерала фон Доглера, который не входил в состав штаба 11-й армии. Связь с ним осуществлялась через майора Гаука.

Карта Крыма

11-я армия состояла из трех немецких корпусов, 3-я румынская армия также подчинялась Манштейну в тактических вопросах. 4-я румынская армия атаковала Одессу, до сих пор удерживаемую русскими. 3-я румынская армия все еще находилась западнее Днепра. 54-й армейский корпус готовился штурмовать Перекопский перешеек и вторгнуться в Крым. 49-й горнострелковый и 30-й армейский корпуса преследовали русских, отступавших от Днепра на восток.

Манштейн, как командующий, начинал день с чтения утренних докладов из соединений. Затем начальник оперативного отдела подробно излагал ситуацию, и сразу же начиналось обсуждение – с ним и начальником штаба, – какие приказы следует отдать. Когда с этим заканчивали, глава разведки докладывал ситуацию у противника. То же самое повторялось и с дневными, и с вечерними докладами. В промежутках между ними Манштейн связывался по телефону с полевыми штабами соединений и штабом группы армий «Юг», а также получал доклады от различных служб штаба своей 11-й армии. Квартирмейстер докладывал о состоянии снабжения, адъютант о личном составе, судья армии о смертных приговорах, а начальники инженерных войск, артиллерии и ветеринарной службы о состоянии дел в своих формированиях. Таков был обычный распорядок дня. С докладами следовало разбираться очень быстро, поскольку два дня из трех Манштейн находился в войсках на передовой. И ему всегда было жаль времени, потраченного на канцелярскую работу. Он ненавидел бумажную волокиту и редко читал бумаги, которые клали перед ним. Манштейн ждал от своих офицеров сжатого доклада по существу, а затем ставил на бумагах подпись, дабы пометить, что они приняты к сведению. Многословие у офицеров не поощрялось.

В поездках Манштейн виделся не только с полевыми командирами, но и с теми, кто непосредственно участвовал в боях. Дабы чувствовать боевой дух солдат, он постоянно находился на линии фронта. Про него говорили, что он заколдован. Как-то он сказал мне: «Войска обычно делают то, что считают возможным для себя сделать. Мои тактические решения в значительной степени зависели от боевого духа тех конкретных частей и подразделений, которым предстояло их выполнять». Когда я сообщил об этом генералу Буссе, тот сказал: «Да, это так, а когда фельдмаршал говорит с солдатами, они всегда чувствуют, что способны сделать то, что он просит». Много времени Манштейн проводил с румынами, не подчинявшимися никому из немцев, кроме него самого, и требовавшими особой тактичности.

Утром 18 сентября начальники отделов штаба, как обычно, сделали доклады Манштейну. Покончив за день с штабной работой, Манштейн 19 сентября уже находился в 54-м армейском корпусе, вникая в детали предстоящей атаки на Перекопский перешеек. 20 сентября он вернулся в Николаев, чтобы издать приказ о наступлении, а на следующий день вместе с оперативным отделом штаба выехал в степи, в Асканию-Нова. Квартирмейстерские службы остались в Николаеве. Следующие два дня он снова провел с 54-м ак, а 24 сентября началось наступление на Перекоп. 26 сентября русские 9-я и 18-я армии контратаковали 30-й армейский корпус и 3-ю румынскую армию, которая недавно сменила 49-й горнострелковый корпус, дабы тот присоединился к наступлению на Крым. 27 сентября румынская оборона была прорвана, и горнострелковому корпусу едва не пришлось возвращаться, чтобы исправить положение. Тем временем Манштейн лично помчался к румынам. Ситуация оказалось непростой. Он увидел, что штабные машины, с уже заведенными моторами, смотрят в западном направлении. Две дивизии 54-го корпуса обнаружили, что на перешейке против них находятся 6 русских дивизий.[25] Ситуация складывалась более чем затруднительная. 1 октября наступил еще один кризисный момент. Две русские армии прорвались между 30-м армейским корпусом и румынской армией. Однако 3 октября 1-я танковая группа (с 6 октября 1-я танковая армия) фон Клейста атаковала фланг русских с севера, и наступление русских начало захлебываться. 13 октября две русские армии оказались прижатыми к морю, и 11-я армия взяла 40 000 пленных.[26]

По завершении этого сражения у Азовского моря Манштейн вернулся на перешеек, к 54-му армейскому корпусу. 16 октября русские оставили Одессу и переправили свою отдельную Приморскую армию в Крым. Через несколько дней соединения этой армии появились на перешейке. Для наступления к 54-му корпусу присоединился 30-й. Немцы имели 5 дивизий против 14 русских на подготовленных оборонительных позициях, с обеих сторон защищенных морем.[27] Вдобавок ко всему у русских имелось превосходство в воздухе. Здесь произошла самая жестокая пехотная битва из всех, где участвовал Манштейн. В течение семи дней русские удерживали позиции, и на седьмой день Манштейн издал приказ. «Исходя из моего опыта, – говорилось в нем, – русские начинают сдавать между седьмым и девятым днями. Поэтому я считаю оправданным призвать вас собраться с новыми силами». 28 октября – на девятый, кстати сказать, день – сопротивление русских было сломлено. Манштейн приказал немедленно начать преследование.[28] У него не имелось моторизованных частей, но 54-й армейский корпус двинулся прямо на Севастополь, чтобы атаковать его, пока русские не организовали оборону. 30-й армейский корпус направился на Симферополь и Феодосию, чтобы попытаться отрезать отступающие русские армии от Севастополя. Из-за отсутствия моторизованных частей Манштейн не смог достичь Севастополя прежде, чем русские организовали оборону, хотя его войска, после 8 дней изматывающих боев, за 3 дня прошли маршем 75 миль. В этой битве 11-я армия взяла в плен 101 тысячу пленных. Число, почти равное численности всех немецких сил, участвовавших в сражении. В операциях зачистки было взято в плен еще 48 тысяч. К 15 ноября весь Крым, за исключением Севастополя, оказался в руках немцев.[29] Только в горах Южного Крыма хозяйничали партизаны, как из гражданского населения, так и из бойцов Красной армии.

Дороги оказались настолько плохи, что к середине ноября половина транспортных средств 11-й армии уже не подлежали ремонту, и из пяти паровозов, переправленных через Днепр, использовать можно было только один.

Положение Манштейна выглядело крайне опасным. На оккупированной территории, по площади равной примерно Уэльсу, у него имелось около 300 тысяч человек, включая административный личный состав. Единственная современная дорога шла от Севастополя к Симферополю и к Феодосии. Остальные дороги были грунтовыми и ни по каким расчетам в это время года не годились для колесного транспорта. Железных дорог на юге полуострова не было. Противник обладал неоспоримым контролем над морем вокруг Крыма, а партизанские отряды господствовали в Крымских горах. Если Манштейн не попытался бы захватить Севастополь, то у русских остался бы современный порт и военно-морская база, откуда они смогли бы наносить любые удары. Но если он попытался бы взять Севастополь, то для этого пришлось бы сосредоточить большую часть своих сил у города, и тогда коммуникации оказались бы уязвимыми для атак небольших десантных отрядов.

Оказавшись перед подобной дилеммой, Манштейн все-таки решился на захват Севастополя, не дожидаясь, пока русские успеют оправиться. Самую большую трудность представляли строительные приготовления для осады. Состояние дорог, нехватка транспорта и активность партизан делали задачу еще более сложной. Проблемы со снабжением усугублялись еще и тем, что приходилось кормить не только собственную армию, но и огромное число военнопленных. Русские, отступая, сжигали каждую скирду хлеба, поэтому Манштейн не только не мог проводить реквизиции в сельской местности, но, наоборот, был вынужден снабжать имеющимся провиантом местных жителей. Не сделать этого – значит сыграть на руку партизанам.[30]

Манштейн всегда считал хорошее обращение с местным населением лучшим способом борьбы с партизанами. Он не верил в эффективность террора по той простой причине, что люди, прожившие двадцать лет под большевиками, стали невосприимчивы к террору. Ничем не испугать тех, кого пугали годами. Манштейн делал все возможное, но было непросто создать для жителей Крыма сносные условия жизни зимой 1941/42 г. Их запасы уничтожили, а транспорта для подвоза новых запасов попросту не существовало. Фон Манштейн издал приказы, предписывающие войскам вести себя достойно, и эти приказы в целом оказались достаточно эффективны, вопреки пропаганде совершенно противоположного эффекта, доходившего до армии с верхов. Он предписывал уважать любые религиозные конфессии, особенно татар-мусульман. Согласно его приказу, ни при каких обстоятельствах нельзя было реквизировать последнюю корову, последний початок кукурузы. В целом такая политика имела успех, и к лету стало возможным вооружить местных жителей и позволить им создавать собственные отряды для защиты от партизан.

Армейские рационы пришлось урезать, но тем не менее из всех тех, кого требовалось обеспечить достаточным питанием, – войск, местных жителей и военнопленных – последним пришлось хуже всех. На долю многих из них выпали трудные времена, и я не могу отделаться от мысли, что удивительно низкий уровень смертности среди захваченных Манштейном в Крыму военнопленных – менее 2 % – является свидетельством невероятной способности русских солдат выживать в самых суровых условиях. Тогда как уровень смертности среди взятых русскими в плен немцев приблизился к 70 %.[31]

Осаду Севастополя не удалось начать раньше 17 декабря. Шесть из семи находящихся в Крыму немецких дивизий были сосредоточены перед крепостью. Седьмая находилась на Керченском полуострове, как наиболее вероятном месте для десанта русских. Остальную территорию должны были охранять румыны.[32] Продолжавшиеся до Рождества атаки принесли очень незначительный результат.

Тем временем Сталин приказал вернуть Крым любой ценой, как жизненно важный для русского контроля над Черным морем и для нападения на румынские нефтяные промыслы. 26 декабря русские высадили десант сразу в трех местах Керченского полуострова. 46-я пехотная немецкая дивизия контратаковала их и взяла ситуацию под свой контроль. 29-го русские высадились под Феодосией, на полпути между Севастополем и Керчью, их прикрывал Черноморский флот. Здесь было совершено одно из худших зверств этой ужасной войны. В Феодосии находился главный немецкий госпиталь. Пациентов вытаскивали из постелей и бросали на морском берегу, где соленая вода пропитывала их повязки, и оставляли там замерзать.[33] Защищавшие город румыны разбежались, то же самое сделала и шедшая им на помощь румынская дивизия. Прибывший из штаба Манштейна офицер обнаружил, что два румынских командира дивизий рыдают в объятиях друг друга. Генерал, командовавший 46-й дивизией, распорядился эвакуировать полуостров, в процессе чего потерял всю артиллерию и вывел свою дивизию едва пригодной для сражения.

5 января русские высадили десант на западном берегу, в Евпатории. Десант был скоординирован с восстанием партизан, просочившихся в город.

11-й армии пришлось, в преимущественно ветреную погоду, совершить 14-дневный марш от Севастополя. Если бы русские поспешили выдвинуться вдоль железной дороги Феодосия – Джанкой (а тут некому было их остановить), они могли бы перерезать единственный железнодорожный путь снабжения 11-й армии; или если бы они высадились у Геническа, то отрезали бы доставку боеприпасов, которые быстро закончились бы при штурме Севастополя. Но они замешкались, и Манштейн выиграл время.

Штурм Севастополя был сорван. Оставив 4 немецкие и румынские дивизии блокировать крепость, из которой русские намеревались совершить прорыв, к 15 января Манштейн сосредоточил силы для контрудара по Феодосии, где русские совершили грубый стратегический просчет, оставшись на месте. 3 немецкие дивизии и 1 румынская противостояли здесь 8 русским.[34] После пяти дней боев Феодосия была возвращена (18 января). Русские потеряли 6700 человек убитыми и 10 тысяч пленными. Тем временем полковник Вальтер Мюллер (1914–2003, командир егерского соединения) снова захватил Евпаторию. У Манштейна не хватало сил для атаки на Керченский полуостров, но ему удалось блокировать его в самом узком месте – Парпачском (Ак-Монайском) перешейке. После захвата Феодосии он распорядился провести расследование, касающееся убийства немецких раненых. Следствие установило, что добивали раненых солдаты Красной армии под руководством своих комиссаров. Фон Манштейн не стал наказывать местных жителей за их нелояльное поведение во время присутствия русских войск – как и военнопленных солдат Красной армии. Благодаря его мягкосердечию немцы больше не испытывали неприятностей в Феодосии.[35]

Русские не оставляли надежд вернуть Крым, поскольку, даже после поражения у Феодосии, у них сохранилось преимущество как в людях, так и в ресурсах. На Керченском полуострове у них вскоре было 14 дивизий, 4 отдельные бригады и 5 танковых батальонов. В Севастополе – приблизительно 10 дивизий. У немцев было в общей сложности 10 дивизий и ни одной танковой. 27 февраля русские предприняли широкомасштабную атаку с Керченского полуострова на Парпачском перешейке. Для этого они задействовали 7 дивизий, столько же оставив в резерве. Атаку скоординировали с атакой на немецкие позиции из Севастополя. И если под Севастополем немецкие линии устояли, то на Парпачском перешейке 18-я румынская пехотная дивизия на северном фланге была опрокинута, и Манштейну пришлось задействовать свой последний резерв с целью заткнуть образовавшуюся брешь. Тяжелые бои на обоих фронтах продолжались с 27 февраля до 3 марта, когда наступило временное затишье, вызванное тем, что обе стороны выдохлись. 1 марта русские, при поддержке двух танковых дивизий, снова атаковали Парпачский перешеек. Битва была ужасной. Некоторым немецким полкам приходилось отражать до 20 атак в день. К 18 марта немецкие войска оказались на грани разгрома. Из 42-го армейского корпуса на северном фланге доложили, что не в состоянии отразить следующую атаку. Фон Манштейн немедленно перенес свой штаб на позиции, удерживаемые этим корпусом, и своим присутствием вселил отвагу в сердца солдат. Отступление для них было невозможно. Если бы они побежали, превосходящие русские силы взяли бы их в окружение на узком перешейке. Фон Манштейн часто говорил мне, что это сражение в Крыму заставило его, как командира, испытывать самое сильное напряжение, какое он когда-либо испытывал в жизни. Все его коммуникации оказались незащищенными. Зима стояла суровая. Любые передвижения давались с трудом. Любая брешь в позициях могла быть использована противником для уничтожения всей армии.

Ситуация на Керченском фронте выправилась к 20 марта, с прибытием 22-й танковой дивизии (180 танков). Это было первое немецкое танковое соединение, появившиеся в Крыму, но дивизия оказалась только что сформированной и не имела боевого опыта. Фон Манштейн немедленно бросил ее в бой на северном фланге. Танкистам удалось удержать оборону, но, как вспоминал Манштейн, из-за отсутствия опыта на тот момент они не смогли произвести эффективную контратаку. После кратковременной передышки 26 марта русские снова начали третье серьезное наступление. Его удалось отбить, но ненадолго. Наконец, 9 апреля русские, снова получив подкрепления, атаковали 8 дивизиями и 160 танками, и снова эта последняя атака была отражена.

Теперь Манштейн получил серьезную поддержку в виде танковой дивизии и больших сил люфтваффе. Он немедленно начал приготовления к наступлению на Керченский полуостров с позиций на Парпачском (Ак-Монайском) перешейке, которые немцы так отчаянно защищали. Успех основывался на том, чтобы быстротой проведения операции застать противника врасплох. Манштейн рискнул прорвать русские позиции на юге и использовать этот прорыв для столь стремительного броска, что русские оказались бы отрезаны от путей отхода через Керчь на Кубань. Операция завершилась полным успехом. Противник, ожидавший атаку севернее, был опрокинут на южном участке фронта на перешейке, и немецкие танки и пехота прорвались 15 мая к Керчи. К 22 мая Керченский полуостров был очищен от русских. Почти никому из них не удалось эвакуироваться.[36] 170 тысяч пленных, 1133 орудия и 258 танков достались немцам.[37] Манштейн задействовал 5 пехотных, 1 танковую и 2 румынские дивизии (а также 1 бригаду) против трех советских армий, насчитывавших 19 дивизий и 4 танковые бригады.

Немаловажно отметить, что тогда мы находились в слишком сильном смятении из-за многочисленности русских войск, чтобы в полной мере осознавать качественное превосходство немецкой армии над русской. Где бы ни довелось немцам столкнуться с русскими на ограниченном пространством поле боя, они могли победить, даже несмотря на самые неблагоприятные обстоятельства.[38] Немецкие войска терпели поражение там, где они продвигались в глубь России, как бы поднимаясь вверх по воронке. И чем дальше они продвигались, тем сильнее растягивалась их линия фронта, и по всей длине этой линии русские, благодаря своей численности, могли нащупать слабые звенья – обычно войска союзников – и взять немецкие фланги в окружение. Именно растянутость фронта стала для русских решающим фактором против качественного превосходства немцев. Если русские двигались на запад, они как бы спускались вниз по воронке. И чем дальше они продвигались, тем уже становилась их линия фронта. А на ограниченной линии соприкосновения они могли потерпеть поражение от значительно менее многочисленных сил противника, если те обладали качественным превосходством и лучшим командованием.

Сразу же после керченской победы Манштейн перебросил всю армию, за исключением одной дивизии, на Севастопольский фронт, однако ему пришлось вернуть 22-ю танковую дивизию группе армий «Юг», которая на Украине оказалась в сложной ситуации. 1 июня началась артиллерийская подготовка к штурму Севастополя. Немцы теперь имели преимущество в артиллерии и в воздухе, однако местность вокруг крепости была труднопроходимой, состоявшей из скалистых холмов, поросших густыми зарослями. Продолжительные тяжелые бои длились весь июнь и не прекращались до конца месяца, когда немцы пробились с севера к бухте Северная. На юге позиции противника на Инкермане и Сапун-горе прикрывал мощный форт «Максим Горький II».[39] Здесь немцы понесли тяжелые потери. Наконец они решились нанести удар через бухту Северная, использовав гребные лодки. Об этом смелом предприятии Манштейн выразился так: «Теоретически шансов на успех не было, но противник был захвачен врасплох, что дало нам возможность овладеть позицией на Инкермане». Именно здесь потом произошло событие, одновременно героическое и жуткое. Русские устроили огромный склад боеприпасов в обширных пещерах под Инкерманом и там же разместили тысячи своих раненых. Устроенный комиссарами мощный взрыв обрушил пещеры, похоронив под собой раненых и все, что находилось в пещерах.[40]

1 июля Севастополь пал, а 4 июля остатки Красной армии сдались в плен на Херсонесском полуострове. В руках немцев оказалось 90 тысяч пленных.[41] За взятие Севастополя фон Манштейна произвели в фельдмаршалы, и 6 июля он навсегда оставил Крым. За десять месяцев командования 11-й армией его силы никогда не превышали 350 тысяч человек, и зачастую их оказывалось менее 200 тысяч. Он брал штурмом Перекоп, Парпачский перешеек и Севастополь, три из самых укрепленных позиций в Европе, причем две последние удерживались превосходящими силами противника.[42] Он укрепился на полуострове, даже не обладая контролем над морем и воздухом, в условиях русской зимы, и взял 430 тысяч русских военнопленных.

Глава 6

Группа армий «Дон»

После Севастополя Гитлер стал считать Манштейна специалистом по осадам и предложил перебросить его армию с самого юга, из Крыма, на самый север, под Ленинград. Город оказался крепким орешком. Манштейн и его армия должны были найти способ, как его расколоть. Гитлера не волновали трудности переброски целой армии по всей протяженности линий немецких коммуникаций. В должное время Манштейн со своим штабом прибыл под Ленинград, чтобы составить план наступления. Большая часть его армии так и не появилась, поскольку потребовалась где-то еще.

Русские начали мощное контрнаступление севернее и южнее Сталинграда. 6-я немецкая армия попала в окружение. Фон Манштейна назначили командующим группой армий «Дон» (приказом от 21 ноября 1942 г.). Он столкнулся с отчаянной ситуацией. Группа армий «А» до сих пор находилась на Северном Кавказе. Ее главной базой снабжения и центром коммуникаций был Ростов-на-Дону недалеко от устья реки Дон, впадающий в Азовское море. 6-я армия, составом около 20 дивизий, оказалась окруженной под Сталинградом русскими силами численностью примерно 60 дивизий.[43] 4-я румынская армия на юге была разгромлена и, по словам Манштейна, «не имела значительной боевой ценности». Гитлер не отдавал 6-й армии приказа на прорыв, и самое благоприятное для этого время было упущено. Только остатки 4-й танковой армии Германа Гота (генерал-полковник. – Пер.) прикрывали брешь, возникшую на фронте между Сталинградом и Азовским морем, прикрывая коммуникации группы армий «А» на Кавказе. В 4-й танковой армии осталась неразбитой только одна целая дивизия. К западу от кольца окружения 6-й армии кое-как удерживали фронт сформированные на р. Чир соединения из частей облуживания военно-воздушных сил и тыловых войск. Им противостояло 30 русских дивизий. Дальше на север находились остатки 3-й румынской армии и разрозненные немецкие формирования, известные как оперативная группа «Холлидт» (Карл Адольф Холлидт, генерал-полковник, командовал дивизией, корпусом, оперативной группой «Холлидт», новой 6-й армией. – Пер.).

Боевые действия у Сталинграда

План Гитлера состоял в следующем – Гот должен был получить подкрепления из группы армий «А» и атаковать с юга для освобождения из кольца окружения 6-й армии, в то время как Холлидт наступал бы с северо-запада. Наступление планировалось начать в первых числах декабря.[44] Однако на практике оказалось, что у Гота не было возможности начать наступление раньше 18 декабря, тогда как Холлидт вообще не мог сдвинуться с места, поскольку 3 декабря русские предприняли наступление на северном участке фронта на р. Чир, и Холлидту с трудом удалось удержать позиции. 14 декабря немецкий фронт на р. Чир был разгромлен. 48-й танковый корпус не мог поддержать Гота, поскольку мост через Дон оказался в руках противника. Тем не менее этот корпус следовало попытаться использовать для стабилизации обстановки на северном участке. 16 декабря русские начали новое наступление севернее, и 18 декабря итальянцы, удерживавшие позиции на р. Дон севернее оперативной группы Холлидта, отступили.[45] То же самое сделали два румынских корпуса на юге от него.[46] Погодные условия не давали авиации ни участвовать в сражении, ни даже обеспечивать снабжение 6-й армии.[47]

Когда я находился в Гамбурге, генерал Буссе, бывший начальник штаба фон Манштейна, отвел меня в комнату с картами и наглядно показал всю историю отступления немецких армий в 1943 и 1944 гг. Всякий раз, когда на фронте возникала серьезная ситуация, либо итальянцы, либо румыны бежали, оголяя фланги. Я пояснил Буссе, что в последнюю войну для нас огромным удовлетворением было видеть немецкие войска рука об руку с нашими бывшими союзниками по войне 1914–1918 гг. Тот засмеялся и сказал: «Да, если в будущем представится еще одна возможность, неплохо было бы иметь союзника, который не бросится в бегство при первой же опасности!»

Тем временем Гота остановили превосходящие силы противника в 30 милях от окруженной 6-й армии, да и сам он находился в опасности попасть в окружение.[48] Холлидт, ввиду того что русские преследовали итальянцев на севере и румын на юге от него, оказался в том же положении. Даже в такой отчаянной ситуации Гитлер запретил 6-й армии предпринять попытку прорыва из окружения. Ему была невыносима сама мысль оставить Сталинград, на котором он сосредоточил все свои усилия и который олицетворял для него противостояние со Сталиным. Поскольку оставался единственный шанс, фон Манштейн решил ослушаться Гитлера и направил Фридриху фон Паулюсу (с 1943 г. генерал-фельдмаршал и командующий 6-й армией, окруженной и капитулировавшей под Сталинградом; один из авторов плана «Барбаросса») приказ о 24-часовой готовности совершить прорыв. Однако Паулюс доложил, что имеющегося горючего хватит его танкам только на 20 миль пути и что прорыв невозможен, пока 4-я танковая армия не подойдет поближе. Таким образом, Паулюс вяло дожидался своего конца, и Манштейн, пытаясь отсрочить неизбежное, перебросил часть соединений 4-й армии для ликвидации опасной ситуации на фронте у реки Чир. А к 25 декабря 4-я танковая армия начала отступление.

Так закончилась попытка прорвать кольцо окружения 6-й армии. Следующие недели прошли в отчаянных усилиях сохранить коридор для отступления группы армий «А» с Северного Кавказа. 6-я армия продолжала сопротивляться, сковывая около 60 русских дивизий.[49] Отступая дальше на юг, Гот переправился через реку Сал. 18 декабря русские совершили прорыв и вскоре на широком фронте вышли к реке Северский Донец. Тем временем 1-й танковой армии удалось отступить с Северного Кавказа и соединиться с Готом на р. Маныч восточнее Ростова-на-Дону. Остальные соединения группы армий «А» отступали на Таманский полуостров и далее в Крым. В конце января, пока позиции групп армий «А» и «Дон» оставались весьма ненадежными, на севере на немцев обрушилась другая беда. Здесь русские прорвали удерживаемый 2-й венгерской армией фронт, в результате чего образовалась брешь длиною около 200 миль – от Ворошиловграда на левом фланге Манштейна до Воронежа. Русские могли обойти группу армий «Дон» с тыла и окружить ее под Ростовом. Но, помимо этого, перед ними лежал открытый путь к мостам в нижнем течении Днепра, от которых зависело обеспечение обеих групп армий. 2 февраля 6-я армия Паулюса капитулировала.[50]

1-я танковая армия теперь подчинялась Манштейну, и он отозвал ее от Ростова-на-Дону, чтобы бросить в бой с русскими в среднем течении р. Северский Донец. Одновременно 4-я танковая армия также была развернута на восток, чтобы широким фронтом ударить во фланг наступавших в сторону днепровских переправ русских войск. План предусматривал оставить позиции на реке Дон и вернуться к позициям на реке Миус, откуда началось наступление в 1942 г.

Гитлер отказался принять этот план, поскольку психологически для него всегда было невозможно признавать необходимость отступления. Манштейн, понимавший, что судьба двух групп армий зависела от этого решения, настоял на личной встрече с фюрером, которая состоялась 6 февраля, и в течение шести часов эти две незаурядные личности спорили друг с другом. Манштейн указал Гитлеру на то, что личное военное руководство фюрера является ошибкой и что следует передать верховное командование несущему полную ответственность начальнику Генерального штаба. Никто и никогда не осмеливался говорить такое Гитлеру. В конечном счете Манштейн добился своего, по крайней мере в том, что касалось разрешения на отступление к реке Миус. Манштейн был единственным из немецких военачальников, чьей силе воли Гитлер уступил.

В то время как 48-му танковому корпусу удалось остановить русских южнее реки Северский Донец, Холлидт успешно отступил к реке Миус, а Гот вышел западнее, на левый фланг. Манштейн развернул свой фланг, и теперь его фронт смотрел на северо-восток. Русские, остановленные у реки Северский Донец, двинулись на запад и захватили Харьков. 17 февраля Гитлер встретился с Манштейном в Запорожье. Он был взбешен потерей Харькова и потребовал его вернуть. Манштейн отказался. Дальнейшее продвижение русских за Харьков более чем устраивало его. Он намеревался опрокинуть русские войска, угрожавшие днепровским переправам. Манштейн перегруппировал свои войска таким образом, чтобы русским пришлось прорывать фронт вместо того, чтобы обойти его с фланга. А Манштейн был не из тех генералов, чей фронт можно было с ходу прорвать.

Отступление от Сталинграда к Ростову-на-Дону

21 февраля танки противника находились близ штаба Манштейна в Запорожье. Но он все еще держал удар. Затем, 26 февраля, под Павлоградом, между реками Днепр и Северский Донец, ударил во фланг наступавшим русским. К 3 марта русские 6-я и 1-я гвардейская армии, а также подвижная группа генерала Попова в замешательстве отступили. Один танковый корпус был полностью уничтожен,[51] а пять остальных отступили. Немцы захватили 615 танков и 1000 орудий.[52] Теперь Манштейн имел возможность возобновить наступление на противника, рвущегося от Харькова на запад. Атакуя в северо-восточном направлении, он ударил во фланг противника, и к 14 марта Харьков снова оказался в руках немцев. Фронт, восстановленный ранее вдоль р. Миус, теперь протянулся и вдоль р. Северский Донец до самого Белгорода.

Фон Манштейн сражался, как некогда Александр при Гавгамелах (331 до н. э. – решающее сражение между армиями Александра Македонского и персидского царя Дария III, после которого империя Ахеменидов прекратила свое существование. – Пер.). Избежав окружения обоих флангов, он перестроил свой фронт и ударил бронетанковыми соединениями по изгибам русских боевых порядков. Сталин, как и Дарий, обладал примерно таким же численным превосходством, поскольку фон Манштейн имел расклад сил – на каждую из своих дивизий по восемь русских.[53] Трудно найти в истории войн более безнадежное положение, из которого столь блестяще выходили.[54]

Однажды я спросил Манштейна, когда он осознал, что война проиграна. На что он ответил: «Зимой 1942 г. я понял, что нам не победить. Наша линия фронта в России к тому времени была до такой степени растянута, что у нас не оставалось возможности поддерживать ее. Я знал, что численно превосходящие нас силы русских должны постепенно частями брать нас в окружение. Однако после сражений за Харьков в марте 1943 г. я полагал, что предоставил Верховному командованию возможность сократить протяженность наших фронтов и, возможно, избежать безвыходной ситуации. Однако Гитлер отверг этот шанс, и тогда поражение стало неизбежным».

Сражение в районе Харькова

Функционирование Красной армии основывалось на том же принципе, что и у революционных армий Франции, – на сочетании фанатизма и террора. Фанатизм был сформирован в комиссарскую систему, которая, в свою очередь, сформировала террор. Простые массы знали, что если пойдут в наступление, то могут погибнуть, но если не пойдут, то погибнут наверняка. Каждый командир каждой воинской единицы имел при себе комиссара. «Почему вы прервали атаку? Немедленно продолжайте атаковать, или вас ждет расстрел». Такие радиосообщения постоянно перехватывались в России во время наступления. В такой организации армии таились одновременно как сила, так и слабость.[55] Русские имели возможность отправить на фронт значительно большую часть своих войск. В нашей английской армии более 80 % состава не имели отношения к боевым подразделениям, занимаясь в основном либо обучением, либо вопросами обеспечения. За исключением технических частей, русские в большинстве случаев обходились как без служб обеспечения, так и без обучения. Например, у них практически не было какой-либо службы учета личного состава. Никто не знал, убит ли некий конкретный солдат, ранен или попал в плен, или, если уж на то пошло, жив ли он еще и несет ли службу.[56] Подразделения просто отправляли рапорты о необходимости замены такого-то количества выбывших. При наступлении русским не хватало транспорта, и в большинстве случаев они разбивали лагерь под открытым небом. В освобожденных территориях они пополняли за счет местных жителей не только запасы провианта, но и свои ряды. Все физически годные мужчины направлялись прямо в передовые фронтовые части. Во время русских атак немцы постоянно брали пленных, срок службы которых исчислялся тремя-четырьмя днями.[57] Русским солдатам, ценой собственной крови, приходилось учиться в настоящих сражениях, и в результате естественный отбор оставил только самых стойких.

При такой организации Красной армии русские, возможно, наилучшим образом использовали свои ресурсы. После потерь 1941 г. пополнение их личного состава в значительной степени происходило за счет выходцев из Азии, выносливых гуннских народов Средней Азии, некогда составлявших основу орд Аттилы и Чингисхана. Это были слаборазвитые, почти полностью неграмотные и зачастую совсем не знавшие русского языка люди. Такие солдаты вряд ли могли чему-либо обучиться, кроме как обращению с личным оружием, зато они обладали природными выносливостью и упорством.[58] Сила их основывалась всегда на численности, а не на боевом искусстве, и русский метод предполагал максимальное численное превосходство на линии фронта (в конце марта 1942 г. был издан приказ начальника Главного управления формирования и укомплектования войск Народного комиссариата обороны СССР армейского комиссара 1-го ранга, генерал-полковника Щаденко. 2 апреля 1942 г. этот приказ был доведен до военкоматов и командования частей директивой штаба Северо-Кавказского военного округа. Архивная ссылка – ЦАМО. Ф. 144. Д. 93. Оп. 13189. Л. 222. Приказ гласил: «Всех военнослужащих рядового и младшего начальствующего состава по национальности чеченцев и ингушей уволить в запас и отправить по месту своего жительства с отметкой в военном билете «уволен в запас до особого распоряжения». Аналогичные приказы существовали не только в отношении чеченцев и ингушей, но и других горских народов Северного Кавказа, Закавказья и Средней Азии. Директива того же Щаденко за номером М/1/1493 г. от 9 октября 1943 г. Архивная ссылка ЦАМО. Ф. 209. Оп. 999. Д. 332. Л. 142 предписывала: «Вплоть до особых указаний не подлежат призыву в армию призывники и военнообязанные местных национальностей Узбекской, Таджикской, Туркменской, Казахской, Киргизской, Грузинской, Армянской, Азербайджанской ССР, Дагестанской, Северо-Осетинской, Чечено-Ингушской, Кабардино-Балкарской АССР, Адыгейской, Карачаевской и Черкесской автономных областей». 13 октября 1943 г. было принято специальное постановление Государственного комитета обороны за номером 4322. – Пер.).

Красная армия показала свою большую эффективность в наступлении, а не в обороне. Ее сержантскому и младшему офицерскому составу недоставало выучки и интеллекта для командования своими подразделениями. Отступление под натиском противника вскоре превращалось в беспорядочное бегство. Им навязывался статичный метод обороны, поскольку младшим командирам нельзя было доверить отступление подразделений со ставших непригодными для обороны позиций, а также потому, что их войска никогда не обучались маневрированию при отступлении. Они цеплялись за свои позиции с невероятным упорством, что, в таких случаях, как оборона Ленинграда и Сталинграда, оказалось верной стратегией. Однако чаще это вело к окружению и становилось причиной огромных потерь Красной армии. Если какой-либо участок оборонительных рубежей оказывался потерянным, то обычно терялся и весь рубеж, потому что их войска были не способны во время передислоцироваться для исправления внезапно изменившейся ситуации.[59] Во время позиционных боевых действий 1914–1918 гг. мы и сами были близки к тому, что наша армия точно так же оказалась неспособной к оборонительным маневрам.

При наступлении негибкость русских методов стала серьезным недостатком и открывала широкие возможности для войск противника, способного на быстрое маневрирование. Русское наступление планировалось на уровне армии, а подготовительная перегруппировка представляла собой длительный процесс. Перед каждым подразделением ставилась конкретная задача, и им не разрешалось отклоняться от нее ни на йоту. Огромная численность войск, которую Красная армия могла выставить на линию фронта, позволяла атаковать противника одновременно во многих местах. Атаки в большинстве случаев производились почти по одному шаблону. Сначала пехота прощупывала немецкие позиции, затем начиналась основная атака – масса пехоты, с воодушевлением и не считаясь с потерями, бросалась вперед. Порой на позиции обрушивалось до тридцати атак в день. И когда где-то находился слабый участок, появлялись танки и вперед выдвигались резервы, расширяющие образовавшуюся брешь. Каждый солдат нес за плечами вещмешок с продовольствием и самым необходимым, чтобы подкрепиться при первом удобном случае и ненадолго встать на отдых.

Фон Манштейн всегда стремился избежать сражения на условиях русских, или сам атакуя и разбивая противника до того, как закончится перегруппировка, или отступая и потом нанося контрудар в тот момент, когда русские упускали инициативу. Однако Гитлер всегда хотел перенять те стратегические ограничения, которые навязывал русским сам характер их армии. Он искренне восхищался упорством, с которым русские удерживали свои позиции, и это действительно достойно восхищения. Но Гитлер был не в состоянии понять, что необходимость удержания позиций любой ценой всего лишь частный случай тактики и что принятие на регулярной основе подобной практики могло оказаться губительным для армии, не обладавшей значительным численным превосходством. Он никогда не мог смириться с мыслью об отступлении и постоянно отказывался давать разрешение на временные отступления, необходимые для сопротивления тактическим приемам русских. И фон Манштейну приходилось сражаться не только с русскими, но и с патологическим невежеством Гитлера.

Глава 7

Большое отступление

На последних этапах битвы за Харьков Манштейн доложил Гитлеру оперативную обстановку. Для удержания 550 миль фронта в его распоряжении имелось где-то от 35 до 40 дивизий, против которых русские выставили от 200 до 300 своих.[60] Манштейн объяснил, что, с его точки зрения, русские наверняка начнут наступление на юге, поскольку южное направление сулило им большие выгоды. И если они прорвутся к морю, то возьмут в кольцо не только группу армий «Юг» Манштейна, но и группу армий «А», до сих пор удерживавшую надежные позиции на Кубани. С политической точки зрения можно было ожидать, что успех русских втянет в войну Турцию. Манштейн выразил мнение, что совершенно невозможно удержать столь протяженную линию фронта имеющимися в его распоряжении силами. Русские станут атаковать сразу в нескольких местах и неизбежно где-нибудь совершат прорыв.

Затем Манштейн предложил план, который по своей сути повторял тот, что он осуществил во время битвы за Фландрию. Он дождется русского наступления, отойдет на юг, временно оставив бассейн реки Северский Донец, и отведет свой правый фланг к Днепру. Вдохновленные успехом, русские бросят на юг новые силы. Тем временем он сконцентрирует свои бронетанковые и другие наиболее боеспособные соединения в районе Харькова, а когда русские будут полностью заняты своим продвижением в южном направлении, он ударит им как бы «под лопатку», как сделал это союзникам в Арденнах, и, прорвав их фронт, продолжит наступление вниз вдоль реки Северский Донец. Таким образом, русские окажутся в кольце и прижатыми к морю.

Однако Гитлер не мог смириться с мыслью отступить из Донбасса. Он никогда добровольно не сдавал то, что захватывал. В их конфликте перед битвой за Харьков он спорил с Манштейном по вопросам стратегии, и Манштейн победил. Теперь же Гитлер оперировал терминами экономики и политики, в которых Манштейн не мог состязаться с ним на равных. Гитлер заявил, что минеральные и промышленные ресурсы Донбасса жизненно важны для немецкого военного потенциала и что немецкая военная промышленность не сможет нормально функционировать, если они будут потеряны; с политической же точки зрения, отступление из этого района повлечет за собой немедленное вступление Турции в войну [на стороне союзников]. Манштейн находился не в том положении, чтобы возражать таким заявлениям фюрера. И Гитлер настоял на своем.

Операция «Цитадель»

Тогда Манштейн предложил второй вариант. Если бассейн Донца необходимо защищать, то следует упредить русское наступление, ударив по их выступу фронта с юга и севера. Грязь высохнет только к началу мая, и если начать немедленно, то, как предполагал Манштейн, русские танковые соединения окажутся еще не перегруппированными и станут вводиться в сражение по частям, что, таким образом, расстроит план наступления русских. И если бы группа армий «Центр» под командованием Ганса Гюнтера фон Клюге[61] смогла нанести удар [по Курскому выступу] с севера одновременно с ударом по нему с юга, то стало бы возможным пересечь Северский Донец и ударить по готовящимся к наступлению силам русских. Эта последняя из наступательных операций немцев в России получила кодовое название «Цитадель». С точки зрения Манштейна, основным залогом успеха операции являлось то, что она должна была начаться как можно раньше, пока русские не закончили перегруппировку своих танковых соединений.

Манштейн [и его группа армий «Юг»] был готов к началу мая, однако 4 мая его и фон Клюге вызвали в Мюнхен. Вальтер Модель (с 1944 г. генерал-фельдмаршал, в 1943 г. командовал 9-й армией, которая наносила главный удар по северному фасу Курской дуги. – Пер.), которому поручили командование наступлением с севера, доложил Гитлеру о надежности русских оборонительных рубежей и о совершенствовании противотанковой обороны. Тогда Гитлер велел отложить операцию до середины июня, надеясь к тому времени усилить имеющиеся для наступления танковые соединения. И Клюге, и Манштейн выразили несогласие. Манштейн заявил, что отсрочка разрушит весь смысл наступления, состоявший в том, чтобы застать русских врасплох до того, как они перегруппируют свои силы для летнего наступления. Даже если отсрочка даст возможность пополнить танковые соединения, то все равно приведет к тому, что русские также успеют усилить свои танковые формирования в еще большем объеме. А в перспективе еще и высадка союзников в Италии, что, вероятнее всего, будет означать неизбежное отвлечение туда войск позже летом.

Совещание закончилось без принятия Гитлером какого-либо окончательного решения. По возвращении в свой штаб Манштейн получил приказ Гитлера – операция «Цитадель» откладывается до середины июня, а когда наступила середина июня, ее снова отложили. Тогда Манштейн отчаянно попытался осуществить свое первоначальное предложение – получить разрешение отступить на правом фланге и нанести удар на левом. В этом ему снова категорически отказали.

1 июля Гитлер внезапно приказал своим командующим прибыть к нему в район города Летцен (ныне польский город Гижицко в бывшей Восточной Пруссии. – Пер.). Там он произнес длинную речь, возвещая о немедленном начале операции «Цитадель». 4 июля Манштейн начал наступление с юга, в направлении Курска, тогда как Модель, командовавший 9-й армией, нанес удар с севера.[62] У Моделя особых успехов не наблюдалось, но зато армии Манштейна прорвались сквозь первые две неприятельские линии обороны. Как он и предполагал, русские начали один за другим перебрасывать свои танковые соединения на южное направление из района Курска. Продвижение замедлилось, однако свежие танковые соединения противника удалось отбросить. Поэтому, несмотря на провал наступления Моделя на севере, Манштейн полагал, что в конечном итоге сражение может достичь своей первостепенной задачи – разрушить наступательные планы русских.

Однако 13 июля фон Манштейна и фон Клюге снова вызвали в Летцен (в ставку «Вольфшанце» в 1 км восточнее Растенбурга. – Ред.), где Гитлер приказал немедленно прекратить наступление, поскольку союзники высадились на Сицилии и для противодействия им необходимо перебросить войска из России. Случилось именно то, о чем Манштейн предупреждал Гитлера 4 мая.

И все же Манштейн настаивал на том, что единственный шанс предотвратить наступление русских к реке Миус, которое он не смог бы сдержать, – это продолжать битву при Курске. Однако Гитлер отказал.[63] Несмотря на провал Моделя на севере, Манштейн добился значительных успехов. Противник потерял 17 тысяч убитыми и 32 тысячи пленными, было захвачено или уничтожено 2089 танков и около тысячи орудий. Из участвовавших в битве 11 танковых и моторизованных корпусов противника 9 оказались выведенными из строя на длительное время. Как и ожидал Манштейн, русские наступали на юге, но теперь они явно испытывали недостаток бронетехники.

Следующие 8 месяцев велись непрерывные бои в условиях отступления. За вторую половину июля русские наступали как на фронте вдоль реки Миус, так и вдоль реки Северский Донец и навели несколько переправ через обе реки. Манштейн был вынужден отвести задействованные в операции «Цитадель» силы на исходные позиции, чтобы сформировать резерв для контрударов.

На позициях у реки Миус с линией фронта длиной 20–25 миль русские сконцентрировали 20 дивизий. Немцы контратаковали танковым корпусом и четырьмя отдельными дивизиями и добились успеха, отбросив русских обратно за реку и захватив 700 танков, 600 орудий и 20 000 пленных.[64] От реки Северский Донец Гитлер забрал танковые дивизии, сгруппированные для контрнаступления, и перебросил их в Италию. Поэтому со стороны русских укрепленных позиций нависла угроза над всей диспозицией немцев.

Русские никогда не ценили те выгоды, которые они получили благодаря открытию союзниками второго фронта в Италии. Будь армия Альберта Кессельринга (генерал-фельдмаршал люфтваффе; с декабря 1941 г. главнокомандующий немецкими войсками юго-запада, в Средиземноморье и Италии) в России, им никогда не добиться бы успехов 1943–1944 гг.[65]

В Италии даже к началу сентября количество немецких войск увеличилось только до 17 дивизий и 1 бригады. На Восточном же фронте в конце августа 1943 г. гитлеровское командование имело 226 дивизий, в том числе 20 танковых и 6 моторизованных, и 11 бригад, в резерве 1 охранная дивизия и 2 пехотные бригады. И в дальнейших грандиозных операциях буквально сгорали десятки дивизий немцев и их союзников – например, с ноября 1942 г. по декабрь 1943 г. было разгромлено 218 вражеских дивизий, из которых 56 перестали существовать.

В августе русские возобновили наступление на Северском Донце и прорвались в харьковском направлении. Ближе к концу месяца они перешли в наступление на реке Миус, 23 августа Харьков был русскими взят, а весь фронт по реке Миус в конце августа перестал существовать (1 сентября немцы начали отвод с уцелевших его участков). 27 августа Манштейн встречался с Гитлером, который обещал подкрепления, но отказал в разрешении на необходимое широкомасштабное отступление. К 30 августа 29-й армейский корпус попал в окружение под Таганрогом и лишь с огромным трудом прорвался на запад. Подкрепление так и не подошло. (В ходе Донбасской операции 13 августа – 22 сентября было разгромлено 13 немецких дивизий, в том числе 2 танковые. – Ред.)

3 сентября фон Манштейн вылетел в ставку фюрера в районе Летцена, в Восточной Пруссии, с целью попытаться убедить Гитлера изменить оперативное управление боевыми действиями. Теперь, когда в Италии открылся второй фронт (сильное преувеличение. – Ред.), единое оперативное командование, осуществляемое компетентным и ответственным начальником Генерального штаба, стало насущной необходимостью. Уже во второй раз Манштейн убеждал Гитлера, что его стратегическое руководство являлось ошибочным и что его следует передать в руки опытного военачальника. Но Гитлер только пришел в ярость и категорически отказался терпеть какое бы то ни было вмешательство в его в руководство боевыми действиями.

Я всегда считал, что те, кто критиковал немецких генералов за неспособность сопротивляться политическим решениям Гитлера, недооценивают могущество диктатора в полицейском государстве. Масштаб его власти наглядно демонстрируется способностью фюрера навязывать своим генералам не только политические решения, лежавшие вне сферы их деятельности, но и стратегические установки, которые, как они знали, могли привести к катастрофическим последствиям. А СС Гиммлера всегда были наготове, чтобы, по первому же слову Гитлера, произвести зачистку в штабе любой армии или группы армий.

8 сентября Гитлер приехал к фон Манштейну в Запорожье и наконец санкционировал отступление к Днепру. Это отступление оказалось одной из сложнейших операций, когда-либо предпринимавшихся армией. Войска фон Манштейна растянулись вдоль линии фронта длиной в 500 миль и должны были отойти на запад примерно на 200 миль. Отход начинался не с хорошо укрепленных рубежей, а с позиций, уже находившихся на грани коллапса. Их преследовал противник, обладавший превосходством примерно 6 к 1.[66] Войска должны были сконцентрироваться у пяти основных мостовых переправ, а затем перегруппироваться на другом берегу вдоль русла Днепра до того, как русские достигнут реки на широком фронте, потому что резервов для обороны позиций на реке до подхода отступавших войск попросту не было. Их не ждали подготовленные для них оборонительные рубежи, поскольку Гитлер отказался санкционировать подобные приготовления.[67]

Сначала Манштейн надеялся укрепить линию фронта Мелитополь – излучина Днепра – Полтава и далее на север. Это составило бы самую короткую из всех возможных линий фронта, но, поскольку обещанные Гитлером подкрепления в очередной раз не появились (см. примечание выше. – Ред.), возникла необходимость отвода за Днепр и северного фланга. Спасение немецкой армии зависело от задержки русского наступления – чтобы войска успели переправиться через реку и занять позиции, которые еще следовало подготовить к подходу Красной армии. Как уже было сказано, русская армия, не обладая достаточным количеством транспорта, зависела от снабжения, которое она обеспечивала за счет окрестных сел и деревень.[68] И единственным способом задержать продвижение русских являлось уничтожение всего, включая постройки, которыми они могли воспользоваться.[69] Также было необходимо привлечь каждого военнопленного и каждого пригодного гражданского к земляным работам по устройству фортификаций, необходимых для обороны реки. Пять лет спустя юристы долго спорили по поводу законности конфискаций и разрушений, производимых немецкой армией во время отступления, но я боюсь, что не найти подходящего закона, который противоречил бы необходимости выживания армии. Немецким войскам грозило полное уничтожение, и предпринимаемые ими действия являлись условием их выживания.

Отступление от Харькова к Днестру

К 1 октября войска Манштейна уже находились по ту сторону среднего течения Днепра, и тактика выжженной земли, которую он применял, задержала широкомасштабное наступление русских примерно на три недели.[70] 15 октября русские, силами четырех стрелковых и двух танковых корпусов, начали наступление к северу от Днепропетровска, в направлении Кривого Рога, пробив значительную брешь в немецких позициях. 28 октября они 47 дивизиями атаковали южнее излучины Днепра, у Мелитополя и отбросили немцев в Крым за Перекопский перешеек и на правый берег нижнего Днепра.[71] В конце октября немцы контратаковали в районе Кривого Рога и достигли некоторого успеха, но снова выйти на днепровский рубеж не смогли. Таким образом, у немцев образовался опасный выступ фронта в излучине Днепра. Фон Манштейн хотел эвакуировать его, но Гитлер не позволил. Марганцевые рудники, заявил он, жизненно необходимы немецкой промышленности. 3 ноября русские атаковали с плацдарма на реке севернее Киева, и 6 ноября Киев был взят (освобожден. – Ред.). Фронт по Днепру трещал по швам, и дальнейшее отступление стало неизбежным. 7-го Манштейн снова полетел к Гитлеру в его Ставку, чтобы убедить его разрешить отступление – хотя бы от Никополя, – чтобы высвободить войска для стабилизации положения на севере, и снова получил отказ.

К 14 ноября русские собрали пять армий по ту сторону Днепра, в районе Кривого Рога, с целью ликвидировать Никопольский выступ. 17 ноября немцы контратаковали юго-западнее и западнее Киева и на этот раз добились значительного успеха, уничтожив и захватив 600 танков и 1500 орудий.[72] Они все еще были способны побеждать, пока могли концентрировать силы на ограниченном поле боя, но это было осуществимо только при условии, что им давали возможность маневрировать. В Никополе же их зажали в тиски, пока вокруг передвигались массы русских армий. Однако Манштейну, путем нескольких локальных контратак, рассеявших необходимые для главного наступления русские группировки, удалось на время наладить коммуникации Никополя.

Тем временем Манштейн перегруппировал войска для атаки русских позиций на севере. И здесь он одержал победу у Фастова, захватив 700 танков и 668 орудий.[73] Но все эти победы оказались не способны задержать безостановочное продвижение русских. Ближе к концу января они снова пошли в наступление, форсировав Днепр между Фастовом и Кривым Рогом, взяв в кольцо южнее Черкасс два немецких корпуса. Фон Манштейн собрал танковую группу для освобождения окруженных корпусов, которым приказал идти на прорыв навстречу танкам. Гитлер лично отменил его приказ и велел окруженным корпусам закрепиться на позициях. По каким-то безрассудным причинам, которые я не в силах объяснить, именно такой была его неизменная реакция на окружение войск. Им следовало закрепляться на позициях и биться до последнего.

Командиры корпусов, за плечами которых стоял опыт Сталинграда, осмелились предпочесть подчинение Манштейну и успешно соединились с пробивавшимися к ним силами, хотя завязшие в грязи орудия пришлось бросить. 35 тысяч человек все же были спасены.[74]

Продвижение русских продолжалось от одной реки России к другой. Они шли от Волги к Дону, от Дона к Северскому Донцу и от Северского Донца к Днепру. От Днепра они вышли к Южному Бугу и, перейдя его, к Днестру. В марте русские форсировали в верхнем течении Днестра и окружили 1-ю танковую армию, все еще находившуюся на левобережье реки. И в очередной раз Гитлер запретил армии идти на прорыв.

25 марта фон Манштейн прилетел в Ставку в Восточной Пруссии, где произошла яростная перепалка с Гитлером. Фельдмаршал заявил, что, вопреки запрету фюрера, он намерен отдать приказ о прорыве, и потребовал подтянуть с Запада свежие силы. Гитлер отказался; Манштейн вскочил и вышел прочь. Наткнувшись на адъютанта Гитлера, генерала Рудольфа Шмундта (генерал пехоты с 1938 г., главный адъютант Гитлера. – Пер.), он велел передать фюреру, чтобы тот искал другого командующего группой армий «Юг». Манштейну было велено снова явиться для доклада тем же вечером, и, к его изумлению, Гитлер полностью изменил свое мнение. Все предложения Манштейна были приняты без малейших возражений. Операцию по прорыву 1-й танковой армии утвердили, а с Запада подтянули [2-й] танковый корпус [СС]. Манштейн вернулся в свою штаб-квартиру, но, пока он находился здесь в течение недели, за ним внезапно прислали личный самолет Гитлера «Кондор» (четырехмоторная тяжелая машина фирмы «Фокке-Вульф». – Пер.). Манштейн вылетел в Оберзальцберг, где Гитлер поставил его в известность, что время для «операций» истекло и что теперь значение имеет только мощная оборона. Генерал Модель, которого Гитлер произвел в фельдмаршалы, по мнению фюрера, самый подходящий для командования человек. Фон Манштейн отстранялся от командования. Если не считать этого известия, вспоминал Манштейн, Гитлер держался весьма дружелюбно.

Смертный приговор немецким армиям на юге России был подписан. Русские, подобно волнам прилива, накатывались на изо всех сил удерживаемые немецкие рубежи обороны и, подобно нарастающему приливу, постепенно полностью поглотили эти позиции. Так Гитлер нанес последний урон Европе. Если бы не стратегическая недальновидность фюрера, Запад первым захватил бы Германию.

Манштейн вернулся для передачи командования Моделю, однако в оставшиеся ему часы приказал 1-й танковой армии идти на прорыв. Что и было успешно осуществлено[75]

7 апреля, через неделю после того, как Манштейн оставил фронт. За 15 месяцев командования группой армий «Юг» он, в условиях чрезвычайных обстоятельств, осуществил отступление 500-мильной линии фронта на 880 миль на запад и не потерял при этом ни единого крупного соединения,[76] одновременно нанося противнику урон более значительный, чем позволял причинять себе.[77] Манштейн принял отставку без протестов и жалоб, после чего удалился в свое поместье. В мае 1945 г. он сдался фельдмаршалу Монтгомери. От цивилизованного противника Манштейн ожидал справедливого суда, однако цивилизованное отношение к побежденному стало редкостью в войне, развязанной Гитлером.

Часть вторая

Глава 8

Подготовка к суду

Ибо цель, ради которой люди праведные ведут войну, заключается не в разрушениях и не в истреблении обидчиков, а в преобразовании и исправлении злых деяний. Точно так же в их задачу входит не вовлекать невиновных в уничтожение виновных, но скорее увидеть, что те, кто считается виноватыми, получили воздаяние по степени их виновности.

Полибий. Всеобщая история, книга V, глава II. Мнение язычника, процитированное лордом Хэнки в книге «Политика, суды и ошибки»

Всевозможные суды над военными преступниками, имевшие место после окончания войны, явились осуществлением политики, провозглашенной в Ялте, – наказание отдельных личностей из числа наших врагов. А поскольку русские постоянно напоминали нам об этом, слово «наказание» стало ключевым. В июне 1945 г. в Лондоне прошла конференция, призванная привести эту политику в действие. На ней присутствовали прокуроры, представлявшие Великобританию и США, а также генерал Иона Тимофеевич Никитченко (советский юрист, генерал-майор юстиции, член Международного военного трибунала в Нюрнберге от СССР, судья Верховного суда СССР), который был назначен российским судьей на Нюрнбергском процессе. На этой конференции прокуроры и судья еще до процесса обсуждали способ, каким следовало подвести обвиняемого под наказание. Протокол этого совещания опубликовали американцы. Не было предпринято ни малейших усилий, дабы выработать некое общее международное правовое положение, по которому следовало судить деяния обвиняемых. Вместо этого были рассмотрены эти деяния и написан закон, призванный явно исключить возможность защиты, которая предположительно могла содействовать обвиняемому. Таковым предстал статут Нюрнберга, фундаментальная основа всех судов над военными преступниками. За Нюрнбергом последовал ряд проведенных союзниками процессов, отличавшихся от российских (где поступали гораздо проще, попросту казня тех военных преступников, от которых русским не было пользы), и еще один Международный трибунал в Токио.

И что получилось в результате? Мне кажется, лучше всего это выразил судья из Индии Рахабинод Пал в своем особом мнении, которое он высказал, будучи одним из судей Международного Токийского трибунала: «Так называемый судебный процесс, основанный на определении победителями состава преступления, сводит на нет сотни лет цивилизации, отделяющие нас от истребления побежденных в войне без суда и следствия. Суд, заранее настроенный на осуждение, обречен стать постыдным использованием юридического процесса ради удовлетворения жажды мести. Такой суд не несет в себе никаких идей правосудия и может только оставить по себе ощущение скорее политического, чем юридического процесса… Утверждать, что победитель может по своей воле определять состав преступления… и затем наказывать… все равно что вернуться в те времена, когда ему было дозволено опустошать захваченные земли… присваивать всю общественную и частную собственность, убивать местных жителей или пленять их…»

Результатом судов над военными преступниками стало не создание международных законов, но сведение к нулю национальных законов, которые наши предки кропотливо создавали в течение столетий. Кто из нас, сегодняшних, считает, что раз война развязана, то любая из воевавших сторон будет связана какой-либо конвенцией? Каждый станет обвинять другого в агрессии и преступлениях. По словам фельдмаршала лорда Монтгомери: «Нюрнбергский процесс превратил ведение безуспешной войны в преступление, за которое генералы побежденной стороны должны быть осуждены и повешены».

Фельдмаршалы Браухич, Рундштедт и Манштейн, а также генерал-полковник Штраус сдались англичанам. Они все сражались против англичан и показали себя благородными солдатами. Но русские обвинили их в военных преступлениях[78] и потребовали экстрадиции. К чести британской армии, было решено взять под защиту своих пленных. В конечном счете и американцы и англичане отказали в экстрадиции и сами судили находившихся у них военачальников за совершенные в России преступления. К сожалению, нюрнбергский принцип оставался в силе, и военные трибуналы для суда над военными преступниками, учрежденные Королевским предписанием от 18 июня 1945 г., проводились таким образом, чтобы сделать защиту практически невозможной.

Однако армия старалась, как могла, и ей удалось тянуть время почти четыре года. В конце концов, поскольку американцы уже провели свои трибуналы, нашей армии приказали тоже заняться ими. За это время фон Браухич скончался, а предоставленные медицинские свидетельства утверждали, что состояние фон Рундштедта и Штрауса не позволит им выдержать длительный судебный процесс. После долгих дебатов в правительстве свидетельства были приняты, и перед судом предстал один фон Манштейн.

Королевское предписание учредило особые суды с особой процедурой ведения процессов над немцами. Что было не чем иным, как простым использованием власти победителя над побежденным. Я всегда считал, что Королевское предписание противоречило международным законам, и абсолютно уверен, что оно являлось злоупотреблением правом победителя. Возможно, будет уместным заметить, что в процессах над немцами было допущено не менее дюжины нарушений, каждое из которых, произойди оно в суде над англичанином, послужило бы поводом для рассмотрения в уголовном апелляционном суде на основании серьезных процессуальных нарушений.

И я не думаю, что победитель вправе устанавливать для побежденного такую форму процесса, которую сам счел бы неадекватной по отношению к собственным гражданам.

Предписание определяет военное преступление как нарушение законов и обычаев войны. Но даже если допустить весьма сомнительное предположение, что международные законы накладывают на каждого отдельного солдата обязанность подчиняться законам войны вместо устава и приказов собственной армии, то нет повода сомневаться в том, что, в соответствии с международным правом, не существует никаких обязательств для соблюдения именно обычаев. Обычаи, по своей природе, изначально являются правилами, не имеющими силу закона. Со временем обычаи, по мере того как они становятся общепринятыми для наций, развиваются в правила, но только в том случае, если они широко распространены, то есть когда они признаны всеми цивилизованными народами. Тогда они перестают оставаться в статусе обычаев и достигают статуса правил, и тогда их можно расценивать в качестве обязательных. Это относится и ко всему своду международных законов, поскольку все они являются продуктом соглашения сторон. Наше собственное Наставление по военно-судебному производству по этому поводу гласит: «Поскольку законы войны являются юридически обязательными, а обычаи нет, то последние могут, с достаточной степенью обоснованности, пренебрегаться воюющими сторонами».

Таким образом, Королевское предписание начиналось с назначения наказания солдатам противника за деяния, которые на момент совершения не являлись не только уголовными, но даже противозаконными, и оно не предусматривало никакого определения обычаев, отклонение от которых провозглашалось бы преступлением. Были ли это обычаи, признанные правительством Британии, но не признанные правительством Германии? Или они признавались правительством Германии, но не признавались правительством Британии? И влияло ли на ситуацию признание или непризнание этих обычаев Россией? Королевское предписание не давало ответов на эти вопросы – и не собиралось давать. И обвиняемые не имели никакой возможности узнать, какой закон, по утверждению обвинителей, они нарушили, поскольку никакого закона по сути и не было.

Основной процедурой, которую должно было принять, являлся тот самый полевой, точнее, военно-полевой суд, то есть упрощенная форма суда без участия присяжных, предназначенная для рассмотрения преступлений, совершенных на поле боя. Такая процедура совершенно неприемлема для сложного и длительного процесса, включающего рассмотрение тысяч документов. Но, как оказалось, даже упрощенную схему военно-полевого суда изменили в ключевых аспектах в ущерб обвиняемому.

Подсудимому отказывалось в каком-либо праве на получение официального обвинения или точного определения состава преступления, в котором его обвиняли. Он имел право только на общие расплывчатые определения, которые обвинение считало нужным ему предоставить. Ему отказывалось в праве ознакомиться с показаниями против него или присутствовать при даче таких показаний. В этом состояло фундаментальное отклонение от практики английского суда, где обвиняемый вправе знать не только точную формулировку предъявленного ему обвинения, но также ознакомиться с показаниями против него, присутствовать на даче показаний и участвовать в перекрестном допросе. Подсудимому отказывалось в праве оспорить правомочность суда или дать отвод кому-либо из состава жюри. Если бы процесс проводился военным судом, то есть трибуналом, фон Манштейн обладал бы правом предстать перед равными с ним по рангу офицерами. На деле никто из состава суда и близко не был равен званию фельдмаршала, а некоторые находились настолько же ниже ранга Манштейна, насколько простой рядовой солдат ниже действующего офицера. И это явилось серьезной помехой для защиты, поскольку только офицеры в должности командующего, напрямую подчиняющиеся своим правительствам, были бы состоянии понять проблемы, с которыми пришлось столкнуться фон Манштейну.

Но самым серьезным нарушением являлось то, что Королевское предписание лишало обвиняемого защиты, предоставляемой правилами снятия свидетельских показаний. Большинство людей понимают смысл слова «слухи» и знают, что основанные на слухах показания не могут быть представлены в английском суде. Старая поговорка гласит: «Слова солдата – не доказательство». В назначенном Королевским предписанием суде все сказанное или написанное неким солдатом даже много лет назад рассматривалось как свидетельство, вне зависимости от того, жив или уже умер солдат на момент проведения процесса. Слухи принимались к сведению независимо от того, получены ли они из первых, вторых или сотых рук. Обвинение могло предъявлять – и предъявляло – показания, данные людьми, которых оно отказывалось вызвать в суд или отказывало защите в их перекрестном допросе. Суду вменялось принимать все подобные свидетельства, поскольку они могли оказаться «полезными при доказательстве или опровержении обвинения». Всю свою историю английское законодательство придерживалось принципа, что основанные на слухах показания столь опасны, что не должны иметь ни малейшего веса в суде, и тем не менее суды над солдатами противника сами должны были решать, какое значение следует придавать основанным на слухах показаниям. На практике же обвинение полагалось на свидетельства, даже пятидесятая часть которых не могла быть принята во внимание английским судом. И наконец, обвиняемого лишили всех прав на апелляцию.

Немцы, чье состояние конфисковали, остались без средств на защиту; единственное предоставляемое им денежное содержание состояло из мизерных ежедневных выплат, которые могли делать местные немецкие власти через немецких же адвокатов обвиняемых. Никакой подготовительной работы не проводилось, и немецкий адвокат оказался абсолютно не в курсе английской судебной процедуры, на которой основывался процесс. В Германии, насколько нам известно, сторона защиты играет весьма незначительную роль. До суда они могли не видеть свидетелей, а вся процедура допроса и перекрестного допроса проводилась судьей, а не адвокатом. Таким образом, немецкие адвокаты не имели опыта и истинного понимания техники перекрестного допроса или снятия свидетельских показаний так, как знаем их мы.

Фон Манштейну обвинение предъявили 1 января 1946 г. Частные пожертвования в Германии и великодушие немецких юристов позволили ему и другим военачальникам иметь немецких адвокатов. Фон Манштейна представляли доктор Латернер и доктор Леверкун. До середины мая они оказались не у дел. Никаких документов предоставлено не было, только постановление об обвинении в самых общих чертах. Доктор Латернер уже до этого имел значительный опыт судов над военными преступниками. Он представлял Генеральный штаб на международном Нюрнбергском процессе, где успешно доказал, что, в рамках Нюрнбергского соглашения, члены Генерального штаба не могут являться коллективным ответчиком. Он выступал в защиту фельдмаршала фон Лееба перед американским судом и фельдмаршала Кессельринга перед британским. Исходя из этого опыта он пришел к убеждению, что не обладает достаточной компетентностью для ведения защиты перед иностранным судом, основанным на чуждой ему юридической процедуре. Полагаю, что именно к такому заключению должен был прийти любой здравомыслящий адвокат. Я определенно должен считать себя совершенно некомпетентным для участия в процессе даже в американском суде, хотя там говорят на том же языке и используют практически одинаковые законы. Доктор Леверкун, которому довелось жить и в Англии, и в Америке, полностью разделял мнение доктора Латернера. В июне он приехал в Англию, дабы попытаться убедить британское правительство назначить для ведения защиты английского адвоката. Я и сам поднимал в парламенте вопрос, касающийся процесса над генералами, и доктор Леверкун связался со мной. Я пообещал сделать все возможное, чтобы убедить правительство обеспечить защиту всем, что оно сочтет необходимым, и, главное, назначить английского адвоката. Обвинение должно было представляться главным судьей с четырьмя помощниками. И мне казалось нарушением законности, если защита не будет представлена аналогичным образом. Но мне не удалось ни в чем убедить правительство. Тогда доктор Леверкун написал письмо в «Таймс», выдержка из которого приводится ниже: «Мнение мое и моих коллег состоит в том, что без содействия британской адвокатуры мы не можем быть уверенны, что фон Манштейн получит надлежащую защиту. Суд является британским судом, состоящим из британских офицеров, действующих в соответствии с британской юридической процедурой и британскими правилами снятия показаний, с которой ни один из нас не знаком. Британская техника перекрестного допроса является совершенно чуждой для адвокатов континентальной Европы. Более того, с нашей точки зрения, только британский адвокат (предпочтительно служивший в британских вооруженных силах) полностью компетентен в понимании психологии суда подобной природы».

В результате после этого письма кавалер Креста Виктории лорд де Л’Айла и Дадли и генерал лорд Бриджмен открыли подписной лист на сбор средств, необходимых для полноценной защиты. Уинстон Черчилль стал одним из первых подписчиков фонда. На цели предоставления фон Манштейну британской защиты было собрано порядка двух тысяч фунтов.

Доктор Леверкун спросил меня, готов ли я взять на себя ведение защиты. По ряду причин мне не хотелось браться за это дело. У меня не было особого желания раздражать собственное правительство, которое я всей душой поддерживал. С профессиональной точки зрения невелика честь участвовать в злополучном процессе, в котором любая защита практически обречена на проигрыш. Я прекрасно понимал, что предстоит колоссальный объем работы, а я планировал устроить себе отпуск после тяжелого года. Но тем не менее доктор Леверкун настоятельно просил меня принять предложение, и я чувствовал себя не в силах найти приличествующий повод для отказа. Однако заявил, что поскольку рассматриваю этот случай скорее как политический, чем юридический, то не могу принять плату за свою работу.

Когда дело дошло до суда, оказалось, что против Манштейна выдвинуты обвинения по 17 пунктам. Как выразился тогда один из репортеров, обвинение собрало все, что произошло во время войны на Востоке, и обрушило на голову фон Манштейна.

Похоже, обвинение составило список всех инцидентов, когда преступался любой из законов или обычаев ведения войны и которые могли произойти на любом участке фронта, где воевал фон Манштейн. Поскольку все это простиралось на четыре с половиной года жесточайшей войны, обвинение смогло представить список из нескольких сотен инцидентов. Инциденты, или, как их назвали, «частные случаи», были поделены на 17 групп, и на каждую приводились ссылки на приказы, отданные высшим командованием. К тому же голословно утверждалось, будто эти «частные случаи» явились результатом этих приказов. Затем, перед приказами, выдвинули утверждение с различными формулировками, но в целом сводящееся к тому, что фон Манштейн повинен во всех последствиях приказов высшего командования. И наконец, в комментариях к каждому пункту обвинения появились слова «вопреки законам и обычаям войны».

Что именно фон Манштейн действительно совершил и какой закон или обычай, как утверждалось, нарушил, оставалось совершенно не ясно. В результате получился огромный документ, чтение которого в суде заняло более двух часов.

Мы запросили детальное разъяснение того, что означают эти обвинения, и представили стороне обвинения 20 печатных листов с вопросами. Обвинение отказалось на них отвечать. Когда мы опротестовали обвинения в суде, сторона обвинения возразила, что на процессах в Нюрнберге и Токио обвинения были еще более расплывчатыми! Истинный ответ состоял в том, что Королевское предписание не предусматривало права подсудимого знать о выдвинутых против него обвинениях, и нам надлежало удовлетвориться тем, что нам соизволила представить сторона обвинения. Я приехал в Гамбург в августе 1949-го, где встретился со своим английским помощником, Сэмом Силкином, пробывшим здесь уже несколько недель. В плане подготовки защиты мы мало что могли сделать, поскольку пока не знали, с каким судебным делом нам предстоит столкнуться. Поэтому мы занялись знакомством с нашей группой защиты и выработкой генеральной линии, которой должны были следовать. Я знал как самого Сэма Силкина, так и его отца, нынешнего лорда Силкина, в ту пору министра городского и сельского планирования Великобритании. Сэм пошел в армию прямо из Кембриджа, где добился блестящих успехов – диплома первой степени и выступления за университет в крикете. В армии он дослужился до подполковника и приобрел опыт как штабного офицера в штабе корпуса генерала Нейла Ритчи (в 1941–1942 гг. командовал 8-й британской армией в Северной Африке. – Пер.), так и председателя судов над военными преступниками на Дальнем Востоке. В Гамбурге армейский опыт Сэма, его исключительные способности в анализе и доступном изложении сложных документов, его работоспособность и беспокойный характер оказались просто бесценными. А тот факт, что Сэм, еврей по происхождению, так яростно бился за справедливый суд для фон Манштейна, произвел сильнейшее впечатление на немецкую публику. Доктор Латернер, будучи главным представителем защиты Генерального штаба в Нюрнберге, успешно доказал, что, в рамках Нюрнбергского соглашения, члены Генерального штаба не могут являться коллективным ответчиком. Он обладал огромным опытом в подготовке подобных процессов и был знаком со всеми документальными свидетельствами Нюрнберга. Его знания оказались крайне ценными в деле защиты. Он понимал английский, но не мог выразить свои мысли на этом языке, что стало некоторой помехой на суде. Выступая главным адвокатом на предыдущих процессах, доктор Латернер не так легко свыкся с ролью подчиненного, однако к коллегам проявлял исключительную лояльность. Основной возложенной на него задачей стали допросы Манштейна. С чем он великолепно справлялся.

Доктор Леверкун был старше и имел значительный международный опыт. Он хорошо знал Англию и Америку и говорил по-английски без малейшего акцента. Во время войны Леверкун возглавлял немецкую военную разведку в Турции. Позднее, уже во время процесса, к нам присоединился третий английский адвокат, Билл Крум, противник Леверкуна со стороны нашей разведки. Редко мне доводилось получать большее удовольствие, чем от тех интересных и занимательных вечеров, когда они оба погружались в воспоминания. Леверкуну посчастливилось остаться в живых после репрессий, последовавших за неудачным покушением 20 июля 1944 г., когда взрыв бомбы лишь по случайности не унес жизнь Гитлера. Его наверняка арестовали бы тогда, но гестапо само позаботилось об алиби для Леверкуна, арестовав его четырьмя днями ранее. По чистому недосмотру его не казнили в концентрационном лагере вместе с шефом, адмиралом Фридрихом Вильгельмом Канарисом (адмирал (1940), в 1935–1944 гг. начальник абвера, немецкой военной разведки и контрразведки. – Пер.). Леверкун возглавлял немецкое отделение движения за Объединенную Европу (в 1946 г. Уинстон Черчилль предложил создать Объединенную Европу с целью противопоставить ее Советскому Союзу; движение основано в 1947 г. и представляло собой западноевропейскую идею общего «европейского дома», сопоставимого с экономической мощью США. – Пер.) и лучше всех из тех, с кем я встречался в Германии, разбирался в европейской политике. Его разъяснения о принципах работы нацистской системы (которые я широко использовал в этой книге) составили один из интереснейших дней процесса и заслужили высокую оценку лорда Райта, присутствовавшего на суде в качестве зрителя.

На следующий день после приезда Леверкун отвез меня в госпиталь в пригороде Гамбурга для встречи с фон Манштейном. Для меня стали неожиданностью как его внешность, так и характер. Не знай я, что он генерал-фельдмаршал, решил бы, что передо мной ректор университета. Первое, что поражало в нем, – это ум, наряду с курьезной, несколько академической чудаковатостью. После предварительных церемоний Манштейн предложил мне выпить чаю. Когда чай принесли, он выразил недовольство тем, как его сервировали, и послал за санитаром, дабы подать чай как следует. За время пребывания в Гамбурге я близко узнал его охранников. Они находили Манштейна невероятно трудным подопечным. Все должно было быть в идеальном порядке, иначе не избежать выволочки, однако, несмотря на это, все они были ярыми приверженцами стороны защиты – то есть нас – и радовались, когда все шло хорошо, или негодовали, если нам вставляли палки в колеса. Фон Манштейн оказался полной противоположностью тому, что зовется faux bonhomme – ложный парень (фр.). Он носил холодную неприступную личину, сквозь которую могли внезапно прорваться поразительные всплески юмора и гуманности. Я думаю, что именно в этом крылась его способность вселять любовь в своих подчиненных.

Когда мы подошли к делу, я объяснил Манштейну, что приехал сюда по одной простой причине – потому что считаю отказ от предоставления ему той защиты, которую он заслуживает, идущим вразрез с честью моей страны. Манштейн ответил, что следил за моей деятельностью в парламенте и был впечатлен, как он выразился, благородным отношением к побежденным, и благодарен мне за это. Потом продолжил: «Меня не особо заботит то, что станет со мной; в любом случае моя жизнь уже подошла к концу. Но меня беспокоят моя честь и честь немецкой армии, которой я командовал. Ваши солдаты знают, что когда они встретились с нами, то мы сражались как честные солдаты. Большевистская пропаганда убедила вас, будто в России мы воевали как варвары. Это неправда.[79] В невероятно сложной войне мы поддерживали твердую дисциплину и сражались, сохраняя достоинство. И я намерен защитить честь немецкой армии». Я ответил Манштейну, что мне не многое известно о выдвинутых против него обвинениях и что нам придется подождать, пока откроются судебные слушания, с тем чтобы узнать, чего нам следует ожидать.

Затем объяснил, какое заявление собираюсь сделать по поводу неправомочности Королевского предписания, и он одобрил мое намерение. Мы провели с фон Манштейном множество бесед, и я смею утверждать, что мы в наших взаимоотношениях прониклись друг к другу полным взаимным доверием. Он никогда не оспаривал принимаемые мной решения, а я ни капли не сомневался, что на любой вопрос получу прямой и правдивый ответ.

Ответственные за подготовку процесса разместили членов суда в одном отеле, сторону обвинения в другом, а нас в третьем. Принадлежавшая немцам идея состояла в том, чтобы все три партии участников процесса оказались полностью независимыми. Я считаю это ошибкой, и на практике такая схема действительно не сработала. Члены суда, обвинение и защита постоянно обедали вместе, и наши приятные отношения вне стен суда совершенно не портил тот факт, что на самом процессе атмосфера зачастую оказывалась довольно напряженной.

Схватки в суде давали обильную пищу для прессы. По-моему, по большей части они происходили из-за контраста между опытом защиты и обвинения. Мой криминальный опыт исходил из английских уголовных судов, и я приходил в негодование, когда обвинитель отходил от стандартов сдержанности, свойственных прокурору в английском суде. Опыт Артура Коминса Кэрра и Элвина Джонса включал в себя суды над военными преступниками – первого в Токио, а последнего в Нюрнберге, – но если честно, то их поведение олицетворяло саму сдержанность по сравнению с тем, что стало обычным явлением на других судах над военными преступниками, особенно на тех, где прокурорами выступали американцы. Обвинение, со своей стороны, в высшей степени возмущалось моей манерой ведения защиты, которая действительно являла резкий контраст со сдержанной и оправдательной манерой, принятой сбитыми с толку на прежних судах над военными преступниками немецкими адвокатами. В первый же день Артур Коминс Кэрр выразил удивление по поводу того, что я, британский адвокат, мог заподозрить Королевское предписание в несправедливости. Пока длился процесс, его ожидало еще немалое количество поводов для удивления, некоторые из которых приводили Коминса Кэрра в ярость, поскольку я оставался при убеждении, что фон Манштейн должен получить необходимую и достойную защиту и что национальные чувства адвоката, как гражданина страны-победительницы, не должны влиять на отношение к подсудимому так, как влияют на отношение к нему стороны обвинения.

Сохранить спокойствие в политической дискуссии не так просто, как в юридической, и, пока я говорил о русских, обвинение проявляло относительное беспристрастие, но стоило мне подвергнуть критике поведение остальных союзников, как оно тут же приходило в неистовство.

В качестве адвокатов защиты мы доставили немало забот администрации. Как с нами обращаться? Какое оборудование предоставить? Какие помещения в здании суда выделить? Какую мебель? Комендант обеспечил нас вполне достойной мебелью, но потом появился сержант и забрал наш телефон. Для членов суда и обвинения предусмотрели автомобильный конвой с мотоциклетным эскортом. Две машины – вторая на случай поломки первой – ежедневно доставляли в суд обвиняемых. Должна ли сторона защиты ходить пешком или нанимать такси? Для нас прецедента не было. Все решилось, когда появился председатель суда, генерал-лейтенант Симпсон. Он издал простое и ясное предписание, что с нами должны обращаться и обеспечивать всем необходимым точно так же, как и сторону обвинения, а я, пока нахожусь в Германии, приравниваюсь к званию генерал-майора. Суд постановил, что защита и обвинение будут иметь равные права, и мои немецкие коллеги приятно удивились, получив приглашение отобедать вместе с генералами Симпсоном и Вэйдом, а также с судьей из военно-юридической службы, нынешним судьей Коллингвудом. Контраст с отношением к ним в Нюрнберге и со стороны американцев оказался просто разительным.

Здание, в котором проходил судебный процесс, носило странное имя Дом Курио, названное так не потому, что там происходили странные вещи (curiosity – англ. странность, диковина), а потому, что его назвали в честь некоего господина Курио. Ранее он использовался для концертов, и теперь зал суда разместился в концертном зале. Члены суда восседали за стойкой, задрапированной британским флагом и возвышавшейся вдоль одной из сторон зала.

Прямо над ними расположилась галерея для немцев. Перед входом на нее, в маленьких кабинках, немецких зрителей тщательно обыскивали мужчина и женщина из военной полиции. «Вояки в армейских ботинках на галерее» существовали только в воображении прессы. На самом деле немецкие зрители вели себя тихо и выглядели какими-то бесцветными и подавленными на этом процессе победителей. Среди них постоянно находилась неприметная маленькая женщина в строгой темной одежде, жена фельдмаршала. Уровнем ниже, напротив, располагалась скамья подсудимых со столом для защитников перед ней, тогда как сторона обвинения занимала другой стол сбоку. Обе половины концертного зала отвели для зрителей из стран-союзниц и журналистов. На возвышении, прежде занимаемом оркестром, установили мягкие кресла, оборудованные наушниками, для особых гостей, членов Контрольной комиссии и жен членов суда. С другой стороны расположились журналисты, военные и иностранные наблюдатели. Подтянутая фигура фон Манштейна на скамье подсудимых излучала само достоинство. С трудом передвигающийся и почти слепой (катаракта) старый фельдмаршал оказался всего лишь плодом фантазии журналистов – как и наблюдатели «в армейских ботинках». Обвиняемый на протяжении всего процесса демонстрировал свои замечательные способности и, что бы ни выдвигало против него обвинение, за семь дней перекрестного допроса показал себя более чем достойным соперником.

На процессе, как и в Нюрнберге, применялась система синхронного перевода. Переводчики сидели в кабинках и переводили все произнесенные в суде слова, поэтому, когда звучала немецкая речь, можно было надеть наушники и слушать английскую версию того, что говорилось. Это экономило время, однако переводы зачастую страдали серьезной неточностью. Адвокат обращался к суду не со своего места, а с кафедры, или, как ее называли, с трибуны, возвышающейся перед стойкой с членами суда. Это означало, что, если требовалось что-то сказать, приходилось вставать со своего места и идти через весь зал. Из-за этого у микрофона порой случалась толчея.

Когда начался процесс, члены суда вошли гуськом и заняли свои места. На каждом была надета красная мантия и красная судейская шапочка, которые они одновременно сняли и положили на скамью рядом с собой. Сидя за своей драпированной британским флагом стойкой, члены суда казались все на одно лицо, и у меня возникло не вполне уместное ощущение того, что это Алек Гиннесс (британский актер театра и кино. – Пер.) исполняет одновременно роли всех членов суда. За стойкой присутствовали: генерал-лейтенант, генерал-майор, два бригадира (военный чин выше полковника и ниже генерал-майора; в некоторых армиях ему соответствует чин бригадного генерала. – Пер.) и три полковника. Все они были штабными офицерами, и никто из них ни в каком качестве не участвовал в боевых действиях с 1918 г. Я считаю это огромной неудачей, поскольку им приходилось судить действия человека, постоянно находившегося на театре военных действий. Как штабные офицеры, они имели склонность к бумажной работе по законам и правилам, никакого опыта действий в условиях стрессовых ситуаций, выпадающих на долю боевого командира, у них не было. Военно-юридическую службу представлял судья Коллингвуд, судья графства, поднявшийся до верховного суда. Ему досталось незавидное назначение. В его обязанности входило все три месяца процесса держать под контролем и приводить в порядок свидетельские показания, включая тысячу документов, при этом не имея ни одного помощника. Он должен был рассматривать и выносить решения по важным и сложным вопросам международного права, в котором совсем не разбирался, да еще и не имея под рукой библиотеки международного законодательства. Вдобавок ко всему судье Коллингвуду приходилось еще и поддерживать порядок в зале суда, где порой бушевали нешуточные страсти.

После принесения присяги председатель объявил, что следующие 20 минут будет производиться фотосъемка. Думаю, он сам не ожидал последовавшей за этим сцены. Вспыхнули электродуговые лампы, зажужжали кинокамеры, и около 50 фотографов со своими камерами и вспышками ввалились в зал суда. Нависая над стойкой, они принялись фотографировать членов суда. Потом столпились вокруг скамьи подсудимых, чтобы заснять фон Манштейна со всех ракурсов. Я немедленно поднялся и покинул зал суда. Генерал Симпсон вытерпел где-то пять минут и, наступив на свою судейскую шапочку, с выражением гнева на лице вышел из зала. За ним последовали и остальные члены суда. В оставшиеся четверть часа в распоряжении фотографов оказались лишь прокурор и несчастный обвиняемый. Подходящее начало для политического балагана.

Как только члены суда вернулись на свои места, я тут же заявил, что Королевское предписание неправомерно и суд не является правомочным. Это был первый случай, когда оспорили Королевское предписание, потому что на предыдущих процессах немецкие адвокаты находились под неверным впечатлением, будто положение Королевского предписания о том, что возражения по поводу правомочности суда не могут быть приняты, запрещает им оспаривать и само предписание.

Я рассматривал свое заявление как крайне важное, поскольку – с чем согласилось даже обвинение, – если бы мне удалось добиться для фон Манштейна военного суда, его наверняка оправдали бы. Полный протокол прений приведен в приложении. Мой первый пункт гласил о том, что Манштейн является военнопленным. Германия и Британия пребывали в состоянии войны, и мы находились в зоне английской военной оккупации. Поэтому статус военнопленного – неотъемлемое право фельдмаршала, которое не зависит от свободы выбора той страны, которая содержит его в плену. И пока продолжается состояние войны, содержащая в плену страна не может изменить положение военнопленного. Если бы содержащая в плену страна могла по своей воле изменять статус военнопленного – имеющего по международным законам определенные права – на статус заключенного, лишенного всех прав, то вся защита, предоставляемая военнопленным международным правом, попросту сошла бы на нет.

Военнопленный имеет право на то, чтобы содержащая в плену страна обращалась с ним так же, как и со своими военнослужащими. Это подразумевает право предстать перед таким же судебным органом и по той же юридической процедуре, что и военнослужащие содержащей его в плену страны. Статья 63 Женевской конвенции (имеется в виду конвенция 1929 г., которая являлась документом, регулирующим обращение с военнопленными во Второй мировой войне, предшественница конвенции 1949 г. – Пер.) предусматривает, что «приговоры в отношении военнопленных выносятся теми же судьями и в том же порядке, какие установлены для лиц, принадлежащих к составу армии державы, содержащей пленных». Определенно трудно сыскать более ясную формулировку, однако Верховный суд США большинством голосов постановил, что это право применимо только к преступлениям, совершенным во время пребывания в плену. А поскольку на такое решение можно было ссылаться как на убедительный прецедент, оно было оспорено особым мнением меньшинства, указавшего на противоречия в директивном решении председателя Верховного суда Харлана Фиска Стоуна (в 1941–1946 гг. председатель Верховного суда США. – Пер.). Женевская конвенция касается главным образом не того, что делают военнопленные, а того, что для военнопленных сделано. Не имеет значения, когда было совершено преступление; значимо только то, что процесс проводится во время пребывания в плену, и то, что сделала пленившая страна для военнопленного во время его пребывания в плену. Конвенция предусматривает, что если военнопленный подвергается суду содержащей его в плену страной, то суд должен быть справедливым, и определяет справедливый суд как суд, который рассматривается содержащей его в плену страной в качестве справедливого суда для своих собственных военнослужащих, то есть, в случае нашей армии, это военно-полевой суд.

Возражения обвинения выглядели довольно слабыми. Без особого энтузиазма приводился тот аргумент, что срок освобождения фон Манштейна уже истек и теперь он не является военнопленным. Простым ответом на это было то, что дата освобождения установлена содержащей его в плену страной, которая, в соответствии с международным правом, не может в каком-либо виде совершать действия, ущемляющие права военнопленного. Во всяком случае, обвинение не слишком настаивало на этом аргументе, поскольку не подлежало сомнению, что все – фельдмаршал Кессельринг и многие другие, судившиеся на основе Королевского предписания, – считались военнопленными. Обвинение в основном опиралось на американские прецеденты, причем не могло совершенно ничего возразить на приведенные мной доводы того, почему постановления американского суда явно лишены доказательности в случае английского законодательства. В конце концов обвинение выдвинуло совершенно ошеломляющий аргумент – военные преступления настолько серьезны, что могут быть доказаны при помощи свидетельств, которые оказались бы недостаточными в случае меньшего преступления. Из чего, видимо, должно следовать, что свидетельство, которое могло бы привести к вынесению приговора за убийство, может оказаться недостаточным для обвинения в езде на велосипеде без включенной фары.

Каким бы слабым ни представлялось возражение обвинения, я прекрасно понимал, что для поддержки моего заявления требуется суд с более широкими юридическими полномочиям, ибо поддержать мое заявление – все равно что превратить в пародию все суды, проведенные со времени окончания войны. Такой суд мог бы обнаружить, что на самом деле люди, казненные по приговору военных судов, лишены жизни в нарушение закона. Таким образом, я как бы поставил такой вопрос лично перед каждым членом суда: «Уживается ли с вашей воинской честью отрицание для своего противника правосудия в той форме, которую вы потребовали бы для себя?»

Не знаю, как ответили бы офицеры, члены суда, на этот вопрос перед собственной совестью.

Пока суд рассматривал мое заявление, я подслушал, как несколько репортеров обсуждали его. Их явно впечатлила сила аргументов защиты, и они приняли решение позвонить своим редакторам, дабы выяснить, под каким углом те оценивают происходящее. Когда они все бросились к телефонам, репортер одного известного издания заметил: «Порой мне хочется, чтобы я служил в «Таймс» и должен был передавать только то, что происходит». Газеты освещали процесс фон Манштейна из рук вон плохо. За исключением «Таймс» и «Дейли телеграф», они даже не пытались излагать события, а просто печатали всякие сомнительные истории, в которых факты искажались в угоду «углу зрения» газеты. А поскольку военный трибунал не являлся настоящим судом, их не сдерживал страх быть привлеченными к ответственности за неуважение к суду.

Глава 9

Версия обвинения

24 августа 1949 г. Артур Коминс Кэрр приступил к изложению версии обвинения. Свою тщательно подготовленную речь, копии которой предварительно раздали прессе, он декламировал в течение 7 часов на протяжении 2 дней.

Трудно подобрать краски, чтобы изобразить все это зрелище. Перед публикой предстала грозная, можно сказать – зловещая фигура прокурора. Его голос звенел то от гнева, то от презрения, то от душевного волнения, руки подчеркивали кульминационные моменты с драматической выразительностью. Сложно встретить такой темперамент в наши дни. Современный стиль предполагает достижение драматического эффекта больше посредством слов, а не жестов. Однако такова была манера речи Коминса Кэрра. Сам он, высокий, слегка сутулый, стоял за трибуной, читая речь тщательно модулированным голосом со слабым ирландским акцентом, придававшим его речи еще больше выразительности. Иногда он сбивался при чтении, но никогда при этом не позволял своему голосу утратить власть над слушателями или перейти на церковное бормотание, легко вгоняющее в дремоту. Внимание всех присутствующих на суде не ослабевало от начала до самого конца.

Коминс Кэрр начал с цитирования фрагмента из приговора Международного Нюрнбергского трибунала:

«Хотя Трибунал и считает, что термин «группа» в статье 9 должен означать нечто большее, чем собрание офицеров, он все же заслушал много показаний об участии этих офицеров в планировании и ведении агрессивной войны, в совершении военных преступлений и преступлений против человечности. Эти доказательства в отношении многих из них ясны и убедительны.

Они были ответственны в большей степени за несчастья и страдания, которые обрушились на миллионы мужчин, женщин и детей. Они опозорили почетную профессию воина. Без их военного руководства агрессивные стремления Гитлера и его нацистских сообщников были бы отвлеченными и бесплодными. Хотя они не составляли группу, подпадающую под определение Устава, они безусловно представляли собой безжалостную военную касту. Современный германский милитаризм расцвел на короткое время при содействии своего последнего союзника – национал-социализма так же или еще лучше, чем в истории прошлых поколений.

Многие из этих людей сделали насмешкой солдатскую клятву повиновения военным приказам. Когда это в интересах их защиты, они заявляют, что должны были повиноваться. Когда они сталкиваются с ужасными гитлеровскими преступлениями, которые, как это установлено, были общеизвестны для них, они заявляют, что не повиновались. Истина состоит в том, что они активно участвовали в совершении всех этих преступлений или оставались безмолвными и покорными свидетелями совершавшихся преступлений в более широких и более потрясающих масштабах, чем мир когда-либо имел несчастье знать».

Целью этой цитаты было только одно – донести до суда то, что процитированные слова применимы к фон Манштейну. Мне страшно подумать, что случилось бы с прокурором в настоящем английском суде, если бы он открыл дело с информирования жюри о том, что какой-то другой судья, на каком-то другом процессе, к которому данный обвиняемый не имеет ни малейшего отношения, выразил мнение, будто каждый подозреваемый повинен в каждом преступлении, какое только представят на рассмотрение жюри. В наших судах подобное было бы немыслимо, тогда как на процессах над нашими противниками это стало обычным явлением.

Обвинения против Манштейна строились на том, что он совершал действия, нарушавшие гаагскую Конвенцию о законах и обычаях сухопутной войны 1907 г. Обвинение рассматривало конвенцию как некий незыблемый статут (собрание правил, определяющих полномочия и порядок деятельности. – Пер.), от которого каждый солдат отклонялся лишь на свой страх и риск. Однако, выступив с подобным заявлением, обвинению пришлось отступить от собственного суждения, поскольку в конвенции содержится так называемая «оговорка всеобщности» (статья 2). Она определяет, что постановления конвенции «обязательны лишь для Договаривающихся Держав и только в случае, если все воюющие участвуют в конвенции». Во время войны 1939–1945 гг. несколько участвующих в войне стран не подписывали Гаагскую конвенцию. Таким образом, обвинению пришлось признать, что сама по себе конвенция не являлась обязательной – ни для Германии, ни для любой другой страны. Эту проблему обвинение обошло точно таким же способом, как и Нюрнбергский трибунал несколькими годами ранее. Было заявлено, что конвенция являлась чисто декларативным изложением международных законов, уже существовавших ко времени ее составления. Таким образом, несмотря на то что из конвенции ясно следует, что она не является обязательной в обстоятельствах войны 1939–1945 гг., тем не менее закон, который она декларировала, остался обязательным к исполнению. Как можно определить декларируемый конвенцией закон? Читая конвенцию. Тут получился любопытный правовой казус, имевший результатом тот эффект, что сама конвенция не является обязательной, а ее формулировка является.

Однако, даже с учетом таких технических деталей, это не стало камнем преткновения между обвинением и защитой. Как мы уже сказали, Гаагская конвенция оказалась неприменимой и не действующей в условиях тотальной войны. Ее составили в 1907 г., когда война ограничивалась вооруженными силами воюющих сторон. Аэропланы и воздушные бомбардировки тогда не применялись. Промышленное производство еще не стало столь значимым для воюющих сторон. Конвенцию создали для ограничения войны между армиями. На оккупированных территориях должно было продолжать действовать гражданское управление, частная и общественная собственность должна была сохраняться, а военные могли вмешиваться в общественное устройство только в случае прямой необходимости при проведении военных операций. СССР никогда не подписывался под идеей столь ограниченной войны. Любой советский чиновник или милиционер, продолжавший нести службу под властью Германии, считался бы предателем. Немцы в России взяли на себя управление не упорядоченным обществом, как оно определялось в конвенции, а обществом безо всякого управления. Конвенция оказалась неработающей, поскольку ее основные положения больше не имели силы. Позднее мы обратили внимание, что во время оккупации Германии, в отсутствие немецкого правительства, Гаагская конвенция оказалась абсолютно неработоспособной, и все то, что мы делали в Германии, нарушало ее положения.

По любопытному совпадению, в Гамбурге проводился другой процесс. Некий господин Блум и часть его работников предстали перед судом за незаконную перевозку станков с верфи «Блум и Фосс» на другое предприятие. Их защита ссылалась на положение Гаагской конвенции о защите частной собственности и утверждала, что предписание об экспроприации господина Блума является незаконным. На что обвинение выдвинуло наш аргумент о неприменимости Гаагской конвенции в современных условиях. На обоих процессах, при совершенно противоположных разногласиях, обе британских стороны обвинения одержали верх.

Мы ни на секунду не предполагаем, что не должно существовать (или не может существовать) законов войны. Однако мы утверждаем, что использование конвенции в качестве практического руководства при том виде военных действий, с которым Манштейн столкнулся на Украине, так же нереально, как управление современным индустриальным обществом при помощи законов Моисеевых.

Какие действительно спорные вопросы стояли перед судом? Обвинение категорически настаивало на том, чтобы не дискутировать тот факт, что самые ужасные преступления были совершены в СССР, именно в тех районах, где войсками командовал фон Манштейн. Реально стоявший перед судом вопрос должен был заключаться в степени виновности фон Манштейна в этих преступлениях. Но, в значительном большинстве пунктов обвинения, преступления, вменяемые Манштейну, являлись результатами приказов либо самого Гитлера, либо кого-то из его высших государственных чиновников. И если Манштейн имел какое-то отношение к этим преступлениям, то всего лишь как офицер, который передал полученные сверху приказы по назначению или, получив приказы, приказал своим войскам выполнить их. Какова тогда его ответственность за действия или бездействие в подобных случаях?

Обвинение утверждало, что фон Манштейн повинен во всех преступлениях, рассматриваемых в уголовном порядке, даже несмотря на то, что он действовал по приказу сверху. Утверждалось, что фон Манштейн виновен в преступном бездействии в отношении уже отданных приказов, хотя он не обладал властью запретить своим войскам выполнять эти приказы. Далее говорилось, что ссылка на приказы вышестоящего командования не является обстоятельством, освобождающим от ответственности. При этом обвинение ссылалось на приговоры международных военных трибуналов. До 1944 г. как в британском, так и в американском руководствах по военному судопроизводству в точных и ясных терминах говорилось, что, в случае с обвинением в военных преступлениях, приказы вышестоящего командования являются обстоятельством, освобождающим от ответственности. Теперь же в руководстве утверждалось, что приказы вышестоящего командования не являются обстоятельством, освобождающим от ответственности, хотя, при определенных обстоятельствах, они могут учитываться для смягчения наказания. И обвинение просило суд принять к сведению это новое положение. Сегодня мы немало слышим об изъянах прежнего уголовного законодательства. Трудно найти для этого более яркий пример.

Однако по большей части мы рассчитывали не на освобождающие от ответственности обстоятельства, а на «акт государственной власти», значение которого будет объяснено позднее и который всегда принимался судами всех цивилизованных государств в качестве достаточной защиты.

Какая ответственность лежит на командующем за преступления, совершенные в его зоне ответственности лицами, не имеющими никакого отношения к его собственным войскам? Большинство людей ответит: «Никакой. Как он может отвечать за тех, кто не имеет к нему ни малейшего отношения?» Обвинение же ответило на этот вопрос иначе. Он стал, возможно, главным спорным вопросом права за весь процесс, поскольку частично затрагивал карательную деятельность СД Гиммлера, вину за которую обвинение пыталось возложить на фон Манштейна. Такая сложилась ситуация. Обвинение старалось убедить суд, будто лица из этой полувоенной организации каким-то загадочным образом оказались подконтрольны военному командованию. Однако мне кажется, что к тому времени, как закончили с доказательствами, ни у кого не оставалось сомнений, что в России СД не находилась в подчинении какого-либо командования, способного хоть как-то повлиять на ее деятельность или пресечь ее. По этой причине обвинение, в качестве второй волны атаки, должно было убедить суд, что хотя Гитлер и намеренно вывел эти полицейские формирования из-под контроля армии, тем не менее, раз они оказались на оккупированной территории, военное командование так или иначе отвечало за их деятельность. Такое заявление основывалось на теории исполнительной власти. Обвинение утверждало, что Гаагская конвенция возлагала на «оккупанта» обеспечение общественного порядка и безопасности и что «оккупантом» является именно командующий войсками, поскольку он осуществляет исполнительную власть. Обвинение утверждало, что обязанность командующего состояла в защите населения от любого ущерба, независимо от того, кто мог нанести этот ущерб, включая другие немецкие власти, которые он не контролировал и о деятельности которых не имел ни малейшего представления.

Таков был способ обойти сложную проблему, принятый на вооружение американскими судами над военными преступниками. В первые мирные дни стало общепринятым не позволять генералам избегать любой ответственности. Генерал Томоюки Ямасита (генерал японской армии во время Второй мировой войны. – Пер.) обвинялся в том, что не предотвратил зверства, чинимые его войсками. Доказать, что он знал об этих жестокостях, не удалось, тем более что многие из них произошли в таких местах, как Манила, уже отрезанных американским наступлением. Генерал Макартур (американский военачальник, с 1944 г. генерал армии, с 1936 г. фельдмаршал филиппинской армии. – Пер.), в подтверждение вынесения смертного приговора, заявил, что неспособность контролировать собственные войска не дает повода для смягчения приговора. В свете его собственных заявлений было бы уместно поинтересоваться, как сам генерал Макартур относится к зверствам, совершенным подчиненными ему южнокорейскими войсками (командовал в 1950–1951 гг. в Корее всеми войсками интервентов, в ходе войны 1950–1953 гг.), которые у него имелась куда как большая возможность контролировать, чем у Ямаситы на Филиппинах.[80] По утверждению американских судов, не имеет значения, что Гитлер, предоставивший полномочия командующим войсками, дал им только частичную власть по контролю их зон ответственности, передав остальную власть другим организациям. Не важно, что он полностью вывел эти организации из-под контроля вооруженных сил. Тем не менее, заявляли трибуналы, военное командование несет полную ответственность за всю деятельность этих организаций.

Мы все сочли это абсурдом. «Оккупантом» являлось немецкое правительство, и именно в немецком правительстве сосредотачивалась исполнительная власть; немецкое правительство руководило оккупированными территориями теми же методами, что и собственными, через министров или командующих, уполномоченных использовать точно отмеренную им часть общей исполнительной власти правительства. Немецкое правительство уполномочило фон Манштейна, Заукеля, Гиммлера и Геринга исполнять определенную порцию их власти для управления оккупированными территориями России, и никто из них не мог нести ответственность за использование власти, врученной не ему, а кому-то другому.

Вот вам и закон. События, с освещения которых суд приступил к слушаниям, произошли во время немецкого вторжения в Польшу. За действия, совершенные в этот период – грубо говоря, за период с начала войны до капитуляции Польши, – были предъявлены первые три обвинения. В это время фон Манштейн занимал пост начальника штаба группы армий «Юг» генерала фон Рундштедта. Обвинения основывались на ряде инцидентов, в которых, как утверждалось, были убиты польские мирные жители и военнопленные. Говорилось, что в одних случаях убийства совершили солдаты, в других члены айнзацгрупп и эсесовцы Гиммлера. На данном этапе войны все эти организации номинально подчинялись военному командованию.

Версия обвинения была убедительно изложена во вступительной речи. Вот как описывались вышеупомянутые зверства: «Жертвами являлись обыкновенные польские граждане, в основном обычные сельские жители, в некоторых случаях вместе с их женами и детьми. Их преступление заключалось в том, что это были поляки или евреи, проживавшие на пути продвижения немецких армий. В паре случаев жестокости действительно были вызваны сопротивлением поляков. В других же, как предполагается, истребление мирных жителей стало ответными репрессивными мерами за убийство немецких солдат. Но что касается подавляющего большинства случаев убийства польских мирных граждан, нет каких-либо свидетельств, что их поведение или провокации могли бы хоть в малейшей мере оправдать расстрелы и сожжение жертв заживо».

Описывая подобные жестокости, обвинение преследовало цель подтвердить свои доказательства. Но сами по себе жестокости не могли стать достаточным поводом для признания вины Манштейна. Обвинению еще предстояло доказать, что он каким-то образом несет за них ответственность. Предполагалось, что такая ответственность была установлена по двум аспектам. Во-первых, поскольку фон Манштейн возглавлял штаб группы армий «Юг» и в занимаемом положении мог – при наличии желания – предотвратить подобные преступления. А во-вторых, Манштейн был виновен, поскольку знал о «бесчеловечности и беспощадности нацистской военной машины». 22 августа 1939 г., за девять дней до начала Польской кампании, Гитлер выступил в Оберзальцберге перед своим генералитетом. Присутствовал там и Манштейн. Существует несколько версий того, что говорил Гитлер. Обвинение основывалось на дневнике генерала Гальдера, начальника Генерального штаба немецких сухопутных войск. У самого генерала Гальдера в послевоенные годы появились сомнения в точности своих заметок. Вот что гласит эта запись:

«2. Цель: Уничтожение Польши, ликвидация ее живой силы. Речь идет не о выходе на какой-то рубеж или новую границу, а об уничтожении противника, к чему следует неуклонно стремиться любыми путями.

3. Выполнение задачи: Средства – любые. Победителя никогда не судят и не спрашивают, были ли выдвигаемые им причины оправданны. Поэтому речь идет не о том, чтобы иметь на своей стороне справедливость, а исключительно о победе.

4. Проведение операции: Твердое и решительное! Не поддаваться никакому чувству жалости. Быстрота. Вера в немецкого солдата, который преодолеет любые трудности».[81]

Разумеется, делалось предположение, что всякий, слышавший речь фюрера, должен был знать, что Гитлер вознамерился вести беспощадную войну на уничтожение, и совершенные зверства являлись лишь одним из аспектов этой беспощадности.

В начале октября 1939 г. Манштейн оставил Польский театр военных действий и отправился на Западный фронт. На период времени, не интересовавший суд. И больше мы не слышали о нем вплоть до немецкого вторжения в Россию в июне 1941 г., когда фон Манштейн командовал корпусом. Разумеется, что следующий пункт обвинения касался его обращения с военнопленными в Крыму. Утверждалось, будто он «преднамеренно и безответственно пренебрег своими обязанностями командующего в обеспечении гуманного обращения с советскими военнопленными подчиненных ему войск, вследствие чего значительное количество военнопленных умерло из-за неподобающего содержания, было застрелено вышеупомянутыми войсками или передано ими же действовавшим в зоне его ответственности подразделениям тайной полиции и службы безопасности СС (СД) для экзекуции». То, что Манштейн в качестве командующего был обязан, насколько это представлялось возможным, убедиться в гуманном обращении с советскими военнопленными подчиненных ему войск, естественно, не обсуждалось. Основным спорным вопросом по этому пункту обвинения являлось следующее: действительно ли он преднамеренно и безответственно пренебрег своими обязанностями и правда ли то, что с военнопленными обращались так, как утверждалось обвинением.

Довод в пользу того, что Манштейн пренебрег своими обязанностями в отношении военнопленных, базировался на двух достаточно голословных утверждениях. Во-первых, обвинение утверждало, будто захваченных его войсками военнопленных кормили и одевали несоответствующим образом, из-за чего впоследствии наблюдалась высокая смертность. Обвинение процитировало немецкий документ, который упоминал о смертности – одного военнопленного на тысячу в день. Эти данные обвинение умножило на 365 и в результате пришло к заключению, что смертность среди военнопленных достигала 36 % в год. Я заметил, что если основываться на подобной системе вычислений, то можно получить следующее: допустим, я взял двух пленных, и один скончался от ран в первый же день, то смертность среди моих военнопленных составит 18,25 % в год. На самом же деле немецкий документ относился к периоду сразу после битвы за Феодосию, когда военнопленные были взяты в ужасающем состоянии после невероятно ожесточенного сражения. И если принять в расчет соотношение общего количества смертей со всем количеством военнопленных, то получается, что умерло чуть больше 2 % военнопленных фон Манштейна.

Главное недовольство обвинения вызывал факт получения русскими пленными столь недостаточного рациона питания, что ставило под сомнение их выживание. Одновременно с этим, как утверждалось (и это был отдельный пункт обвинения), пока военнопленные находились под контролем войск Манштейна, они подолгу выполняли тяжелую работу. На самом же деле, действительно ли пленные подвергались несправедливому – по сравнению с немецкими войсками, – обращению, если общеизвестно, что во время Крымской кампании все рационы пришлось серьезно урезать. Обвинение допускало, что официальная политика Германии состояла в том, чтобы поддерживать состояние здоровья военнопленных на приемлемом уровне. В начале ноября 1941 г., вскоре после принятия Манштейном командования 11-й армией, немецкое Верховное командование издало директиву, уведомлявшую о твердом намерении использовать труд военнопленных в немецкой промышленности. Эта директива предписывала немецкому Верховному командованию «позаботиться об эвакуации в Германию максимального количества военнопленных, о соответствующем их питании, снабжении одеждой, размещении и поддержании хорошего состояния здоровья». Совершенно очевидно, что Манштейну ставилось в вину пренебрежение директивой в Крымскую кампанию ввиду сложной ситуации со снабжением, и, пока он следил, чтобы его войска получали необходимое питание, военнопленным отпускалось чуть больше рациона голодающего.

Следующее выдвинутое обвинением утверждение состояло в том, что Манштейн допустил намеренное уничтожение определенных категорий военнопленных. Немецкое Верховное командование отправило начальникам лагерей для военнопленных приказ, предписывающий изолировать определенные группы военнопленных. Некоторые из этих групп, такие как коммунисты и евреи, относились к категории людей, безусловно ненавидимых нацистами по политическим и расовым причинам. С такими группами следовало обращаться в соответствии с «особыми предписаниями», вменявшимися в обязанность начальникам лагерей для военнопленных. До октября 1942 года СД полностью запрещалось вмешиваться в дела лагерей для военнопленных. Однако в этом же месяце перед СД поставили задачу отсеивать политически подозрительные личности в лагерях тыловой зоны армий и ликвидировать тех, кого сочли «нежелательными элементами». Обвинение не утверждало, что подобное происходило, когда фон Манштейн командовал группой армий, но тут же, достаточно непоследовательно, заявило, что в содействии ликвидации повинна 11-й армия, которую Манштейн оставил задолго до выхода приказа. Обвинение процитировало рапорты, показывавшие, что в течение примерно девяти месяцев в Крыму в распоряжение СД было передано около 3300 военнопленных. И суду предлагалось сделать заключение, что все переданные СД «элементы» были казнены. Чему свидетельств не имелось. Какое тогда отношение имел фон Манштейн к этим обвинениям? Бездоказательно утверждалось, будто он был полностью осведомлен о происходящем и либо одобрял, либо не предпринимал ничего для предотвращения этих действий.

Однако в вопросах права обвинение зашло еще дальше. Заявлялось, что, если бы даже неосведомленность Манштейна в происходившем была доказана, он все равно должен был нести уголовную ответственность за фактически имевшие место события. Вот до какой степени обвинение расширило обязанности командующего; ему вменялось, на свой страх и риск, следить за защитой военнопленных, захваченных его войсками, а также гражданского населения, оказавшегося в зоне его боевых действий; пренебрежение их судьбами не имело оправданий.

Следующие три пункта обвинения также имели отношение к военнопленным. Пятый пункт утверждал, что советские военнопленные, вопреки закону, рассматривались в качестве партизан, в результате чего многих из них казнили без суда и следствия. Далее утверждалось, что эти события явились следствием определенных приказов немецкого Верховного командования, на основании которых действовали войска фон Манштейна, а также на основании приказа самого Манштейна. Таким образом, предполагалась некая доля ответственности самого фон Манштейна за указанные убийства.

Все происходило следующим образом. Исходящие от немецкого Верховного командования приказы обязывали предупреждать посредством листовок русских солдат, что если они окажутся отрезанными от своих частей, в тылу немецкой армии, то им предписывается в течение определенного времени сдаться немецким войскам. В противном случае их будут считать партизанами и при поимке – независимо от того, в форме они будут или нет, – расстреливать без суда и следствия. Эти приказы, по утверждению обвинения, являлись совершенно противозаконными и, как результат, множество советских солдат расстреляли без суда и следствия.

Шестой пункт обвинения касался насильственной вербовки советских военнопленных в немецкую армию и ответственности фон Манштейна за этот процесс. Обвинение пыталось провести черту между использованием немецкой армией советских военнопленных на принудительных работах и использованием групп русских солдат в качестве замены немецких подразделений, занятых в тыловых службах. В последнем случае, как предполагалось, русские фактически становились военнослужащими немецкой армии – разумеется, против своей воли.

Седьмой пункт обвинения дополнял шестой. Он утверждал, что русские военнопленные использовались немцами на опасных и запрещенных работах. Насчет того, что немецкая армия широко использовала рабочие отряды из русских военнопленных, не возникало сомнений. Однако обвинение заявило, что работы, на которых их использовали, являлись противозаконными как по способу их выполнения, так и по своей сути. Противозаконность, на которую ссылалось обвинение, основывалась на дословном тексте Гаагской конвенции 1907 г., которая гласила, что, хотя военнопленные могут быть использованы для выполнения трудовых задач, работы, к которым они могут быть привлечены, «не должны быть слишком обременительными и не должны иметь никакого отношения к военным действиям».

Обвинение заявляло, что использование Манштейном военнопленных в России нарушало это положение Конвенции сразу по четырем позициям. Утверждалось, что русские военнопленные использовались 1) для работ в немецких тыловых службах и в основном для обеспечения боеспособности сражающихся немецких частей, 2) для строительства и ремонта мостов, дорог и железнодорожного полотна, 3) для разминирования минных полей и 4) для постоянно растущих в объеме фортификационных работ. Военнопленные, заявляло обвинение, регулярно использовались на передовой, где попадали под огонь своих собственных войск, однако оговаривалось, что «необходимо заметить, что при всем презрении немцев к жизням своих пленников, они лишь в редких случаях погибали или получали ранения от огня артиллерии или самолетов своей собственной страны». Изучение документов обвинения показало, что утверждение об использовании военнопленных в зоне досягаемости русской артиллерии не соответствует действительности, за исключением редких случаев внезапных прорывов советских частей в тыловые зоны немецкой армии.[82]

Восьмой пункт относился к пресловутому «приказу о комиссарах», широко освещавшемуся на предыдущих процессах над военными преступниками. Накануне войны с Россией Гитлер издал сверхсекретный приказ, предписывающий расстреливать на месте взятых в плен политкомиссаров, использовавшихся русскими, дабы держать солдат в надлежащем состоянии коммунистического неистовства. Кем являлись эти комиссары? По мнению обвинения – частью советских вооруженных сил. Однако не утверждалось, что они были солдатами, и, разумеется, они ими не являлись. На деле комиссары представляли собой часть определенной организации, совершенно неизвестной в других странах, хотя давно хорошо знакомой самим русским. Нет оснований сомневаться в причинах того, что побудило Гитлера на издание «приказа о комиссарах». Это была адская смесь военной тактики с политической ненавистью. Само собой разумеется, что он люто ненавидел всех коммунистических функционеров, но вдобавок ко всему Гитлер верил, что без страха перед стоящими за спиной комиссарами русские солдаты не сражались бы так храбро. Таким способом он стремился убрать политкомиссаров с поля боя.

Обвинение утверждало, что Манштейн, получивший приказ перед самым вторжением в Россию, обеспечил его безусловное выполнение во время пребывания на посту командующего тремя различными группировками войск в России. Далее приводилась ссылка на изданный им самим в ноябре 1941 г., когда он командовал 11-й армией, приказ, направленный на достижение той же цели. В результате русские политкомиссары расстреливались на месте либо его войсками, либо передавались для уничтожения СД.

Обвинение просило суд принять на веру тот факт, что фон Манштейн полностью одобрял и приводил в исполнение «приказ о комиссарах». Вот как преподносилось это обвинением: «Тщательный поиск среди документов собственных воинских частей обвиняемого не обнаружил ни единого письменного протеста против «приказа о комиссарах» или против докладов о его исполнении, обнаруженных среди тех же документов. Также мы не нашли ни одного его приказа, запрещавшего эту отвратительную практику… Расстрел комиссаров явился итогом кампании лжи, ненависти и пропаганды, которую обвиняемый не только никогда не считал нужным останавливать, но еще и активно поддерживал собственными приказами».

Затем обвинение взялось за наиболее мрачную часть дела, за три так называемых «обвинения в антисемитизме», касающиеся деятельности айнзацгрупп Гиммлера в Крыму. Три статьи обвинения приписывали фон Манштейну различную степень ответственности за более чем 100 тысяч убийств, совершенных, как утверждалось, подчиненными Гиммлера. Наиболее серьезная статья обвиняла его в фактически отданном им приказе на массовое уничтожение. Другая утверждала, будто Манштейн приказал своим войскам передавать айнзацгруппам гражданских жителей, хоть и знал, что такая передача приведет к их неминуемой гибели. Стоит вспомнить, что точно такое же утверждение делалось по поводу военнопленных и составляло предмет четвертого пункта обвинения. Менее серьезное обвинение против Манштейна – то, что он «преднамеренно и безответственно пренебрег своими обязанностями командующего в обеспечении общественного порядка и безопасности, а также в уважении чести и права семьи и жизни отдельных лиц». Эта фраза в точности соответствовала положениям Гаагской конвенции. По мнению обвинения, пренебрегая этими обязанностями, фон Манштейн допустил убийство тысяч русских. Двенадцатый пункт обвинение разделило на три близкие по сути антисемитские статьи. Все они обвиняли Манштейна в поощрении своих войск к жестокому обращению с евреями.

Организация айнзацгрупп во время войны в России отличалась от той, что существовала в ходе Польской кампании. Не стоит забывать, что в Польше они попали в прямое подчинение армии – если не на практике, то, по крайней мере, на бумаге. По завершении Польской кампании между Гейдрихом, первым заместителем Гиммлера, и главным квартирмейстером армии, генералом Эдуардом Вагнером (генерал артиллерии, генерал-квартирмейстер немецкой армии; член заговора 20 июля. – Пер.) было заключено соглашение. Соглашение определяло, что айнзацгруппы более не подчиняются армии в оперативных вопросах и в субординации, а просто прикомандировываются к армиям и армейским группировкам и подчиняются им только в вопросах передвижения, жалованья и снабжения. Оперативные указания айнзацгруппы получали напрямую от Гиммлера. Однако, заявляло обвинение, соглашение предписывало им информировать армейское командование о полученных от Гиммлера заданиях. Более того, военному командованию предоставлялись полномочия давать указания айнзацгруппам «не вмешиваться в военные операции».

Версия обвинения состояла в том, что, хотя Манштейн и мог воспользоваться своей властью для пресечения деятельности айнзацгрупп, он этого не сделал. С точки зрения закона, продвигаемого обвинением, одного этого было более чем достаточно, однако оно пошло еще дальше. «На самом же деле, – утверждало обвинение, – обвиняемый обладал куда большей властью над айнзацгруппами. …С самого начала и до конца он знал о карательной деятельности этой организации, которая не смогла бы действовать без его согласия и, несомненно, его сотрудничества».

В подтверждение своей аргументации обвинение по большей части ссылалось на показания офицеров СД, ответственных за имевшие место убийства. Полицейские подразделения СД – или айнзацгруппы, – действовавшие в зоне ответственности фон Манштейна, находились под командованием генерала СС Отто Олендорфа (деятель германских спецслужб, группенфюрер СС и генерал-лейтенант полиции; в 1939–1945 гг. начальник III управления РСХА, в 1941–1942 гг. начальник айнзацгруппы D). Этого господина вместе с его офицерами судили в 1947 г. и приговорили к смертной казни.

В Ландсбергской тюрьме (тюрьма в городе Ландсберг-ам-Лех, Бавария, известна тем, что в ней отбывал наказание Адольф Гитлер, осужденный за «пивной путч», а также содержались многие нацистские преступники. – Пер.) показания офицеров Олендорфа против фон Манштейна снимала специально назначенная для этого комиссия. Эта процедура имела целью доказать, что Манштейн был полностью осведомлен о деятельности айнзацгрупп, а его офицеры сотрудничали с СД в подготовке массового истребления евреев.

Немного забегая вперед, надо сказать, что суд решительно отклонил все четыре обвинения как сфабрикованные. Тем не менее он обвинил Манштейна в пренебрежении обязанностями в обеспечении общественного порядка, безопасности и жизни отдельных лиц, однако подчеркнул, что его бездействие не носило характер ни преднамеренности, ни безответственности. Возражение Манштейна состояло в том, что он не знал ни о какой карательной деятельности СД. Такое возражение пришлось принять, поскольку суд сам установил, что в обязанности Манштейна входило препятствовать этим убийствам и, таким образом, если бы он знал о карательной деятельности СД, его неспособность помешать ей не могла бы являться никакой иной, кроме как преднамеренной и безответственной. В результате суд постановил, что Манштейну полагалось отвечать абсолютно за все и, таким образом, он несет прямую ответственность за деятельность полицейских формирований в своем тылу, о которой он не был осведомлен.

Тринадцатый пункт обвинения оставил расовую ненависть и повернулся к новой теме. Она имела отношение к так называемым «заложникам и репрессиям». Обвинение против Манштейна подкреплялось различными приказами, предписывающими уничтожение этих людей.

Суть версии обвинения была изложена во вступительной речи следующего содержания: «В зонах ответственности Манштейна часто прибегали к практике казни заложников. Что касается самой практики взятия заложников среди гражданского населения, то она сводилась к принятию репрессивных мер посредством казни гражданских лиц в районах, где происходили нападения на немецких солдат или повреждение имущества саботажниками. Хотя закон отделяет взятие заложников и их последующую казнь от репрессий как таковых, на практике между ними не существует значительной разницы. По сути это означает, что отдельные личности подвергались казни без суда и следствия за преступления, совершенные – или предположительно совершенные – другими личностями».

Версия обвинения состояла в том, что казнь заложников при любых обстоятельствах противоречит международному праву. Хотя признавалось, что такая трактовка закона принималась не всеми судами над военными преступниками. Однако Нюрнбергский трибунал принял ее, и на этом основании обвинение настаивало на принятии этой трактовки и судом над Манштейном. Несмотря на разночтения, обвинение стояло на своем – в любом случае убийствам заложников не было оправданий, за исключением ограниченного их числа – после некоего формального суда и только в крайнем случае. Таковой, по существу, являлась точка зрения одного из американских судов над военными преступниками, которая расходилась с Международным военным трибуналом в Нюрнберге.

Основанием для репрессий против гражданских лиц в России послужил пресловутый приказ «Об особой подсудности в районе [осуществления плана] «Барбаросса», отданный немецким Верховным командованием незадолго до вторжения в Россию. Эта директива определяла звание офицеров, имевших право отдавать приказ о казни заложников. Цель приказа состояла в упреждении широкомасштабной партизанской войны, которую, по убеждению Гитлера, русские развяжут сразу же после начала вторжения. По версии обвинения, развязывание противником незаконной – с точки зрения германских властей – партизанской войны не дает права на репрессии в качестве контрмер.

Приказ «Об особой подсудности в районе «Барбаросса» вкупе с приказами, отданными Манштейном, по убеждению обвинения, и делали возможными репрессивные акции. Каковы же тогда пределы этих репрессий? Версия обвинения подавала это следующим образом: «Основываясь на показаниях по этому делу, не приходится сомневаться, что многочисленные репрессивные экзекуции русских гражданских лиц являлись совершенно непропорциональными по отношению к преступлениям, за которые якобы осуществлялось возмездие, и что в каждом конкретном случае они были чрезмерными. Достаточно обратиться лишь к некоторым экзекуциям заложников и репрессивным казням в зоне ответственности Манштейна, чтобы продемонстрировать не только их непропорциональность, но и, в большинстве случаев, непричастность подвергнутых экзекуции людей к приписываемым им преступлениям. 29 ноября 1941 г. в штаб-квартиру 11-й армии Манштейна поступил рапорт, констатирующий расстрел 50 жителей Симферополя в качестве репрессивной меры за смерть немецкого солдата, подорвавшегося на мине, о существовании которой не доложили немецким властям. Незадолго до этого фон Манштейном был отдан приказ по 11-й армии, гласящий, что за каждое здание, подорванное миной, о которой не сообщили немецким властям, будет расстреляно по 100 жителей Симферополя… Пропорции русских гражданских, расстрелянных за отдельные акты саботажа, в период командования Манштейна разнились числом. Чаще всего казнили 10 человек за раненого немецкого солдата. Порой пропорции повышались, но самая жестокая экзекуция произошла в январе 1943 г. в Евпатории, когда, в качестве репрессии за атаку Красной армии на город, казнили примерно 1300 человек… Вся суть политики обращения с заложниками и репрессий изложена в приказе фон Манштейна по 11-й армии от 15 декабря 1941. Приказ этот гласил, что «население должно бояться наших репрессий больше, чем партизан» (оказалось, что такого приказа не отдавалось).

Четырнадцатый пункт обвинения также касался приказа «Об особой подсудности в районе «Барбаросса». Этот пункт обвинял Манштейна в отдаче, рассылке и исполнении конкретных приказов, включая и сам вышеназванный. Как утверждалось, приказы предусматривали экзекуцию гражданских лиц 1) без суда и следствия; 2) при подозрении в совершении преступлений, особенно в причастности к партизанам; 3) за совершение действий, не считавшихся наказуемыми. Обвинение заявило, что на основании этих приказов войска Манштейна совершили огромное количество экзекуций.

Приказ «Об особой подсудности в районе «Барбаросса» предусматривал, что русские, подозреваемые в преступных деяниях по отношению к немцам, предстанут не перед военно-полевым судом, а перед немецким офицером, который должен решить, как с ними поступить. Другими словами, приказ лишал немецкие военные суды права рассматривать дела русских гражданских лиц. И снова целью приказа являлось упреждение широкомасштабной партизанской войны.

Что стало результатом этого приказа? Согласно обвинению, «количество экзекуций исчислялось многими тысячами, и есть свидетельства, что для объявления человека партизаном или бандитом хватало любого предлога, на основании которого и производилась экзекуция». Но обвинение пошло еще дальше. Оно заявило, что даже те русские гражданские лица, кто действительно участвовал в партизанском движении, имеют право предстать перед судом. Доказывалось, что Гаагская конвенция дает право гражданским лицам, на чью территорию произошло вторжение, взяться за оружие и выступить против захватчиков – не имея армейской формы и организованного надлежащим образом воинского формирования. Что, констатировало обвинение, является фактической характеристикой партизанских отрядов в прифронтовой зоне. Но существовали они и в глубоком тылу немецких войск. А это, признавало обвинение, уже незаконные формирования. И тем не менее эти партизаны, будучи схваченными, все равно имели право предстать перед судом, чего никогда не случалось. Но в огромном количестве случаев, по версии обвинения, расстрелянные не имели никакого отношения к партизанам. Эти зверства происходили по большей части в тыловой зоне, но, как считало обвинение, в штабе фон Манштейна были полностью осведомлены об имевших место экзекуциях. Как и сам Манштейн.

Последние три пункта обвинения почти полностью касались периода времени, когда немецкие армии отступали по бескрайним русским территориям, которые они так стремительно захватили. Обвинение вменяло им «издержки в виде использования рабского труда». Мы же говорили об «издержках отступления». Разница в расставленных акцентах более чем заметна.

Пятнадцатый пункт дополнял седьмой. И если в седьмом дело касалось использования русских военнопленных на запрещенных работах, то пятнадцатый касался гражданского населения. Манштейн обвинялся в отдаче ряда приказов о принудительном труде гражданского населения, следствием которых было использование многих тысяч русских гражданских лиц на фортификационных и иных военных работах. Обвинение полагало, что во многих случаях подобные работы производились в прифронтовой полосе и что среди работающих имелись беременные женщины, дети и инвалиды.

То, что русское гражданское население привлекалось немецкой армией к принудительным работам, не подлежало сомнению. Обвинение справедливо отсылало к приказу Верховного главнокомандования от февраля 1943 г., постановлявшему, что все трудоспособные жители прифронтовой зоны возрастом от 14 до 64 лет обязаны привлекаться для принудительных работ. Обвинение особо делало акцент на принудительном характере труда. Вот как живописно описывались методы принуждения, которые якобы использовались. «Людей среди ночи забирали из их домов для отправки на работы. Они толпились на улицах и рыночных площадях в ожидании, когда их заберут на принудительные работы». Такой, по утверждению обвинения, выглядела типичная картина, однако не выдвигалось предположения, что все русские работники являлись мобилизованными и что среди них не имелось добровольцев.

Шестнадцатый пункт затрагивал политику, проводимую Германией в связи с все сильнее ощущавшейся нехваткой рабочих рук, заключавшуюся в завозе в страну иностранных работников. Организацию массового вывоза работников из их родной страны поручили Заукелю, это была так называемая «Акция Заукеля». Сам Заукель утверждал, что из пяти миллионов ввезенных в Германию работников лишь менее двух миллионов были добровольцами.

Управление Заукеля находилось в Берлине. Однако оно имело агентов на всех оккупированных территориях России, даже в зоне боевых действий. Некоторых из его старших служащих прикомандировались к военным частям; те, кто занимался конкретно рекрутированием, действовали полностью самостоятельно.

Манштейн обвинялся в отдаче приказов по принудительным работам за пределами СССР, в результате чего огромное количество гражданских лиц депортировали в Германию. Таким образом предполагалась активная поддержка и организация фон Манштейном программы депортации. Однако это ни в коем случае не выглядело так, как преподнесло обвинение в своей вступительной речи. «Практически всегда наблюдалась постоянная конкуренция, – говорилось в ней, – между армией, которая желала использовать доступную рабочую силу для собственных целей, вроде фортификационных работ, и эмиссарами управления «Акция Заукеля», которые старались заполнить квоты депортации работников в Германию. Ранее, в мае 1942 г. было установлено, что в качестве общего правила на местах считался приоритет потребностей армии над всеми остальными. Но позднее, когда в Германии стал ощущаться острый дефицит рабочей силы, запросы «Акции Заукеля» на депортацию в Германию работников для рабского труда были поддержаны властями рейха, и армии пришлось до определенной степени уступить, сократив количество мобилизованных на не самые необходимые работы».

Так в чем же тут суть обвинения против Манштейна? А вот в чем. Получив указания, обязывающие содействовать депортации – следует заметить, весьма непопулярной, поскольку это лишало армию гражданской рабочей силы, – он сам отдавал своим подчиненным приказы, предписывающие оказывать всемерную поддержку эмиссарам Заукеля. И, как утверждало обвинение, «только всестороннее сотрудничество вооруженных сил сделало возможной депортацию огромного числа русских гражданских лиц с оккупированных территорий».

Семнадцатый и последний пункт обвинял фон Манштейна в отдаче приказов, направленных на экспроприацию русской собственности, депортацию мирных жителей, реквизицию скота и запасов продовольствия и разрушение объектов экономики, которые не подверглись экспроприации. Обвинение выросло из так называемой тактики «выжженной земли», применявшейся немцами при отступлении, – точно так же, как русские использовали ее при своем отходе. Но, заявляло обвинение, выжигать собственную землю не противозаконно, а вот делать то же самое с чужой противоречит закону.

Аналогичный вопрос уже поднимался как на Международном военном трибунале в Нюрнберге, так и на одном из американских судов над военными преступниками. Точки зрения обоих трибуналов на одни и те же факты существенно различались. Международный военный трибунал признал вину Йодля (Альфред Йодль, 1890–1946, начальник штаба оперативного руководства Верховного командования вермахта, с 1944 г. генерал-полковник; 7 мая 1945 г. подписал предварительный Акт о безоговорочной капитуляции Германии в Реймсе. – Пер.) за отдачу приказа о применении тактики «выжженной земли» в октябре 1944 г. в провинции Финмарк на севере Норвегии. Исполнителем был генерал Лотар Рендулич (австрийский и немецкий военачальник, военный преступник, с 1944 г. генерал-полковник. – Пер.). Впоследствии он предстал перед американским судом и был оправдан по этому пункту. Оправдавший его суд решил, что на самом деле не было военной необходимости для подобных действий. Но защита настаивала, что генерал Рендулич думал иначе и считал это оправданным. И суд решил, что в условиях военных действий генералу должна быть дозволена значительная свобода в принятии подобных решений.

В случае фон Манштейна обвинение просило суд принять позицию Международного военного трибунала, а не оправдавшего генерала Рендулича суда. Следует помнить, что с подобным советом обвинение выступало и в случае с экзекуцией заложников.

Обвинение подвело итог своей версии по этому пункту следующим образом: «Отступление войск Манштейна с Северного Кавказа и от реки Дон – сначала к реке Северский Донец, затем через Донбасс к реке Днепр и далее через него порой описывают как шедевр военной тактики. На самом же деле он всего лишь на год отсрочил удар судьбы, настигший его армии весной 1944 г. И сделал это путем безжалостного уничтожения всего, что могло быть использовано людьми для нормальной жизни, выгоняя гражданское население, ставшее бездомным в результате разрушения их жилищ и зданий, без одежды и продовольствия, в чистое поле, переселяя людей за тысячи миль, заставляя их двигаться вслед за немецкой армией и работать на нее по десять часов в сутки – вот его гениальная операция, во время которой тысячи невинных мирных жителей должны были страдать от голода и холода. Не говоря уже о тех, кого расстреляли за попытку избежать депортации».

Вступительная речь включала в себя хронологический обзор некоторых из преступлений, совершенных, по версии обвинения, во время командования фон Манштейна. Артур Коминс Кэрр, завершая речь, подвел итог в очень сильных словах: «Таковы события за три выборочных месяца командования фон Манштейна. Ежедневные беззакония любого мыслимого вида и любого типа жестокости. Приказы, исходившие из его штаба, рапорты, приходившие в штаб, приказы, отдававшиеся в частях и являющиеся следствием его же изначальных приказов… Вот вам примеры бесконечной череды каких угодно преступлений, подобной которой, возможно, и нет в истории. С любой точки зрения, ответственность за них ложится тяжким грузом на обвиняемого; и это именно так – даже если ему удастся убедить вас, что он был всего лишь усердным солдатом, – нет сомнений, что так оно и есть – и что он был слишком занят, чтобы уделять внимание таким мелочам, как массовые убийства и жестокое обращение с населением, происходившее в различных зонах его ответственности в течение ряда лет. В нашем представлении это не является оправданием. На самом деле наше представление состоит в том, что для вас, как это со всей очевидностью следует из доказательств, практически полностью документальных и полученных из неопровержимых немецких источников, должно быть со всей определенностью ясно, что нет и не могло быть такого неведения со стороны Манштейна. Слишком часто бросается в глаза не только его осведомленность, но и соучастие в этих отвратительных преступлениях, чтобы принять сколько-нибудь снисходительную точку зрения. И мы обязаны выставить его перед вами как безжалостного преступника».

Я старался честно изложить версию обвинения, с небольшими, по мере возможности, комментариями. Речь, безусловно, прозвучала ярко и талантливо. Обвинению понадобилось 20 дней, чтобы зачитать суду примерно 800 документов. Документы эти были представлены без всякого хронологического порядка, поэтому казалось совершенно невозможным судить, установил ли суд истину по открытому уголовному делу. А поскольку документы находились в беспорядке, оставалось некое ощущение незавершенности. Лишь потом мы смогли дать критическую оценку документам обвинения и привести их во вразумительный порядок, чтобы начать осознавать эффект бумеранга, который могла вызвать эта речь со всеми своими несоответствиями и противоречиями. И мы посчитали своей задачей позаботиться о том, чтобы суд запомнил обвинительную речь, по одной лишь причине – по зияющей пропасти между обвинениями против фон Манштейна и представленными доказательствами.

Глава 10

Доводы защиты

По завершении чтения версии обвинения нам предоставили три недели на подготовку. Наконец-то мы узнали, с какими обвинениями мы столкнулись, однако я недооценивал объем работы, необходимый для подготовки наших возражений.

Версия обвинения почти полностью основывалась на захваченных у противника документах. В июле 1945 г. специальное подразделение американской армии получило задание «собирать, оценивать и систематизировать документальные свидетельства на Европейском театре военных действий с целью использования их для судебного преследования основных военных преступников Международным трибуналом».

Следует отметить тенденциозность в подборке документов, которые устанавливали, что преступление имело место быть, но совершил его не обязательно обвиняемый, а кто-либо из более высокопоставленных военных преступников. Подобранные таким образом бумаги переправлялись в здание Пентагона в Вашингтоне, где их тщательно сортировали и анализировали с целью решить, «оставить их или нет в качестве доказательств для обвинения». Отобранные документы сфотографировали, а оригиналы заперли в несгораемых сейфах.

В 1948 г. в Вашингтон была направлена британская следственная группа по военным преступлениям. Они изучили «оставленные в качестве доказательств для обвинения» документы и выбрали относящиеся непосредственно к Манштейну. Бумаги эти отправили в Лондон, где многочисленный исследовательский персонал, состоявший в основном из немцев, отобрал те из них, которые обвинение могло бы пожелать использовать. А нас снабдили копиями.

Остальную часть полученных из Вашингтона документов разместили в архивной комнате в Гамбурге. Эта комната раньше служила концертным залом. Стены здесь сплошь были заставлены папками, а через все помещение тянулось еще несколько стеллажей с бумагами, высотой в шесть футов каждый. Препятствия, выпавшие на долю защиты, были очевидны. Единственными доступными документами являлись только специально подобранные для обвинения, а на предмет нужности для защиты немецкие бумаги попросту никогда не изучались. Мы имели доступ только к малой части всех этих документов. Наш штат в Гамбурге не смог бы справиться даже с мизерной долей бумаг, и только в самый последний момент нам удалось обнаружить несколько существенно важных для защиты документов. Вряд ли мы когда-либо узнаем, сколько еще осталось других подобных свидетельств. Не следует забывать, что подавляющее большинство использовавшихся против фон Манштейна документов обвиняемый никогда не видел и об описывавшихся в них инцидентах никогда не слышал. Такие бумаги никогда бы не приняли к рассмотрению в обычном английском суде, к тому же по ним было чрезвычайно трудно вести защиту. У нас не имелось никаких возможностей для сбора свидетельств по этим событиям, и поэтому, в целях получения информации, мы вынуждены были сделать обращение в прессе. Мы получили множество писем от очевидцев. Большинство из них оказались неподписанными, поскольку люди в Германии боялись оказаться вовлеченными в процесс.

Обвинение задействовало штат, состоящий примерно из двух десятков мужчин и женщин, юристов, прокуроров, экспертов по военной истории, – и у них ушло несколько лет на подготовку дела. У нас же имелись только бывший начальник штаба фон Манштейна генерал Буссе, секретарь и три машинистки. За время процесса мы обзавелись еще парой машинисток.

Наш штат приложил все усилия, дабы недостаток в численности компенсировать энтузиазмом. Генерал Буссе всецело посвятил себя работе, а в военных вопросах показал себя надежным экспертом, на которого можно было положиться. Он служил начальником оперативного отдела штаба Манштейна в Крыму и его начальником штаба на Украине. Позднее ему выпала нелегкая задача командовать 9-й армией, защищавшей Берлин. Он получил приказы от Геббельса, последнего не потерявшего самообладание из нацистских лидеров, как можно дольше сдерживать русских, чтобы западные союзники смогли достичь Берлина. В те трагические дни, пока британцы выжидали на Эльбе, ему приходилось из последних сил удерживать город малыми силами, не считая остатков гитлерюгенда.[83] Однако все его усилия оказалось тщетными, поскольку Германию уже разделили в Ялте. Теперь генерал Буссе состоял в нашем штате, безвозмездно посвятив себя защите своего командира. Замечательным человеком оказался этот Буссе.

Фрейлейн Михаэльсен во время войны занималась прослушиванием британских радиопередач и в совершенстве владела английским. Фрау фон Вертер, дочь владельца верфей «Блум и Восс», чей муж во время процесса только что вернулся из русского плена, также прекрасно знала английский. Обе эти добропорядочные немки всей душой презирали своих соотечественников, работавших на сторону обвинения. Герр Шахт, наш секретарь, служил артиллерийским офицером под командованием Манштейна. Он обладал замечательным талантом к обнаружению документов, а в вопросах международного права разбирался лучше всех нас, вместе взятых. Все они расценивали защиту фон Манштейна в качестве своего рода «крестового похода» и готовы были трудиться сверхурочно, изо дня в день. Что нам и пришлось делать.

Приступал я к работе в 6 утра и заканчивал лишь к полуночи. Сэм Силкин, чей мозг лучше работал в более поздние часы, начинал в девять и заканчивал к двум или трем часам ночи, трудились мы и в выходные дни. Наши немецкие коллеги понятия не имели о том, как снимать свидетельские показания, поскольку этого не требовалось в их юридической процедуре, так что допрашивать всех свидетелей пришлось нам с Сэмом. Наша работа кардинально отличалась от работы английского адвоката. В Англии, когда дело уже готово, адвокат получает резюме, на основании которого строит защиту. В Германии же мое положение напоминало должность председателя комитета обороны, где я должен был взять на себя ответственность за всю подготовку дела и большую часть работы проделать сам.

Обвинение представило документы без какой-либо ссылки на кампании, во время которых произошли инциденты. Нашей первоначальной заботой стало вписать различные инциденты в контекст войны, дабы разобраться, что на самом деле доказывали документы, и подготовить соответствующие возражения по таким событиям. Я часто задаюсь вопросом: как мы со всем этим справились? На самом деле не слишком удачно. Версию защиты так и не удалось полностью подготовить. За все время процесса нам постоянно приходилось наверстывать упущенное. Все время обнаруживавшаяся новая информация проливала совершенно новый свет на различные события. Что наглядно иллюстрируют показания заключенных Ландсберга. Ничто не вызвало у меня большей тревоги, чем заявления офицеров СД. Мои немецкие коллеги подвергли каждого из них перекрестному допросу еще до того, как были сформулированы обвинения против фон Манштейна, и до того, как у защиты появились хоть какие-то материалы, на основании которых можно было бы вести перекрестный допрос. Из их показаний следовало, что армия принимала участие в деятельности СД и что фон Манштейн знал обо всем происходившем.

Поначалу мы старались опротестовать все подобные свидетельства на том основании, что при назначении комиссии, а также в методах выполнения ею своих задач имелись некоторые отступления от правил. Затем попытались добиться того, чтобы свидетели предстали перед судом и у нас появился бы шанс подвергнуть их перекрестному допросу. Обе просьбы отклонили. Тогда я попытался дискредитировать свидетельские показания офицеров СД, представив отчет американской Комиссии по расследованиям о методах, использовавшихся американскими следователями в судах над военными преступниками. Комиссия, состоявшая из судей Симпсона и Ван Родена и полковника Лорензена, помимо всего прочего сообщила, что из 139 случаев, которые они расследовали, в 137 у свидетелей оказались повреждены яички от ударов, нанесенных американскими следователями. Мое представление этого отчета привело к серьезной перепалке со стороной обвинения. «Не собирались ли вы предположить, что свидетели из Ландсберга подвергались пыткам?» – вопрошали они. Если нет, то представление мною отчета Симпсона более чем неуместно. Я возразил, что у меня не было возможности подвергнуть свидетелей из Ландсберга перекрестному допросу, но, скорее всего, их яички в полном порядке. Будучи людьми гестапо, они безусловно с готовностью выложили в точности то, что хотели услышать их американские следователи. И действительно, благодаря этому они до сих пор оставались в живых. Значимость отчета Симпсона состояла в том, что он показал альтернативу показаниям в угоду обвинению.

Все это крайне рассердило обвинение, а в результате оказалось совершенно ненужным, когда в последний момент мы обнаружили оригинал аффидевита (письменное показание под присягой. – Пер.), подписанного одним из офицеров СД, категорически опровергавшего все показания, которые они дали перед комиссией, и из которого стало совершенно очевидно, что армия не имела ни малейшего отношения к деятельности СД. С предъявлением этого аффидевита показания свидетелей из СД попросту исчезли из дела. Эти люди при нацистах убивали, а при союзниках – лжесвидетельствовали.

Когда наконец я встал, чтобы приступить к защите, шел уже двадцать второй день процесса. Я начал с изложения перед судом некоторых проблем, с которыми нам пришлось столкнуться:

«Итак, сэр, пришло время приступить к защите фон Манштейна. Разумеется, это чрезвычайно ответственная и невероятно сложная задача. Более того, возможно, что она просто безнадежна. Временами у меня возникает ощущение того, что из-за основополагающих принципов юридической процедуры Королевского предписания и ввиду возникших перед защитой проблем ни один генерал, когда-либо командовавший армией, не смог бы быть оправдан судом победителей. Вот те проблемы, с которыми нам приходится иметь дело.

Обвинения против фон Манштейна не основываются ни на одном из известных или общепринятых законов. Более того, как уже отметило обвинение, все трибуналы, рассматривавшие этот закон, приходили к совершенно различным заключениям по поводу его сути. Обвиняемый вынужден столкнуться с обвинительным актом, который нигде не ссылается на закон, который, как ему сказали, он нарушил, или на действия, которые он, как личность, должен был предпринять. Этот обвинительный акт затрагивает не одну проблему, как того требуется от обычного обвинительного акта, но целый ряд не связанных между собой проблем, которые в некоторой степени перекрывают и запутывают одна другую.

Сэр, здесь, по сути, не существует правил, касающихся доказательств, поэтому сторона защиты никоим образом не может знать, является ли какой-то определенный факт доказанным или нет. Подборка документов из обширной базы бумаг Пентагона осуществлялась на основании того, что конкретно они инкриминируют. Мы не имели возможности – и тут нет вины стороны обвинения – тщательно изучить все эти документы, дабы отобрать те, что говорят в пользу Германии или обвиняемого.

Сэр, наши свидетели напуганы. Те, кто давал показания в судах над военными преступниками, без всякого предупреждения, один за одним оказывались под арестом, и данные ими показания использовались против них же самих в немецких или союзнических судах. Разумеется, то же самое произошло и в случае фон Манштейна.

В основном мы имеем дело с инцидентами, которые совершенно не известны обвиняемому. Мы вынуждены полагаться на показания связавшихся с нами людей – вот одна из наших проблем, относящихся к свидетельствам. Лишь только тогда, когда газеты опубликовали обвинения, у нас появилась возможность отыскать очевидцев – и то только благодаря тому, что они сами связались с нами. Мы обратились к людям с такой просьбой. Две трети полученных нами писем не подписаны. Наш информатор пишет: «Мне есть что сообщить вам или дать показания. Но я не осмеливаюсь назвать свое имя. В Германии у меня есть враги. И родственники в русской зоне оккупации». Нам трудно понять, что означает страх в нынешней Германии, понять тревогу людей, вынужденных залечь на дно».

Затем я перешел к законам:

«Международное право значительно отличается от внутригосударственного. Внутригосударственное право основано на принципе подчинения. Мы подчиняемся законам короля, потому что мы его подданные. Страны не подчиняются никому, поскольку они обладают суверенитетом. Таким образом, международное право основывается не на подчинении, а на взаимном соглашении. Оно состоит из точно сформулированных обязательств, исходящих из устоявшихся обычаев стран в их взаимоотношениях. Не существует никаких международных органов власти. Выполнение нарушенных соглашений может быть навязано только посредством войны или репрессалий, которые заключаются в выполнении незаконных действий в целях принуждения другой страны к поведению в рамках закона. Международное право в некотором смысле имеет меньшую силу, чем договорные обязательства, поскольку в каждом соглашении подразумевается оговорка, что все обязательства зависят от обстоятельств и остаются неизменными только при неизменности самих обстоятельств. Международным юристам этот пункт известен как sic rebus stantibus (оговорка (клаузула) о неизменности обстоятельств. – Пер.). Юристы, подготавливающие договор, стремятся с абсолютной точностью определить включенные в него обязательства. Государственные деятели, подготавливающие международное соглашение, зачастую подбирают самую неопределенную формулировку. Лорд Фредерик Моэм (английский юрист и судья, в 1938–1939 гг. занимал пост лорд-канцлера. – Пер.) как-то заметил: «Международное право означает не более чем свод правил, которые независимые цивилизованные государства согласились соблюдать в своих взаимоотношениях. Международное договорное право тщательно рассматривалось международными юристами и дальновидными государственными деятелями. Не существует никаких общепринятых мер, принуждающих к выполнению соглашений, и, таким образом, никакой суд не обладает юрисдикцией (за исключением случаев точно сформулированных соглашений) объявить финансовую несостоятельность государства и принудить его к выплате долга, поскольку международные соглашения сформулированы и воплощены в жизнь совсем не так, как частные контракты, и их пункты соглашения в большинстве случаев сознательно выражены в самых неопределенных фразах».

Существующие между странами подразумеваемые или общепринятые обязательства, разумеется, еще более неопределенны. В ряде случаев, среди которых и вопрос с заложниками и репрессиями, страны, после длительных консультаций, решили не устанавливать вообще никаких законов, тем не менее признавая, что предел их применению существует, но он слишком неопределенный, чтобы внятно изложить его.

Перед последней войной не вызывало сомнений, что ни один человек не мог быть обвинен в преступлении по причине того, что он действовал вопреки международному праву. Обязанности человека состояли в том, чтобы подчиняться законам его собственной страны или страны, в юрисдикции которой он оказался. Никаких других обязательств у него не было.

По сути, международное уголовное право следовало создавать заново, поскольку военные действия и довоенное международное право давали слишком ненадежную основу для свода уголовных законов. Свод цивилизованных уголовных законов должен опираться на четко очерченный круг запретов. Более чем неопределенный кодекс поведения и невнятно выраженные соглашения, составляющие международное право, не содержат таких четко определенных запретов. Лорд Дигби (член обеих палат парламента, в 1641 г. главный адвокат Стаффорда, с 1642 г. советник Карла I. – Пер.), говоря 300 лет назад об импичменте Стаффорда (в 1640 г., по настоянию английского парламента, был осужден и в 1641 г. предан казни советник короля Карла I, граф Стаффорд; тогда же было утверждено правило импичмента – право парламента привлекать к суду высших сановников. – Пер.), прибегнул к следующим словам: «Сначала пометьте дверь крестиком, а затем уж наказывайте того, кто в нее войдет». Довоенное международное право не пометило двери, в которые людям нельзя было входить. На практике международный уголовный закон был построен на принципе ex post facto, дабы соответствовать инкриминируемому поведению тех, кого заранее решили наказать. Это плохой закон, созданный для самых закоренелых преступников. Примечательно, что, если бы вступил в силу любой из представленных ООН или Совету Европы проектов книги Всеобщей декларации прав человека, эти процессы оказались бы запрещены».

Вот соответствующие положения Декларации:

Статья 10

Каждый человек для определения его прав и обязанностей и для установления обоснованности предъявленного ему уголовного обвинения имеет право, на основе полного равенства, на то, чтобы его дело было рассмотрено гласно и с соблюдением всех требований справедливости независимым и беспристрастным судом.

Статья 11

1. Каждый человек, обвиняемый в совершении преступления, имеет право считаться невиновным до тех пор, пока его виновность не будет установлена законным порядком путем гласного судебного разбирательства, при котором ему обеспечиваются все возможности для за щиты.

2. Никто не может быть осужден за преступление на основании совершения какого-либо деяния или за бездействие, которые во время их совершения не составляли преступления по национальным законам или по международному праву. Не может также налагаться наказание более тяжкое, нежели то, которое могло быть применено в то время, когда преступление было совершено.

Таким образом, мой первый аргумент состоял в том, что инкриминируемые фон Манштейну деяния, согласно международному праву, не являлись уголовно наказуемыми, и суд должен опираться на международные законы, а не послевоенный Устав Нюрнбергского трибунала. Международные и американские суды следовали Нюрнбергскому статутному праву (право, выраженное в законодательных актах; в данном случае в Уставе (статуте) Нюрнбергского трибунала. – Пер.). Это право неприменимо к военным судам, учрежденным Королевским предписанием.

Законы Нюрнбергского трибунала можно проследить в приговорах международных военных судов в Нюрнберге и Токио, а также в проводившихся после Нюрнберга процессах над менее значительными военными преступниками. Эти последние суды, в большинстве своем американские, действовали на основании закона № 10 («Наказание людей, виновных в военных преступлениях, преступлениях против мира и против человечества». Принят 20 декабря 1945 г., Берлин. – Пер.) Контрольной комиссии (Союзная контрольная комиссия – название органов контроля над странами – членами оси в переходный период после их выхода из состояния войны со странами – членами антигитлеровской коалиции в результате подписания договора о перемирии или капитуляции. – Пер.), который в общих чертах воспроизводил Нюрнбергский статут и еще дополнительно исключал ряд обстоятельств, освобождающих, согласно международному праву, от ответственности. В американских судах заседали государственные судьи (судьи в системах государственного суда США; обычно избираются на определенный срок; в этом их отличие от федеральных и британских судей, назначающихся пожизненно. – Пер.). Их решения не представляли бы особых проблем, ограничься они одними только Нюрнбергскими законами, как предписывал им закон № 10 Контрольной комиссии. Однако вместо этого они стремились подкрепить свои решения ссылками на общие принципы международного права, в котором показали столь малую осведомленность. В деле фон Манштейна обвинение полагалось на эти политические манифесты, за что подверглось резкой критике с моей стороны. Британские военные суды не мотивировали своих решений. Их заключения не содержали ссылок ни на Нюрнбергский статут, ни на закон Контрольной комиссии. Они просто определяли военное преступление как нарушение законов и обычаев войны. Я бы добавил, что имеются в виду законы и обычаи войны, известные международному праву на момент совершения деяния.

Я обратил внимание суда на происхождение Нюрнбергского Устава и отметил, что его статут явился актом держав-победительниц, который, согласно прописанным в нем условиям, применялся только к гражданам оси, и что среди источников международного права нет места односторонним актам победителей.

Далее я продолжил:

«Итак, если Нюрнбергский устав не является частью международного права, то что тогда представляют собой решения, вынесенные на основании этого Устава? Эти решения стали результатом четырехстороннего акта. Русские участвовали в нем в части осуждения на смерть различных людей за преступный сговор с целью развязывания агрессивной войны против России. Что характерно, русские назначили прокурором старшего офицера, а судьей младшего из того же ведомства. Последний после этого получил назначение на должность коменданта концлагеря Заксенхаузен (нацистский концентрационный лагерь рядом с Ораниенбургом в Германии; до 1950 г. существовал как пересыльный лагерь НКВД. – Пер.). В решениях опускались все упоминания об убийствах в Катынском лесу, что несколько умаляет их же собственное требование беспристрастности. Делегированная этими решениями власть всецело легла на репутацию прославленного английского судьи, лорда Оукси (Джеффри Лоуренс, главный британский судья во время Нюрнбергского процесса и президент Судебной группы. – Пер.); и он обладал бы еще большей властью, имей он меньше коллег.

Американские трибуналы, заседавшие в Нюрнберге, применяли статутное право, являющееся оккупационным статутом и у которого не больше оснований считаться международным законом, чем у Нюрнбергского устава. Это еще один односторонний акт власти победителей. И это, сэр, признали сами американские трибуналы. Они заявили, что оккупационный закон не является частью международного права, и предприняли попытку истолковать международное право так, словно оно существовало отдельно от устава. Исключительно в интересах собственных решений.

Но тогда такие заявления должны зависеть от полномочий сделавших их судей, а не от их репутации в качестве юристов-международников, однако необходимых полномочий они не имеют, поскольку это американские, а не международные суды. Проще говоря, американский суд – это не личная репутация судьи.

Затем я постарался выяснить, что собой представляли американские судьи. Это не федеральные, а государственные судьи, и большинство из них являлось «судьями из прерий», то есть прибыло со Среднего Запада США, где международные вопросы практически никогда не поднимались. Часть из них выборные, а не назначенные судьи; государственные судьи в Америке назначаются в результате политических избирательных кампаний. Я, сэр, откровенно говоря, просмотрел список их имен и не обнаружил – думаю, что любой юрист-международник тоже не обнаружит, – ни одного знакомого. При всем уважении, я должен заявить, что они не обладают сколь-нибудь значительным весом или авторитетом в толковании международных законов. Когда дело дошло до документальных доказательств, а именно это им приходилось упоминать в своих заявлениях, стало совершенно ясно, что они прочли одну-две книги по этой теме, однако их решения показывают довольно глубокое непонимание задействованных здесь принципов. Некоторые из этих принципов я рассмотрю подробно, но, возможно, наиболее примечательное, с точки зрения юриста-международника, заявление было сделано на процессе Верховного главнокомандования. Вот как оно звучит: «Обвиняемому не удалось оправдать себя на основании освобождающих от ответственности обстоятельств, заявляя, что кто-то другой совершал подобные преступления или прежде, или после предполагаемого совершения преступления обвиняемым». Похоже, такое заявление определенно игнорирует суть международного права, которое является не более и не менее чем системой «tu quoque» (с лат. буквально – и ты тоже; аргумент, позволяющий государству-ответчику утверждать, что государство-заявитель также нарушило какую-либо международно-правовую норму. – Пер.). Это своего рода соглашение «Я не сделаю этого с тобой, если ты не сделаешь того же со мной; но если ты сделаешь это со мной, то мои обязательства аннулируются». С последующими санкциями: «Мои обязательства аннулируются; если ты начнешь что-либо против меня, то же самое произойдет и с тобой». Вот что такое международное право. Самый очевидный тому пример – использование отравляющих газов в войне 1914–1918 гг. Немцы начали, мы продолжили. И не в качестве репрессалий, призванных вынудить немцев прекратить использование газа; этого можно было добиться практически немедленно. У нас имелось больше газа, и ветер в основном дул туда, куда нам было надо. Мы продолжали использовать газ, потому что он являлся дающим нам преимущество средством поражения, и наши обязательства воздерживаться от применения отравляющих веществ аннулировались, когда их стали использовать немцы.

И весь основополагающий принцип закона о репрессалиях (который касается не только театра военных действий, но и всего закона о блокаде, закона о военных действиях на море и дипломатического закона) основывается на этом фундаментальном утверждении международного права; обязательства одной стороны аннулируются при нарушении их другой. И обсуждающий международное право суд, который может заявить, что «обвиняемому не удалось оправдать себя на основании освобождающих от ответственности обстоятельств, заявляя, что кто-то другой совершал подобные преступления или прежде, или после предполагаемого совершения преступления обвиняемым», совершенно открыто показывает понимание внутригосударственного закона и полную неосведомленность в сути международного права.

В процессе рассмотрения этого дела, когда я подойду к рассмотрению Русской кампании, я попрошу суд оценивать ситуацию такой, какой она являлась на самом деле, и иметь в виду, что большинство обычных правил и обычаев войны оказались аннулированными на самой ранней стадии, если их вообще придерживались, поскольку ни одна из сторон их не признавала. Как применявшийся обеими сторонами в войне 1914–1918 гг. отравляющий газ. Обязательства аннулировались».

Затем я обратился к крайне важному вопросу о приказах вышестоящего командования, как освобождающих от ответственности за преступления обстоятельствах: «Фельдмаршал фон Манштейн в своих показаниях в Нюрнберге утверждал – и здесь это поставлено ему в вину, – что его обязанность, как солдата, подчиняться приказам. Вот что он сказал: «Обязанность военного – полностью и беспрекословно выполнять приказы; не подчиняться приказам у солдата просто нет права». Сэр, на эту же тему высказывался и другой фельдмаршал. Цитирую: «Люди должны научиться выполнять приказы – даже когда все их инстинкты решительно восстают против этого. Я солдат, и я всегда выполняю приказы». Это сказал фельдмаршал Монтгомери в своей речи в Глазго 28 октября 1946 г. Сэр, в моем представлении мнения, высказанные этими двумя фельдмаршалами, абсолютно правильные. Для исполнения долга старшего офицера не существует никаких юридических ограничений. А вопрос, соответствует или не соответствует приказ международному праву, уже забота правительства, а не командующего. Приказ может находиться в вопиющем противоречии с международным правом, он может касаться убийства мирных жителей или граждан нейтральной страны, но тем не менее долг старшего офицера подчиниться ему. Когда флот Виши (режим Виши, официальное название Французское государство – коллаборационистский режим в Южной Франции; существовал в 1940–1945 гг.; официально придерживался нейтралитета, но фактически поддерживал политику стран оси. – Пер.) отверг ультиматум адмирала Сомервилла (Джеймс Фаунс Сомервилл, 1882–1949 гг. – один из самых знаменитых британских адмиралов Второй мировой войны; в 1940 г. командовал базирующимся в Гибралтаре оперативным соединением «H» («Эйч») Британского флота), последний получил приказ открыть огонь. Адмирал выразил протест: мы были в мире с Виши. Сомервилл нашел поддержку своему протесту в Адмиралтействе. Однако Уинстон Черчилль и Военный кабинет отклонили протест, и адмирал Сомервилл подчинился. Французский флот был потоплен,[84] погибло 1500 французов (3 июля 1940 г. значительная часть французского флота была расстреляна в Мерс-эль-Кебире – операция, проведенная после подписания перемирия Франции с Германией с целью недопущения попадания кораблей флота под контроль Германии. – Пер.).

Сэр, есть ли у кого-либо из вас хоть малейшие сомнения в правоте адмирала Сомервилла, подчинившегося приказу?

Он полностью выполнил свой приказ, и здесь не идет речь о формальном подчинении. Он исполнил приказ так добросовестно, как только смог.

Есть ли у кого-либо из вас хоть малейшие сомнения в его правоте? Стал бы кто-то из вас колебаться отправить адмирала в отставку, если бы он, поступив наоборот или хотя бы недобросовестно исполнив свои обязанности, изменил своему долгу англичанина и адмирала?

Сэр, подчинение требует добросовестного исполнения воли командира, оно не требует обдумывания правил или чего-то подобного. Долг призывал адмирала Сомервилла подчиниться, и он подчинился. Если бы мы потерпели поражение и наши победители решили бы наказать его, сомневался ли кто-либо из вас, что это грубое злоупотребление властью? Считаете ли вы, что найдется хоть один служивший под командованием адмирала моряк – а Сомервилла на флоте любили, – кто не решился бы отомстить за него?

Но, сэр, пойдем еще дальше. Есть ли у кого-либо из вас хоть малейшие сомнения в том, что Уинстон Черчилль, отдавая этот приказ при сложившихся обстоятельствах, был прав?

Произошедшее находилось в вопиющем противоречии с международным правом – было убито 1500 французов, – но я считаю, что найдется совсем немного тех, кто хоть на йоту усомнился бы в правильности этого приказа. От него зависела безопасность нашей страны. Мы, как нация, доверили нашему правительству право и даже вменили в обязанность преступать международное право, если от этого зависит безопасность нашего государства. Мы требуем от нашего правительства решительности в принятии решений, подобных тому, что принял Черчилль по Орану (имеется в виду Мерс-эль-Кебир, находящийся рядом с Ораном. – Пер.) и Нельсон по Копенгагену (со 2 по 5 сентября 1807 г. английский флот осуществлял бомбардировку Копенгагена; за три ночи произведено 1400 залпов, погибло не менее 2000 жителей, разрушено каждое третье здание; первый и наиболее значительный эпизод англо-датской войны 1807–1814 гг.; вошел в историю как один из первых в Новое время примеров использования превентивной войны; вызван опасениями Англии возможностью вступления Дании с ее сильным флотом в войну на стороне Наполеона. – Пер.). И мы, как страна, приняли ответственность за последствия на себя. Вот почему в корне несправедливо наказывать на основании международного права отдельные личности; ответственность за последствия берет на себя страна. Однако сейчас фон Манштейн, как немец, несет ответственность за последствия. Это неправильно. По моему мнению, подвергать лично его наказанию за исполнение приказов, которым он был обязан подчиняться, противоречит международному праву, а также законам и обычаям войны. Надеюсь, сэр, что мое заявление будет правильно понято судом. Я не могу представить себе ничего более катастрофичного для нашей страны, чем если бы мы приняли положение о том, что старшие офицеры не обязаны подчиняться и добросовестно выполнять приказы их собственного правительства. Дважды безопасность нашей страны зависела от нашей воли преступить международное право. Все должно решать правительство.

Я ограничусь случаем со старшими офицерами. Если, сэр, младший офицер отдает, например, приказ о расстреле пленных, то в этом случае я соглашусь, что тут существует обязанность не подчиняться приказу. Подчиненный должен понимать, что у младшего офицера нет полномочий отдавать подобный приказ. Суть именно в том, кто имеет полномочия на отдачу приказа. С другой стороны, суверенное правительство имеет полномочия на отдачу любых приказов, включая те, что преступают международное право. Вот мерило обязанностей, которого мы всегда требуем от своих командиров».

На процессе фон Листа американские судьи заявили, что «приказ вышестоящего командования не является освобождением от ответственности за преступления и что на этом базируется правило международного уголовного правосудия, признанное большинством цивилизованных государств.

Тогда, сэр, корректность или некорректность этого утверждения зависит от того, что подразумевается под вышестоящим командованием. Приказы вышестоящего командования всегда являются освобождающим от ответственности за преступления обстоятельством, если отдающий приказ обладает такими полномочиями. Указ короля является законом для парламента. То есть это внутригосударственный указ суверена. Возьмем такой невероятный пример – если король приказал парламенту истребить всех рыжих в стране, то, с точки зрения внутригосударственного закона, такое истребление не будет преступлением, поскольку санкционировано королевским указом.

Теперь, в поле международного права (в том, что касается наших взаимоотношений с другими странами), король в своем совете, то есть в кабинете министров, является верховной властью. Согласно нашей конституции, в совете король обладает полномочиями заключать договоры, а такие полномочия включают в себя и право суверенного государства нарушать международное право. Приказы правительства своим генералам в должности командующего, касающиеся действий против другого государства, обладают в точности той же властной силой, что и указы парламента во внутригосударственной сфере. Любая другая точка зрения будет означать, что Британия перестала быть суверенным государством».

Я вернулся к этой важной теме в своей заключительной речи:

«Ранее, до 1944 г., мы, как страна, воздерживались от наказания наших противников, если они действовали на основании приказов вышестоящих командиров, и в руководстве нашим войскам предписывалось то же самое. В 1944 г. мы изменили этому правилу и заявили о праве подвергать наказанию, даже если деяние совершено по приказу вышестоящего командования.

По мне, сэр, так это скорее нецивилизованное изменение, хотя я не утверждаю, что оно незаконно, раз уж оно утверждено высшим руководством. В любом случае это не имеет отношения к защите, о которой я сейчас говорю, поскольку я рассматриваю защиту государственного акта, признанного не только нашим внутригосударственным правосудием, но и правосудием всех цивилизованных государств. Там, где дело касается отдельной личности, внутригосударственное право его страны должно всегда иметь приоритет над международным.

Международное право – это договор между странами; внутригосударственное право – это обязанности отдельной личности перед его государством.

Весь смысл Оранского инцидента состоит в том, что действия, предпринятые нашими людьми, и действия, предпринятые нашим премьер-министром, были правомочными по причинам того, что они совершенно не зависели от международного права. Имелось ли соответствие с международным правом или нет, не имело ни малейшего отношения к долгу адмирала подчиняться, точно так же, как не имело ни малейшего отношения к долгу премьер-министра предпринять необходимые действия для защиты нашей страны в момент наивысшей опасности. Эти действия государства являются действиями, на которые мы должны положиться в целях нашей защиты, и вопрос, соответствовали ли они международному праву, никак не уместен; законной или противозаконной была обязанность адмирала подчиняться премьер-министру, каким бы ни был закон. Вот в чем суть.

Однако, сэр, что касается сферы закона, то, если бы кого-нибудь из них обвинили в убийствах, произошедших в ходе инцидента, то их признали бы невиновными. Освобождающим от ответственности обстоятельством для них стал бы государственный акт. Суду предъявили бы свидетельство Короны о том, что бомбардировка была санкционирована правительством, и суд не стал бы углубляться в вопрос, а вынес бы вердикт о невиновности. Таков закон в отношении этого случая.

Сэр, этот принцип, насколько мне известно, признан всеми суверенными странами. Никакая отдельная личность не может нести ответственность за действия государства. Я не собираюсь нагружать вас перечнем авторитетов в этом вопросе. Просто процитирую один пример и приведу ссылку на книгу. Это Каталог Международного права Мура, том 2. Он прекрасно иллюстрирует смысл вышесказанного. Находится под заголовком «Каролина».

В 1837 г., во время восстания против британского правления в Канаде, мы обстреляли американский пароход «Каролина», считая, что на его борту находятся бунтовщики. Хотя оснований для этого не имелось. Корабль загорелся и рухнул в Ниагарский водопад. Погибли американцы. В 1840 г. в Нью-Йорке, за участие в инциденте, был арестован британский подданный, Маклеод. Наш посол потребовал его немедленного освобождения, мотивируя это тем, что уничтожение «Каролины» являлось государственным актом, совершенным людьми, состоявшими на службе ее величества королевы. Американский государственный секретарь, Вебстер, признал данный аргумент и отметил: «Принцип государственного права, который официально одобрен цивилизованными странами и который американское правительство не намерено оспаривать, состоит в том, что человек, являющийся членом признанной воюющей стороны, действующей на основании полномочий, данных ей правительством, не может быть признан ответственным за какие-либо нарушения закона».

Статуты Нюрнберга и Контрольной комиссии учредили особый закон, но этот суд – английский суд, действующий на основании английского права, а английское право, по моему твердому убеждению, не оставляет сомнений на этот счет.

«По причине географического положения нашего острова, при необходимости нам следует – как в случаях с Копенгагеном и Ораном – предпринимать решительные и незамедлительные действия, даже если они нарушают международное право и законы и обычаи ведения войны. И если мы признаем любой из принципов, способных ввергнуть наших генералов в сомнения, мы подвергнем нашу страну опасности. Если только мы желаем оставаться суверенным государством, мы должны сохранять за собой это право. Оно принадлежит нашей нации, и только вся нация может нести ответственность за его претворение в жизнь. Для нас и для безопасности страны это жизненно важные вопросы. Нам следует крайне внимательно относиться к ним.

Я уже рассматривал юридическую основу этого правила, но повторюсь, что правовая основа в данном случае неуместна, поскольку этот случай не для юристов, а для вас. Вопрос этот должен решаться скорей на основе солдатского инстинкта, а не юридической логики. Я взываю к тому простому факту, что вы, как старшие офицеры, прекрасно понимаете, что в военное время долг обязывает вас подчиняться полученным от своего правительства приказам, и, на основании этого, прошу вас признать справедливость того, что долг фон Манштейна состоял в подчинении приказам его правительства.

Я прошу вас отказаться, и отказаться решительно от осуждения его за любое деяние, которое, согласно свидетельствам, явилось результатом приказа его правительства, поскольку подобные деяния не могут вменяться в вину отдельной личности».

Затем, указав суду на проблемы, вставшие перед защитой из-за невозможности знать, какой именно закон применит трибунал, я перешел непосредственно к обвинениям:

«Итак, сэр, неопределенность закона влечет за собой и неопределенность обвинительного акта. Цель обвинительного заключения – обособление; оно вычленяет отдельное обвинение так, чтобы все концентрировалось на этом единичном событии. Наше право всегда считало неправильным и несправедливым, что человек вынужден отвечать одновременно за несколько инцидентов, каждый из которых должен затемнять и вызывать предубеждение по поводу другого. Например, если известно, что некто совершил несколько убийств, то судят его за одно, и только одно, убийство: никакое другое убийство не может упоминаться. Таков принцип, который лежит в основе правила, направленного против соединения разных правонарушений в одном пункте обвинения. А здесь, сэр, мы должны отвечать за целую серию различных, не связанных между собой деяний. Мало того что все семнадцать пунктов обвинения нагромождены друг на друга, но еще и по каждому отдельному пункту придется рассматривать целый ряд различных и не связанных между собой событий. Задача по вычленению каждого инцидента – при полном игнорировании всех остальных, – и сосредоточению на этом одном-единственном ставит перед трибуналом огромную, возможно даже, невыполнимую задачу, которую любой английский суд отказался бы принимать к рассмотрению.

Но, сэр, это еще не все; перед нами не только вопиющая путаница обвинений, но и каждое обвинение еще и само по себе запутано. Мы с друзьями пытались анализировать обвинительное заключение; практически ни по одному из обвинений мы не смогли разобраться, какой из наборов фактов мог повлечь за собой обвинительный акт и по какого рода фактам можно настаивать на оправдании. Следует сосредотачиваться не на специфической проблеме, а сначала выявить проблемы, которые могут возникнуть, и потом подготовить всевозможные ответы на разнообразные вопросы. В этом немалая сложность для стороны защиты. Такое обвинительное заключение не примет к рассмотрению ни один английский суд – за исключением учрежденного Королевским предписанием. По сути, это политический обвинительный акт. Когда обвинение касается министра, ему предъявляют все допущенные им промахи, и он обязан дать по каждому из них объяснение. Но здесь, в демократической стране, на кон поставлена политическая карьера министра, тогда как в случае фон Манштейна под угрозой находится его жизнь. Судить человека на основании подобного обвинительного заключения – это все равно что впасть в тоталитарное отрицание прав Манштейна как личности. По своей сути это обвинительный акт всей германской армии Гитлера, а не инкриминируемым фон Манштейну деяниям. Вот что сильно усложняет дело. Посмотрите сами, из 95 процентов выслушанных вами показаний и описаний событий по меньшей мере 95 процентов не указывают на то, что Манштейн когда-либо слышал о них».

Затем я перешел к правилам о доказательствах (правила о доказательствах занимают особое место в английском уголовно-процессуальном праве; эти правила не рассматриваются как часть уголовного процесса, а выделены в самостоятельную отрасль права – доказательственное право):

«Итак, сэр, мы не имеем настоящих правил о доказательствах и, следовательно, не можем знать, что действительно является доказательством. За время изложения версии обвинения вы не раз говорили, что выслушаете доказательства и дадите им оценку. По какому критерию вы оцениваете основанные на слухах доказательства, полученные из третьих или четвертых рук? По какому критерию вы оцениваете документы, которые фон Манштейн никогда не видел и которые связаны с инцидентами, о которых он никогда не слышал? Что за критерии вы используете? Единственные известные мне критерии – это критерии английского права, и для них подобные доказательства не имеют абсолютно никакой значимости.

Сэр, мой друг Артур Коминс Кэрр крайне лестно отзывался об этом суде; он говорил, что вы намного превосходите суд присяжных; что вы способны взвесить и рассудить такие случаи, которые нельзя доверить суду присяжных. Но если иметь в виду, как часто мой друг, сэр Артур, должно быть, говорил судам присяжных, что они самые замечательные трибуналы в мире, то становится понятным, в каком широком спектре распространяется его похвала. Боюсь, сэр, что я буду значительно менее льстив. Надеюсь, сэр, что вы не сочтете неуважением с моей стороны, если я предположу, что, возможно, вы не слишком глубоко разбираетесь в юриспруденции, как я в военном деле. Но это уже кое-что; это все же многим лучше, чем просто человек с улицы. Я служил; я изучал военную историю – даже писал кое-что на эту тему, – но все равно это не слишком меняет дело; могу сказать без тени уничижения, что у меня знания любителя. И вот, сэр, если бы вам пришлось доверить мне командование соединением, и такое вполне могло случиться в военное время – вам приходилось использовать тогда нас, гражданских, – то полагаю, что вы сказали бы мне следующее: «Вот Королевское предписание; вот правила. Изучите и не отклоняйтесь от них. Некоторые из них могут показаться вам не слишком резонными, но помните, что те, кто разбирается в этом побольше вашего, считают их крайне важными; вот почему их вам поручили. Именно потому, что не вам судить об их важности, вам следует особенно ревностно придерживаться правил, прописанных здесь на основании опыта других». И я не думаю, сэр, что вы сказали бы мне: «Не беспокойтесь о предписаниях, забудьте о правилах; дайте полет своей фантазии, доверьтесь своим инстинктам, и тогда у вас получится отличное соединение». Однако, сэр, именно это и есть содержание того, что Королевское предписание и сторона обвинения говорят вам. Они говорят вам: «Вы не суд присяжных, вам не следует беспокоиться по поводу правил, которые накоплены за столетия существования юриспруденции». Сэр, даже жюри присяжных руководит судья. Девяносто девять процентов дел рассматриваются опытными судьями и мировыми судами (в ряде государств низшее звено судебной системы; мировой суд как суд первой инстанции рассматривает в упрощенном порядке мелкие уголовные и гражданские дела, а также дела об административных правонарушениях. – Пер.), но все они отклонят основанные на слухах доказательства, как и документы, с которыми обвиняемый незнаком. Они отвергают подобного рода доказательства, поскольку знают, что они скорее введут заблуждение, чем помогут в судебном разбирательстве. В парламенте часто выдвигаются инициативы по реформированию законов о доказательствах; такие инициативы выдвигаются судьями, но ни разу они не предложили, чтобы в судах без участия жюри присяжных ввести правило использования основанных на слухах доказательств. Зная способность таких доказательств вводить в заблуждение, судьи не желают их использовать. Что касается слухов, то достаточно трудно, если, допустим, имеются свидетельства, данные на месте для дачи показаний, определить, что свидетель на самом деле намеревался сказать (думаю, каждый из вас сталкивался с подобным). Но если у вас есть всего лишь свидетельство о том, что кто-то что-то сказал, то становится совсем уж невозможным понять, что в точности тот человек намеревался сказать, – и чем дальше в лес, тем больше дров.

Таким образом, я сказал бы, что у вас, прежде чем опираться на эти документы, должна иметься полная уверенность в их достоверности. И вам не следует действовать на основании этих документов, если имеется хоть какое-то объяснение, которое говорит в пользу невиновности. Что касается документов, которых обвиняемый никогда не видел и по которым, естественно, не может дать объяснений, то все возможные нюансы должны истолковываться в его пользу.

Сэр, под конец я напомню, что вам следует с крайней осторожностью относиться к доказательствам, которые судьи с опытом не станут даже выслушивать».

Среди зрителей присутствовал главный судья суда Контрольной комиссии, Инглиз. Когда наступил перерыв, он представился мне и сказал, что горячо поддерживает все сказанное мною и что устав его суда по своим нормам закона во многом схож с судами Королевского предписания. Он и работающие с ним судьи считают, что для отправления правосудия такие нормы непригодны. По принятому соглашению они официально приняли английские нормы права и отказывались рассматривать любые обвинения или доказательства, если они не соответствовали английскому законодательству. Позднее он прислал мне некоторые постановления его суда. Я процитирую абзац из его сопроводительного письма: «Что касается структуры обвинений, одновременного рассмотрения не связанных друг с другом обвинений, правил о доказательствах и значимости конкретных свидетельств, допускаемых весьма открытыми положениями трибунала, то это может быть оспорено с достаточной степенью убедительности. Другие составы немецких судов из профессиональных юристов сочли необходимым ограничить себя более жесткими правилами о доказательствах и судебной процедуре, таким образом, трибуналам, состоящим из непрофессионалов, следует принять это во внимание».

Если бы фон Манштейн предстал перед судом, руководствующимся такими принципами, то не составило бы труда добиться его оправдания.

Затем, обрисовав применимость закона ко всем обвинениям в целом, я перешел к каждому отдельному обвинению и законам, применимым теперь уже к ним. Мы разделили обвинения на две группы, и после того, как я закончил с общими вопросами, мои коллеги детально разобрали документы. Моя вступительная речь длилась четырнадцать с половиной часов, а моим коллегам потребовались следующие семь дней. Что может дать некоторое представление о сложности судебного разбирательства, по которому суд непрофессионалов был призван вынести приговор, причем без каких-либо инструктивных правил по юридической обоснованности, имеющихся в настоящем суде.

Глава 11

Обвинения по Польше

Три пункта обвинительного заключения, касавшиеся немецкого вторжения в Польшу, шли первыми по порядку и первыми в обвинительном акте. Факты злодеяний, совершенных немцами в Польше, доказывались показаниями, которые опирались на аффидевиты польских свидетелей. Доказательства того, что фон Манштейн каким-то образом нес ответственность за эти жестокости, основывались на официальных немецких документах.

В мировой истории немецкая оккупация Польши явила собой пример самого ужасающего иноземного гнета из всех известных в истории цивилизованного мира.[85] Таким же историческим фактом является то, что гонения начались после того, как управление Польшей перешло к немецкой гражданской администрации. Однако обвинение старалось убедить суд, что широкомасштабные злодеяния начались одновременно со вторжением вооруженных сил рейха в Польшу. Сторона обвинения получила преимущество, поскольку поляки сами создали комиссию для сбора и придания огласке фактов злодеяний. Большая часть представленных на процессе материалов состояла из показаний, данных свидетелями польской комиссии. Другие показания являлись аффидевитами, принятыми Элвином Джонсом во время поездки в Польшу еще до начала суда. Польская комиссия оказывала Элвину Джонсу всемерную поддержку в сборе этих показаний, и нет необходимости упоминать, что правительство Польши также содействовало ему. Доктор Леверкун и доктор Латернер приложили все усилия, дабы присутствовать на даче тех показаний, но польское правительство отказало им в праве на въезд в страну.

Обвинение предложило представить суду своих польских свидетелей, но, изучив показания под присягой последних, мы пришли к заключению, что противоречия и неправдоподобность их письменных версий настолько явно бросаются в глаза, что перекрестный допрос не стоил бы затраченных времени и сил. Тщательного анализа показаний под присягой вполне хватало для того, чтобы дать им полный отвод.[86]

Мы попросили подвергнуть каждое показание под присягой четырехкратной проверке. Во-первых, является ли данная версия правдоподобной на первый взгляд? Во-вторых, является ли свидетель именно тем, от кого вы ожидаете получить достоверное описание произошедшего? В-третьих, нет ли здесь какого-либо рода подтверждений, а в особенности подтверждений, опирающихся на официальные источники, к которым возможен доступ? И в-четвертых, объясним ли инцидент другим способом, отличным от версии обвинения, – другими словами, нет ли объяснения, которое со всей очевидностью указывает на невиновность?

Просто поразительно, что большинство из этих показаний под присягой не выдержали подобной проверки. Очень немногие выглядели похожими на правду. Подтверждения существовали лишь для мизерной части.[87] Те свидетели, от которых ожидали наиболее достоверных сведений об инцидентах, на деле оказались не теми, кто давал показания по их поводу. И в большинстве случаев объяснения, указывающие на невиновность, легко читались между строк. В особенности не возникало сомнений, что довольно много польских гражданских лиц участвовали в сопротивлении без униформы и действовали не как армейские формирования. Никто не ставит им это в вину – более того, они вели себя с беспримерным мужеством. Но также совершенно очевидно, что многие инциденты, в которых польские гражданские лица предположительно были убиты немецкими военными без причины и повода, были ожесточенными схватками между немцами и этими гражданскими, боевыми столкновениями, в которых обе стороны использовали оружие и наносили друг другу потери.[88]

Нельзя сомневаться, что подобного рода жестокости случались на любой войне. Также неоднократно подтверждалось, что, где бы ни появлялись люди в черной униформе с «мертвыми головами» из подразделений Гиммлера – обычно вслед за немецкой армией, – следовало ожидать вспышек насилия. Сжигались некоторые синагоги, порой еврейское население польских городов и сел подвергалось унижению, и, несомненно, случались убийства; но, учитывая обширность оккупированных польских территорий и огромное количество военнопленных, злодеяния случались не так часто.

Свидетельства поступили из польских источников, которые старательно собирали версии злодеяний в течение длительного времени. И каждая версия, которой имелись какие-либо свидетельства, оказалась включенной в обвинительный акт против фон Манштейна. Связанные с мирным населением инциденты, даже если каждый из них принять за подлинный акт злодеяния, имели отношение чуть больше чем к дюжине деревень из 10 тысяч, оккупированных группой армий «Юг». Инкриминировалось пять случаев жестокого обращения с военнопленными за период времени, когда в плен было взято 500 тысяч. Но даже эти цифры – не более чем голословные утверждения стороны обвинения. После досконального анализа осталось, быть может, с полдюжины действительно настоящих случаев злодеяний, большая часть из которых, если вообще не все, совершили эсэсовцы Гиммлера.

Большинство показаний исходило от людей, которые называли себя «фермерами» – в современной Польше это эквивалент старого слова «крестьянин». В целом все они отличались крайней недалекостью. К примеру, нашелся свидетель, который рассказал об одном еврее – члене рабочей команды, который нечаянно уронил на тротуар бутылку, и за это «преступление» немцы расстреляли 12 человек из работавшей на них бригады. Однако он не упомянул, что в той бутылке находился «коктейль Молотова». Потом был еще поляк, служивший извозчиком при муниципалитете в то время, когда немцы оккупировали его город. Создается впечатление, будто он постоянно оказывался там, где немцы расстреливали, якобы без всяких на то причин, поляков – жителей города; и при этом каждый раз, когда он находился поблизости, немцы говорили извозчику: «Можешь похоронить этих покойников». Похоже, он очень насыщенно проводил день, поочередно переправляя трупы на кладбище и появляясь в нужное время и в нужном месте, где пара немцев расстреливала очередного мирного жителя. Человек поумнее поостерегся бы появляться на улицах, дабы не стать следующей жертвой, однако этот свидетель всякий раз возвращался за новыми телами. Никто из горожан не смог подтвердить поведанное этим извозчиком.

Такого вот рода истории выдавались этими свидетелями. Однако когда об одном и том же инциденте сообщалось несколькими свидетелями, то противоречия часто только множились. Возьмем, к примеру, инцидент, когда группу польских военнопленных заперли на ночь в амбаре. Где-то среди ночи амбар внезапно охватил огонь, пленные бросились бежать, и некоторых из них немецкие охранники застрелили за попытку к бегству. Но в чем причина пожара? Один из находившихся тогда в амбаре поляков рассказал вполне вразумительную историю, что был сильный взрыв, вокруг свистели осколки, и в амбаре загорелось сено. Пожар мог вызвать артиллерийский снаряд или сброшенная с самолета бомба. Однако другой пленный изложил совершенно другую версию. Когда их загоняли в амбар, он заметил, как немцы тщательно поливали бензином периметр амбара. Затем, когда все поляки оказались внутри, немцы открыли огонь из автоматов и нарочно воспламенили бензин. Почему они не подожгли его просто спичкой, свидетель не удосужился объяснить.

Попытка обвинения представить фон Манштейна и его командующего, фон Рундштедта, замешанными в этих жестокостях выглядела еще более плачевно, поскольку документы, призванные доказать осведомленность обвиняемого в совершенных злодеяниях, состояли, за исключением одного-единственного, из точных приказов, касавшихся военно-полевого суда и наказания немецких солдат и эсэсовцев, совершивших противоправные действия в отношении мирных жителей или военнопленных.

Это единственное исключение относилось к так называемому «инциденту Лангхаузера». Обвинение предъявило письменный рапорт, подготовленный Лангхаузером, офицером разведки штаба фон Рундштедта в чине майора, адресованный командованию и выражавший обеспокоенность поведением войск, проявлявшемся в ограблении и избиении польских военнопленных. Внизу рапорта имелась собственноручная пометка Лангхаузера об отказе фон Манштейна передать документ фон Рундштедту на подпись. Мы попросили представить Лангхаузера перед судом, чтобы он сам мог рассказать, что именно означала его пометка. Обвинение категорически отказалось. В конечном счете мы сами представили Лангхаузера суду.

Объяснение оказалось более чем простым. Когда рапорт попал к Манштейну, он попросил Лангхаузера представить доказательства. Лангхаузер ответил, что до него дошли только слухи. Тогда фон Манштейн сказал, что такой, основанный на слухах рапорт он не может отправить командующему и что Лангхаузеру следует вернуться, когда он добудет доказательства. Тому не удалось найти каких-либо доказательств избиения польских пленных, как впоследствии и стороне обвинения, и польской комиссии по злодеяниям. Лангхаузер, однако, обнаружил несколько доказательств грабежей, и Манштейн представил на рассмотрение фон Рундштедта сформулированный в категорических выражениях приказ, в котором командующий возмущался бесчестным поведением немецких солдат, опустившихся до ограбления военнопленных, и требовал, чтобы виновные незамедлительно предстали перед военно-полевым судом и были строго наказаны. Этот приказ фон Рундштедта мы и представили суду.

Представленные документы давали ясно понять, что немецкая армия читала делом чести строгую дисциплину, которая обеспечит отсутствие поводов для жалоб на противоправное обращение немецких солдат с мирным населением или военнопленными. Даже фон Рейхенау, единственный из командующих армиями (во время вторжения в Польшу командовал 10-й армией. – Пер.), которого можно охарактеризовать как нациста, принимал строгие дисциплинарные меры против тех, кто совершал преступления против евреев, а в одном случае отказался утверждать приговор военно-полевого суда на основании того, что он оказался неудовлетворительным. Каждый из представленных документов показывал, что и фон Рундштедт, и фон Манштейн были крайне решительно настроены на поддержание строгой дисциплины.

Здесь было бы больше нечего добавить насчет обвинений польской стороны, если бы не тот факт, что сторона обвинения упорно настаивала на совершенно не относящемся к обвинениям предположении. Оно состояло в том, что высокопоставленные немецкие генералы вошли в своего рода сговор с Гитлером с целью истребления евреев.

С начала своей карьеры Гитлер выступал с речами, утверждавшими, что раз международному еврейству – или сионским мудрецам – удалось втянуть весь мир в войну с Германией, то такая война должна закончиться тотальным уничтожением международного еврейства. И обвинение доказывало, что, исходя из подобных речей, немецкий генералитет должен был понимать, что целью немецкой войны являлось тотальное истребление еврейства в буквальном смысле. Далее, оно представило приказ, адресованный СД Гиммлера, копию которого отправили в армию, о том, что в крупных городах евреев следовало содержать компактно, то есть создать систему гетто вплоть до «окончательного решения». Что это за «окончательное решение», ни один документ не указывал. Обвинение заявляло, что это истребление. И действительно, это обернулось истреблением, но только маловероятно, что намечалось оно на 1939 или 1940 гг.

Генерал Гальдер, начальник штаба немецких сухопутных войск, чей дневник обвинение использовало в качестве свидетельства, был явно убежден, что «окончательное решение» состояло в переселении евреев в другие части Европы. Манштейн лично поведал мне, что как-то присутствовал при разговоре, где Гитлер говорил о поселении евреев в автономии под немецким управлением поблизости от Люблина (на востоке Польши). Лично я склонен верить, что у Гитлера и в самом деле имелись подобные намерения и что к идее истребления он пришел значительно позже. Такое предположение отчасти подтверждается документами еврейского отдела СС, который позднее и проводил в жизнь политику истребления. Определенно обвинение заблуждалось насчет того, что политика истребления была не только широко известна, но и проводилась в 1939 г., поскольку из немецких документов за 1943 г. и даже 1944 г. следовало, что принимались величайшие предосторожности, чтобы скрывать эту политику даже от высших должностных лиц рейха. Такое вряд ли понадобилось бы, если бы о политике уничтожения евреев знал каждый читатель «Фёлькишер беобахтер» (немецкая газета; с 1920 г. печатный орган НСДАП).

Наконец, обвинение предъявило приказ, который предписывал интернировать в концентрационные лагеря всех мужчин-евреев призывного возраста из определенных районов Польши, и сделало предположение, будто армия оказывала подразделениям Гиммлера помощь в осуществлении политики истребления. Армия интернировала евреев. Эсэсовцы их уничтожали. Мы указали на то, что приказ относился как к полякам, так и к евреям и что обвинение не сильно далеко ушло со своей политикой польского истребления. Затем мы представили другой приказ, имеющий дату уже после окончания военных действий в Польше. Он отменял первый приказ и приказывал отпустить всех интернированных, вне зависимости от того, евреи они или нет!

Мы также указали, что утверждения обвинения, основанные на единственной другой жалобе на действия Манштейна в Польше, несколько несостоятельны. Это когда русские вышли к демаркационной линии между Россией и Германией по реке Сан (с сентября 1939 г. Сан являлась пограничной рекой на одном из участков границы между СССР и Германией. – Пер.). Множество еврейских беженцев хлынуло через реку, а другие бежали в обратную сторону от СС. Немецкое главнокомандование приказало не допускать пересечения границы без пропусков. Фон Манштейн, как начальник штаба, отдал приказ ни при каких обстоятельствах не позволять беженцам пересекать границу нигде, кроме как через пропускные пункты. Когда между русскими и нами (союзниками) в Германии существовала линия разграничения, мы отдавали точно такие же приказы, однако обвинение просило суд приобщить этот приказ к делу в качестве преступного. Никогда не смогу понять почему. Если бы, как они считали, Манштейн знал, что в оккупированной Германией Польше евреев обрекли на истребление, то тогда его жесткие пограничные меры держать их за пределами Польши следовало бы только приветствовать!

Обвинения польской стороны оказались столь откровенно фальшивыми, что оставалось только удивляться, зачем их вообще представили суду. Возможный ответ исходил от господина Ахта. Сей господин был аккредитован на процессе и, кажется, представлял какое-то агентство печати. Когда мы покончили – должен заметить, слишком учтиво, – с обвинениями польской стороны, он подошел и предъявил по очереди председателю суда, представителям зарубежной прессы и Би-би-си документ, согласно которому он значился официальным польским наблюдателем, и выразил протест по поводу постыдного ведения процесса. Нет слов, чтобы описать возмущение его правительства судебным разбирательством, на котором обвиняемому давалась возможность приводить контраргументы.

Обвинения польской стороны должны были быть включены по политическим мотивам. Поляки требовали экстрадиции фон Манштейна, и, по-видимому, было решено, что мы можем отказать им только в том случае, если будем сами судить его по польским обвинениям. Обвинение старалось восполнить слабость своих доказательств законностью польских претензий по поводу совершенных на их земле злодеяний.

В Гамбурге поговаривали, что, попади Манштейн к полякам, его бы повесили, а попади он в плен к русским, его поставили бы во главе группы армий, и будто англичане не могут решить, какая из перспектив им менее предпочтительна. Лично мне кажется, что этот анекдот более чем несправедлив к фон Манштейну, который скорее покончил бы с собой, чем последовал примеру фельдмаршала Паулюса.

Представляя свои обвинения, сторона обвинения детально рассматривала степень ответственности начальника штаба. Но им не стоило беспокоиться, поскольку фон Манштейн взял на себя всю ответственность за действия своего начальника штаба. Можно только добавить, что Манштейн никогда не пытался спрятаться за чужой спиной и беспокоился только о защите чести своей армии. Что касается Польской кампании, то свидетельства ясно показали, что немецкая армия вела себя достаточно корректно.

Глава 12

Обвинения по России

56-й моторизованный корпус

Манштейн начал Русскую кампанию командиром корпуса. Обвинению не удалось предъявить что-либо серьезное против поведения корпуса, которым он командовал. Действительно, жалоб на действия его боевых частей практически не было.[89] Инкриминируемые преступления всегда касались действующих в тылу подразделений, которые фон Манштейн, постоянно занятый боевыми столкновениями, фактически не контролировал.

И только когда он стал командующим армией, тыловые зоны перешли в его ведение, поэтому реальные обвинения выдвигались против Манштейна после его назначения на эту должность.

Единственное обвинение против 56-го моторизованного корпуса свидетельствовало в пользу фон Манштейна. Гитлеровский «приказ о комиссарах», отданный накануне Русской кампании, был настолько секретен, что в письменной форме доставлялся лишь в штаб-квартиры уровня не ниже командования корпуса. О его содержании уведомлять нижестоящих офицеров следовало в устной форме. Манштейну приказ доставил особый курьер-офицер.

Было много споров о законности или незаконности «приказа о комиссарах». Защита, предоставленная военнопленным Гаагской конвенцией и обычаями цивилизованных стран, относилась лишь к тем, кто сражался открыто и подчинялся приказам военного командования, несшего ответственность за их действия. Русские комиссары военному командованию не подчинялись, так как были подотчетны своему политическому руководству.[90] Таким образом, утверждалось, что поскольку они принимали участие в боевых действиях, то делали это незаконно и, согласно обычаям войны, будучи взятыми в плен, подлежали расстрелу – точно так же, как и принимавшие участие в боях военные корреспонденты. Поэтому и поляки в 1919–1920 гг., и организовавшееся после войны 1914–1918 гг. союзное нам Белое движение России отказались рассматривать комиссаров в качестве военнопленных. Но фон Манштейна менее всего заботил вопрос законности. Получив приказ, он пришел в неописуемую ярость, поскольку считал его позорящим честь армии. Он солдат, а не палач. И не позволит своим войскам убивать захваченных в честном бою людей в военной форме. Возможно, комиссары не имели права носить солдатскую униформу. Возможно, их организация находилась вне правил цивилизованных военных действий. Но солдат внутри фон Манштейна протестовал против исполнения обязанности палача своих противников.

По получении приказа Манштейн незамедлительно выразил протест своему непосредственному начальнику, командующему 4-й танковой группой генералу Гёпнеру, впоследствии казненному за покушение на Гитлера. Гёпнер высказал понимание позиции фон Манштейна и пообещал сделать все возможное для отмены приказа. После чего Манштейн встретился с фельдмаршалом фон Леебом, командующим группой армий «Север», и сообщил ему, что не может выполнить этот приказ. Фон Лееб промолчал, но Манштейн почувствовал, что тот на его стороне. Однако никто из этих офицеров не дал ему никакого точного указания.

Фон Манштейн вернулся в штаб-квартиру, где проинформировал свой штаб, что не намерен передавать этот приказ в части и подразделения. Полковник Детлефсен (начальник оперативного отдела штаба 56-го моторизованного корпуса. – Пер.) возразил, что в воинских частях все равно могут узнать о приказе из других источников. Солдаты и офицеры часто переводятся из одних подразделений и частей в другие. Передаст ли фон Манштейн приказ или нет, в частях все равно о нем узнают. Фон Манштейн согласился с таким доводом и решил посетить командиров дивизий и поставить их в известность, что не допустит исполнения «приказа о комиссарах» в своих войсках. Командиры дивизий с готовностью восприняли решение фон Манштейна, поскольку его отношение к приказу разделял каждый честный немецкий солдат. Им не хватало только человека с сильной волей, который подал бы пример.

Новая проблема возникла после начала вторжения в Россию, когда под командование фон Манштейна перешла дивизия СС «Мертвая голова» (не следует путать с отрядами СС «Мертвая голова». – Пер.). Манштейн специально посетил ее командира и объявил ему, что ожидает от его дивизии и солдат цивилизованного отношения к военнопленным, и потребовал, чтобы его пожелания в отношении «приказа о комиссарах» неукоснительно соблюдались. Если вспомнить, что подразделения СС докладывали напрямую Гиммлеру, то со стороны фон Манштейна это был мужественный поступок. Видимо, ему просто повезло, потому что на следующий день генерал СС получил множественные ранения, и его заменил командующий из вермахта, полностью разделявший точку зрения фон Манштейна.

Сторона защиты вызывала в суд фельдмаршала фон Лееба и тех из оставшихся в живых офицеров, кто получал приказы фон Манштейна.

«Приказ о комиссарах» был принят к исполнению, но только не в 56-м моторизованном корпусе. Обвинение представило ряд отчетов, в которых каждое соединение было обязано информировать Гитлера о количестве уничтоженных комиссаров. Эти отчеты относились ко всем соединениям 4-й танковой группы, за исключением корпуса фон Манштейна. На американских процессах возникало немало сомнений по поводу этих отчетов. Также высказывалось мнение, что они не соответствовали действительности, и цифры в них завышались, поскольку Гитлер проявлял личный интерес к выполнению приказа о комиссарах. Подложные отчеты о событиях, которые нельзя проверить, не новость в любых организациях, питающих пристрастие к формализму. Но в том, что касается фон Манштейна, нет надобности углубляться в подобные теории. В его корпусе никогда не расстреливали комиссаров и не отсылали отчетов, потому что фон Манштейн запретил это делать.

Крым

17 сентября 1941 г. фон Манштейн прибыл в Николаев, чтобы принять командование 11-й армией, и оставался в этой должности до конца июля 1942 г. Это были первые десять месяцев, когда на него легло управление тыловыми частями и подразделениями. В 11-й армии имелось четкое деление боевых формирований; батальоны, полки и дивизии, занимавшие позиции на передовой, войска связи, военная полиция, комендатуры городов и т. д. – все они находились в подчинении единой штаб-квартиры генерала Доглера. Командование тыловыми зонами было известно как комендатура Корюк (комендатура тылового района. – Пер.). Формально она подчинялась 11-й армии, но фактически действовала почти как самостоятельное командование. Подавляющее большинство приказов Корюк получала напрямую из ОКВ, Верховного главнокомандования вермахта, или из группы армий «Юг». Связь с армией Корюк осуществляла через квартирмейстера, полковника Хока, заместителя Доглера. Фон Манштейн встречался с Доглером лишь изредка.

Корюк отправляла в 11-ю армию различные рапорты и отчеты, в основном касавшиеся поставок провианта, обмундирования и мест дислокации ее подразделений на сотнях квадратных миль тыловой зоны. Помимо этого, имелся еще и Доглер, который командовал тылами по-своему. Фон Манштейн во время командования 11-й армией постоянно находился в состоянии напряженных боевых действий, зачастую на два и более фронта. Ему также приходилось руководить румынскими войсками, которые кроме него не подчинялись никому из немцев. И когда что-то шло не так, а с румынскими частями и соединениями такое случалось постоянно, фон Манштейну приходилось лично вмешиваться в события.

Кроме того, он считал необходимым периодически выезжать на линию фронта на передовую, к войскам, непосредственно участвовавшим в боях.

Не стоит забывать, что Манштейн принял командование после гибели генерала Шоберта, в разгар боевых действий, и дела в тыловой зоне шли своим установленным порядком, на основе приказов, уже отданных и уже исполнявшихся еще до появления фон Манштейна.

Партизанская война

Русское партизанское движение готовилось задолго до войны и, несомненно, являлось частью революционной коммунистической идеологии.[91] Война в России не ограничивалась участием армий или соблюдением правил. Каждому гражданину вменялось в обязанность любыми способами сопротивляться оккупантам. И русские не делали секрета из своих намерений.

Вскоре после начала вторжения [вермахта и его союзников] в Россию Сталин выступил по радио с обращением: «Войну с фашистской Германией нельзя считать войной обычной. Она является не только войной между двумя армиями. Она является вместе с тем великой войной всего советского народа против немецко-фашистских войск».

С первого же дня пересечения русской границы в тылу немецких войск стали организовываться партизанские отряды, которые формировались в «истребительные батальоны» численностью примерно по две роты, 200–220 человек. Вооружены они были всеми типами стрелкового оружия. Готовили их в мирное время, и командовали ими офицеры или комиссары (на самом деле начало их созданию положили постановление СНК от 24 июня 1941 г. «Об охране предприятий и учреждений и создании истребительных батальонов» и постановление политбюро ЦК ВКП(б) от того же числа «О мероприятиях по борьбе с диверсантами и парашютистами». – Пер.). Ряды партизан пополнялись советскими солдатами из разбитых немцами частей и соединений. Связь с Красной армией поддерживалась не только через курьеров и агентов, но и по телефонным линиям, провода которых тщательно замаскировали еще перед войной.[92] Склады амуниции отрядов были тщательно спрятаны в деревнях и среди гор. Задача отрядов состояла в истреблении отставших от своих частей немецких солдат, ликвидации тех русских и других местных жителей, кто сотрудничал с оккупантами, уничтожении имевших промышленное значение фабрик и заводов, которые могли использовать немцы, диверсиях на немецких коммуникациях и отравлении колодцев. Деятельность отрядов не ограничивалась только горами и сельской местностью, но также распространялась и на города, где создавалась агентурная сеть, докладывавшая о всех немецких передвижениях. Партизаны просачивались в слабо охраняемые города и поднимали там восстания. В их задачу входило поддержание непрекращающегося состояния хаоса в тылу немецких армий.

Эффективность отрядов зависела от игнорирования общепринятых правил войны. Они скрывались среди мирного населения. Сражались в гражданской одежде или во вражеской форме. Прятали оружие. Не брали пленных. Смерть ждала всякого беспечного немецкого солдата и каждого назначенного немцами русского старосту или должностное лицо.

Только в Крыму, в дополнение к сопротивлению в городах, действовало 30 истребительных батальонов. Согласно русскому изданию (книги «За линией фронта» генерала Пономаренко и др.), которую мы привлекли в качестве доказательства, они истребили 18 910 солдат и офицеров; подорвали 64 эшелона с войсками; уничтожили 1621 грузовик; убили более 300 предателей; захватили 1 танк, 52 пулемета и 500 лошадей – и это только в Крыму. В значительной части районов ночные передвижения стали для немцев совершенно невозможны. В течение долгого времени фон Манштейну приходилось выделять целый корпус на борьбу с партизанским движением.

Союзники в неоплатном долгу перед этими бесстрашными партизанами, однако тем не менее мы должны осознавать, что осажденным с обеих сторон немцам приходилось с трудом преодолевать каждую пядь земли. Поэтому трудно ожидать, что немцы стали бы драться с этими «бойцами без правил» по правилам Куинсберри (в 1867 г. журналист, член любительского атлетического клуба Джон Чемберс разработал свод правил для предстоящего любительского чемпионата по боксу в Лондоне; маркиз Куинсберри поддержал автора материально и помог в продвижении проекта, с тех пор правила стали ассоциироваться с ним; стали официальными с 1882 г. – Пер.).

Манштейн создал штаб по борьбе с партизанами, руководство которым впоследствии возложили на офицера оперативного отдела штаба 11-й армии, майора Стефануса. В сферу деятельности штаба, к которому прикрепили офицера контрразведки, майора Ризена, входили сбор и передача информации, планирование операций и координация действий армейских подразделений, участвовавших в боях с партизанами. Крупномасштабные операции проводились армейскими частями, в основном румынскими, для чего их горнострелковый корпус специально выделили для выполнения именно этой задачи. Более мелкие операции и периодические прочесывания городов проводила военная полиция, айнзацгруппы СД и некоторые из немецких военных частей.

Обвинение выразило недовольство тем, что: 1) партизаны расстреливались без суда, по простому подозрению; 2) мирных жителей казнили на основании незначительных обвинений, без доказательства их принадлежности к партизанам или участникам сопротивления; 3) солдат и комиссаров Красной армии, попавших в плен в тылу немецких войск, приравнивали к партизанам; 4) в результате репрессий невинные должны были нести наказания за грехи виновных. Распределение этих событий на четыре отдельных пункта обвинения и утверждение, что каждое из них явилось результатом отдельного приказа, внесло только путаницу.

Основой для борьбы с партизанами стал приказ «Об особой подсудности в районе [проведения операции] «Барбаросса», отданный Гитлером в мае 1941 г., в предвидении обстоятельств, с которыми придется столкнуться его войскам в России. Приказ полностью лишал немецкие военно-полевые суды полномочий рассматривать дела русских мирных жителей и вместо этого предусматривал, чтобы все обвиняемые в преступлениях против оккупационных сил предстали перед первым попавшимся офицером, который должен решить, как поступить с ними. Далее приказ уполномочивал офицеров в должности командира батальона и выше проводить репрессии против местных жителей в том случае, если немецкие войска подверглись «вероломному» нападению. Ко времени прибытия Манштейна в Крым приказ этот уже несколько месяцев как вступил в силу и исполнялся, так что командующий 11-й армией не принимал участия в его распространении. Учитывая эти обстоятельства, независимо от законности или противозаконности приказа, мы нашли неправильным считать фон Манштейна ответственным за него.

Сам Манштейн признал, что рассматривал этот приказ в качестве необходимого, поскольку при царившем в России хаосе проведение военно-полевых судов было совершенно невозможным.

Приказ содержал и вторую часть, уполномочивавшую командиров воздерживаться от дисциплинарных мер по отношению к немецким военнослужащим, совершившим преступления против русских. Разумеется, такое положение являлось более чем предосудительным, но было отмечено, что Манштейн оставил за собой право выбора, строго наказывая солдат, замешанных в преступлениях против мирных жителей, и что нескольких военнослужащих казнили за грабежи и изнасилования.

Главное обвинение основывалось на «приказе «Барбаросса». Фактически все несчастья, выпавшие на долю партизан, – примерно 2600 случаев – пронумеровали и по отдельности включили в этот пункт обвинения, приписывая их результату противозаконности «приказа «Барбаросса» и еще пяти других приказов. При проверке выяснилось, что последние пять приказов не имели к делу никакого отношения.

Доказательства в поддержку обвинения состояли в основном из рапортов майора Ризена в 11-ю армию и докладов военной полиции. В своих рапортах Ризен кратко описывал инциденты, приведшие к смерти партизан. Иногда он сообщал о расстрелянных людях, не приводя причины. Иногда причину указывал. Обвинение настаивало на том, что каждый «расстрелянный» был расстрелян после пленения без суда и следствия и что, когда не указывалась причина, жертва, по-видимому, была убита без всякой на то причины, а если причина все же указывалась, то чаще всего она была неадекватной или пустяковой.

Мы отметили, что при изучении предоставленных версией обвинения цифр напрашивалось предположение, что после пленения расстреляли большее число людей, чем вообще захватили в плен,[93] и что погибшие в бою партизаны не являлись невинными жертвами. Также мы указали на то, что, хоть причины, по которым расстреляли конкретных партизан, в оперативном рапорте зачастую не указывались, они непременно должны были включаться в него, если имели какую-либо оперативную значимость, например присутствие вражеских лазутчиков в конкретном районе.

Преступления, за которые гражданские лица подвергались казням в Крыму, состояли в следующем: пребывание в объявленных запретными зонах без пропуска; неправильное использование или подделка выданных немецкими властями документов; хранение огнестрельного оружия или немецкой военной формы; уничтожение объектов военного или экономического значения; укрывательство и поддержка партизан; отказ от работ; несоблюдение комендантского часа; уклонение от эвакуации после объявленной необходимости эвакуации определенных районов; преднамеренное направление войск в места засады; выдача сотрудничавших с оккупантами людей, которых впоследствии уничтожили партизаны; выдача себя за крымского татарина и, следовательно, члена немецких вооруженных сил; пребывание в местах боевых операций против партизан без правдоподобного объяснения. Все эти преступления обвинение расценивало как незначительные. Сомневаюсь, чтобы контингент ООН в Корее назвал бы их незначительными. Первое, что должна сделать армия, столкнувшись с партизанской угрозой, – это предотвратить несанкционированное перемещение гражданских лиц. Комендантский час вводится для ограничения передвижений в ночное время, а также перемещения людей – без полученного у местных властей пропуска, – в населенные пункты, в которых они не проживают. Те, кто преступал эти ограничения, рисковал оказаться причисленным к партизанам.

Мы представили предписание № 1 военной администрации, изданное генералом Дуайтом Эйзенхауэром (с 1944 г. генерал армии, Верховный главнокомандующий экспедиционными силами США в Европе, кавалер советского ордена Победы; в марте 1945 г. стал инициатором создания нового класса заключенных, на которых формально не распространялись условия Женевской конвенции по правам военнопленных, – разоружённые силы неприятеля, что привело к массовым смертям немецких военнопленных, которым было отказано в элементарных условиях жизни; 34-й президент США. – Пер.), когда союзные войска вышли на Рейн и оккупировали часть Германии. Это предписание объявляло все перечисленные мною выше нарушения (включая отказ от работ) тяжкими преступлениями. Со стороны как прессы, так и обвинения нас обвинили в развязывании кампании по ворошению истории в поисках и выставлении на всеобщее обозрение каждого преступления собственной страны. Такое обвинение не имело под собой ни малейших оснований. Манштейна обвиняли за деяния, считавшиеся противоречащими обычаям ведения войны. Мы отреагировали на это обвинение, приведя в доказательство аналогичные деяния союзников, дабы показать, что всегда найдутся спорные вопросы, касающиеся обычаев ведения войны. Мы не стали приводить в качестве свидетельств действия западных союзников, по которым они не были готовы дать оправданий. И мы привели в качестве свидетельств противоречившие обычаям войны действия русских вовсе не для того, чтобы показать, что эти же обычаи войны в недавнем прошлом нарушались и на Западном театре военных действий. С нашей точки зрения, предписание Эйзенхауэра было совершенно оправдано, поскольку упреждало действия в Германии «Вервольфа» (немецкое ополчение по эгидой СС для ведения партизанской войны в тылу наступающих войск противника, созданное в самом конце Второй мировой войны, а также вооруженное формирование самообороны НСДАП с середины 1920-х гг. – Пер.). А когда «Вервольф» практически никак не проявил себя, отпала необходимость в применении этих ограничений в полную силу. Если бы «Вервольф» все же начал активно действовать, то нам, по тем же причинам, что и немцам, пришлось бы подвергать людей казням на основании этого предписания. И нас осуждали бы точно в такой же степени.

Цифры, приведенные в рапортах, склонны показывать, что немцы не расстреливали людей по простому подозрению. Например, за период в 6 месяцев арестовали 2214 человек; 279 из них считались лазутчиками или агентами партизан, из них расстреляли 212. В другом рапорте говорится о 896 задержанных, из которых расстреляно 72. На практике офицеры, перед которыми представали подозреваемые в связях с партизанами, были, по-видимому, опытными людьми; определенно не существует свидетельств, доказывающих, что расследования проводились недостаточно тщательно. Цифры показывают, что во множестве случаев имевшиеся сомнения рассматривались в пользу задержанных. Точно так же не вызывает сомнений, что в условиях партизанской войны подобного масштаба некоторых все-таки расстреляли без всякой вины в участии в преступлениях против немецкой армии.

Комиссары – примерно 20 человек, – о которых упоминалось в рапортах Ризена и военной полиции, попали под другое обвинение, и их казни стали результатами не «приказа «Барбаросса», а «приказа о комиссарах» Гитлера и более позднего приказа начальника штаба фон Манштейна, отданного вскоре после прибытия последнего в Крым.

В том, что касается «приказа о комиссарах», мы уже видели, как Манштейн поступил с ним, будучи командующим 56-м моторизованным корпусом. По утверждению Манштейна, ко времени его прибытия в 11-ю армию у него не имелось повода вспоминать о «приказе о комиссарах», который давно уже стал невыполняемым, хоть и не отмененным. Это также подтверждалось цифрами. «Приказ о комиссарах» в первую очередь относился к комиссарам, взятым в плен на поле боя. Учитывая обычное соотношение количества комиссаров к общему числу военнопленных, взятых фон Манштейном в Крыму, их было захвачено от 8 до 10 тысяч. Только около двадцати из них было казнено, и все они достаточно долго находились в тылу немецких войск. И мне кажется совершенно очевидным, что их расстреляли не как комиссаров, а как участников партизанского движения.

Приказ по 11-й армии, о котором упоминалось выше, представлял собой общую и подробную инструкцию частям, сражавшимся с партизанами. В нем имелось пространное описание организации и методов партизанского движения, а также различные рекомендации по ведению боевых действий. В частности, приказ содержал следующее распоряжение: «Не расстреливать дезертиров. Также не расстреливать на месте комиссаров и командиров. Казни комиссаров и командиров следует производить – если вообще следует – только после полного уничтожения партизанских отрядов». Как, скажите на милость, можно спорить по поводу того, что комиссары партизанских отрядов, которых, в соответствии с законами войны, должны были расстрелять на месте, оказались расстрелянными впоследствии на основании приказа об отсрочке казни. На деле приказ согласовывался с идеей Манштейна, что, в борьбе с движением Сопротивления, приманка зачастую действует более эффективно, чем террор.

В большинстве случаев, касавшихся двадцати упоминавшихся в рапортах как расстрелянных комиссаров, приводились причины, из которых следовало, что они принимали участие в партизанском движении. Иногда причины не упоминались; а в одном или двух случаях указывалось, что это был комиссар, который длительное время находился в зоне, контролируемой немецкими войсками. Тогда следовало бы считать, что, где бы в своем тылу немцы ни захватили человека, оказавшегося комиссаром, один этот факт служил веским доказательством того, что он являлся активным участником движения Сопротивления. А если нет, тогда это был плохой комиссар. Как выразился бы педантичный юрист, закон предполагает, что положение дел таково, каким оно обязано быть, пока не доказано обратное, и комиссар в тылу врага должен участвовать в движении Сопротивления. Более того, подобного господина просто обязаны были расстрелять; или немцы за его действия, или русские – за бездействие. Я не считаю, что «приказ о комиссарах» имел какое-либо отношение к тем нескольким комиссарам, которых расстреляли за участие в партизанском движении, или что существуют какие-то доказательства, противоречащие утверждениям Манштейна и других, что «приказ о комиссарах» стал недействующим еще задолго до зимы 1941 г.

Репрессии применялись по разным обвинениям и приписывались последствиям двух других приказов. Один из них носил характер официального объявления, издал его комендант Симферополя, а другой приказ был письменным и, как мы смогли доказать, никогда не был одобрен или приведен к исполнению. На самом деле немецкие репрессии стали результатом «приказа «Барбаросса», вполне однозначно уполномочивавшего и даже обязывавшего офицеров в должности командира батальона и выше предпринимать репрессии в соответствующих обстоятельствах. Однако обвинение постоянно стремилось подыскать что-то еще, что ближе касалось Манштейна, чем тот приказ ОКВ (Верховного главнокомандования вермахта) от мая 1941 г.

Письменный приказ подготовил майор Стефанус из штаба по борьбе с партизанами. По 6-й армии фон Рейхенау был отдан приказ, объявлявший, что на партизанский террор следует отвечать еще большим террором. Помимо прочего, в нем рекомендовалось, в качестве эффективной меры, публичное повешение пленных партизан. Приказ понравился Гитлеру, и его распространили в других армиях. Стефанус написал свой приказ в схожих формулировках. В нем имелось утверждение, что «население должно бояться наших репрессий сильнее, чем партизан». Стефанус отослал приказ в 11-ю армию, но там его не одобрили.

Манштейн не соглашался с тем, что отвечать террором на террор – это лучший способ борьбы с движением Сопротивления. Он считал, что куда эффективней заставить местное население любить партизан еще меньше, чем немецкую армию. Партизаны зачастую сами провоцировали немцев на репрессии, чтобы пробудить ненависть к оккупантам и привлечь к сопротивлению больше людей. В этом заключалась наша (британская) основная идея, когда мы содействовали убийству в Чехословакии Рейнхарда Гейдриха (в 1939–1942 гг. начальник Главного управления имперской безопасности, в 1941–1942 гг. исполняющий обязанности имперского протектора Богемии и Моравии, обергруппенфюрер СС и генерал полиции; один из инициаторов «окончательного решения еврейского вопроса», координатор деятельности по борьбе с внутренними врагами Третьего рейха; убит в Праге десантированными с самолета диверсантами британского Управления специальных операций, этническими чехом и словаком. – Пер.). Главным результатом такого акта чешского сопротивления стали последовавшие за ним эсэсовские репрессии. Манштейн не верил в игры по партизанским правилам. Он считал, что, хотя репрессии порой и необходимы, они в большинстве своем приносят больше вреда, чем пользы. Он полагал, что будет значительно лучше, если население сможет сравнивать сдержанное поведение немецкой армии с ненасытным насилием партизан. Немцы в Крыму не часто прибегали к репрессиям и корректно вели себя с местным населением. К весне они смогли вооружить в [крымско-татарских] селениях отряды самообороны против партизан. Там, где применялась политика Рейхенау, результаты у немцев оказались менее удовлетворительными.

Прокламация коменданта Симферополя вышла вскоре после занятия города немцами. Русские имели привычку оставлять за собой мины. Им удалось подорвать штабы двух дивизий. Считалось, что местным жителям известно, где заложены мины. Комендант объявил, что, если произойдет подрыв мины, о которой не было сообщено, и в результате погибнут немцы, будет расстреляно 100 жителей Симферополя. Мина взорвалась. Немцы погибли. В качестве репрессий расстреляли 50 горожан. Комендант действовал на основании полномочий, предоставленных ему «приказом «Барбаросса». Об этом инциденте Манштейну не докладывали, и репрессий он не санкционировал. Тогда Симферополь находился у него в тылу.

Мы представили суду написанную в точности теми же фразами прокламацию, изданную союзниками в Берлине. Суд отказался принять ее в качестве доказательства, хотя я не мог понять почему. Но следует честно признаться, что это практически единственный случай, когда суд отказался принять представленное нами документальное свидетельство.

Кроме Симферополя, немцы еще четыре раза устраивали репрессии, в которых пострадало 49 человек. В каждом случае немецкие войска подверглись нападению, и имелись веские основания считать, что местные жители принимали в этом участие.

Что касается наиболее важных инцидентов, попавших в перечень обвинения по репрессиям, то они оказались вовсе не репрессиями. В январе 1942 г., после того как русские вернули Керченский полуостров и Феодосию, они высадили десант в Евпатории. Около пятисот высадившихся носили военную форму, остальными были партизаны в штатском. Значительное количество партизан просочились в город и, координируя свои действия с десантом, подняли восстание. Немцы попали в крайне опасное положение. Румыны, не оказав сопротивления, отступили. В Евпаторию был направлен инженерный батальон, который прибыл в день высадки десанта. На следующий день он соединился с батальоном полковника Мюллера, кавалера Большого креста ордена Железного креста – эквивалента британского Креста Виктории – и выдающегося командира. С этого момента и в дальнейшем он принял на себя командование всеми операциями. Он находился на прямой телефонной связи с фон Манштейном. За время боев немцы захватили от 1200 до 1300 пленных в гражданской одежде. К концу боев появились офицер контр разведки, майор Ризен, и несколько офицеров из айнзацгруппы. Айнзацгруппы, которые, напомним, являлись гражданской полицейской властью и чьей основной функцией была разведка, отфильтровали гражданских пленных и тех из них, кто участвовал в боях, примерно 100 человек, расстреляли. Обвинение ссылалось на рапорт майора Ризена, написанный более чем через год после событий, когда его попросили высказать свое мнение по поводу отдельных рекомендаций, которые следовало учитывать при награждении за участие в боевых действиях против партизан. Слова его рапорта звучали несколько двусмысленно, но при этом могли вызвать ощущение, что фон Манштейн отправил его в Евпаторию для казни взятых там пленных. Манштейн заявил, что это совершенно не соответствует действительности.

Доктор Латернер: Фельдмаршал, что вы помните или хотя бы знаете о Евпатории?

Ответ: Утром 5 января меня известили, что русские высадили в Евпатории десант. Произошло это на фоне одной из наиболее критических ситуаций войны. Перед этим русские высадились возле Керчи и Феодосии, и мы потеряли Керченский полуостров. Нависла опасность того, что русские перережут нашу единственную надежную связь с тылом, железную дорогу на Джанкой. И когда мы оказались в этой сложной ситуации, в Евпатории высадился десант. Рапорт мы получили рано утром, и все наши планы смешались. Нам доложили, что русские высадились и что, по-видимому, в Евпатории произошло восстание и в уличных боях приняли участие партизаны. Мне пришлось перенаправить 1-й полк, который находился на пути в Феодосию, и направить его в Евпаторию.

Вопрос: Могу я спросить? Какое впечатление возникло у вас о десанте? Считали ли вы его широкомасштабным или нет?

Ответ: В рапорте сообщалось, что на рейде Евпатории находятся транспортные суда и что высадка поддерживалась сильным артобстрелом, поэтому следовало ожидать дальнейшего широкомасштабного десанта; к тому же следовало учитывать тот факт, что русские подтягивали дополнительные силы из Севастополя. Так бы оно и случилось, если бы нам не удалось незамедлительно подавить восстание, поэтому действовать следовало быстро и решительно. Как я уже сказал, я приказал выдвинувшемуся от Севастополя 1-му полку направиться в Евпаторию вместо Феодосии. Этим полком командовал полковник Мюллер. Мне следовало учитывать тот факт, что кризисная ситуация в Феодосии могла из-за этого еще более ухудшиться. Я отдал полковнику Мюллеру приказ любой ценой сбросить русских в море и подавить восстание в городе. Сейчас точно не припомню, но вполне возможно, что я велел ему расстреливать каждого гражданского, схваченного с оружием в руках. А до этого мне пришлось отправить в Евпаторию разведотряд и инженерный батальон. Сначала боевыми действиями командовал полковник Гейдель, а потом полковник Мюллер, командир пехотной дивизии.

Вопрос: И как протекало сражение?

Ответ: Я находился на телефонной связи сначала с Гейделем, а позднее с Мюллером, и они мне сообщили, что в Евпатории идут тяжелые бои. Было ясно, что помимо русских войск в уличных боях участвует не менее 1000 партизан. Помню, что мне доложили о нескольких сотнях коммунистов, укрывшихся в большом здании. Кажется, это была гостиница, и там они закрепились. Я приказал полковнику Мюллеру не подставлять своих людей под пули, чтобы избежать ненужных потерь при штурме здания, а сровнять его с землей, расстреляв прямой наводкой огнем тяжелых орудий. Однако и это не смогло сломить сопротивление коммунистов, и в конечном итоге пришлось использовать подразделения саперов. В дальнейшем мне доложили, что, когда началось восстание, горожане перебили немецких раненых, а командир подразделения разведки, полковник Боддиен, один из лучших наших офицеров, был убит выстрелом в спину.

Вопрос: Фельдмаршал, поручали ли вы майору Ризену применить репрессии?

Ответ: Я не отдавал майору Ризену никаких приказов по поводу репрессий. Насколько я помню, я вообще не отдавал ему приказов и даже не встречался с ним по этому поводу, потому что он находился в Симферополе, а я в Сарабузе.[94]

Вопрос: А кому вы тогда звонили?

Ответ: Очевидно, майору Ранку, его начальнику, которому высказал свое мнение. Я сказал ему: «Что за чертовщина творится, когда в городе, оккупированном нами уже два месяца, вдруг появляется 1000 коммунистов, да еще и вооруженных?» Вполне возможно, что я также велел ему отправить в Евпаторию офицера контрразведки, который явно все проспал, дабы выявить все связи коммунистической организации. Но я никогда не велел бы штабному офицеру, занятому бумажной работой, применять репрессивные меры. Совершенно очевидно, что я мог приказать это командиру на месте, то есть полковнику Мюллеру, но только не человеку из канцелярии.

Вопрос: Какой еще возможностью вам пришлось бы воспользоваться для принятия репрессивных мер?

Ответ: Я никогда не отправил бы своего офицера штаба с устным приказом полковнику Мюллеру. Допустим, если бы я хотел отдать подобный приказ, то позвонил бы Мюллеру и лично приказал ему или написал бы приказ и отправил ему с курьером; но я никогда не отдавал устных приказов через подчиненного офицера. Более того, если бы я захотел принять репрессивные меры против Евпатории, то не стал бы посылать туда пехоту; значительно проще было бы использовать бомбардировщики с аэродрома рядом с моим штабом, которые вылетали по два или три раза в день. И если бы я рассматривал применение репрессий, то поступил бы именно так.

Вопрос: Какие доклады вы получили по результатам восстания?

Ответ: Полученные мной доклады включены в подписанный мной рапорт в группу армий.

Доктор Латернер: Могу я указать суду, что сейчас я ссылаюсь на вещественное доказательство 343?

Свидетель: Мне доложили, что восстание подавлено, также меня проинформировали о потерях, наших и противника. Было убито 600 русских солдат, 200 взято в плен, и убито 1300 партизан. Сколько из этих вооруженных партизан убито в бою, а сколько было схвачено и расстреляно потом, мне не докладывали. На тот момент это не имело существенной разницы; наше положение было слишком серьезным, чтобы углубляться в подобные детали. Как бы там ни было, если всего в Евпатории убито 1300 партизан, то, по-моему, совершенно невозможно, чтобы впоследствии казнили 1184. Потери партизан в уличных боях должны были оказаться значительно более тяжелыми.

Вопрос: Фельдмаршал, что касается Евпатории – слышали ли вы что-нибудь о репрессивных операциях?

Ответ: Нет. О расстрелах, которые, как полагают, проводил майор Ризен, мне вообще не докладывали. Только о том, что в боях в Евпатории убито 1300 партизан.

Вопрос: Не случалось ли позднее подобного инцидента где-нибудь еще?

Ответ: Если бы я думал вообще о репрессивных мерах, то у меня имелось больше причин для репрессий десятью днями позже, в Феодосии. Город мы вернули, кажется, 16 января.[95] Во время русского десанта в боях принимали участие и гражданские; в Феодосии были убиты раненые, и гражданские принимали в этом участие. Я сам видел фотографии раненых немцев в бинтах, которых русские оттащили к морю и облили ледяной водой, так что раненые замерзли насмерть. И если репрессии против гражданского населения были бы оправданы, то Феодосия как раз такой случай. Но даже тогда я не отдавал приказа о проведении репрессий.

Вопрос: Проводилось ли расследование по этому случаю в Евпатории, и если да, то что оно обнаружило?

Ответ: Я приказал провести расследование в Евпатории, но оно относилось не к расстрелам. Следствие касалось поведения оккупационных войск во время русского десанта. У меня сложилось впечатление, что комендант Евпатории выполнял свои обязанности не должным образом и не сделал все от него зависящее. В связи с этим я могу добавить кое-что о расстреле, но это никак не связано с гражданским населением. Во время высадки русских румынский артиллерийский полк бежал, бросив орудия и едва не сдав позиции. Я отправил в Евпаторию, к командиру того артиллерийского полка, румынского офицера связи, чтобы передать ему, что если он немедленно не вернется на позиции, то будет расстрелян. Вот единственное, что я говорил по поводу расстрелов в Евпатории; я помню это совершенно точно.

Мое личное мнение состоит в том, что немцы, видимо, отправили в лагерь для военнопленных всех схваченных во время уличных боев, независимо от того, принимали ли они участие в боях. И я думаю, что, возможно, операция по инфильтрации как раз и проводилась для отделения тех, кто действительно участвовал в восстании, от схваченных в неразберихе боев, поэтому не исключена вероятность того, что под расстрел попали и невиновные. С другой стороны, нет свидетельств того, что Манштейн знал – или имел причины подозревать, – что шаги, предпринятые для выявления действительных участников боев, могли оказаться неадекватными. Сам Манштейн, занятый в боях за Феодосию, всего лишь получил рапорт, что такое-то количество партизан, принимавших участие в боях, расстреляно. Рапорт, который он отправил в группу армий «Юг», содержал следующее: «1306 партизан, гражданских и солдат в штатском, принимавших участие в боях, расстреляно в соответствии с законами военного времени».

Совершенно ясно, что люди в Евпатории были расстреляны потому, что их считали теми, кто незаконно участвовал в боях. Их расстреляли не в результате репрессивных мер за противозаконные действия других, а за их собственные противозаконные действия.

Я всегда полагал, что лучшим свидетельством в пользу Манштейна в связи с обвинениями по Евпатории была Феодосия, где он командовал прямо на месте событий. Здесь произошел один из самых жестоких случаев по отношению к раненым, однако после расследования Манштейн отказался накладывать какое-либо наказание на жителей города.

И когда Манштейн ответил: «…если бы я захотел принять репрессивные меры против Евпатории, то не стал бы перебрасывать туда пехоту; значительно проще было бы послать бомбардировщики…» – то в Гамбурге это прозвучало весьма убедительно.

И наконец, русских солдат, казненных за участие в партизанском движении, выделили в отдельное обвинение, приписав их смерть двум приказам ОКХ, главного командования сухопутных сил, от июля и сентября 1941 г., и приказу фон Манштейна от 20 сентября, отданному через два дня после его прибытия в 11-ю армию. Июльский приказ ОКХ был направлен на то, чтобы находящиеся в немецком тылу разрозненные русские солдаты, которые могли индивидуально или в составе отрядов представлять угрозу в районах, где уже закончились боевые действия, были предупреждены, посредством листовок и громкоговорителей, что если они до определенной даты не явятся в ближайший штаб вермахта, то будут рассматриваться как партизаны. Сентябрьский приказ уточнял июльский и определял, что, в то время как организованные соответствующим образом подразделения, воюющие в тылу немецкой армии, считаются военнопленными, отдельные русские солдаты и отряды, взявшие в руки оружие и воюющие на линиях коммуникаций немецкой армии после завершения боевых действий армий – порознь и по собственной инициативе, – будут рассматриваться в качестве партизан. Инкриминируемый Манштейну приказ являлся периодически выпускаемым бюллетенем, изданным офицером контрразведки 11-й армии в порядке стандартной процедуры. Этот бюллетень повторял только что полученный приказ ОКХ. Думаю, что в условиях партизанской войны многие сочли бы совершенно справедливым предупреждение солдатам противника, что если они останутся на свободе в тылу немецкой армии, то будут считаться партизанами. И действительно, когда мы оказались в Германии, Уинстон Черчилль обращался по радио к немецким солдатам с тем же предупреждением. Однако Манштейн на оккупированной немцами территории не одобрил подобную процедуру. По его мнению, это правильно, но лишь до тех пор, пока солдаты сдаются к определенному сроку, в противном случае создается такая ситуация, когда у солдат не остается иного выхода, кроме как стать партизанами. Манштейн считал, что следует всегда держать дверь открытой для тех, кто желает порвать с партизанами. Поэтому в ноябре он отдал и подписал приказ, обязывавший его войска переправлять всех русских солдат из разбитых частей в центры по сбору военнопленных. Приказ этот мы обнаружили только под конец процесса, несмотря на тот факт, что он являлся единственным подписанным Манштейном приказом, который хоть каким-то образом касался разрозненных солдат. Видимо, данное распоряжение фельдмаршала обвинение не сочло относящимся к делу и не посчитало нужным уведомить нас о его существовании.

Это обвинение проливает некий свет на следующую проблему: как поступить генералу, обнаружившему, что он не согласен с приказом высшего командования? Он может, подобно Манштейну, отдать другой приказ, отличающийся от полученного, при этом последний по-прежнему остается действующим для уже получивших его подразделений. И с этим генерал ничего поделать не мог. Меня не оставляло желание услышать от суда, обвиняющего на этом основании Манштейна, что еще можно было бы предпринять?

Мои представления о законах, относящихся к партизанской войне, основывались на нашем «Наставлении по военно-судебному производству» и заключались в том, что суд должен учитывать законы о партизанской войне таким образом, как если бы они применялись к нашим собственным войскам, вместо того чтобы опираться на установленные послевоенными трибуналами законы, предназначенные для наказания командиров противника.

«Сэр, партизанская война противозаконна по определению. Законы и обычаи войны в ней не учитываются. Гражданское население подлежит защите до тех, и только до тех пор, пока не участвует в сопротивлении. В противном случае армия имеет право предпринять все необходимые меры для своей защиты – защиты своих солдат. Необходимость – единственный критерий. Партизан убивают не по закону правосудия. Зачастую они герои и патриоты, и вам это хорошо известно. Трудно найти что-нибудь более нелепое и догматичное, чем жалобы обвинения на то, что партизан не судили каким-либо особым судом. Они не преступники, чтобы их судить. Партизан убивают не в качестве акта правосудия, а в качестве акта принуждения, чтобы заставить гражданское население, частью которого они являются, повиноваться военной власти. Можно предпринимать любые необходимые меры для защиты своих войск и предотвращения их истребления. Нация, которая готовится к партизанской войне, и гражданское население, которое сражается, – герои. Именно герои, поскольку знают о последствиях. И не могут жаловаться на эти последствия. Любая страна, которая втягивалась в партизанскую войну, брала заложников и устраивала репрессии. Сэр, если бы кому-либо из вас пришлось командовать в зоне боевых действий против партизан – надеюсь, такого с вами не случится, хоть это и не исключено, – вы делали бы то же самое. Брали бы заложников, в качестве репрессий сжигали бы деревни и расстреливали людей на основе подозрений».

Прошло совсем немного времени, и мои слова нашли свое подтверждение. В Корее контингент ООН столкнулся с коммунистическими партизанскими силами. Немецкие газеты отдали передовицы американским приказам, практически идентичным немецким, совсем еще недавно осуждавшимся как преступные, и опубликовали фотографии американских войск, делавших то же самое, за что Манштейн и другие оказались в тюрьме. Над приказами и фотографиями имелся заголовок: «Что сделал Манштейн?»

Затем я привел свидетельство британского генерала, которого предложил вызвать в суд. У генерала Джона Фуллера имелся опыт войны с партизанами. (Фредерик Чарлз, английский военный историк и теоретик, участник Англобурской войны 1899–1902 гг. и войны 1914–1918 гг., начштаба танкового корпуса во время операции при Камбре в 1917 г.; с 1926 г. год помощник начальника Генерального штаба Великобритании; в 1920-х гг. получил известность как один из создателей теории ведения войны «малыми профессиональными армиями», оснащенными новейшей техникой, на основе его теорий строились танковые войска Третьего рейха; с 1933 г. в отставке; тогда же, вместе с Освальдом Мосли, член и один из руководителей Британского союза фашистов и подпольной правой группы Nordic League; 20 апреля 1939 г. Фуллер был почетным гостем Адольфа Гитлера на военном параде в Берлине в честь 50-летия фюрера; после начала войны Великобритании с Германией отдалился от политики и в дальнейших связях с правыми партиями не замечен. – Пер.). Он изучал все приказы и рапорты, приведенные обвинением в качестве доказательств, и высказал свое мнение в показаниях, что во многих отношениях эти приказы умереннее тех, что могли быть отданы у нас при схожих условиях и обстоятельствах. И что отчеты об инцидентах дают представление о том, что подобное могло бы произойти и у нас. В них описывались некоторые инциденты, которые с беспристрастной точки зрения выглядят противоправными, однако партизанская война предоставляет даже самым младшим офицерам весьма широкую свободу действий, и эта свобода действий не всегда используется надлежащим образом. Относительно репрессий в Симферополе Фуллер заявил, что не стал бы угрожать расстрелом 100 горожан за подорвавшуюся мину, о которой не сообщили, потому что у людей всегда оставался шанс не попасть в эту сотню. Вместо этого он приковал бы по паре русских к каждому зданию, которое предполагал бы использовать, чтобы тогда, если бы стало известно, что здание заминировано, они сами или их близкие тут же донесли об этом. Вот такие жестокие действия могли бы быть предприняты для безопасности своих войск.

Суд отказался приглашать генерала Фуллера. Думаю, технически они были правы, так как в качестве военного суда судьи сами себя считали экспертами в военных вопросах, но, поскольку никто из них не имел опыта партизанской войны, то, по-моему, было бы разумно выслушать генерала Фуллера (или потому, что Фуллер в совсем недавнем прошлом фашист, а опыт войны с бурскими партизанами в Южной Африке, где британцы прославились своими зверствами – концлагеря, депортация и т. д., – нацисты просто взяли за образец? – Пер.).

По вопросу репрессий в нашем «Наставлении по военно-судебному производству», в статье 453, говорится следующее: «Репрессалии между воюющими сторонами являются неузаконенными актами военных действий, имеющими целью заставить противника в будущем подчиняться признанным законам войны. Они не относились к гаагским правилам, но упоминались на Мирной конференции 1889 г. в докладе комитета, который вырабатывал Конвенцию о законах и обычаях сухопутной войны. (Гаагские державы отказались включать их в текст.) По обычаю они допустимы в качестве необходимых мер узаконенных военных действий. Простая вероятность того, что они могут быть применены при нарушении законов войны, в значительной степени действует как сдерживающее средство. Они являются не средством наказания или одностороннего отмщения, но принуждения». Статья 454 говорит: «Репрессалии являются крайней мерой воздействия, поскольку в большинстве случаев они приносят страдания невиновным. Однако на этом и зиждется их сила принуждения, и они необходимы в качестве крайнего средства».

Далее я заявил:

«Нельзя установить какое-либо правило, по которому следует оценивать такую ситуацию. Ситуацию должно рассматривать с учетом конкретных обстоятельств и степени опасности. Невозможно определить шкалу применения репрессий. Они направлены не на то, что уже случилось; они направлены на то, что может случиться. Степень применения репрессий зависит не столько от меры противоправного действия, которое вызвало репрессии, сколько от степени опасности, которую репрессии призваны предотвратить. Американцы считали, что достаточно одного выстрела в их сторону, чтобы уничтожить целую деревню. Результат можно видеть по грудам развалин в Баварии и Франконии. По мере продвижения, если по американцам стреляли из деревни, они либо останавливались, либо отступали и вызывали авиацию. Отдельные развалины деревень в этой относительно сохранившейся сельской местности буквально бросаются в глаза. Это привело к тому, что американцы обошлись минимальными потерями.

В районах, где уже окончены боевые действия, использовать любые репрессии из-за единичного инцидента было бы чудовищным актом, даже если этот инцидент повлек бы за собой гибель сотен людей. Совершенно очевидно, что, если в сегодняшней Германии кто-то подорвал бы поезд, мы и подумать не могли бы о репрессиях мирного населения; это было бы чудовищно. Однако когда ваше положение шаткое, а ситуация опасная, то вы, сэр, в случае гибели ваших людей обязаны принять жесткие репрессивные меры. Степень применения репрессий – это те меры, которые необходимы для защиты ваших войск.

Вам, как солдатам, следует поставить себя на место тех немцев и спросить себя: «Что бы я решил в подобной ситуации? Что бы я предпринял?» – и тогда вы скажете: «Даже если я считаю, что этого мне не следовало бы делать, то возможно, что кто-то другой – в данном случае немец, – счел бы это совершенно необходимым?» И если так, то вы не должны осуждать его».

Затем я обратился к американскому процессу фельдмаршала Листа, на котором суд рассматривал вопросы партизанской войны, и после того, как пришел к заключению, что партизан и их пособников могли расстреливать без суда и следствия, продолжил рассмотрение репрессий:

«Далее, придя к подобным заключениям, суд над Листом продолжил обсуждать степень, до которой могут дойти оккупационные войска в войне с партизанами, после чего был выдвинут к утверждению определенный регламент, которому, по их мнению, необходимо следовать прежде, чем возникнет вопрос о расстреле заложников. Сэр, под конец процесса было заявлено: «Право так поступать (то есть применять репрессии) признано многими державами, включая США, Великобританию, Францию и СССР. И мировые державы потерпели полную неудачу по ограничению или сдерживанию этой практики посредством обусловленных соглашением правил». Именно так, сэр, полную неудачу. В Брюсселе и в Гааге в 1898 г., а затем еще и в 1907 г., в по меньшей мере двух комитетах Лиги Наций ведущие государственные деятели дни напролет спорили по поводу вопросов заложников и репрессалий и пришли к заключению, что в данном случае невозможно установить какие-либо правила. Однако, сэр, эти «судьи из прерий» самонадеянно вторглись в ту область, к которой государственные деятели ведущих держав на высочайшем совете боялись даже прикоснуться. Они установили – на основании бог знает каких полномочий – целый ряд правил для руководства действиями держав. Мы еще рассмотрим, что у них из этого получилось. Сэр, на странице 61 отчета имеется следующий пассаж: «Изучение доступных свидетельств по данной теме убеждает нас, что заложников можно брать ради гарантии мирного поведения населения оккупированных территорий, и, при существовании определенных условий и после проведения предварительных переговоров, они могут быть расстреляны только в самом крайнем случае. Взятие заложников опирается в основном на принцип коллективной ответственности. Результатом оккупации является предоставление силам вторжения права на управление в период оккупации – в рамках ограничений и положений международного права. Местное население обязано продолжать свои обычные мирные занятия и воздерживаться от любых враждебных действий против войск или в отношении их военных операций. Оккупант имеет полное право настаивать на соблюдении положений, необходимых для обеспечения безопасности оккупационных сил и поддержания закона и порядка. Для осуществления этих задач оккупант может – но только в самом крайнем случае – брать заложников. Заложников нельзя брать или казнить в целях военной целесообразности.

Сэр, тогда на каком другом основании возможно брать заложников, я не могу себе представить; на каких других основаниях, за исключением военной целесообразности, можно осудить человека, зная, что он невиновен, на смерть, у меня не укладывается в голове. Но они выразились именно так.

От оккупанта требуется использовать любые доступные методы для обеспечения порядка и спокойствия еще до того, как наступит тот самый крайний случай, когда придется брать и казнить заложников. Следует установить всякого рода правила, призванные обеспечить порядок и спокойствие до того, как потребуется расстрелять заложников. Правила эти могут включать в себя одну или более из следующих мер: 1) Регистрация местного населения. 2) Пропуска или удостоверение личности. 3) Определение запрещенных зон. 4) Ограничение на передвижение. 5) Комендантский час. 6) Запрет на собрания. 7) Задержание подозрительных личностей. 8) Ограничение на средства связи. 9) Наложение ограничений на запасы продовольствия. 10) Эвакуация проблемных районов. 11) Обложение денежным налогом. 12) Принудительные работы для ликвидации ущерба от саботажа. 13) Разрушение частных строений вблизи от места преступления – и любые другие правила, не запрещенные международным правом и которые способствуют достижению желаемого результата».

Таковы условия. Возможно, сами по себе эти действия целесообразны; хотя можно заметить, что многие из них инкриминируются фон Манштейну в качестве преступлений. Но тем не менее это действия, которые установлены и которые должны быть выполнены прежде, чем казнить заложников. Такие действия могут оказаться замечательными при условии, что у вас есть запас времени и достаточные людские резервы. Но если вы быстро продвигаетесь по стране, то все, что вы можете, – так это оставить в небольших и предположительно мирных поселениях коменданта и пару – или полдюжины – полицейских. Но если, сэр, вы возвращаетесь и находите, что комендант и полицейские убиты, что вы станете делать? Полагаю, вы возьмете нескольких заложников, и их количество будет в значительной степени зависеть от того, сколько еще комендантов и полицейских у вас находится в столь же опасном положении. И вы объявите: «Если настоящие преступники не сдадутся в течение 12 часов, эти люди будут расстреляны». Условия, при которых вы берете заложников, должны зависеть от существующих обстоятельств.

Продолжаю, сэр. Не думаю, что нужно зачитывать следующий параграф, однако заключительный гласит следующее: «Для узаконенного взятия заложников на основании обычного права является существенным объявление имен и адресов взятых заложников, уведомление населения, что при повторении установленных актов военной измены заложники будут расстреляны. Количество расстрелянных заложников не должно превышать, с учетом тяжести преступления, числа, достаточного для острастки населения. И если вышеуказанные требования не соблюдены, расстрел заложников противоречит международному праву и является военным преступлением».

И далее, сэр, вопрос, были ли выполнены эти фундаментальные требования, становится темой разбирательства военно-полевого суда. «Командующий не имеет права произвольно определять подобные факты. Приказ командующего на казнь заложников должен опираться на расследование компетентного военно-полевого суда касательно существования необходимых условий и выполнения всех предварительных шагов для правомерной отдачи приказа». Сэр, в какую статью Закона об армии или Процессуальных норм и положений вы поместите рассмотрение абстрактного вопроса военно-полевым судом? Кто в нем ответчик? Разумеется, не заложник, потому что никто не признается в своей неправоте. Кто прокурор? Сэр, это полнейшая чушь! Сэр, мне трудно сдерживаться, говоря о подобных вещах. Наши предки столетиями вырабатывали законы и обычаи войны; и эти законы работали именно потому, что ограничивались случаями, серьезно не затруднявшими ведение войны. Именно потому, что ограничивались масштабом военных действий и случаями, которые не являлись существенными для выживания. Они в значительной мере предотвратили ненужные страдания и жестокости; именно потому, что нашим государственным деятелям хватило здравого смысла осознать, что война политический, а не правовой акт и что война может быть ограничена законом только в том случае, если сам закон ограничен тем, что серьезно не препятствует ведению войны. Создание правил, которые ни один генерал не в состоянии выполнить на практике, если только он намерен уцелеть, разрушает закон. Каждый генерал неизбежно превращается в преступника, и можно быть уверенным, что он будет поступать именно так; его единственная защита – это победа. Сэр, неуместность установления обязательных для держав правил, когда сами державы намеренно отказались от их определения, можно оправдать только невежеством в международном и европейском праве, от которого и произошло международное. Но, сэр, как сказал Гете: «Нет ничего хуже деятельного невежества». И как бы там ни было, сэр, по моему мнению, правила эти не подкреплены никакими полномочиями».

Военный прокурор, подводя итоги, заявил суду, что казнь заложников или репрессии по отношению к пленным при любых обстоятельствах являются противозаконными. Это отрицало как решения суда по делу Листа, так и «Наставления по военно-судебному производству», которым до сих пор руководствуется наша армия. Невероятный пример одного правосудия для себя и другого для противника.

Военнопленные

Обвинения по военнопленным – в том, что касалось Крыма, – поделили на три части. Всех военнопленных, умерших в плену, включили в основное обвинение и приписали недосмотру фон Манштейна в части гуманного отношения к пленным. Дополнительно включили ряд военнопленных, утверждая, что их передали СД для казни. Все, что касалось содержания военнопленных, отходило в ведение ОКВ, Верховного главнокомандования вермахта. Основные приказы, определявшие обращение с пленными, исходили от ОКВ и были изданы еще до начала Русской кампании. Приказы не соблюдали требования, установленные в Гааге или в Женеве. В 1928 г. русские отказались присоединиться к Гаагской конвенции и явно не считали себя связанными Гаагской конвенцией 1907 г. Таким образом, немцы не рассматривали обе эти конвенции в качестве обязательных, и их политика обращения с военнопленными была откровенно нацелена на извлечение из них максимально возможной пользы. Сюда входили поддержание нормального состояния здоровья и достаточное питание. Командуя 56-м моторизованным корпусом, Манштейн не имел никакого отношения к содержанию военнопленных. А когда он принял командование 11-й армией, система содержания военнопленных уже была введена в действие и работала заведенным порядком.

Военнопленные попадали в распоряжение тылового командования, которое докладывало в ОКВ через группу армий «Юг». Группа армий «Юг» также отсылала в тыл приказы. Таким образом, Манштейн не занимался общими вопросами системы содержания военнопленных. Однако в Крыму ему пришлось иметь с ней дело по вопросам снабжения. Численность его армии колебалась от 350 до 200 тысяч человек. Армия эта снабжалась на конной тяге; использовалось 90 тысяч лошадей. Это притом, что в плен фон Манштейн взял около 420 тысяч. Он зависел от снабжения по единственной железной дороге. Мосты через Днепр были уничтожены, и все грузы приходилось переправлять через реку на санях. Немецкий подвижной состав не действовал из-за условий русской зимы и нападений партизан. Из 120 армейских грузовиков зимой на ходу оставалось только пять. При отступлении из Крыма русские использовали тактику выжженной земли, хотя там и в мирное время ощущался дефицит продовольствия.

Думаю, следует честно признать, что из-за нехватки припасов в приоритетах на первом месте стояли войска фон Манштейна, на втором гражданское население и на третьем военнопленные – за исключением тех, кто был занят работами для военных нужд и получал тот же рацион, что и солдаты, – а также раненые русские пленные, которых в лазаретах кормили так же, как и немецких. Что касается остальных пленных, ожидавших эвакуации при первой возможности, то их содержали на фактически рассчитанном лишь на выживание рационе. Количество калорий в нем было снижено до 1287 в день. В Германии в 1945 г. рацион, который мы могли позволить своим пленным, в основном гестаповцам, составлял 1176. Так что крымский рацион оказался практически адекватным для поддержания жизни, что подтверждает крайне низкая смертность среди военнопленных фон Манштейна, около 2 %.

Версия обвинения полностью основывалась на докладах, которые отправляла Корюк, комендатура тылового района, в группу армий «Юг». Эти доклады проходили через ведомство квартирмейстера 11-й армии, однако серьезно не предполагалось, что эти рапорты увидит кто-либо из командующих. В них отмечалось, что каждый месяц некоторое количество военнопленных передавалось СД. Обвинение сделало вывод, что их передавали для ликвидации (казни). Вполне возможно, но свидетельств этому определенно не существует. Но есть свидетельство, что примерно в то же время СД сформировала несколько татарских отрядов, действовавших против партизан под руководством СД. За период пребывания Манштейна в Крыму СД передали сначала тысячу, а позднее еще 2 тысячи пленных. Эти цифры более или менее сопоставимы с численностью созданных СД отрядов, и, с моей точки зрения, эти пленные могли оказаться татарами, переданными СД для вербовки. К сожалению, нам так и не удалось найти ничего касающегося тыловых подразделений, а в армии Манштейна никто ничего не знал о рапортах по военнопленным. Румыны в Мелитополе передали СД определенное количество военнопленных-евреев. Тут можно почти не сомневаться, что их казнили.

Когда положение с продовольствием стало просто угрожающим, Манштейн распорядился урезать войсковой рацион таким образом, чтобы сохранить необходимый для выживания рацион военнопленных. По нашему представлению, ни один командующий не смог бы дать большего военнопленным, чем Манштейн, и 11-я армия сделала практически все возможное в создавшейся ситуации. Во всяком случае, сделано было больше, чем мы могли позволить себе в 1945-м.

Далее мы представили в качестве свидетельств два инцидента, показавшие, что русские пленные не считали свое положение в немецком плену слишком плачевным. Возле Феодосии находился лагерь для военнопленных. Когда русские высадили десант, охрана разбежалась. Русские военнопленные, числом около 7 тысяч, вместо того чтобы броситься на соединение со своими товарищами в Феодосии, совершили марш до Симферополя, где доложились немецким властям.[96] Другой инцидент произошел годом позднее, когда Манштейна перевели из-под Ленинграда на юг России. Несколько военнопленных, использовавшихся штабом фон Манштейна, отстали. По собственной инициативе они сделали переход в 2 тысячи миль, чтобы соединиться со штабом. Кроме этого мы представили свидетельства по двум инцидентам, когда Манштейн лично вмешивался в случае плохого обращения с военнопленными. О каждом инциденте мы получили информацию не от самого Манштейна, а из писем свидетелей, которых мы впоследствии вызвали в суд. В первом случае, под Севастополем, он увидел, как румынский солдат ударил пленного. Выскочив из машины, Манштейн отчитал румына, послал за его офицером, которому также высказал все, что он думает о поведении его подчиненных, и настоял на встрече с румынским генералом по тому же поводу. Другой инцидент произошел в 1943 г. Машина Манштейна обогнала колонну крайне усталых пленных. Один из них упал, и конвоир ударил его, чтобы заставить вернуться в строй. Манштейн послал за конвоиром и заявил, что тот опозорил честь солдата. Затем послал за офицером, начальником колонны, и устроил ему выволочку по поводу дисциплины. На следующий день Манштейн приказал построить всех офицеров, занятых в организации военнопленных, – от генерала, командующего тыловыми службами, и ниже – и высказал им все, что думает об их поведении. Письма мы получили из разных частей Германии – от водителя фон Манштейна, от того самого конвоира и от присутствовавших на следующий день на построении офицеров.

Другую историю уже после суда мне поведал офицер, присутствовавший на похоронах сына фон Манштейна. Любимый сын фельдмаршала погиб в 1943 г. Фон Манштейн был на его похоронах. Мой информатор рассказывал, что во время церемонии прощания Манштейн держался крайне сдержанно, а после окончания похорон поблагодарил командира сына и его боевых товарищей за их присутствие, после чего заметил: «Я только что проезжал мимо колонны военнопленных. Надеюсь, сделано все необходимое, чтобы покормить их горячим хотя бы раз в день». Это было единственное замечание, сделанное фельдмаршалом. Для Манштейна было типичным дать выход своей скорби в заботе о достойном обращении с противником, от чьих рук пал его сын.

Оставшиеся два обвинения касались привлечения военнопленных к работам в немецких вооруженных силах и использования их на запрещенных и опасных работах. Обвинение по привлечению военнопленных к работам в немецких вооруженных силах строилось исключительно на том факте, что немцы организовывали рабочие отряды по принципу батальонов. Обвинение гласило: «Эти люди состояли в батальонах и, следовательно, в армии». Мы без особого труда показали абсурдность подобного заявления, но обвинение сильно разозлилось за то, что мы посмеялись над ними. В том, что касается определения запрещенных работ, то обвинение вообще отказалось сообщать, что подразумевается под словом «запрещенные». Мы просили привести факты и детали обвинения, но и в этом нам отказали. Да и за все время суда такое определение не прозвучало. В том, что касалось Крыма, оказалось, что к запрещенным работам относится очистка снега. Действительно, при отступлении такие работы имели большую важность.

Обвинение, которое мы назвали пропагандистским, основывалось на секретном приказе № 16 командующего 6-й армией фельдмаршала фон Рейхенау «О поведении войск на Востоке». Написан он был в следующих выражениях:

«В вопросе поведения войск по отношению к большевистской системе во многих случаях имеются еще неясные представления. Основной целью похода против еврейско-большевистской системы является полный разгром государственной мощи и искоренение азиатского влияния на европейскую культуру. В связи с этим перед войсками возникают задачи, выходящие за рамки обычных обязанностей армии. На Востоке солдат не только сражается согласно правилам войны, он в то же время является представителем бескомпромиссной идеологии и мстителем за все выстраданное немцами и расово близкими им народами. Поэтому солдат должен в полной мере осознавать необходимость сурового, но справедливого возмездия по отношению к еврейским недочеловекам. Это возмездие также призвано подавить в зародыше любое сопротивление в тылу армии, которое, как показал опыт, всегда провоцировалось евреями. К борьбе с врагом за линией фронта относятся еще недостаточно серьезно. Вероломных и безжалостных партизан и дегенерировавших женщин все еще продолжают брать в плен; к одетым в полувоенную или гражданскую форму отдельным стрелкам из засад и бродягам относятся все еще как к настоящим солдатам и направляют в лагеря для военнопленных. Пленные русские офицеры рассказывают с язвительной усмешкой, что агенты Советов свободно расхаживают по улицам и зачастую питаются из походных немецких кухонь. Подобное поведение войск объясняется исключительно легкомыслием. Пора начальствующему составу пробудить в себе понимание той борьбы, которая ведется в настоящее время. Снабжение питанием из полевых кухонь местных жителей и военнопленных, которые не работают на вермахт, является такой же неправильно понятой гуманностью, как и раздача сигарет и хлеба. Все, в чем тыл отказывает себе, терпя лишения, руководство с большими трудностями посылает на фронт, и солдат не должен раздавать пищу врагу, даже в том случае, если это трофеи. Трофеи являются необходимой частью нашего снабжения. Отступая, Советы часто поджигали здания. Войска заинтересованы в ликвидации пожаров только тех зданий, которые должны быть использованы для расположения воинских частей. В остальном исчезновение символов бывшего некогда господства большевиков, в том числе и зданий, соответствует задачам войны на уничтожение. Никакие исторические или художественные ценности на Востоке не имеют значения. Для сохранения важного в военно-хозяйственном отношении сырья и промышленных объектов руководство дает специальные указания.

Необходимо полное разоружение населения в тылу сражающихся войск, принимая во внимание протяженность и уязвимость путей подвоза. Насколько это возможно, следует прятать и охранять трофейное оружие и боеприпасы. Если же боевая обстановка не позволяет этого, то оружие и боеприпасы необходимо выводить из строя. В случае применения оружия в тылу армии со стороны отдельных партизан применять в отношении их решительные и жестокие меры. Эти мероприятия распространяются также и на мужское население с целью предотвращения возможных с его стороны покушений. Пассивность многочисленных якобы антисоветски настроенных элементов, занимающих выжидательную позицию, должна уступить место ясной решимости активно сотрудничать в борьбе против большевизма. Если они не идут на это, то пусть не жалуются, что с ними обращаются как с приверженцами советского строя. Страх перед германскими мероприятиями должен быть сильнее угрозы со стороны бродячих большевистских недобитков. Не вдаваясь в политические рассуждения о будущем, солдат должен выполнить двоякую задачу: 1) Полное уничтожение большевистской ереси, Советского государства и его вооруженной силы. 2) Беспощадное искоренение вражеской хитрости и жестокости и тем самым обеспечение безопасности жизни вооруженных сил Германии в России. Только таким путем мы можем выполнить свою историческую миссию по освобождению навсегда германского народа от азиатско-еврейской опасности» (частично использован сокращенный перевод с нем. ЦГАОР СССР. Ф. 7021. Оп. 148. Д. 454. – Пер.).

Естественно, этот отвратительный приказ пришелся по вкусу Гитлеру, и он распорядился разослать его всем командующим армиями с рекомендациями издать аналогичные приказы. Лично я считаю пропаганду ненависти крайне опасным занятием, даже в военное время, но разве приказ фон Рейхенау так уж сильно отличался от того, что вершили мы, когда наша политика совсем не походила на братание с противником? Если заменить их ненависть нашей, то приказ прозвучал бы так: «В вопросе поведения войск по отношению к нацистской фашистской системе, основной целью кампании против прусско-нацистской системы является полное искоренение ее сатанинского влияния на европейскую культуру. В связи с этим перед войсками возникают задачи, выходящие за рамки обычных обязанностей военных. По этой причине солдат не только тот, кто сражается, но еще и носитель демократических идеалов и мститель за все злодеяния, учиненные германской военщиной. Поэтому войска должны в полном объеме осознавать необходимость применения сурового, но справедливого возмездия по отношению к немецким варварам…» и т. д. Сильно ли это отличалось от наших действий в 1944 и 1945 г.?

Немцы верили, что большевистской сектой заправляли евреи. В том, что касается Украины, здесь имелись основания считать это правдой. Украина всегда была чем-то вроде русской Ирландии. Единственной твердой опорой коммунистического правления на Украине из всех этнических групп являлись евреи, у которых для этого имелся свой резон. Коммунистическое правительство первым из всех русских правительств обеспечило им эффективную защиту от погромов.

Получив приказ Рейхенау – с рекомендациями группы армий «Юг» желательности для всех армий издать приказ аналогичного содержания, – Манштейн выразил свое несогласие и решил ничего не делать. Это случилось 12 октября. 28 октября он получил уже конкретный приказ Верховного главнокомандования издать приказ того же содержания, что и у Рейхенау. Получив прямые указания, он поручил своему начальнику отдела разведки штаба написать требуемый приказ. Тот написал, в основном повторяя тезисы Рейхенау, но несколько смягчив выражения. Манштейну приказ все равно не понравился. Он считал, что подобного рода риторику можно услышать в любое время, настроившись на волну радиопередач Геббельса, и что приказ не лучшим образом отразится на дисциплине армии. Тогда Манштейн сам взялся за карандаш и, начиная со второй страницы, где говорилось: «Не вдаваясь в политические рассуждения о будущем…» и т. д., собственной рукой написал:

«Добровольное участие в строительстве оккупированной страны абсолютно необходимо для достижения наших хозяйственных и политических целей. Его условием является справедливое обращение со всеми небольшевистскими частями населения, которые десятилетиями героически боролись против большевизма. Господство в этой стране обязывает нас к достижению результатов, к жесткости по отношению к себе и пренебрежению собственной личностью. Поведение каждого солдата постоянно наблюдают. Оно делает вражескую пропаганду невозможной или дает ей пищу. Если солдат отнимает у крестьянина в деревне последнюю корову, племенную свинью, последнее имущество или семена, то оживление экономики недостижимо.

Нужно требовать уважения к религиозным обычаям, особенно татар-мусульман.

В контексте этих идей приобретают между прочим большое значение пропаганда и просвещение населения, поощрение личной инициативы – например, путем выдачи премий, – а также широкое привлечение населения к борьбе против партизан, по созданию местной вспомогательной полиции.

Для достижения этой цели надо требовать:

Активного участия солдат в борьбе против врага за линией фронта!

Ночью – ни одного солдата-одиночки!

Все средства передвижения – с достаточным вооружением!

Уверенного, но незаносчивого поведения всех солдат!

Сдержанности в отношении к пленным и лицам противоположного пола!

Никакого разбазаривания продовольствия!

Со всей строгостью нужно выступать:

Против произвола и своекорыстия!

Против небрежности и недисциплинированности!

Против всякого нарушения кодекса солдатской чести!

Разнарядка: вплоть до полка и отдельного батальона».

Источник: Das Dritte Reich und seine Diener. Dokumente. Hrsg. von L. Poliakov und J. Wulf. Berlin-Grunewald, 1956. S. 451–453; перевод Ермаков А. И. Подписано – фон Манштейн (следует отметить, что всю идеологическую преамбулу Рейхенау фон Манштейн оставил без изменений. – Пер.).

И, согласно версии обвинения, подстрекаемые этим приказом войска совершили убийство тысяч евреев!

Обвинение в уничтожении евреев стояло первым в этом деле. Я отвел ему больше места, чем оно того заслуживает, поскольку это единственное обвинение, по которому физически возможно – учитывая формат книги такого размера, – привести читателю полноценные свидетельства, дабы он сам мог судить, чего стоят все обвинения, инкриминируемые фон Манштейну.

Вышеприведенный приказ оказался единственным за подписью фон Манштейна, на который даже обвинение сослалось как на непригодный.

Евреи

До сих пор наиболее серьезным обвинением по Крыму – а на самом деле всего процесса – было убийство 90 тысяч евреев. По одному пункту Манштейн обвинялся в издании приказа на эти убийства, по другому – в преднамеренном и безответственном недосмотре по защите гражданского населения, и в дополнение к этому Манштейну инкриминировалась передача военнопленных и гражданских лиц в СД для расправы над ними.

Обвинение по поводу того, что Манштейн принимал активное участие в убийствах, отпало вместе с несостоятельностью свидетельств СД. Единственное доказательство, хоть как-то связывавшее Манштейна с антисемитской деятельностью СД, возникло из любопытного инцидента по поводу часов. Было предъявлено подписанное командиром айнзацгруппы «Д» Олендорфом письмо, в котором сообщалось о передаче для нужд армии 200 штук часов, полученных в результате предпринятой в Симферополе антисемитской акции. Олендорфа также интересовало, нужны ли армии еще 50 часов, оставшихся у него и нуждавшихся в починке. Напротив этого вопроса, на полях, имелось «Да», написанное подчерком Воглера, начальника штаба. В верхней части письма стояла подпись фон Манштейна.

На самом же деле произошло следующее. Инспектируя передовые части, Манштейн обнаружил, что там катастрофически не хватает часов. Даже командиры батальонов не имели надежных часов, что усложняло проведение согласованных атак на Севастополь. Фон Манштейн послал за «интендантом», ответственным за снабжение армии, – у нас эквивалента подобной должности нет – и велел ему раздобыть часы. Интендант получил 300 штук из Германии и еще поинтересовался у коменданта Симферополя, нельзя ли подыскать часы на месте. Комендант решил, что часы могут иметься у СД, и позвонил Олендорфу, дабы выяснить, нет ли у него захваченных во время полицейских мероприятий часов. Тот ответил, что есть штук двести, и ему велели отправить их в армию. Олендорф так и поступил, написав сопроводительное письмо. Письмо, как и положено, получил Воглер, который доложил о нем Манштейну и поинтересовался, нужны ли еще 50 штук. Манштейн ответил «Да», и Воглер написал «Да» на полях письма. Потом фон Манштейн поставил свою подпись на письме – среди прочих представленных ему тогда же документов. Его инициалы означали не то, что он читал письмо, а то, что ему о нем доложили. На самом деле это письмо ни о чем не говорило тем, кто тогда не знал, что происходило с евреями. Тот факт, что у СД имелось 50 требующих починки часов, наводил на очевидное заключение, что их реквизировали у часовщиков. Владельцами часовых мастерских в Симферополе были евреи.

Я несколько углубился в этот инцидент, поскольку он был единственным, имевшим хоть какое-то отношение к Манштейну и в результате получившим широкую огласку.

И теперь, хотя нет никаких доказательств, которые связывали бы фон Манштейна с уничтожением евреев, мы тем не менее столкнулись с серьезной проблемой. Если истребление евреев происходило в таком широком масштабе, то как мог Манштейн – или кто-либо еще – не знать об этом?

Обвинение основывалось на отчетах центрального руководства СД в Берлине, в которых утверждалось, что айнзацгруппа «Д» под командованием Олендорфа уничтожила за четыре с половиной месяца около 85 тысяч евреев. Точные цифры в отчетах СД касательно казненных в отдельных городах подтверждались рапортами комендантов тех самых городов, но на поверку представлялось вполне возможным, что коменданты просто повторяли цифры, предоставленные им СД.

Первый вопрос, который нам необходимо было рассмотреть, – насколько данные СД соответствовали действительности. Численность айнзацгруппы «Д» составляла 500 человек, поделенных на пять отрядов. По меньшей мере 200 из них составляли чиновники. Каждый отряд имел в своем распоряжении десять грузовиков. Согласно Олендорфу, сначала от евреев потребовали зарегистрироваться, потом их собрали в некоем здании в центре города и объявили, что их будут переселять. Затем отвезли к подходящему противотанковому рву – не менее чем в 10 км от ближайших населенных пунктов, – расстреляли и похоронили, по словам Олендорфа, «по-человечески». Тот факт, что в одном городе за другим евреев готовили к регистрации и сбору, со всей определенностью говорит о том, что экзекуции, если они имели место быть, проводились в условиях высочайшей секретности. Не считая этой карательной деятельности, СД, без сомнения, выполняла еще и обширную полицейскую и разведывательную работу. Они проделали на машинах где-то 1200 миль и, кроме того, принимали участие в значительном количестве схваток с партизанами.

У меня создалось впечатление, что заявления СД совершенно неправдоподобны. Одиночные отряды по 100 человек на восьми примерно грузовиках рапортовали об уничтожении до 10 тысяч и даже 12 тысяч евреев за два-три дня. Они не могли бы взять больше 20–30 евреев за рейс, поскольку те считали, что их переселяют, и брали с собой в грузовик весь свой скарб. Погрузка, езда по меньшей мере протяженностью в 10 км, разгрузка и обратный путь заняли бы около двух часов. В России зимой дни короткие, а ночных поездок не совершалось. Уничтожение 10 000 евреев потребовало бы не менее трех недель.

На одном примере мы смогли проверить эти цифры. По заявлению СД, за ноябрь в Симферополе было уничтожено 10 000 евреев, а в декабре город был очищен от них. Путем ряда перекрестных проверок мы смогли установить, что казнь евреев в Симферополе происходила только в один день, 16 ноября. В городе стоял только один отряд СД. Место казни находилось в 15 км от города. Количество казненных не превышало трехсот. Среди этих трехсот, вероятно, имелись не только евреи, но и другие личности, задержанные по подозрению в участии в сопротивлении. Симферопольский инцидент получил довольно широкую огласку, потому что был рассказан единственным живым свидетелем, представленным обвинением, австрийским ефрейтором по имени Гаффа, который сообщил, что слышал упоминание об антисемитских акциях в столовой инженерных войск, когда был связным и когда проезжал мимо места симферопольской экзекуции. Как результат, мы получили множество писем и смогли вызвать нескольких свидетелей, которых тогда расквартировали в еврейских семьях и которые рассказывали о действующих синагогах и еврейском рынке, где они покупали иконы и тому подобные старинные вещи – как раз перед самым отъездом Манштейна из Крыма и позднее.

Таким образом выяснилось, что еврейское сообщество продолжало функционировать в Симферополе совершенно открыто, и, хотя до некоторых наших свидетелей доходили слухи о произволе СД по отношению к евреям, со всей очевидностью следует, что еврейское сообщество даже не подозревало о какой-то особой опасности.

Олендорф докладывал, что не только Симферополь, но и весь Крым очищены от евреев. Он явно был тем человеком, который готов сказать все что угодно, лишь бы угодить начальству. Американцы нашли в нем идеального свидетеля.

Никто и никогда не узнает, что произошло на самом деле. Думаю, Олендорф, скорее всего, говорил правду, когда утверждал, что накануне кампании получил лично от Гиммлера приказы на истребление украинских евреев и что приказы были настолько секретными, что о них знали всего несколько офицеров айнзацгрупп. Думаю, что Олендорф взялся за дело с намерением выполнить приказы, но вскоре убедился, что поставленные задачи значительно превосходят возможности его подразделений. К тому же полагаю, что если отдавать приказ на уничтожение евреев было относительно просто с абстрактной точки зрения, то убивать женщин и детей оказалось психологически тяжело на практике. Даже головорезы СД испытывали отвращение к истреблению людей. В Симферополе один эсэсовец сошел с ума и принялся стонать: «Глаза, эти страшные глаза», что потрясло остальных. Примерно тогда же Олендорф, чьи цифры и до этого были значительно завышены, доложил, что его зона ответственности очищена от евреев.

Политика истребления в лагерях смерти предполагала, что у каждого свой участок работы. Но она не действовала в полевых условиях, где отдельному человеку поручалось выполнить всю операцию целиком, от захвата до уничтожения. Человеческие существа оказались недостаточно безжалостными, чтобы справиться с этим. Дьявол нацизма все же не до конца вытравил заложенные в детстве христианские традиции.

К тому времени, как мы покончили с цифрами и указали на повторяющиеся внутренние противоречия рапортов СД, нам удалось отбросить по меньшей мере один ноль от цифры, заявленной СД. Мы также установили, что только треть акций Олендорфа происходила в зоне ответственности фон Манштейна. Невозможно знать даже приблизительную численность убитых евреев, потому что не только сам Олендорф дезинформировал свое руководство, но и командиры отрядов дезинформировали его.

Лично я считаю, что к тому времени в Крыму политика уничтожения евреев уступила место политике безопасности. Евреев больше не убивали без разбора, только потому, что они евреи; уничтожались только те, кто мог принимать участие в движении Сопротивления. Именно поэтому евреи, которых по причине преклонного возраста, болезненности или рода своей деятельности можно было не подозревать в деятельности Сопротивления, продолжали и дальше проживать в городах и, очевидно, в достаточно приемлемых условиях безопасности. Лично я не верю, что в Крыму было уничтожено больше чем 2 или 3 тысячи евреев.[97] Разумеется, какими бы ни оказались цифры, это все равно остается ужасающим преступлением. Однако тем, кто не состоял в СД, вовсе не обязательно было знать, что в разгар партизанской войны относительно небольшому числу казней подвергались люди, чьи расовые признаки являлись единственными доказательствами их участия в сопротивлении.

Следующий вопрос – что на самом деле было известно армии? Не думаю, что обвинение слишком долго настаивало на том, что армию проинформировали о содержании исходного приказа на уничтожение, полученного СД. Все свидетельства доказывают, что от армии это скрывалось. Мы даже смогли представить документ очень раннего периода, в котором армия обращалась к СД с просьбой, не могли бы те вмешаться, чтобы предотвратить истребление евреев румынами, о чем армия, очевидно, получала рапорты. Позднее, еще до прибытия Манштейна, в армии определенно узнали о некоторых казнях евреев и выразили по этому поводу беспокойство. Римско-католический священник, наблюдавший за казнью (только взрослых мужчин) в Николаеве, пожаловался на этот счет фон Шоберту. Фон Шоберт выразил серьезную озабоченность, но сказал, что СД ему не подвластна, и он ничего не может с этим поделать. Видимо, фон Шоберт все-таки предпринял кое-какие меры, и несколькими днями позже, буквально на следующий день после прибытия Манштейна, начальник штаба Воглер провел беседу с младшими и прикомандированными к штабу офицерами, о содержании которой сохранилась запись, в которой говорилось, что присутствие на казнях евреев позорит честь офицера.

Существует мнение, что движение Сопротивления в украинских городах в значительной степени осуществлялось евреями и что в сознании немцев воинствующий коммунизм в первую очередь ассоциировался с его еврейским руководством, но тем не менее из записи следует (и это доказывается другими фрагментами свидетельств) как то, что армия связывала антисемитскую деятельность с СД, так и то, что она выказывала естественную неодобрительную реакцию на нее. Другими словами, армия скорее предпочла отстраниться от зла, чем искать способы его остановить.

По прибытии Манштейн взял с собой оперативный и разведывательный отделы штаба сначала в Аскания-Нова, а потом в Сарабуз, а ведомство квартирмейстера и контрразведку оставил в тылу, в Николаеве и позднее в Симферополе. Думаю, с течением времени последним отделам многое стало известно. Корюк и тыловым подразделениям было известно еще больше. Коменданты городов в своих рапортах в Корюк докладывали о казнях евреев. Обычно они использовали слово «переселение». Иногда слово «казнены» было зачеркнуто, а сверху написано «переселены». Военной полиции, находившейся в ведении Корюк, неизбежно приходилось тесно сотрудничать с СД, выполнявшей роль гражданской полицейской власти, и время от времени помогать ей в проведении антисемитских акций. С другой стороны, в боевых частях не знали практически ничего. Видеть они ничего не могли, поскольку на линии фронта ничего подобного и не происходило.[98] Слышали они тоже очень немногое, потому что обсуждать деятельность гестапо или СД в полицейском государстве было попросту опасно. Я разговаривал с десятками солдат-фронтовиков, и все как один уверяли, что, пока находились в России, они понятия не имели о происходившем.[99]

Что тогда знал фон Манштейн? В его распоряжении имелось три источника информации. Официальные письменные рапорты, устные доклады и слухи. Что касается слухов, то, чем выше ваше положение, тем меньше слухов до вас доходит. Повторять то, что вам известно лишь понаслышке, – это нарушение дисциплины в военное время. Обычно люди избегают пересказа слухов в присутствии вышестоящего начальства. Таким образом, слухи скорее спускаются сверху вниз, а не наоборот. Я поведал суду историю о капитане, который собрал команду и сообщил о потере Баграма, о чем его только что проинформировали, и оказалось, что он единственный на борту, кому это неизвестно. Очевидно, суду это напомнило немало схожих ситуаций. Мы смогли показать, что ни один из письменных рапортов, освещавших деятельность СД, фон Манштейн никогда не читал.

Оставался вопрос, докладывал ли фельдмаршалу о положении дел его штаб? Те отделы, что остались в Симферополе, знали не все, но определенно достаточно. Однако им было трудно принять решение. Если доложить Манштейну, то, по их мнению, самое меньшее, что тот сделает, – это заявит яростный протест Гитлеру. Бласковиц и Кюхлер уже выразили свой протест против действий СД в Польше, и обоих отстранили от командования. Положение армии тогда выглядело более чем опасным. Видимо, перед офицерами встала непростая проблема – если они доложат фон Манштейну, евреям они все равно не помогут, а вот командующего лишатся, чем подвергнут армию серьезной опасности. Поэтому они скрывали то, что знали, от фельдмаршала. Суд согласился выслушать свидетельства по этой договоренности при закрытых дверях, дабы не подвергать свидетелей опасности. Это породило совершенно невероятные слухи, будто показания давали Уинстон Черчилль и фельдмаршал Монтгомери.

Сам фон Манштейн поклялся, что не знал об убийствах евреев СД, и суд явно ему поверил. Лично я, припоминая поведение фон Манштейна в случае «приказа о комиссарах», верю ему безусловно.

Отступление

Оставшиеся обвинения затрагивали разрушения и эвакуацию, проводившиеся немцами при отступлении, принудительный труд гражданского населения и использование военнопленных на строительстве оборонительных укреплений, а также отправку гражданских на работу в Германию.

Немцы отступали широким фронтом, преследуемые превосходящим их в шесть, если не в восемь раз противником.[100] Все резервы Гитлер переправил в Италию.[101] Их выживание зависело от двух условий. Во-первых, отступая от реки к реке, немцы должны были иметь заранее подготовленные позиции, и, во-вторых, им было необходимо не дать преследователям достигнуть рек на широком фронте – чтобы оставалось время занять новые позиции за очередной рекой и закрепиться на них.

Использование военнопленных и гражданских на строительстве оборонительных позиций вдоль рек стало основой двух обвинений. Обвинители потратили несколько дней на предъявление документов, чтобы показать, что в отдельных случаях в том или ином месте использовалось столько-то гражданских и столько-то военнопленных для рабского, по их понятию, труда. По этому поводу дискуссий не возникало. Приказы Верховного командования требовали привлечения и военнопленных, и гражданских лиц к выполнению этих задач, а также устанавливали условия их использования. Основной приказ устанавливал в большинстве случаев оплату на сдельной основе, которая по русским меркам считалась высокой; 54-часовую рабочую неделю; обеспечение работавших кухнями и столовыми; продажу товаров для удовольствия и минимальных удобств; обеспечение заболевших медицинской помощью и больничным лечением; выплату особых пособий работникам, разлученным со своими семьями. Не нашлось свидетельств нарушений основных положений данного приказа, однако не приходится сомневаться, что в отдельных случаях, когда требовалось закончить работу в особо сжатые сроки, условия труда были далеки от совершенства. Принудительный труд для украинских крестьян не был в новинку, а предоставлявшиеся немцами условия оказались значительно лучше, по крайней мере в материальном плане, чем те, что они получали от своих московских хозяев.

Утверждение обвинения, что военнопленные и гражданские использовались на линии фронта и в опасных условиях, оказалось безосновательным. Менее всего немцам хотелось иметь на своих позициях толпы военнопленных и гражданских, которые легко могли впасть в панику или взбунтоваться. Как мы доказали при помощи карт, работы всегда проводились достаточно далеко за линией фронта.

Единственной опасной работой, выполнявшейся русскими военнопленными, являлась расчистка минных полей. Обвинение назвало эту практику бесчеловечной. И мы застали их врасплох, представив свидетельство о том, что все западные союзники тысячами использовали военнопленных в тех же целях. Тогда обвинение привело, по моему мнению, безнравственный аргумент, будто использование союзниками военнопленных для разминирования имело место уже после военных действий и, значит, являлось вполне законным. Я всегда полагал, что долг гуманного обращения с военнопленными только усиливается после того, как их страна потерпела поражение и капитулировала, и, более того, с любой точки зрения международного права мы вообще не имели права держать их в плену.

Другое обвинение затрагивало меры, принятые немцами для задержки русского наступления. Возможности русской армии продвигаться вперед в большой степени зависели от того, что можно было найти в сельской местности. Армии не хватало транспорта.[102] Для перевозок использовалось местное население. Привлекались тысячи гражданских, тащивших на себе снаряды, канистры с бензином и все необходимое для войск до границы своих мест проживания, где они передавали свой груз соседним жителям, а сами возвращались за новым.[103] В условиях русской зимы ночевать на улице невозможно, поэтому без укрытий было не обойтись. Русские армии нуждались не только в провианте, но и в укрытиях, и в людских резервах (в 1941 г. Красная армия безвозвратно потеряла 159 тысяч автомобилей из 272 600 (58,3 %); эти потери удалось восполнить за счет мобилизации грузовых автомобилей из гражданского сектора экономики и за счет построенных во второй половине года; в армию поступило 204 900 машин: в 1942 г. потеряно 66 200 автомобилей, получено 152 900, в основном по лендлизу; в 1943–1945 гг. в армию было направлено 387 300 автомобилей; только бронетанковые части обслуживали 110 тысяч автомобилей и 30 тысяч мотоциклов. – Пер.).

Гитлер приказал немецким армиям не оставлять за собой ни провианта, ни скота, ни укрытий, ни жителей, способных служить в Красной армии. Подробные приказы были разосланы напрямую в действующие армии, минуя командования групп армий. Манштейн издал приказы, предписывавшие эвакуировать только семьи целиком, а там, где эвакуация не являлась целесообразной, крестьянам следовало оставлять припасы, достаточные для их существования до следующего урожая. Городскому населению оставлялся месячный запас продовольствия. В отличие от Гитлера он не был готов оставить позади себя стариков и детей, которые могли стать лишь обузой при преследовании его отступающих войск, или бросить гражданское население в разоренной сельской местности без средств существования, поскольку отлично понимал, что русская армия не станет их кормить.[104] Единственное вмешательство в приказы Верховного командования, которое позволил себе фон Манштейн, – это смягчение их жестокости.

Фон Манштейн был готов взять на себя риск, оставляя некоторую людскую силу и припасы, но он сам находился в положении подчиненного, к тому же у армий всегда имелась возможность предпочесть более безжалостный приказ Верховного главнокомандования. Нашлось немного свидетельств того, насколько эффективными оказались в данном случае приказы Манштейна, однако генерал Буссе рассказывал, что, за исключением тех немногих мест, где хозяйничали войска СС, армия следовала инструкциям фельдмаршала.

Заключительное обвинение рассматривало военную необходимость в широком аспекте. Наши бомбардировки создали гигантский дефицит рабочей силы в Германии,[105] необходимой для поддержания военной экономики. Это потребовало привлечения иностранных рабочих, частью добровольного, частью принудительного. Руководил этим Заукель. На оккупированных территориях ему была передана часть исполнительной власти, такой же, какую осуществлял в Англии Эрнст Бевин, министр труда и общественных работ. Власть Заукеля даже превышала власть военных командующих. Его представители имели полномочия издавать приказы, обязательные для армии, – сверху вниз, по инстанциям. Он открыл конторы по найму (биржи труда) на оккупированных территориях, осуществлявшие политику вербовки, и отдавал распоряжения комендантам и бургомистрам городов. Ему помогала гражданская полиция. Армия активно возражала, поскольку сама отчаянно нуждалась в рабочей силе. В самом деле, вот вам один из бесчисленных примеров косвенной помощи русским, проистекавшей из наших бомбардировок.

Сотрудничество армии с ведомством Заукеля состояло в крайне неохотном высвобождении рабочей силы, которую она использовала. При таких обстоятельствах утверждение, что депортация явилась результатом приказов Манштейна, выглядит довольно нереалистично. Правда состояла в том, что фон Манштейн, осознавая приоритет потребностей Германии в рабочей силе, что явилось следствием наших бомбардировок, уступил в высвобождении рабочих рук, которые предпочел бы оставить за собой.

Оправдательным аргументом по этому обвинению в целом являлась военная необходимость. Я привел следующий довод:

«Сэр, требования последней войны не возникали и не могли рассматриваться во времена Гаагской конвенции.

«Основополагающим в Гаагской конвенции, как это описано в преамбуле, явилось «желание уменьшить бедствия войны, насколько позволят военные требования» (я оперирую терминами Гаагской конвенции), то есть их определили для того, чтобы смягчить жестокости, которые существенно не способствовали победе, и оставили державам свободу применять любое насилие, если это диктуется необходимостью. Такова основная – и единственная – идея, способная заставить работать законы и обычаи войны.

Военные требования, рассматривавшиеся в Гааге, очень сильно отличаются от того, что стало необходимым в тотальной войне 1939 г.

Гаагские конвенции предназначались для войн между армиями, в которых гражданское население не принимало участия; но, когда война превратилась в противостояние целых народов, когда промышленные рабочие стали, подобно солдатам, полноценной частью военной машины, когда мы достигли стадии, требующей труда 20 человек ради того, чтобы сражался один, мы достигли того уровня, при котором война не могла ограничиваться одними лишь армиями.

Военная необходимость включает в себя нападение на объекты экономического могущества государств. Мы признали такую необходимость. Статья 25 Гаагской конвенции гласит: «Воспрещается атаковать или бомбардировать каким бы то ни было способом незащищенные города, селения, жилища или строения». Да, сэр, мы игнорировали это правило; оно не действовало из-за военной необходимости ведения современных военных действий, которая и повлекла за собой бомбардировку незащищенных городов; существовала необходимость атаковать вражеские производства, и мы приняли эту необходимость.[106]

Хочу добавить кое-что о воздушной войне. И не для того, чтобы как-то критиковать ее – скорее наоборот, чтобы проиллюстрировать всю широту возможностей защиты на основании военной необходимости. Иногда говорят, и я намерен покончить с этим, что наши воздушные бомбардировки Германии были не чем иным, как репрессалиями. С исторических позиций это совершеннейшая неправда. Наши бомбардировки Германии были оправданны.

Сэр, приведу цитату из книги маршала ВВС Артура Харриса (также известен как Бомбардировщик Харрис, с 1946 г. маршал Королевских ВВС, глава бомбардировочного командования Королевских ВВС в период Второй мировой войны; наиболее известен как идеолог стратегических бомбардировок немецких городов во время Второй мировой войны, которые привели к многочисленным жертвам среди гражданского населения. – Пер.). Она касается бомбардировок Дрездена 13 февраля 1945 г. В то время Дрезден был наводнен беженцами, и количество невинных жертв – около четверти миллиона, – оказалось ужасающим. На странице 242 маршал Харрис пишет следующее: «Я знаю, что разрушение такого большого и прекрасного города в конце войны расценивалось как лишенное необходимости даже многими из тех, кто признавал полную оправданность наших более ранних бомбардировок, как и любых других военных операций. По этому поводу я только скажу, что налет на Дрезден тогда расценивался в качестве военной необходимости более значимыми людьми, чем я».

Сэр, если разрушение Дрездена 13 февраля 1945 г. было военной необходимостью, то тогда военная необходимость является достаточно широким понятием, покрывающим все, предпринятое фон Манштейном для спасения его отступающих армий от непосредственной угрозы. Более того, сэр, есть некоторая ирония в том, что нам приходится судить человека за разрушение городов именно в Гамбурге.

Добавлю следующее, сэр, что чем более тотальной становится война, тем большей становится ответственность за ее ведение для политиков и меньшей для генералов. Оба, фон Манштейн и маршал Харрис, претворяли в жизнь политику своих правительств. Если, руководимый военной необходимостью, маршал Харрис, бомбя дома вместе с мирными жителями, лишал немецкую экономику рабочей силы, то мне трудно понять, почему не являются оправданными действия Манштейна по эвакуации русского гражданского населения, что лишало рабочих рук русскую экономику. Сэр, мне трудно понять, почему, с одной стороны, можно бомбардировками и разрушением домов лишать мирное население возможности работать, а с другой стороны, находить противозаконным привлечение его к необходимым работам для армии, над которой нависла прямая угроза.

Сэр, помимо бомбардировок, наши наземные войска, отступая, зачастую взрывали портовые сооружения и другие объекты экономического значения, чтобы не дать им попасть в руки немцев.

Сторона обвинения предлагает вам ступить на весьма скользкий путь, учитывая эти события. Несомненно, они заявят: «Бомбардировки – это совсем другое дело, поскольку бомбы падают не на оккупированную территорию; а подрывы объектов тоже другое дело, потому что, хоть территория и была оккупированной, она была нашей или наших союзников». Но, сэр, такие тонкие различия основываются на конвенции, которая никогда не принимала в расчет ни современных авиационных бомбардировок, ни решающей роли экономики в вопросах военной мощи – это возникло только во время двух последних войн.

Позвольте привести пару примеров абсурдности и отсутствия реалистичности точки зрения закона, которую обвинение просит вас принять к сведению. Предположим, что немцы, как и мы, могли задействовать тысячу или более бомбардировщиков. Совершенно очевидно, что для них было бы абсолютно законно через пять минут после эвакуации Мариуполя или Сталино (с 1961 г. Донецк) сровнять эти города с землей и уничтожить их жителей столь же эффективно, как мы разрушили Гамбург. Тем не менее обвинение считает, что для немцев причинить подобные разрушения, даже без риска жизни для населения, противозаконно, поскольку это следовало делать армиям до того, как они, отступая, оставили эти территории.

Теперь, сэр, возьмем случай с эвакуацией. Обвинение скажет вам, что когда наши войска при отступлении сосредоточились на немецкой территории и собирались форсировать Рейн, то для нас было совершенно законным эвакуировать всех до единого немецких гражданских из зоны сосредоточения войск. Тем не менее эвакуация гражданских лиц из районов отступления немецкой армии оказалась незаконной.

Сэр, ведение военных действий влечет за собой разрушения колоссальных масштабов – разрушение жизней, общества, домов и городов. То, что эти разрушения следует ограничить, мы и не пытаемся оспорить. И эти ограничения – суровая военная необходимость. Но нельзя ограничить разрушения узким кругом правил и условий, установленных по договоренности во времена, когда последняя война велась в вельде Южной Африки и когда проблемы, с которыми столкнулись воюющие стороны, невозможно было даже вообразить».

Заключение

После того как Сэм Силкин, доктор Латернер и доктор Леверкун закончили с тщательным изучением документов, представленных в поддержку обвинений, мы пригласили Манштейна. Он провел на месте для дачи показаний десять с половиной дней, из которых семь пришлись на перекрестный допрос. Не просто описать длившиеся так долго показания. Ранее фон Манштейн почти три дня давал показания перед трибуналом в Нюрнберге. Сторона обвинения не представила нам копии тех показаний трехлетней давности. Существовали детали, которые он помнил в 1946 г., а сейчас уже забыл, но имелись и события, о которых он не помнил в 1946 г., а позднее вспомнил благодаря новым документам, однако за все семь дней обвинение так и не смогло обнаружить ни одного сколько-нибудь значительного несоответствия. Что говорило как о замечательной памяти, так и о правдивости фельдмаршала. Давая показания, он вел себя более чем достойно. Отвечал умно и решительно. Когда он предъявлял оперативные карты и давал объяснения по своим кампаниям, то приковал к себе внимание всего суда. Один французский журналист сказал о нем: «Пока Манштейн находился на месте для дачи показаний, у меня создалось такое же ощущение, как когда я видел оленя в загоне; обвиняемый выглядел значительно благородней, чем его обвинители». Отлично подобранное слово – благородно. На фоне Манштейна обвинение казалось серым и невежественным, но он не стал извлекать из этого личной выгоды. Он занял место для дачи показаний не для собственной защиты, а для защиты чести германской армии. Он решительно защищал каждый приказ, принятый и исполненный германской армией. Отстаивал каждого своего подчиненного, чьи действия, в рамках его приказов, являлись оправданными. И с моей точки зрения, германская армия (в противоположность войскам СС) в целом вела себя вполне достойно, насколько это оказалось возможным в русских условиях, по крайней мере, так же достойно, как это делала бы любая другая армия. Но тем не менее имелся ряд приказов, которые сам фон Манштейн не стал бы отдавать, и ряд операций, которые – как было ясно из документов – он пытался смягчить. Однако он был вынужден защищать моральные нормы значительно более низкие, чем его собственные.

Бездушная бумага не может дать достаточного представления о личности свидетеля. Процесс перевода постоянно вносит путаницу, когда свидетель отвечает на вопрос, слегка отличающийся от того, который слышит суд, и ответы, которые он дает, определенно искажаются по смыслу при обратном переводе. Естественно, когда мои выступления опубликовали в Германии, их пришлось переводить заново, поскольку версия суда оказалась совершенно неадекватной. Тем не менее я наугад подобрал несколько ответов фон Манштейна на перекрестном допросе, дабы имелось представление, о чем он говорил.

Вопрос: В процессе вашего обучения знакомились ли вы с четвертой Гаагской конвенцией (1-я Гаагская конференция 1899 г. приняла 3 конвенции и 3 декларации; 2-я Гаагская конференция 1907 г. приняла 13 конвенций и 1 декларацию; 4-я конвенция называлась «О законах и обычаях сухопутной войны». – Пер.)?

Ответ: Естественно, основные положения Конвенции о законах и обычаях сухопутной войны мне знакомы. Я считаю, что любой честный солдат так или иначе знает ее; однако во время боевых действий конвенция оставляет много открытых вопросов. Например, институт так называемых комиссаров не был известен или понятен тем, кто отвечал за определение ее положений. Он появился позднее. Кроме того, авиационные бомбардировки создали совершенно новые условия. В таком случае честному солдату оставалось руководствоваться лишь совестью.

Вопрос: Разве вы не знали, что 1 июля 1941 г., то есть всего через несколько дней с начала вашего вторжения в Россию, советское правительство издало постановления относительно всех военнопленных, с содержанием, идентичным Гаагской конвенции?

Ответ: Нет. 1 июля я, вместе со своим танковым корпусом, находился в 100 километрах впереди нашего фронта и посему уверен, что не получал подобного заявления советского правительства. В дальнейшем мы на практике убедились, что если советское правительство и делало подобные заявления, то не придерживалось их. Как я уже свидетельствовал, именно в те дни мы обнаружили злодейски убитых солдат моего корпуса; могу только добавить, что в тот период мы с моим адъютантом, который неоднократно здесь упоминался, поклялись не попадаться в руки русских живыми.

Вопрос: А у вас не возникало мысли, что случаи произвола отдельных русских подразделений могли быть спровоцированы исполнением «приказа о комиссарах»?

Ответ: Я так не считаю; в любом случае у меня нет причин так думать. Хотя, конечно, такое не исключено. Мне бы хотелось добавить, что институт комиссаров исполнял не только функции политического надзора за русскими войсками, но в задачи этих фанатичных коммунистов также входило придать обычным боям куда большую жестокость.

Вопрос: То есть вы имеете в виду, что сражения были более жестокими потому, что это была война двух идеологий?

Ответ: Именно так.

Вопрос: Так кто развязал войну двух идеологий?

Ответ: Политики.

Вопрос: «Приказ о комиссарах» превратил войну в идеологическую, не так ли?

Ответ: Нет, я так не думаю. Война идеологий основывалась на чем-то совершенно противоположном «приказу о комиссарах».

Вопрос: Вы прекрасно знали, что «приказ о комиссарах» являлся вопиющим нарушением Гаагской конвенции, не так ли?

Ответ: Я уже говорил, что отказался выполнять «приказ о комиссарах» и не выполнял его, поскольку считал, что это не солдатское дело; для меня это служило достаточным обоснованием. Помимо этого, я не совсем уверен, что «приказ о комиссарах» являлся вопиющим нарушением Гаагской конвенции. Комиссары стали абсолютно новой формацией в этой войне. Они, хотя и носили армейскую форму, не являлись солдатами, потому что не подчинялись военному командованию, но при этом находились на одном положении с солдатами. Также они считались нестроевыми, но, несмотря на это, были крайне фанатичными бойцами. Они смешивали политику с солдатскими обязанностями. Если бы Гитлер приставил ко мне, в качестве некоего наблюдателя, гаулейтера, я не стал бы считать его солдатом. С моей точки зрения, положение комиссаров в международном праве осталось неопределенным, и совершенно очевидно, что нет каких-либо оснований рассматривать их в качестве солдат. Но, как я уже сказал, все это не являлось причиной моего отказа от выполнения приказа. Я отказался по той причине, что во имя интересов и репутации своих войск не желал, чтобы они прославились тем, что расстреливали взятых в бою пленных, – вне зависимости от того, кем те были. Подобное суждение служило для меня вполне достаточным основанием, чтобы отказаться от выполнения приказа. В конце концов, меня не призывали для решения, законно или противозаконно действует мое правительство. Если бы дошло до того, что солдат стал решать, справедливо ли действовало его правительство или нет, то тогда солдат стал бы выше правительства, что я не считаю разумным. Определенно ясно лишь одно – комиссары представляли собой категорию, по поводу которой международное право еще не выработало решения, и мы, солдаты, ничего не могли с этим поделать, наше мнение не имело значения.

Вопрос: Не могли бы вы отвечать на мои вопросы вместо того, чтобы произносить длинные речи? Я ставлю перед вами вопрос, на который, в ваших же собственных интересах, желательно ответить, а не упражняться в риторике. Вы на полном серьезе утверждаете, будто не знали, что комиссары были солдатами?

Ответ: Я подтверждаю, что этот вопрос по меньшей мере вызывал большие сомнения.

Вопрос: Они сражались, и сражались в военной форме, разве нет?

Ответ: Да, но они не были солдатами: они были политработниками.

Вопрос: А разве не может политработник быть одновременно и солдатом?

Ответ: Конечно может, однако эти люди выполняли политические функции, а не военные.

Вопрос: Да, но разве вы не имели в виду, что международное право попросту то, с чем считается солдат на основе собственного опыта, исходя из понятия солдатской чести? Разве не это вы имели в виду?

Ответ: Нет, я имел в виду не это. Я имел в виду, что юридические нормы в вопросах международного права основываются на практическом опыте воюющего солдата.

Вопрос: И это то, что вы имели в виду, говоря «солдатская честь», не так ли? Это вы подразумевали под понятием «те поступки, которые противоречат чести солдата», разве нет?

Ответ: Честь солдата, по своей сути, понятие независимое; оно не зависит от каких-либо ограничений или пактов между государствами. Я считаю, что каждому солдату известно, что означает воинская честь. Это этическое понятие, а не статья в своде законов.

Вслед за фон Манштейном перед судом предстало множество свидетелей – офицеров его штаба для уточнения ряда вопросов, связанных с документами, – генералов, служивших под началом фельдмаршала, армейских священников и рядовых солдат, поведавших, что на самом деле происходило в Крыму. Помню одного католического священника из Баварии, который сказал мне: «Надеюсь, вы добьетесь успеха. Фельдмаршал не моей веры. Это достойно сожаления, но он хороший человек, очень хороший, пожалуй даже лучший из всех, под чьим началом мне доводилось служить». Наши свидетели произвели бы более глубокое впечатление, если бы не были столь явно преданы фон Манштейну, хотя я сомневаюсь, имело ли это такое уж большое значение, поскольку сам Манштейн был безусловно правдив. У меня почти не оставалось сомнений в том, что суд поверил ему и что вердикт суда основывался на полном признании правдивости его показаний.

Я приступил к своей заключительной речи на 51-й день суда. Утром 52-го дня фон Манштейн попросил меня: «Не дайте сэру Артуру [Коминсу Кэрру] начать свое выступление сегодня. Я не выдержу перспективы выслушивать речь этого человека в свой день рождения». И я закончил свое выступление точно ко времени завершения судебного заседания!

Я вел себя куда менее агрессивно, чем во время вступительной речи. Тогда мне нужно было как-то переломить ситуацию, сложившуюся в результате вступительной речи обвинения, а также всех предыдущих судов над военными преступниками. Сейчас мнение суда несколько изменилось, и я чувствовал, что могу позволить себе быть более сдержанным. Я прошелся по всем обвинениям и назвал суду страницы в переводе, где можно было найти наш ответ по каждому утверждению, и обратил внимание на то, насколько все обнаруженное нами подтверждает наши доказательства. Затем я приступил к нашему основному истолкованию права, состоявшему в следующем: 1) военачальник обязан подчиняться приказам своего правительства, 2) закон о партизанской войне таков, каким он изложен в нашем Наставлении по военно-судебному производству, а не тот, что установлен в Нюрнберге, 3) Гаагская конвенция рассматривалась всеми воюющими сторонами как проистекающая из военной необходимости, однако необходимости войн XIX столетия очень сильно отличались от военной необходимости в XX столетии, 4) русские не участвовали в Гаагской конвенции, следовательно, не признавали международных законов и обычаев, на которых базируется Конвенция, и, таким образом, эти соглашения не могли быть применимы к войне в России.

Сталин провозгласил войну в России «особой[107] войной»; войной, которая не ограничивалась одними лишь армиями. К такой войне Гаагская конвенция не могла быть применена, поскольку конвенция базируется на той идее, что война должна вестись армиями.

Царская Россия участвовала в Гаагской конвенции. В течение пяти лет после революции Россия находилась в стороне от семьи народов и не была никем признана. В 1923 г. состоялись переговоры с целью признания России. Основная проблема состояла в том, что Советы отказались взять на себя ответственность за обязательства царского режима, особенно царских долгов. В конечном итоге Чичерин, советский министр иностранных дел, издал заявление, что СССР пересмотрит все царские обязательства в свете clause rebus sic stantibus (оговорка неизменных обстоятельств, дающая одной договаривающейся стороне или нескольким основание для одностороннего расторжения договора в случае серьезного изменения обстоятельств, которые обусловливали заключение договора и его действие; является не нормой, применяемой в договорной практике государств, а экстраординарным коррективом, используемым в особо исключительных случаях. – Пер.) и реконструирует те обязательства, которые могут быть приемлемы в новых обстоятельствах, сложившихся в результате революции. Заявление было принято и послужило основой для признания Советов. Затем Советы издали декрет, устанавливавший процедуру реконструкции обязательств. По декрету от 16.02.1925 были реконструированы некоторые положения Гаагских конвенций, в частности те, что касались плавучих госпиталей и ведения боевых действий на море. 4-ю Гаагскую конвенцию о законах и обычаях сухопутной войны они не реконструировали. Я процитировал ведущего советского специалиста в международной политике, Е. А. Коровина (видный советский ученый-международник, доктор юридических наук, профессор, член-корреспондент АН СССР, член Постоянной палаты третейского суда, Международного совета социальных наук при ЮНЕСКО, президиума Международного фонда им. Г. Гроция, Комитета экспертов при МОТ, вице-председатель Советской ассоциации международного права. – Пер.), который утверждает: «Вышеупомянутые законодательные акты косвенно отрицают обязательность остальных соглашений, касающихся правил ведения войны, подписанных дореволюционной Россией», что и в самом деле выглядит разумным.

Причины, по которым СССР отказался реконструировать Гаагскую конвенцию о законах и обычаях сухопутной войны, также очевидны. Эти правила не соответствовали советской военной концепции. Конвенция предполагала, что гражданское население не должно принимать участия в боевых действиях. Советы считали долгом каждого гражданина сражаться, вне зависимости от того, военный он или нет. Они предусматривали, что оккупант, за исключением случаев полной невозможности, должен признавать законы, существующие в оккупированной стране. Советская концепция мировой революции коренным образом противоречила законам буржуазного общества, которые предполагали неприкосновенность частной и общественной собственности. У Советов не имелось ни малейшего намерения уважать капиталистическую собственность. Гаагские положения по сути своей оказались фундаментально противоположны советским революционным идеалам. Революция настолько изменила обстоятельства, что гаагские положения стали неприемлемыми для России, и, таким образом, Россия более не была связана обязательствами.

Выдвинутые обвинением аргументы поднимали новые вопросы. Они утверждали, что Гаагская конвенция предусмотрела процедуру, которая должна была быть принята любой нацией, желающей выйти из конвенции и что СССР не завершил эту процедуру. Ответ заключался в том, что требования по выходу из конвенции являлись частью самой конвенции, и что Россия не считала себя участником какой-либо из частей этой конвенции. Она не проходила процедуру по выходу из военно-морских конвенций, однако посчитала необходимым реконструировать их. Перед СССР не стоял вопрос выхода из конвенции, поскольку он никогда не считал ее обязательной для себя. Обвинение также настаивало, что, когда Россия вступила в Лигу Наций, она приняла на себя ответственность за соблюдение своих международных обязательств. И тут снова возникал вопрос. Россия не рассматривала 4-ю Гаагскую конвенцию в числе своих международных обязательств. Будь это не так, то она реконструировала бы ее точно таким же образом, как и остальные. Если бы вступление СССР в Лигу Наций рассматривалось как реконструкция царских обязательств, то тогда Советам пришлось бы выплачивать царские долги.

Обвинение также представило коммюнике, отправленное СССР Германии через Швецию 19.07.1941 с предложением соблюдения Гаагской конвенции в той мере, в какой согласятся соблюдать ее немцы. Обвинение настаивало, что это автоматически приводило в действие Гаагскую конвенцию, вне зависимости от согласия немцев. На самом деле это обращение, в соответствии с советскими законами, не реконструировало соглашение, как и не находилось в строгом соответствии с положениями Гаагской конвенции. Кроме того, я отметил, что невозможно изменить правила, если игра уже началась. Гаагская конвенция действует в интересах страны, подвергшейся вторжению. Когда Россия вторглась в Финляндию, она не признавала конвенцию. И теперь, когда сама подверглась вторжению, не имела права требовать для себя ее преимуществ.

Немцы отклонили русское предложение. Я считаю, что это произошло потому, что предложение было лицемерным.[108] Совершенно очевидно, что русские не придерживались никаких законов войны. Когда немцы навели справки через Болгарию, намерены ли русские соблюдать хотя бы ту часть конвенции, которую они реконструировали, и отнестись должным образам к плавучим госпиталям на Балтике, русские ответили отказом. Но в любом случае Манштейн не был проинформирован о русском предложении и немецком отказе, поэтому непонятно, откуда он должен был знать о незаконности тех приказов Верховного главнокомандования, которые не соответствовали Гаагской конвенции.

Параграф 7 нашего Наставления по военно-судебному производству гласит: «Следует подчеркнуть, что законы международного права применимы только к военным действиям между цивилизованными странами, где обе стороны признают и готовы выполнять их».

С какой стороны ни посмотреть на этот вопрос, совершенно очевидно, что ко времени прибытия Манштейна в Крым ни одна из сторон не собиралась выполнять положения Гаагской конвенции. Но даже если бы они попытались это сделать, то потерпели бы неудачу.

Я закончил свое выступление словами, которые потом часто цитировали:

«Политической целью данного процесса являлось вынесение приговора репутации германской армии и ее выдающемуся командующему.

Это не увенчалось успехом.

Когда мы столкнулись с вермахтом в Африке, Италии и Франции, мы обнаружили, что это достойные солдаты. Что касается меня, то я рад. Если потребуется защищать Западную Европу, то эти благородные солдаты должны стать нашими товарищами.

Сэр, не во власти победителей выносить приговор репутации побежденного.

Манштейн есть и останется героем своего народа. Он был архитектором его побед и Гектором в его поражении, человеком, командовавшим при отступлении, когда сердцем и душой чувствовал, что «Троя должна пасть». И теперь, перед этим судом, он бесстрашно выдержал свой последний бой за честь армии, которой служил, и за честь тех солдат, которые погибли под его командованием. Увенчаете ли вы его венцом мученика или нет, он останется примером всего лучшего, что есть в немецком характере, – отваги, стойкости и того, что римляне называли gravitas (здесь в смысле качества, присущие выдающейся личности. – Пер.), чему у нас нет адекватного названия.

Не в вашей власти опорочить репутацию фон Манштейна; вы можете только испортить свою.

Так было всегда. Победитель никогда не властен вынести приговор репутации побежденного.

Цезарь вынес приговор Верцингеториксу (82–46 до н. э., вождь кельтского племени арвернов в Центральной Галлии, противостоявший Юлию Цезарю в Галльской войне. – Пер.). Потомки забыли о колонистах, перебитых восставшими галлами. Помнят только благородного галла, казненного во время триумфа победителя. Слава Верцингеторикса сохранилась в веках. Только репутация Цезаря и честь Римской империи[109] оказались запятнанными.

Всегда легко объявить командиров побежденных преступниками. Мы могли бы осудить генералов буров. Они расстреливали пленных кафров (банту. – Ред.). Вместо этого мы выбрали более благородный и мудрый путь. И в самом деле, задолго до нынешнего послевоенного помрачения, 500 лет назад, мы вынесли приговор военному лидеру нашего противника. Тогда мы тоже действовали по политическим мотивам. Мы осудили женщину на сожжение на костре как ведьму – и мы же канонизировали ее как святую (в 1909 г. папа Пий X провозгласил Жанну д’Арк блаженной, а в 1920 г. папа Бенедикт XV канонизировал ее; англиканская церковь, как и сама Англия, не имеют к этому ни малейшего отношения. – Пер.).

Сэр, я надеюсь, что этот суд ознаменует возврат к более цивилизованному и благородному ведению процесса.

Никто в этом суде не считал Манштейна плохим человеком. Его любили и его солдаты, и офицеры его штаба. По крайней мере, процесс показал это со всей очевидностью. Никто не ставит под сомнение его человеческие достоинства. Самое серьезное, в чем его обвиняют, так это в том, что он выполнял приказы своего командования. Но это преступление самой Германии.

Он уже немолод. Его лишили пенсии. Имущество конфисковано. Его страна потерпела поражение. Он страдает вместе с Германией.

И что же намерено сказать обвинение: «Если вы не докажете, что не принимали участия в преступлениях, за которые уже наказаны как немец, то вас ждет особое, исключительное наказание».

Но это в корне несправедливо.

Это настоящий тоталитаризм. Поскольку заставлять отдельную личность расплачиваться за преступления всей нации – это отрицать личность как таковую.

Сэр, я прошу оправдания для фон Манштейна, потому что считаю, что его оправдание сделает честь моей стране».

Суд встал, а я подошел к Манштейну. Он не скрывал слез. Я уже говорил, что он эмоциональный человек. Фельдмаршал взял меня за руку и произнес: «Вы, мой бывший враг, сняли многолетний камень обиды с моей души». Затем улыбнулся и добавил: «Это был прекрасный день рождения». Это был последний раз, когда я виделся с Манштейном. На следующий день я вернулся в Англию.

Заключительная речь обвинения длилась долго, значительно дольше моей, и заметно отличалась от вступительной. Больше не звучало «безжалостный преступник». Вместо этого везде присутствовал достаточно печальный подтекст, что «оправдание Манштейна превратит в посмешище все предыдущие процессы». Пожалуй, это было наиболее эффективной тактикой из всех, которую могло выбрать обвинение.

Должен признать, я был уверен, что суд вынесет оправдательный приговор. Фон Манштейн раскрыл себя не только в качестве выдающегося солдата, но и честного и гуманного человека. Я считал, что его личностные качества перевесили формальности Королевского предписания, которые делали оправдательный приговор невозможным. Я не думал, что военные могли бы заставить себя вынести обвинительный приговор. И не я один верил в это, поскольку слышал, как один из обвинителей предлагал пари два к одному, что будет вынесен оправдательный приговор, но не нашел желающих. Более того, я до сих пор верю, что, если бы вердикт выносился именно тогда, Манштейн был бы оправдан.

Однако суд взял паузу на три недели, чтобы дать возможность военному прокурору подготовить свою заключительную речь. Время шло, эффект личности отступил на задний план, и внимание привлекли новые соображения. Если Манштейн будет оправдан, то как быть с остальными немцами – уже осужденными и, в некоторых случаях, казненными на основании не отличавшихся по своей сути доказательств? Как, например, быть с фон Воглером, чья вина состояла в том, что он служил под командованием фон Манштейна?

Заключительная речь военного прокурора заняла пять дней. Я читал ее позднее, и она оказалась очень достойной. Он привел в порядок беспорядочные доказательства и документы, представленные за 50 дней. Трудно вообразить себе более честный способ обращения с фактами. В том, что касалось буквы закона, он решительно отвергал каждое представление стороны защиты и советовал суду безоговорочно принять законы Нюрнберга. Он объявил, что ни приказы вышестоящего командования, ни государственные акты не являются обстоятельствами, освобождающими от какой-либо ответственности. Он утверждал, что экзекуции или репрессии военнопленных противозаконны при любых обстоятельствах, невзирая на тот факт, что Наставление по военно-судебному производству провозглашало – и до сих пор провозглашает – не только законность, но и абсолютную необходимость подобных действий при определенных обстоятельствах. Он объявил, что принципы Гаагской конвенции применимы к войне в России, независимо от того, выполняла их Россия или нет, и что военная необходимость уместна только в случаях, особо оговоренных Гаагской конвенцией. Он настаивал, что Манштейн отвечал за исполнительную власть в зоне своей военной ответственности и что игнорированию им злоупотреблений этой властью нет оправданий. Будет справедливо со стороны военных, если они принимают эти законы, объявить, что у них нет иного мнения, кроме как – виновен.

Военный прокурор имел право на свое мнение относительно законов, которых, я уверен, он совершенно искренне придерживался, – точно так же, как я имел право на собственное мнение, что он глубоко заблуждался. Однако я чувствовал, что он согласился бы со мной, если бы я сказал, что непростительно оставлять вынесение окончательного решения, как вопроса немалой правовой сложности и существенной значимости для безопасности нашего государства, на окружного судью и случайным образом подобранных офицеров, которым ранее не представилось возможности участвовать в судебных слушаниях. Недоброжелательность, отрицавшая все права военных преступников на апелляцию, нанесла неописуемый ущерб всей системе международного права. И если существовало дело, которое следовало бы рассматривать в палате лордов, в Тайном совете или даже в Международном трибунале в Гааге, так это именно дело Манштейна. Вместо этого мы имеем мешанину из запутанных и противоречивых решений неквалифицированных юристов, которая ведет к единственному выводу, что существует одно военное преступление – поражение в войне.

Суд вынес свое решение 19 декабря. Фон Манштейн был оправдан по двум статьям обвинения – по польской и по «приказу о комиссарах», что касалось его командования 56-м корпусом.

В отношении Крыма он был оправдан по обвинению о военнопленных, но обвинен в пренебрежении обязанностями командующего в обеспечении гуманного обращения с военнопленными, однако суд сделал заключение, что пренебрежение не носило характер ни намеренного, ни безответственного. Манштейн был оправдан по проистекающему из приказа «Барбаросса» главному пункту обвинения, по партизанской войне, но признан виновным по второстепенным обвинениям в убийстве комиссаров и отдельных русских солдат, а также во взятии заложников – опять же с заключением, что ни один из этих инцидентов не являлся результатом приказов фельдмаршала. Он был оправдан по пунктам, касающимся евреев, и обвинен в пренебрежении обязанностями командующего в обеспечении общественного порядка и безопасности в зоне своей военной ответственности – и здесь суд тоже сделал заключение, что пренебрежение не носило характер ни намеренного, ни безответственного. И наконец, фон Манштейн был оправдан по обвинению, основывавшемуся на письменном приказе фон Рейхенау.

В том, что касалось отступления, то, учитывая оговорку Гаагской конвенции «кроме случаев, когда настоятельно вызывается военною необходимостью», он был оправдан в тех действиях, которые запрещались Конвенцией, и признавался виновным по остальной части обвинений. На самом деле Гаагская конвенция использовалась столь педантично, что по семнадцатому пункту обвинения его оправдали в тактике «выжженной земли», признав ее военной необходимостью, но обвинили в том, что он не оставил население голодать в опустошенной (им же! – Пер.) стране.

В итоге фон Манштейн был признан виновным в неосуществлении контроля – которое не являлось ни намеренным, ни безответственным – за тыловыми районами в период сражений в Крыму; в непредотвращении выполнения приказов Верховного главнокомандования, которые вполне соответствовали нашему собственному Военному уставу; также его обвинили в принятии во время отступления мер, необходимых для спасения его армий в условиях войны XX в., в мерах, в которых не было необходимости в учитывавшихся Гаагской конвенцией войнах XIX в. – за все это фон Манштейна приговорили к 18 годам тюремного заключения.

Приговор получил громкий общественный резонанс в Германии и в меньшей степени в Англии. Гамбургская «Альгемайне цайтунг», известная либеральная газета с антивоенными традициями, опубликовала передовицу:

«Точно так же, как немецкий народ не оставил без внимания прочие акты оккупационных властей, сейчас не осталось без внимания и решение суда над фельдмаршалом фон Манштейном, закончившегося вчера в гамбургском Доме Курио. Бесполезно говорить о возникших по этому поводу чувствах. Поднимать вопрос, соответствуют ли заключение суда и тяжесть приговора (который для 62-летнего военачальника означает практически пожизненное заключение) правилам правосудия, будет еще более бесполезным. Предмет юридической обоснованности процесса Манштейна был исчерпывающе рассмотрен английским адвокатом защиты, господином Пэйджетом. Таким образом, остается только один вопрос, компетентным ли было решение суда. Точно так же, как и Нюрнбергские трибуналы, суд над фон Манштейном в первую очередь являлся политическим процессом. Судили не некоего высокопоставленного немецкого военачальника, а человека, который, по мнению британских военных обозревателей, по праву назывался наиболее выдающимся немецким полководцем Второй мировой войны. В этом качестве он служил вермахту, и его воинская честь ничем не отличается от чести всех тех немцев, кто считает себя солдатом, в прямом значении этого слова. Миллионы из них погибли за эту честь, однако миллионы выживших остаются верными идее чести немецкого солдата, хоть и сложили оружие. После нюрнбергских прецедентов трудно было ожидать великодушного оправдания Манштейна, однако немцы следили за всеми стадиями процесса, надеясь на смягченный приговор. Политический жест в виде подобного приговора наверняка был бы тепло воспринят. И то, что этот жест не был сделан, является не только тем, с чем мы вынуждены мириться, но и тем фактором, который даже далекие от политики немецкие мужчины и женщины не могут не заметить.

В своей большой вступительной речи адвокат защиты, господин Пэйджет, напомнил британским офицерам из состава суда о том факте, что та шкала, по которой они собираются измерять деяния фон Манштейна, в будущем будет в первую очередь заложена в регламент суда, предназначенного для британской армии. Это утверждение немецкий народ тоже не забудет. Приговор был вынесен в то время, когда вопрос о ремилитаризации Германии и о ее вкладе в вооруженные силы Атлантического договора стал темой обсуждения общественности западных стран и, насколько нам известно, также и Генерального штаба той армии, которой принадлежат военные судьи в Доме Курио.

В этой связи осуждение Манштейна наверняка будет горячо приветствоваться, особенно на той стороне, где, несмотря на всю склонность к показательным процессам, сочли благоразумным лишить создаваемую народную полицию восточной зоны инициативы – назовем ее судебной, – направленной против фельдмаршала Паулюса (фон Паулюса запретил отдавать под суд лично Сталин).

И под конец мы вспомнили, что недавно прочли совсем свежий анализ в «Нью-Йорк таймс» о создании неонацистских группировок в Германии. Ради более полной информированности американской публики мы посчитали бы более чем желательным, чтобы сообщения этих журналистов подкреплялись анализом причин появления новых экстремистских политических движений. Но картина будет неполной без учета Нюрнбергских процессов, – а суд над Манштейном может стать еще одним серьезным фактором. В конце концов, мы не можем назвать это ничем, кроме как лицемерием, если некоторые люди, с одной стороны, бесконечно сетуют, что отдельные специфические симптомы германской заразы никак не могут исчезнуть или могут проявиться вновь, а с другой – закрывают глаза на события, которые способны снова и снова поразить выздоравливающее тело германской нации вирусом нацизма».

Капитан Лиддел Гарт, известный военный публицист, написал в «Таймс»:

«По какой совокупности фон Манштейн был оправдан в предъявленных ему обвинениях, по большей части не поддается пониманию. Только по двум из исходных семнадцати возражение было принято. По семи другим он признавался виновным, но только после того, как ближе к заключительной речи защиты суд позднее внес в них поправки – весьма сомнительная практика. Манштейна оправдали по восьми из наиболее серьезных обвинений, включая то, что он «приказал, санкционировал и допустил» массовое истребление евреев и прочих, – обвинение, описываемое как «главный вопрос» дела.

Два обвинения, которые решения суда поддержали в первоначальном виде, состояли в следующем: 1) русские военнопленные время от времени использовались на строительстве военных объектов и на разминировании; 2) гражданское население депортировалось на работы в Германию. Учитывая, что делали в этом отношении союзники, признание в этом случае вины Манштейна трудно назвать справедливым. Как признало обвинение, обе стороны использовали военнопленных для разминирования, а союзники продолжали делать это даже после окончания войны. Французы, согласно их официальным отчетам, одно время задействовали до 90 000, тогда как мы использовали в Норвегии и других местах около 9000.

А что насчет семи видоизмененных обвинений, по которым осудили Манштейна? Одно, ссылающееся на инциденты с расстрелами советских военнопленных в зоне операций его армии, инкриминировало ему «преднамеренное и безответственное пренебрежение обязанностью обеспечить» их безопасность. Другое имело аналогичное содержание, но касалось уничтожения евреев и цыган. В обоих случаях суд вычеркнул существенные слова «преднамеренное и безответственное». В британском законодательстве пренебрежение, которое не является ни преднамеренным, ни безответственным, преступлением не является.

Следующее обвинение инкриминировало Манштейну то, что он «допустил исполнение приказов Верховного германского командования и сам отдавал подобные приказы», в результате которых со взятыми в плен в немецком тылу советскими солдатами «обращались как с партизанами». Суд вычеркнул слова «сам отдавал подобные приказы». Что неудивительно, поскольку собственный приказ Манштейна предписывал отправлять их в лагеря для военнопленных. И как можно было ожидать, что простой командующий армией мог отменить приказ Верховного главнокомандования или явно воспрепятствовать его исполнению, выше всякого понимания.

Еще одно обвинение состояло в том, что Манштейн приводил в действие и распространял «приказ о комиссарах» Гитлера. Во время издания приказа Манштейн командовал корпусом. Свидетельства того, что он велел своим подчиненным не исполнять приказ и что подобные экзекуции в сфере его влияния не производились, столь убедительны, что обвинение отозвало весь пункт обвинительного акта, относящийся к этому периоду. От этого обвинения остался лишь расстрел полицейскими подразделениями нескольких комиссаров в тылу, в тех местах, где бушевала партизанская война, когда Манштейн командовал 11-й армией.

И опять же по вопросу «репрессий» суд позднее внес поправки в обвинение, поскольку имелись сомнения в отдаче приказов самим Манштейном. В четырех известных случаях репрессии проводились его подчиненными на основании приказа высшего командования, изданного еще до его прибытия, и включали в целом 99 жертв за тот период, когда Манштейн, согласно заявлениям русских, потерял в боях с партизанами 10 000 солдат. Относительно малое количество репрессированных может служить доказательством его сдерживающего влияния. Не следует забывать, что Сталин приказал всем русским убивать немцев в тылу при каждом удобном случае (строго говоря, такого приказа не было; речь идет о выступлении Сталина по радио 03.07.1941 «В захваченных районах создавать невыносимые условия для врага и всех его пособников, преследовать и уничтожать их на каждом шагу…». – Пер.).

Шестое обвинение, утверждавшее, что мирные жители использовались на земляных работах по сооружению фортификационных сооружений, – само по себе и вовсе незначительно. Семнадцатое и последнее обвинение, по которому Манштейна признали виновным, инкриминировало ему отдачу приказов, по которым гражданское население эвакуировалось из опустошенных (им же! – Пер.) районов, где он отступал в 1943–1944 гг. Однако это обвинение точно так же можно рассматривать и в пользу Манштейна, пытавшегося спасти население от голода, – раз уж суд согласился с тем, что командующий, согласно законам и обычаям войны, имел право «реквизировать скот, запасы продовольствия и разрушать строения».

По сравнению с тяжестью первоначальных обвинений те, по которым был осужден Манштейн, являются более мелкими, и все же его приговор – фактически пожизненное заключение – лишь незначительно отличается от максимально возможного. Он показывает не пропорциональность наказания содеянному, а лишь попытку идти в ногу с Нюрнбергом.

Теперь совершенно ясно, что Манштейн никогда не инициировал политику жестокости и не был признан виновным в «побуждении и стимулировании своих войск к совершению актов жестокости» – то есть в наиболее важном пункте при любых обвинениях в военных преступлениях. И хотя война в России велась варварскими способами, корпус Манштейна воздерживался от подчинения радикальным приказам Верховного командования. Вины Манштейна не обнаруживалось до того времени, пока его не перевели командовать армией, в район, где эти приказы уже действовали. Просто абсурдно считать, что обычный командующий армией, который только что прибыл в этот регион, мог публично аннулировать приказы, которые уже были известны его новым подчиненным, а также СС. Но даже в таких условиях есть свидетельства, что он старался обуздать их суровость. Очень важной является запись в дневнике Геббельса, неоднократно предупреждавшего Гитлера об оппозиции Манштейна его приказам: «Манштейн и Клейст проявили более гуманное отношение к местному населению в регионах, которые снова перешли под военное управление в результате нашего отступления».

Это доказывает, что Манштейн сам проявлял инициативу по смягчению бесчеловечных мер. Можно было надеяться – и не только ради нашей собственной репутации, – что мы станем руководствоваться схожим чувством человеколюбия в смягчении вынесенного Манштейну сурового приговора.

Я достаточно долго изучал сводки военных действий, чтобы понять, как мало тех, кто командовал армиями в условиях тяжелейших сражений, смогли выдержать такие суровые испытания так же достойно, как Манштейн, – чтобы их слова не расходились с делами. Его приговор – это вопиющий пример или явного невежества, или явного лицемерия».

Достопочтенный Уильям Дуглас Хоум также написал в «Таймс». Он отбыл 12-месячное заключение за отказ выполнять приказ, который посчитал противоречащим правилам гуманности и международного права (в сентябре 1944 г. войска союзников подступили к Гавру; начальник немецкого гарнизона, полковник Вильдермут, после первой волны бомбардировок, просил разрешения эвакуировать французское гражданское население, в чем союзное командование ему отказало; погибло более 3000 мирных жителей, частично уцелело лишь 10 % зданий).

«Сэр,

Как бывший британский офицер, признанный в 1944 г. виновным в неисполнении приказа, я был удивлен, прочитав в ваших обзорах, что фон Манштейн «признан виновным в допущении исполнения приказов высшего руководства». Удивился я потому, что всегда придерживался следующего мнения: 1) если солдат решает, на основании человеколюбивых или политических соображений, ослушаться приказа, то он должен быть готов принять то, что ожидает его в смысле наказания; 2) если солдат выполняет приказ, нравственный ли он или безнравственный (а как много отдается на войне нравственных приказов?), он не может быть за это наказан. По моим соображениям, уже одно это могло бы поддержать дисциплину в армии. Однако сейчас я – надеюсь, как и большинство моих бывших сослуживцев, – поставлен в тупик. Интересно, не представляется ли возможным для господина Э. Шинвелла (в 1947–1950 гг. военный секретарь, в 1950–1951 гг. военный министр) и управления военно-юридической службы, с целью прояснения ситуации, издать директиву для будущего наставления офицерского, сержантского и рядового составов, определяющую: 1) какие приказы следует выполнять, а какие не следует; 2) что влечет за собой большее уголовное наказание – подчинение или неподчинение приказам. В противном случае я боюсь, что в армии не останется ничего военного, кроме ее судов.

Имею честь быть, сэр,

Вашим покорным слугой,

Уильям Дуглас Хоум».

Я получил письмо от фон Манштейна. Он не жаловался, потому что не обладал свойственной немцам жалостью к самим себе.

«Дорогой господин Пэйджет, 11.01.1950 г.

До сегодняшнего дня у меня не было возможности написать вам, чтобы передать свои благодарности, которые я не смог выразить достаточно внятно из-за слабого знания английского языка. До этого мне не позволяла писать сломанная ключица, а продиктовать письмо машинистке мне не разрешили. Поэтому вы получите мои благодарности с опозданием.

За это время я два раза перечитал вашу заключительную речь на английском, и, вникнув таким образом в большее число подробностей, я смог оценить ее как истинный шедевр. Никто больше не смог бы столь эффективно вести мою защиту. Больше никто, учитывая сложившиеся обстоятельства, не смог бы так убедительно заявить требования истины и справедливости, к тому же с позиций солдата и обычного здравого смысла.

Однако мои благодарности относятся не только к тому, как вы вели мою защиту. Они также относятся к человеку, который бескорыстно не жалел сил и времени, чтобы помочь отправлению истинного правосудия. Человеку, который имел смелость показать события прошлого в их истинных цветах и противостоять враждебной пропаганде, с которой, надеюсь, скоро будет покончено. И наконец, я благодарю вас за так ясно выраженные мысли и чувства солдата и за то, что вы, отбросив предвзятость, подчеркнули неизбежность долга солдата подчиняться приказам. Я считаю, что все солдаты любого государства будут благодарны вам за это, и мне остается только надеяться, что ваши слова будут услышаны в политических и юридических кругах.

Мне известно, господин Пэйджет, что вы добровольно взялись за это дело не ради меня лично, а из стремления помочь торжеству правосудия и желания быть полезным британской юстиции. Однако я надеюсь, что в процессе слушаний окрепло не только ваше убеждение, что вы сражались за дело, которое того стоило, но и, по возвращении в свою страну, у вас появилось убеждение, что человек, за которого вы бились, стоил ваших усилий.

Что касается меня, то можете быть уверены, что моя благодарность за вашу помощь никогда не иссякнет. Кроме того, могу сказать, что ваша борьба за торжество правосудия и ваше отношение к представителю бывшего вражеского государства является одним из самых замечательных и величайших событий моей жизни. Событие, которое я никогда не забуду и которое вознаграждает меня за всю горечь моего пленения. Можете быть уверены, что также множество немцев, особенно бывших солдат, будут думать о вас с восхищением и благодарностью. Своими деяниями вы показали, как надо преодолевать барьеры прошлого, разделяющие наши народы.

Остаюсь искренне благодарным вам,

Манштейн».

Таким было письмо человека, которому вынесли приговор, на деле означавший пожизненное заключение, адвокату, который не справился с его защитой. В данном случае все, что я сделал, принесло фон Манштейну слишком мало пользы.

Приложения

Приложение I

Суд над Эрихом Фрицем фон Левински, именуемым фон Манштейн

Выдержки из стенограммы суда 23 августа 1949 г

Представление относительно подсудности

Пэйджет: Итак, сэр, мое представление основывается на том, что мой клиент является военнопленным, и первое утверждение, которое я желаю сделать, заключается в том, что на сегодняшний день мы все еще находимся в состоянии войны с Германией. На запрос парламентариев, находимся ли мы в состоянии войны с Германией, а если нет, то с какой даты мы вышли из войны, премьер-министр ответил: «Ответ на первую часть вопроса – да; следовательно, второй его части не существует». Более того, в недавнем слушании дела «король против Марчента» министр иностранных дел письменно подтвердил, что мы до сих пор находимся в состоянии войны с Германией. Итак, сэр, находясь в состоянии войны с Германией, мы присутствуем здесь в качестве военных оккупантов; и у нас нет другой роли, кроме как оккупационной. Германию мы не аннексировали – Потсдамское соглашение точно определило этот момент, – и даже если бы мы аннексировали Германию, тогда, на основании положений ООН, мы были бы вынуждены гарантировать каждому немцу право на гражданство. Мы не захотели делать этого, а международному праву не известен промежуточный этап между оккупацией и аннексией. Таким образом, наше положение – воюющая сторона, оккупирующая вражескую территорию.

Далее, юрисдикция данного суда основывается на военной оккупации; она возникает, как сказал Артур Коминс Кэрр, из использования прерогативы, преимущественного права учреждать суды для рассмотрения дел лиц небританской национальности, которые не имеют права на особую форму суда, подобную той, что имеют англичане на оккупированных нами территориях или в колониальных владениях. Этот суд не имеет никакого отношения к любому, относящемуся к Германии, оккупационному закону или чему-то подобному; это британский суд на основании британской прерогативы, и он может существовать и существует только на оккупированной территории и во время войны.

И теперь, сэр, исходя из этого положения нам следует рассмотреть, что собой представляет статус военнопленного. Статус военнопленного – это его право; он никоим образом не зависит от усмотрения содержащей его стороны. На этом основана защита военнопленного; это то, на что он имеет неотъемлемое право; и это не то, что он получает в качестве милости победителя. Лица, имеющие право считаться военнопленными, – это определенная категория людей, естественно включающая в себя взятых в плен военнослужащих армии противника, которые, оказавшись в плену, имеют статус военнопленного по своему праву, а вовсе не получают его.

Итак, мы взяли под стражу фельдмаршала фон Манштейна в качестве военнопленного; он для нас, согласно статье 9 Женевской конвенции (которую я вскоре приведу), является военнопленным, и мы интернировали его и содержали под стражей четыре года. А раз мы содержим его в заключении, как военнопленного, то уже никак не можем изменить его статус. Кто-то, кажется доктор Джонсон, как-то сказал: «Если ввести кого-то в духовный сан, то лишить его сана не проще, чем, совратив девственницу, вернуть ей невинность», и, сэр, я сказал бы, что в точности такой же аргумент применим и к военнопленному; нельзя изменить статус его пленения. Сделать это – значит действовать вопреки международному праву. Конечно, вы можете освободить его, но тогда должны иметь место как акт освобождения, так и желание освободить. В данном случае мы никогда не освободим фельдмаршала фон Манштейна; он всегда был нашим военнопленным, и если вы признаете, что воюющая сторона вправе менять характер содержания в плену, то военнопленные снова оказываются в зависимости от решений захватившей их стороны. Согласно положениям как Гаагской, так и Женевской конвенций, совершенно очевидно, что воюющая сторона не может лишить противника его воинского статуса (позднее я остановлюсь на этом подробней); и Гаагская, и Женевская конвенции определяют, что содержащая в плену сторона не может лишить ни одного военнопленного его воинского звания, а раз он не может быть разжалован, чего еще менее значимого из относящегося к военной службе его можно лишить?

Таково положение фельдмаршала, военнопленного, а какими правами обладает военнопленный? На деле существует только одно право, а все остальные являются производными от него; это право на такое же обращение с ним содержащей его в плену стороны, как и с собственными военнослужащими. Сэр, по ветхозаветному закону пленный являлся собственностью того, кто захватил его; он не обладал никакими правами и находился в положении преступника; он был движимой собственностью и мог быть убит по желанию захватившего его. Затем, сэр, в XVIII столетии благородство и прогресс цивилизации достигли такого уровня, когда с подобным положением вещей больше нельзя было мириться, и мы оказались в несколько затруднительном положении, потому что закон не знал переходного состояния между рабом и свободным человеком. И поэтому весь XVIII век французские пленные жили в Англии практически так же, как и остальные граждане. Когда я изучал свою родословную, то обнаружил, что один из моих предков был французским военнопленным, который во время пребывания в плену жил в моем нынешнем доме. Такое положение сохранялось вплоть до Наполеоновских войн, а потом, в связи с массовым увеличением армий, военнопленных уже стало невозможно просто добавлять к населению захватившей их стороны, и тогда возникло решение – с пленными следует обращаться и не как с рабами, и не как со свободными гражданами, а как с людьми, подчиняющимися дисциплине; с ними следовало обращаться как с военнослужащими, переведенными из-под подчинения неприятеля в подчинение захватившей их стороны. Впервые это было отражено в договоре 1785 г. между Пруссией и Соединенными Штатами. Этот договор четко определяет, что взявшая в плен сторона должна обращаться с военнопленными как с войсками, перешедшими под ее командование.

Существует множество других договоров между отдельными странами, следующих этой установке, а следующий этап, к которому мы подошли, представлял собой встречу держав в Брюсселе, если не ошибаюсь, в 1865 г. (на самом деле в 1874 г.; в проекте, разработанном Россией, предусматривались: подробная регламентация прав воюющих сторон в отношении друг друга и частных лиц; порядок сношений между воюющими сторонами; разрешение вопроса о репрессалиях; из-за разногласий между участниками конференции проект не был принят. – Пер.), созванную по инициативе царской России, чтобы выработать и принять соглашение по учрежденным принципам международного права. Основное положение, которое было необходимо выработать державам, заключалось в том, что с военнопленными следовало обращаться, как взявшая их в плен сторона обращается с собственными военнослужащими. Сэр, мне не удалось раздобыть полных копий Брюссельской декларации, однако я заметил кое-что важное. Статья 27 определяет: «Военнопленных следует обеспечивать провиантом и одеждой на том же основании, что и военнослужащих взявшей их в плен стороны», а статья 28 устанавливает: «Военнопленный будет являться объектом подчинения правилам и нормам войск захватившей его стороны», и, естественно, эти нормы и правила включают в себя процедуру военно-полевого суда; и еще, сэр, имеется положение (и это чрезвычайно важное положение, которое вновь появляется в Гаагской конвенции), относящееся к освобождению пленных под честное слово (точнее, под обязательство не участвовать в военных действиях. – Пер.) и снова взятых в плен с оружием в руках, которое определяет, что «они могут быть лишены прав военнопленного и предстать перед трибуналом», и, конечно, под «трибуналом» подразумевается суд, отличный от военно-полевого – такой, как ваш.

Сэр, у нас, юристов, имеется правовая норма, смысл которой в том, что там, где вами делается явное исключение, предполагается, что вы намерены ограничиться лишь этим исключением. Если вы заключаете соглашение и оговариваете, что это соглашение неприменимо в конкретных обстоятельствах, то здравый смысл подсказывает, что вы намерены исполнять его всегда, кроме именно этих конкретных обстоятельств. И конкретные обстоятельства, когда неприменимо право на обращение как с военнослужащими взявшей в плен стороны, – это как раз случай с нарушением честного слова. Разумеется, нарушение честного слова – это всего лишь одна разновидность военного преступления. Но тот факт, что лишь оно одно является исключением, показывает, что все прочие военные преступления, такие как стрельба в войска или стрельба во флаг, не входят в число исключений. Сэр, при осаде Севастополя во время Крымской войны мы судили русского майора, стрелявшего уже после пленения в пленивших его, и протоколы суда ясно показывают, что его судил военно-полевой суд. И это естественно, потому что мы не могли поступить иначе.

Теперь, если мне будет позволено, я сошлюсь на Гаагскую конвенцию, которую вы найдете в Военном уставе – который, надеюсь, у суда имеется, – на странице 370 (здесь и далее нумерация глав, разделов, статей и т. д. Гаагской 1907 г. и Женевской 1929 г. конвенций не всегда совпадает с оригинальными; видимо, потому, что Пэйджет ссылается на них так, как они включены в Устав. – Пер.). Здесь, в резолютивной (в оригинале – преамбула. – Пер.) части, изложены основные причины созыва Гаагской конференции:

«Принимая во внимание, что наряду с изысканием средств к сохранению мира и предупреждению вооруженных столкновений между народами надлежит равным образом иметь в виду и тот случай, когда придется прибегнуть к оружию в силу событий, устранение которых при всем старании оказалось бы невозможным;

желая и в этом крайнем случае служить делу человеколюбия и сообразоваться с постоянно развивающимися требованиями цивилизации;

признавая, что для сего надлежит подвергнуть пересмотру общие законы и обычаи войны как в целях более точного их определения, так и для того, чтобы ввести в них известные ограничения, которые, насколько возможно, смягчили бы их суровость;

признали необходимым восполнить и по некоторым пунктам сделать более точными труды Первой конференции мира, которая, воодушевляясь по примеру Брюссельской конференции 1874 г. этими началами мудрой и великодушной предусмотрительности, приняла постановления, имеющие предметом определить и установить обычаи сухопутной войны.

Постановления эти, внушенные желанием уменьшить бедствия войны, насколько позволят военные требования, предназначаются, согласно видам Высоких Договаривающихся Сторон, служить общим руководством для поведения воюющих в их отношениях друг к другу и к населению.

В настоящее время оказалось, однако, невозможным прийти к соглашению относительно постановлений, которые охватывали бы все возникающие на деле случаи.

С другой стороны, в намерения Высоких Договаривающихся Держав не могло входить, чтобы непредвиденные случаи, за отсутствием письменных постановлений, были предоставлены на произвольное усмотрение военноначальствующих.

Впредь до того времени, когда представится возможность издать более полный свод законов войны, Высокие Договаривающиеся Стороны считают уместным засвидетельствовать, что в случаях, не предусмотренных принятыми ими постановлениями, население и воюющие остаются под охраною и действием начал международного права, поскольку они вытекают из установившихся между образованными народами обычаев, из законов человечности и требований общественного сознания».

Здесь вы увидите, что державы собрались для того, чтобы сформулировать уже имеющиеся законы и обычаи войны, и ясно дали понять, что прежние законы и обычаи применимы в подобных случаях, поскольку они не изменились.

Теперь, сэр, обратимся к схожим положениям на странице 376, в статье 8 приложения к Конвенции, относящейся к военнопленным. Это в самом верху страницы 376 – если у меня то же издание, что и у суда: «Военнопленные подчиняются законам, уставам и распоряжениям, действующим в армии Государства, во власти коего они находятся. Всякое неповиновение с их стороны дает право на применение к ним необходимых мер строгости».

Теперь, сэр, вы наверняка обратили внимание, что уставы и распоряжения включают в себя право предстать перед военно-полевым судом, поскольку это право является частью правил и положений. Они находятся в статье 12: «Каждый военнопленный, отпущенный на честное слово и затем вновь взятый в действиях с оружием в руках против того Правительства, перед коим он обязался честью, или против союзников последнего, теряет права, предоставленные военнопленным, и может быть предан суду», что по-французски, на котором писалась конвенция, звучит как «et peut-etre traduit devant les Tribunaux» («и может предстать перед трибуналом» (фр.). – Пер.). Таким образом, становится ясно, что отказ в простом праве обращения как с военнопленным определен только в случае одного-единственного военного преступления – в случае нарушения честного слова. Любой другой военнопленный имеет право предстать перед судом согласно правилам и положениям взявшей его в плен армии.

Теперь, сэр, мне хотелось бы обратиться к Женевской конвенции, трактующей этот вопрос аналогичным образом. Это на странице 8 главы XIV, чуть повыше. Здесь у нас приложение 24, посвященное военнопленным. Это приложение взято из законов и обычаев сухопутной войны. Это в самом верху страницы 8. Сначала оно описывает то, что происходило, а затем продолжает: «Желая совершенствовать принципы, которые вдохновили международные Гаагские конвенции, особенно конвенцию, касающуюся законов и обычаев войны на земле и присоединенных к ней положений: постановили заключить с этой целью настоящее соглашение».

И вот мы подошли к статье 10, которая показывает, что эта конвенция излагает согласованный державами фундаментальный принцип, по которому с военнопленными следует обращаться, как с военнослужащими взявшей их в плен стороны: «В отношении спален: общая площадь, минимальная кубатура койки и их оборудование должны быть те же, что и в войсковых частях той державы, которая содержит пленных». А статья 11 гласит: «Пищевые рационы военнопленных должны быть равны по качеству пищи и ее количеству рационам войск, находящихся на казарменном положении». И статья 18: «Военнопленные кроме выражения внешнего почтения по национальным правилам, действующим в их армиях, обязаны отдавать честь всем офицерам державы, взявшей их в плен». Человек полностью переходит под командование взявшей его в плен державы.

Теперь, сэр, я подошел к очень важным положениям, которые явились первыми, определяющими наказания для военнопленных, их можно найти в статьях с 45 по 67. Не думаю, что мне необходимо их все зачитывать, однако они чрезвычайно важны. Сначала идет ряд относительно общих положений. Статья 45: «Военнопленные подчиняются законам, правилам и приказам, действующим в армии державы, содержащей пленных. Все акты неповиновения влекут в отношении их принятие мер, предусмотренных этими законами, правилами и приказами. Однако постановление настоящей главы остается в силе». Статья 46: «Военные власти и суд государства, содержащего военнопленных, не могут подвергать последних никаким наказаниям, кроме тех, которые предусмотрены для тех же деяний, совершенных военнослужащими национальных войск. При тождественности чина военнопленные офицеры, унтер-офицеры и солдаты, попадая под дисциплинарные наказания, не могут подвергаться более худшему содержанию, чем те, которые предусмотрены для тех же наказанных в армиях государства пленения». Статья 47: «Поступки против дисциплины и особенно попытки к побегу подлежат немедленному документированию. Период, в течение которого военнопленные, имеющих чин или нет, содержатся под арестом в ожидании окончания следствия, должен сводиться к строгому минимуму. Судебное следствие в отношении военнопленных должно проводиться с такой быстротой, какую только допускают обстоятельства дела. Предварительное заключение должно быть по возможности сокращено. Во всех случаях период предварительного заключения, в течение которого военнопленный пребывает в ожидании наказания или суда, должен изыматься из наказания, наложенного в дисциплинарном или судебном порядке, поскольку это допускается для национальных служащих». Статья 48: «Военнопленных по отбытии ими судебных или дисциплинарных наказаний должны содержать так же, как и остальных пленных». Теперь статья 49: «Ни один военнопленный не может быть лишен своего чина государством, его пленившим. Пленные, подвергнутые дисциплинарным взысканиям, не могут быть лишены преимуществ, присвоенных их чину». Не думаю, что сейчас стоит зачитывать остальные. Возможно, мне еще придется к ним вернуться. Статья 54 входит в группу, определяющую дисциплинарные наказания.

Теперь мы добрались до юридической процедуры, относящейся к более серьезным преступлениям. Статья 62 гласит:

«Военнопленные имеют право на помощь квалифицированного защитника по своему выбору, а равно в случае нужды прибегнуть к помощи компетентного переводчика. Об этом праве своем они уведомляются заблаговременно до открытия судебного разбирательства державой пленения.

Если пленный не избрал себе защитников, такового может пригласить держава-покровительница. Держава пленения сообщает державе-покровительнице по ее требованию список квалифицированных лиц, могущих представлять защиту. Представители державы-покровительницы имеют право присутствовать при разборе дела. Единственным исключением из этого правила является случай, когда судебное разбирательство дела должно происходить при закрытых дверях для сохранения тайны и в интересах государственной безопасности. Держава пленения предупреждает об этом державу-покровительницу».

Довольно трудно представить себе, что мог совершить военнопленный, пока находился в плену, чтобы суд над ним мог повредить интересам государственной безопасности. По-моему, это явно относится к слушаниям по делу, когда он не находился в плену, поскольку только в этом случае можно было бы нанести ущерб безопасности государства.

Теперь, сэр, пришло время крайне важного положения, которое не может быть выражено яснее. Статья 63: «Приговоры в отношении военнопленных выносятся теми же судьями и в том же порядке, какие установлены для лиц, состоящих в армии державы, содержащей пленных». Я полагаю, что здесь все предельно ясно; однако в случае, на который уже ссылался мой друг – в том, что рассматривался американским Верховным судом, – а именно в процессе генерала Ямаситы, американский Верховный суд большинством голосов преуспел в толковании статьи 63 как применимой только к преступлениям, совершенным во время пребывания в плену. Это, сэр, серьезный прецедент, и у меня имеются копии директивного решения председателя Верховного суда Стоуна и особого мнения судьи Мерфи по этому поводу, так что я могу представить их суду, дабы вы могли сверяться с моим чтением отчета. Это всего лишь выдержки, касающиеся данного конкретного случая, коих в деле Ямаситы было немало.

Сэр, прежде чем я перейду к этому делу, мне хотелось бы сделать предварительное замечание, что данное дело, разумеется, никак не связано с этим судом. В лучшем случае это, возможно, всего лишь убедительный прецедент. Он в равной степени относится как к главному судебному решению, так и к несогласному особому мнению, и я буду просить суд склониться к особому мнению, которое в большей степени соответствует английскому праву. На странице 38 вы найдете директивное решение председателя Верховного суда Стоуна: «что трибунал не имел полномочий и юрисдикции судить и вынести приговор подателю прошения, потому что порядок ведения процедуры трибунала допускал принятие в качестве доказательств письменных и устных показаний под присягой, показаний с чужих слов и предполагаемых доказательств и потому что судебные решения трибунала, принимая подобные доказательства, нарушили статьи 25 и 38 Военно-судебного кодекса (Свода законов США, статьи 1496, 1509) и Женевской конвенции (47, п. 2021), и лишили подателя прошения права на справедливый суд в нарушение надлежащего исполнения оговорки, реализованной в пятой поправке» (поправка V, см. ниже. – Пер.). Это только изложение спорного вопроса. Теперь, сэр, следующая выдержка: «Далее податель прошения настаивает, что в силу статей 63 и 47 (п. 2052) Женевской конвенции 1929 (которые я только что зачитал) он имеет право на преимущества, предоставляемые статьями 25 и 38 Военно-судебного кодекса военнослужащим наших вооруженных сил». (Поправка V: Никто не должен привлекаться к ответственности за преступление, караемое смертью, или иное позорящее преступление иначе как по постановлению или обвинительному акту, вынесенному большим жюри, за исключением случаев возбуждения дел, касающихся состава сухопутных и морских сил либо милиции, когда последняя в связи с войной или угрожающей обществу опасностью находится на действительной службе; никто не должен дважды отвечать жизнью или телесной неприкосновенностью за одно и то же правонарушение; никто не должен принуждаться свидетельствовать против самого себя в уголовном деле; никто не должен лишаться жизни, свободы или имущества без законного судебного разбирательства; никакая частная собственность не должна отбираться для общественного пользования без справедливого вознаграждения. – Пер.)

Таковы американские статьи, которые предусматривают процедуру военно-полевого суда. «Статья 63 предусматривает, что: «Приговоры в отношении военнопленных выносятся теми же судьями и в том же порядке, какие установлены для лиц, состоящих в армии державы, содержащей пленных». Так как проситель является военнопленным и поскольку статьи 25 и 38 Военно-судебного кодекса применимы к суду над любыми лицами в наших вооруженных силах, то, как упоминалось выше, статья 63 требует их применения к суду над просителем. Но мы считаем, что изучение статьи 63 в том виде, в каком она изложена в Конвенции, ясно показывает, что она относится к приговору «в отношении военнопленных», вынесенному за преступление, совершенное во время нахождения в плену, а не за нарушение законов войны, имевших место в то время, когда он был представителем воюющей стороны. Статья 63 Конвенции находится в пункте 3, озаглавленном «Судебные преследования», главы 3 «Уголовные санкции в отношении военнопленных» отдела V «Сношения военнопленных с властями», одного из отделов раздела III «О содержании в плену». Все вместе взятое, по существу, относится только к поведению и надзору за военнопленными во время пребывания в плену. Глава 1 отдела V, статья 42 имеет дело с «Жалобами военнопленных на режим содержания в плену». Глава 2, статьи 43 и 44 имеют отношение к представителям военнопленных. Глава 3 отдела V, статьи с 45 по 67, озаглавлена «Уголовные санкции в отношении военнопленных». В части I этой главы статьи с 45 по 53 указывают, какие деяния военнопленных, совершенные во время пребывания в плену, будут считаться преступными, и до некоторой степени определяют наказание, которое содержащая в плену страна может наложить за такие преступления».

И теперь, сэр, я, если честно, испытываю некоторые трудности в понимании подобной аргументации. Я не стану слишком много говорить об этом в данный момент, но рассмотрю то, как председатель Верховного суда Стоун с ней обращается. Скажу лишь следующее. Поскольку он толкует значение статьи 63, ссылаясь на названия статей Конвенции, то это именно то, что ни один английский суд не стал бы делать. По существующей у нас правовой норме, можно не указывать на недействующую часть документа для того, чтобы толковать его действующую часть. Можно не указывать на названия статей парламентского акта или даже на перечень документов, дабы определить или истолковать его действующие положения. Похоже, в американском праве это не так, однако мы не могли бы указывать на названия статей, а поскольку Стоун основывает свои решения именно на них, то это не соответствует английскому праву.

Вернемся к его решению: «Существует два вида наказаний – «дисциплинарное» и «судебное», последнее более строгое. Статья 52 требует, «чтобы компетентные власти с наибольшей снисходительностью подходили к разрешению вопроса о том, какому наказанию, дисциплинарному или судебному, подлежит военнопленный за совершенное им нарушение». Пункт 2 части 3 носит название «Наказания дисциплинарные» и далее определяет степень таких наказаний и способ их наложения. Пункт 3 под названием «Судебные преследования», в котором находится и статья 63, описывает процедуру, по которой могут быть наложены «судебные» наказания. Таким образом, все три части главы 3, вместе взятые, являются всеобъемлющим описанием значительных преступлений, которые могли совершить военнопленные во время пребывания в плену, наказаний, которые могут быть наложены в соответствии с этими преступлениями, и процедур, по которым виновному может быть вынесено обвинительное заключение и оглашен приговор. Исходя из контекста этих подробно изложенных положений, мы считаем совершенно очевидным, что пункт 3 и содержащаяся в нем статья 63 применимы только к судебной процедуре, направленной против военнопленного, совершившего преступления во время пребывания в плену. Раздел V не дает указаний на то, что эта часть была разработана для рассмотрения преступлений, отличных от тех, что относятся к пунктам 1 и 2 главы 3».

Я бы выразил свое мнение так – не нужно рассматривать, дает ли указания раздел на то, чего в нем нет; необходимо показать, не дает ли о каких-либо других указаний. И, сэр, мы не можем утверждать, что трибунал, принимая свидетельство, по которому был выражен протест, нарушил какой-либо акт конгресса. Мне не нужно углубляться в это, поскольку тут уже другой пункт в деле Ямаситы. Вопрос по нарушению пятой поправки к Конституции США, гласящей, что никто не может быть лишен свободы или собственности, здесь конечно же не возникает.

Теперь мне хотелось бы обратиться к официальному мнению судьи Рутледжа, там, где он касается темы Женевской конвенции, – это на странице 69 моей копии. Здесь он, с помощью диалектической логики (логическая дисциплина о формах правильных рассуждений), анализирует аргументы председателя Верховного суда Стоуна и, по моему мнению, не оставляет от них камня на камне. Вот что он говорит: «Если положения статей 25 и 38 оказались неприменимы к разбирательству ввиду их юридической силы, как актов конгресса, я считаю, что их все же можно применить на основании положений Женевской конвенции 1929 г., в частности статьи 63. В других отношениях, как я считаю, процесс над подателем прошения не соответствовал этой конвенции, а именно статье 60. Суд не придерживался того мнения, что Женевская конвенция не является обязательной для Соединенных Штатов, и по этому поводу разногласий не возникало. Он опирается на другие аргументы, чтобы показать, что податель прошения неправомерно ссылается на статью 60, которая устанавливает, что держава-покровительница должна быть заранее извещена об открытии судебного следствия против военнопленного, и на статью 63, определяющую, что дело военнопленного может рассматриваться только теми же судами и в том же порядке, как в случае военнослужащих армии державы, содержащей пленных. Прежде чем приступить к рассмотрению мнения суда о неприменимости положений этих статей к данному разбирательству, следует заметить, что при сдаче в плен податель прошения был интернирован в соответствии со статьей 9 этой конвенции». Разумеется, как и фон Манштейн.

«Главный аргумент заключается в том, что статьи 60 и 63 имеют отношение только к преступлениям, совершенным военнопленным во время пребывания в плену, а не к нарушениям законов войны, совершенным им, будучи комбатантом (лицо, принимающее непосредственное участие в боевых действиях в составе вооруженных сил одной из сторон международного вооруженного конфликта и имеющее в этом качестве особый юридический статус. – Пер.). Такое заключение выведено из расположения этих статей внутри конвенции. Я не согласен, что контекст хоть как-то поддерживает этот аргумент. По своей сути, этот аргумент того же сорта, что и аргумент, который использует суд, чтобы аннулировать применение статей 25 и 38 Военно-судебного кодекса посредством ограничения их более широкого спектра использования ссылкой на статью 2. Что касается пояснений, то я считаю их в равной степени неправомерными».

Пояснения сделаны судьей Стоуном, и я попрошу вас очень внимательно изучить их в Женевской конвенции; я остановлюсь на каждом из них.

«Раздел III Конвенции, который включает в себя статьи с 7 по 67, называется «О содержании в плену». В нем есть отдел I «Эвакуация военнопленных» – статьи 7 и 8. Отдел II «Лагеря для военнопленных». Отдел III «О труде военнопленных». Отдел IV «О сношениях военнопленных с заграницей». Отдел V «Сношение военнопленных с властями». Этот раздел III регулирует все возможные события жизни военнопленных в плену. Отдел V, непосредственно которым мы занимаемся, разделен на три главы. Глава I (статья 42) предоставляет военнопленному право жаловаться на режим содержания. Глава II (статьи 43 и 44) предоставляет военнопленному право указывать доверенных лиц, уполномоченных представлять его интересы. Глава III поделена на три пункта и озаглавлена «Уголовные санкции в отношении военнопленных». Пункт 1 содержит ряд различных статей, которые будут рассмотрены позднее. Пункт 2 состоит из положений, относящихся к дисциплинарным наказаниям. Пункт 3, под названием «Судебные преследования», включает в себя различные положения, призванные защитить права военнопленного на судебных процессах против него. Пункт 3, в котором находятся главы 60 и 63, в отличие от пункта 2 главы III, имеет отношение не к простым нарушениям дисциплины, как последняя, а к более серьезным судебным случаям, ведущим к тюремному заключению или возможному смертному приговору». Далее он ссылается на дело Брерентона:

«Отправление правосудия среди военнопленных возложено на военные суды. Однако суду следовало бы делать различия между пунктом 2 и пунктом 3, между незначительным дисциплинарным наказанием военнопленного за действия, совершенные во время пребывания в плену, и серьезным судебным преследованием. Такой ограниченный подход является не только весьма искаженным, смешивающим различные проблемы и ситуации, отнесенные к двум разным пунктам. Он отвергает наиболее важные защитные механизмы пункта 3, предназначенные как для нашей собственной безопасности, так и для безопасности взятых в плен военнослужащих противника. В лучшем случае толкование суда было бы логичным, если было бы сказано, что вся глава III имеет отношение к действиям, совершенным во время пребывания в плену. Разумеется, глава 2 такой и являлась – по самой природе ее предмета. Дисциплинарные наказания к военнопленному могут применяться содержащей в плену страной только за действия, совершенные во время пребывания в плену.

Однако сказано, что пункт 1 относится исключительно к деяниям военнопленного после того, как он им уже стал, и это указывает на то, что пункт 3 ограничен таким же образом. Это отвергает тот факт, что некоторые статьи пункта 1 на первый взгляд кажутся применимыми ко всем судебным разбирательствам, назначенным с какой угодно целью. Например, в частности, статья 46 определяет, что «Военные власти и суд государства, содержащего военнопленных, не могут подвергать последних никаким наказаниям, кроме тех, которые предусмотрены для тех же деяний, совершенных военнослужащими национальных войск.

Это, как представляется, точно так же относится к военным преступлениям, как и ко всем прочим правонарушениям; естественно, страна не может наказывать солдат чужой армии за военные преступления в том случае, когда она не станет наказывать своих солдат за такие же преступления. Точно так же статья 47 пункта 1 кажется относящейся к военным преступлениям таким же образом, как и к преступлениям, совершенным военнопленным после взятия его в плен. В частности, там прописано: «Судебное следствие в отношении военнопленных должно проводиться с такой быстротой, какую только допускают обстоятельства дела. Предварительное заключение должно быть по возможности сокращено.

Таким образом, в большей части своих статей, пункт 1 содержит те же двусмысленности и оставляет открытыми те же проблемы, с которыми мы столкнулись при толковании статей 60 и 63. По этой причине нельзя сказать, что вся глава III, и особенно ее пункт 3, относится только к деяниям, совершенным военнопленным после взятия его в плен, поскольку содержание пункта 3 в этом спорном вопросе напрямую связано с содержанием пункта 1; а сам пункт 1 дает не более ясное понятие ограничений в наказаниях и судебных разбирательствах в случаях дисциплинарных нарушений, чем пункт 3».

Итак, сэр, я принимаю это в качестве аргумента. Мне кажется, что, как случай диалектической логики, он вполне ясен. Председатель Верховного суда Стоун стремился избегать простых слов и гарантий статьи 63, утверждая, что она проистекает из главы III, которая относится исключительно к пребыванию в плену. Разумеется, суд, как таковой, является частным случаем пребывания в плену, но, помимо этого, такое суждение ясно показывает, что вся глава в целом не так ограничена. Конечно, сэр, ничто не может помешать воюющей стороне судить за военные преступления во время военных действий. Мы так и поступали во время войны в Южной Африке, и делали это посредством военно-полевого суда. Однако, сэр, тем из вас, кому не особенно интересен сухой процесс диалектической логики, я рекомендую прочитать статью 63: «Приговоры в отношении военнопленных выносятся теми же судьями и в том же порядке, какие установлены для лиц, принадлежащих к составу армии державы, содержащей пленных».

Сэр, я утверждаю, что это более чем ясные слова. Я утверждаю, сэр, что столь ясные слова могут быть не поняты только безумцем или слишком образованным юристом. Необходима невероятная изобретательность, дабы не понять такие простые слова. Сэр, Женевские конвенции, за исключением особых случаев, не определяют, что следует делать военнопленному; они определяют, что следует делать с военнопленным. Они определяют, что следует делать с военнопленным во время его пребывания в плену, и одно из положений – среди наиболее важных, – состоит в том, что ему должен быть обеспечен справедливый суд. Определение «справедливого суда» не слишком сложное – это такой суд, который содержащая в плену сторона рассматривает в качестве справедливого для собственных военнослужащих.

Далее, сэр, процедура Королевского предписания лишает военнопленного права предстать перед судом равных ему по званию. В данном случае это очень важно. Только офицеры, занимавшие высшие командные должности и напрямую отвечавшие перед своим правительством, действительно способны поставить себя на место Манштейна и сказать, до какой степени ему следовало – и до какой степени не следовало – подчиняться полученным от правительства приказам.

Сэр, процедура Королевского предписания отрицает право на получение краткого изложения свидетельств. Оно отказывает в праве присутствия на снятии показаний и праве перекрестного допроса на раннем этапе слушания, а в деле такой сложности это крайне важно. А главное, оно отрицает право на защиту правилами о доказательствах. Документы, которых Манштейн никогда не видел, сомнительные показания, снятые за его спиной, стали свидетельствами против него. Таким образом, нам пришлось столкнуться со следующим: если бы хоть одно из этих положений, установленных Королевским предписанием, имело место в любом из английских уголовных судов, Верховный суд Англии аннулировал бы слушания на основании допущенной серьезной судебной ошибки. Хочу, чтобы это было предельно ясно; в том числе ясно и для немцев. Я совершенно уверен, что каждый офицер здесь намерен судить фон Манштейна абсолютно справедливым судом. Я полностью убежден, что, пока у вас есть свобода выбора, эта свобода выбора не будет использована во вред фон Манштейну и что вы, насколько это возможно, будете судить его не только справедливым судом, но и предоставите ему ту же защиту, какую он имел бы в случае военно-полевого суда. Остается вопрос, может ли Королевское предписание, по истечении четырех лет и при предоставлении нескольких сотен документов по данному делу, допустить действительно справедливый процесс. Сэр, оправданием для пренебрежения нами столетним опытом юридической практики служит необходимость защиты подсудимого посредством быстрой и упрощенной процедуры. Было сказано, что мы не должны были затягивать эти дела, – кажется, мистер Александр говорил о «военно-полевых судах». После четырех лет нет ни малейшего оправдания для отказа фон Манштейну в том, что гарантировалось бы в качестве элементарного права самому отъявленному воришке, сутенеру или своднику в Англии. Прошу прощения, сэр, я немного погорячился.

Сэр, я вернусь к решению Верховного суда. Продолжим с того места, где я остановился. Это на странице 71: «Ни статья 60, ни статья 63 не содержат смысловых ограничений смысла, как их толкует суд. При отсутствии подобных ограничений может показаться, что они направлены на применение ко всем судебным производствам, даже открытым по преступлениям, совершенным до взятия в плен или еще раньше. Такая точка зрения дальновидна. Поскольку такое истолкование необходимо для безопасности наших собственных солдат, попавших в плен, – как и пленных, которых взяли мы. А противоположное толкование оставляет военнопленных беззащитными перед любой формой суда и наказания за военные преступления, какие только заблагорассудится применить взявшей в плен стороне, поскольку гарантирует им ограниченные соглашения лишь в случаях дисциплинарных правонарушений. Это, во многих случаях, заставило бы соглашение растянуться, подобно комару, собравшемуся проглотить верблюда».

Затем он переходит к другим случаям и на странице 73 говорит: «Что более важно, здесь нет соответствия со статьей 63 той же самой Конвенции. Ямаситу судили не в соответствии с той же самой процедурой, как в случае судов над военнослужащими за инкриминируемые им военные преступления. Если бы одного из наших солдат судили за военные преступления, он бы имел право на преимущества Военно-судебного кодекса. Думаю, Ямасита имел право на такую же защиту. В любом случае он имел право на преимущества согласно положениям статьи 63 Женевской конвенции. Этих преимуществ он не получил. Соответственно, его процесс явился нарушением Конвенции».

Сэр, могу добавить к этому, что он изложил суть дела лучше, чем смог бы я: когда вы пытаетесь дать определение – а единственная цель главы 60 состоит в том, чтобы предусмотреть справедливый суд и определить, что есть справедливый суд по отношению к тому, что взявшая в плен сторона сама считает справедливым судом для себя, – справедливого суда, что может быть более абсурдным, чем ограничивать его относительно мелкими нарушениями пребывания в плену и по сути утверждать, что человеку положен справедливый суд, но только не в серьезном случае, потому что это именно то истолкование, которое мнение большинства членов Верховного суда пытается применить к этой статье.

Сэр, последняя выдержка из мнения судьи Рутледжа гласит: «Нет необходимости повторяться. Различие между мнением суда и моим собственным по этому слушанию в конечном итоге сводится к тому, что, с одной стороны, не существует законов, ограничивающих такие судопроизводства, кроме каких-либо норм и правил, предписанных по их проведению исполнительной или военной властью, а с другой стороны, что положения Военно-юридического кодекса, Женевской конвенции и пятой поправки применимы. Я не могу согласиться, что где-то в нашей системе затаилась сила, необузданная до такой степени, чтобы иметь дело с любым человеческим существом исключительно посредством судебного разбирательства. Что военные ведомства или власти могут сделать с нашим противником в боевых условиях или при вторжении, кроме судебного разбирательства и некоего подобия судебного преследования, не обсуждается. Так же как и то, что ни один человек до этого не оставался полностью вне защиты, гарантированной пятой поправкой. Не могу согласиться даже на предположительное отклонение от этой абсолютной величины. Тот, кто сказал следующее, был великим патриотом: «Чтобы сохранить свою собственную свободу, следует защищать от притеснений даже своего врага; потому что если пренебречь этой обязанностью, то создастся прецедент, который обернется против себя самого». Судья Мерфи присоединяется к этому мнению».

Сэр, мне сообщили, что в этом деле голоса Верховного суда США разделились поровну и решающим оказался превалирующий голос председателя Верховного суда. Меня ввели в заблуждение, суд разделился не поровну. Однако я прошу вас принять убедительное заявление последнего мнения, которое я вам зачитал. Но, сэр, даже если Женевская конвенция неприменима, мое представление все же должно иметь успех. Американский суд рассматривал постановление habeas corpus (лат. habeas corpus, буквально «ты должен иметь тело», содержательно – «представь арестованного лично в суд» – право, гарантирующее личную свободу; любой задержанный, или его представитель, может подать прошение о выдаче постановления habeas corpus, имеющего силу судебного предписания, которым повелевается доставить задержанного человека в суд вместе с доказательствами законности задержания; фактически этим устанавливается презумпция незаконности задержания. – Пер.), как вышестоящий суд, в порядке рассмотрения апелляции нижестоящего – согласно американскому праву, – суда то есть, Верховного суда Филиппин. Американский Верховный суд был ограничен американскими законами. Женевская конвенция является частью американского права, будучи внесенной в него постановлением конгресса. Гаагская конвенция и общие принципы международного права неприменимы в этом суде, который мог учитывать только американское право. Я бы сказал, что даже если неприменима Женевская конвенция, то тогда применяется Гаагская конвенция, которая гласит, что военнопленный имеет право на те же нормы и правила, что и армия взявшей его в плен стороны. Я бы сказал, что применима и Брюссельская конвенция, которая предписывает то же самое. Подводя итог, я бы сказал, что в этом деле следует руководствоваться фундаментальным принципом, состоящим в том, что военнопленный имеет право на такое же обращение, какое использует взявшая его в плен сторона к своим военнослужащим.

Теперь, сэр, касательно Королевского предписания. Я уже говорил кое-что на эту тему. Королевское предписание, сэр, не является частью английского права. Лорд Паркер, по поводу знаменитого дела «Саморы» (см. ниже) сказал, что идея, когда королю в совете или какой-либо ветви исполнительной власти следовало бы обладать властью предписывать проведение процесса, согласно закону не соответствует принципам нашей конституции. Дело «Саморы» рассматривалось палатой лордов в 1916 г., в военное время, когда Королевское предписание допускало экспроприацию собственности (в том числе собственной страны, союзников и нейтральных государств), однако палата лордов заявила, что это противозаконно, поскольку противоречит международному праву. Сэр, Королевское предписание – всего лишь распоряжение правительства, приказывающее вам, как солдатам, делать то или иное. Оно не может заставить вас делать то, что противоречит международному праву. Оно не может, например, приказать вам совершить военное преступление, а лишить военнопленного прав, предоставляемых Женевской конвенцией, и есть такое преступление, за которое некоторые японские военные судьи то ли были казнены – точно не уверен, – то ли подверглись наказанию (шведский пароход «Самора» в феврале 1916 г. был остановлен английским крейсером, на «Саморе» находился груз меди, больше половины из которой сочли военной контрабандой; под этим предлогом была предпринята попытка конфисковать груз и судно).

В заключение, сэр, могу сказать, что фельдмаршал фон Манштейн просит лишь одного – чтобы его судили как солдата. Он просит то, что вы сами потребовали бы для себя, оказавшись в его положении. Он просит предстать перед судом равных ему по званию. Он просит, чтобы его жизнь, свобода и воинская честь были обеспечены той же защитой, которую вы потребовали бы для себя. У вашей страны и армии есть выработанная столетиями судебной практики система военно-полевых судов, руководствующихся правилами о доказательствах и процедурой, которую вы сочли необходимой для защиты обвиняемого. Вы имеете право так поступать. Я смиренно заявляю, что ваш противник тоже имеет на это право.

Артур Коминс Карр: С позволения суда, я с немалым удивлением слушал представленные заявления, которые, в случае успеха, лягут в основу данного процесса. Вам изложили дело так, как если бы единственным авторитетным источником, который возражал против такого представления дела Ямаситы, являлось решение большинства в Верховном суде США. Будь положение таковым, оно и в самом деле послужило бы серьезным препятствием для представления дела, но это вовсе не так. Точка зрения, принятая большинством Верховного суда США, а также, как я еще покажу, всеми предшествующими трибуналами, перед которыми вставал такой вопрос, предусматривалась еще в 1936 г. в поправке № 12 к Наставлению по военно-судебному производству, которую, сэр, вы несомненно нашли в своей копии Наставления. У меня оно отдельно. Оно появляется на странице 15 поправок в качестве отдельного документа, как статья 56 под заголовком «Законы и обычаи сухопутной войны, глава XIV». Эта статья гласит следующее: «56. Следующие лица могут требовать обращения с собой как с военнопленными, если они окажутся в руках противника: a) Любой военнослужащий, если только он не совершил военного преступления». В соответствии с этим положением значительное количество лиц предстало перед британскими военными судами в качестве шпионов.

«Следующие лица могут требовать обращения с собой как с военнопленными, если окажутся в руках противника: a) Любой военнослужащий, если только он не совершил военного преступления», и далее имеется ссылка на пункт 441, относящийся к наказаниям за военные преступления. В соответствии с этим положением во время военных действий у британской армии стало общепринятой практикой рассматривать военные преступления и наказывать за них в ходе войны. Во время войны военным преступлениям, с которым чаще всего сталкивались, за которое судили и подвергали наказанию, являлся шпионаж. У меня имеется информация, что в случаях процессов над шпионами положения, в частности положения статьи 60, Женевской конвенции не применялись ни при каких обстоятельствах. Если же аргумент моего друга верен, то тогда при любом суде за военные преступления применяется статья 60 Женевской конвенции, которая гласит: «При открытии судебного следствия против военнопленных держава пленения извещает о том представителя державы-покровительницы, как можно быстрее и в любом случае до назначенной для разбирательства даты дела». И так всегда поступают в случае суда над военнопленным за правонарушения, совершенные ими во время пребывания в плену. И никогда в случае суда за шпионаж или любое другое военное преступление, потому что, с точки зрения британской армии, которая, как я собираюсь показать, была поддержана всеми судами, рассматривавшими подобные дела, эти положения неприменимы в случае военного преступления. И в самом деле, в обстоятельствах процессов над военными преступниками, которые имели место в случаях немецких и японских военных преступников после безоговорочной капитуляции, более не существовало «державы-покровительницы» и, таким образом, было бы невозможно применить это положение.

Мой высокообразованный друг сделал заставившее меня открыть рот от удивления заявление, которое касалось критики директивного постановления председателя Верховного суда Стоуна по делу Ямаситы. Он заявил, что, согласно английскому праву, для облегчения толкования закона не нужно смотреть на названия глав и то, каким образом пункты и статьи систематизированы в группы, чтобы истолковывать законодательный акт. Я слышал, будто не нужно обращать внимание на сноски на полях, но я не только никогда в жизни не слышал о подобном утверждении – что не нужно смотреть на названия глав, – но также могу припомнить, хотя и не могу в данный момент назвать, сотни дел, в которых палата лордов облегчала себе задачу толкования закона, изучая названия глав и то, каким образом пункты законов систематизированы по группам. Здесь, как я считаю, для утверждения моего друга нет ни малейших оснований.

Вслед за делом Ямаситы Международный военный трибунал по Дальнему Востоку рассматривал другой случай. По поводу четырех обвиняемых, сдавшихся в плен генералов японской армии, было принято такое же решение. В этом трибунале решение большинством голосов выносили представители восьми разных стран – США, Великобритании, СССР и стран – членов Содружества: Австралии, Канады, Новой Зеландии, Индии и Филиппин, все из которых были представлены судьями из соответствующих государств. Великобританию представлял известный шотландский судья, лорд Патрик, и вот как выразились судьи этих восьми стран по данному вопросу. Это изложено на странице 48, пункт 441 копии стенограммы процесса. К сожалению, у меня имеется копия решения только на английском.

Вот что представители восьми стран, включая Великобританию, заявили по этому поводу. Они имели дело с рядом возражений, выдвинутых защитой, и выразились так: «Седьмое из этих возражений высказано от имени четырех обвиняемых, сдавшихся в плен в качестве военнопленных, – это Итагаки, Кимура, Муто и Сато. Сделанное от их имени представление состоит в том, что они, являясь бывшими военнослужащими японских вооруженных сил и военнопленными, в качестве таковых подлежат, согласно статьям Женевской конвенции 1929 г., в частности статьям 60 и 63, военно-полевому суду, а не трибуналу, учрежденному не в соответствии с положениями Конвенции».

Точно такое же решение вынес Верховный суд США в деле Ямаситы. Покойный председатель Верховного суда Стоун, объявляя решение суда, сказал: «Мы считаем, что из контекста зачитанных положений раздела III и входящей в него статьи 63 совершенно очевидно, что они применимы только к судебным разбирательствам в отношении военнопленных за правонарушения, совершенные во время пребывания в плену. Отдел V никак не указывает на то, что этот раздел был создан для рассмотрения преступлений, отличных от тех, на которые ссылаются разделы I и II главы III». С этим заключением и доводами, на основании которых оно сделано, трибунал почтительно соглашается.

Затем, следующим случаем, выдвинувшим на передний план дело, насколько я понимаю, никогда не рассматривавшееся до сегодняшнего дня в английским суде, однако в ряде случаев разбиравшееся в Международном трибунале и в одном американском и одном французском судах, стал американский военный трибунал № 5, заседавший в Нюрнберге. 27 и 28 октября 1948 г. трибунал вынес свое решение по делу фон Лееба и других командующих – некоторые из которых имели то же звание, что и нынешний обвиняемый, – в число которых входил и его собственный начальник штаба. Принятая трибуналом точка зрения изложена на странице 23: «Что касается полемики по поводу того, что обвиняемые являются военнопленными и что статья 63 Женевской конвенции требует для военнопленных обычного военно-полевого суда, мы обращаем внимание на тот факт, что положения, на которые ссылаются, содержатся в международном соглашении, принятом и подписанном как США, так и Германией, и направлены на защиту военнопленных после того, как они обрели такой статус, и не предоставляют им какие-либо особые права или прерогативы в отношении преступлений, которые они могли совершить до получения статуса военнопленного. Таковы доводы по делу Ямаситы… Мы считаем эти доводы вполне резонными. Статья 63 Женевской конвенции определяет: «Приговоры в отношении военнопленных выносятся теми же судьями и в том же порядке, какие установлены для лиц, принадлежащих к составу армии державы, содержащей пленных». Таким образом, заявляет адвокат защиты, подсудимые должны предстать перед обычным военно-полевым судом, поскольку обвиняемые были военнопленными, взятыми в плен Соединенными Штатами, а военнослужащие армии США, совершившие преступления, предстают перед военно-полевым судом. Однако военно-полевой суд над военнослужащим армии США может проводиться только за преступления, совершенные после того, как обвиняемый обрел статус военнослужащего армии США, и только в период, когда он обладает этим статусом. Тот, кто совершил убийство и тем самым нарушил закон государства до того, как был принят на военную службу, явно не может предстать за это преступление перед военно-полевым судом, как за нарушение Военно-судебного кодекса, который был неприменим к нему на момент совершения убийства. Также мы не считаем необходимым лишать подсудимых статуса военнопленного до того, как они предстанут перед судом. Вполне естественно, что, если человек арестован за нарушение правил дорожного движения – что грозит ему всего лишь гражданско-правовыми санкциями, накладываемыми муниципальным судом, – и, пока он находится в заключении, выясняется, что накануне он совершил убийство, не будет нарушением какого-либо принципа правосудия оставить его в заключении и передать судебным чиновникам, имеющим полномочия судить его за убийство. Мы не рассматриваем, могли или не могли Соединенные Штаты, Франция или любая страна на законных основаниях судить подсудимых военно-полевым судом за нарушения международного права. Это не наша задача. Если такое возможно, то военно-полевой суд не обладает исключительной юрисдикцией». Думаю, это все, что я хотел зачитать из данного решения.

Затем еще один вопрос права возник перед другим американским трибуналом по делу Антона Достлера (генерал пехоты вермахта во время Второй мировой войны; в первом военном трибунале союзников Достлер был признан виновным в военных преступлениях и приговорен к смерти через расстрел. – Пер.), которое изложено в первом томе «Судебных отчетов по судам над военными преступниками». Данный отчет начинается со страницы 22, и этот вопрос относится к примечаниям по делу – они изложены не полностью – на странице 30, где говорится: «Военный трибунал по процессу Достлера принял решение, что положения статьи 63 Женевской конвенции к данному делу неприменимы. Как принято, доводы военного трибунала не приводятся». (Это был американский суд.) «Решение военного трибунала по данному вопросу находится в соответствии с директивным решением Верховного суда Соединенных Штатов по делу японского генерала Ямаситы», и затем изложены доводы по обоим решениям в деле Ямаситы. Американский военный трибунал по делу Достлера проводился вслед за ним, после чего вопрос права встал перед французским судом над Робертом Вагнером (1895–1946, с 1925 г. гаулейтер, шеф гражданского управления оккупированного Эльзаса. – Пер.), что изложено в третьем томе «Судебных отчетов по судам над военными преступниками» на странице 50. В отчете говориться: «Лицам, обвиненным в военных преступлениях, права военнопленных не предоставляются. Общепризнанным правилом считается то, что лицо, обвиненное в совершении военных преступлений, не имеет права, в соответствии с положениями суда над ним, на преимущества статуса военнопленного, предоставленные Женевской конвенцией 1929 г.». Французский апелляционный суд в своем решении делает интересный вывод, что Вагнер не имел права на обладание правами военнопленного и по французскому законодательству – не только на основании Женевской конвенции, но также на основании французского права, по той причине, что его судили не в качестве военнопленного за инкриминируемые ему правонарушения, совершенные во время пребывания в плену.

По моему мнению, эти прецеденты полностью опровергают утверждение моего высокообразованного друга, которое было отклонено каждым трибуналом, перед которым оно выдвигалось. Более того, я удивлен, что через столько лет оно всплыло вновь. Однако мне хотелось бы обратить внимание на момент, о котором я упоминал ранее, – на самом деле этот обвиняемый во время суда над ним не является и не являлся военнопленным. Согласно закону, положения, на которые ссылается мой ученый друг, были бы неприменимы к нему, даже если бы он таковым и являлся. Американский трибунал в деле фон Лееба и других, которые я только что зачитывал, указал, что, по его мнению, не имеет значения, был ли обвиняемый на самом деле все еще военнопленным или его лишили такого положения. Я полностью согласен с мнением, что не имеет. Но, как было сказано, видимо, в связи с жалобой по поводу того факта, что нынешнего обвиняемого уволили из немецкой армии и лишили статуса военнопленного, то на этот счет я бы сказал следующее. Вермахт, германские вооруженные силы, прекратил свое существование в качестве военной организации. Полномочиями оккупационных властей огромное количество военнопленных репатриировали из Англии и других стран, где они находились в плену, в их собственную страну и демобилизовали. Что касается тех, кто находился в тюремном заключении в Британии, то их отбирали по рангу начиная с младших чинов. 8 августа 1948 г. этого обвиняемого по факту вернули в Германию, а по сути уволили из вермахта и лишили статуса военнопленного. Подошла его очередь для репатриации, и его репатриировали бы, если бы против него не были выдвинуты обвинения, ожидающие рассмотрения. В тот же день его, как обычного гражданского, отпустили бы на свободу в Германии. Но тот факт, что против него намеревались выдвинуть обвинения, помешал обвиняемому выйти на свободу. И с этого дня – и только с этого дня – он отбывал заключение уже не как военнопленный, которым являлся до этого момента, со всеми привилегиями своего звания, положенными военнопленному, но именно с этого дня – и только с этого дня, – он содержался под стражей как заключенный, ожидающий суда по обвинению в военном преступлении. Однако с этого дня он перестал быть как военнослужащим вермахта, так и военнопленным; в данном судебном разбирательстве его положение ничем не отличается от положения других заключенных, и данное разбирательство совершенно легитимно и находится в полном соответствии с военно-уголовным правом.

Хочу еще добавить кое-что насчет предвзятого мнения, которое мой друг высказал в своих возражениях, и его предположений насчет того, что поскольку его заявление не принято, то обвиняемому исходя из положений Королевского предписания не будет гарантирован справедливый суд. Я выслушал это мнение с сожалением, ибо оно исходит от английского адвоката, защищающего данного обвиняемого. Мой друг глубоко заблуждается, утверждая, что именно такова истинная юридическая мотивировка Королевского предписания и, следовательно, уставов Международных военных трибуналов и закона № 10 Международного контрольного совета (орган верховной власти в оккупированной Германии, образованный после Второй мировой войны державами-победительницами; в подчинении Контрольного совета находилась Межсоюзническая комендатура, осуществлявшая властные полномочия в разделенном на оккупационные секторы Берлине. – Пер.), на основании которых действовали в этой стране различные американские суды, то есть законов Контрольного совета, утвержденных всеми четырьмя оккупационными администрациями и которые, при необходимости, применимы также и к нашему судебному разбирательству. И хотя на самом деле у нас имеется собственное Королевское предписание, они, возможно, понадобятся нам, поскольку все эти предписания предусматривают значительную модификацию обычных правил о доказательствах, применяемых в английских военных и гражданских судах, и, осмелюсь сказать, также и правил, применяемых в судах других стран. Хотя мой опыт военных трибуналов наводит меня на предположение, точнее, на уверенность, что английские правила о доказательствах неприменимы в судах тех стран, чья система правосудия основана на гражданском праве, истинная причина, почему это так существенно, следующая: преступления, в которых обвинялись эти люди и в которых обвинен этот подсудимый, имеют такие размеры и неизбежно включают в себя, как утверждается, такую массу ужасных деяний, распростирающихся на значительный отрезок времени и на такие обширные территории, что было бы совершенно невозможно применить к их доказательству тот тип правил, которые мы используем в гражданских делах. В отличие от дел по международным военным преступлениям, почти каждое дело в нашей собственной стране соотносится с определенным моментом времени и конкретным местом происшествия, относящимися к гражданскому делу. И было бы просто невозможно даже только представить факты любому трибуналу путем медленного и кропотливого процесса доказывания в соответствии с нашими английскими правилами о доказательствах. По французским или голландским правилам это выглядело бы совершенно иначе, однако по нашим английским правилам о доказательствах такое было бы абсолютно невозможно, в частности потому, что масса доступных для доказательства материалов и другая кипа бумаг, которую мы намерены – если вы отвергнете наши утверждения – выложить перед вами, будут состоять из официальных немецких документов, захваченных союзниками на завершающих стадиях войны и после прекращения военных действий и которые, как мы считаем, в качестве доказательств более убедительны, чем то, что могли бы сообщить свидетели любой национальности, особенно немецкие свидетели, дающие показания здесь и сейчас в соответствии с обычными правилами английского судопроизводства. Материалы, которые нам придется представить вам, состоят из этих самых документов, которые были изданы в то время и которые докажут относящиеся к делу факты в более сжатой форме и, по моему мнению, более убедительно, чем это могло бы быть сделано посредством любых устных показаний, даже если бы имелась возможность представить такую же массу свидетельских показаний, которая оказалась бы доступна в настоящее – или в любое другое время после завершения военных действий.

Обвинение, как и защита, озабочено – думаю, я обязан это сказать, учитывая то, что высказано моим другом, – обвинение, как и защита, озабочено тем, чтобы гарантировать обвиняемому справедливый суд, и я абсолютно уверен (в чем счастлив быть согласным с моим другом), в той же мере озабочен и суд. И по-моему, не следует ни в малейшей степени полагать, что просто потому, что Королевское предписание, применительно к обстоятельствам, устанавливает другой метод доказывания, в соответствии с которым подобного рода дела должны доказываться не так, как это обычно используется по отношению к человеку, обвиненному в Англии в краже пары туфель. Исходя из этих обстоятельств ни на мгновение не следует полагать, что процесс будет хоть сколько-нибудь менее справедливым, чем суд, проводимый с учетом обычных правил о доказательствах.

Таково мое мнение, и тем не менее я утверждаю, что, вне всякого сомнения, такая постановка вопроса, которую мой друг выбрал для вынесения на передний план своих доводов – даже до того, как вы имели возможность выслушать обвинения против подсудимого, – совершенно не обоснована в плане аргументации и была отвергнута всеми представляющими как нашу страну, так и другие страны трибуналами, перед которыми она поднималась. Эта постановка вопроса была ожидаемо отвергнута нашим собственным Наставлением по военно-судебному производству 1936 г., она не имеет под собой никаких оснований в области права и является не более чем измышлениями, которыми мой друг пытался поставить под сомнение имеющую место справедливость предстоящего судебного разбирательства, или, точнее, которая будет иметь место.

Пэйджет: Я всего лишь рассмотрю вопросы, которые поднял мой друг. Сначала первый вопрос, поскольку он более чем простой и довольно неожиданный. Итак, Артур Каминс Кэрр утверждает, что ему известно – я не уверен, сказал ли он десятки или сотни, – случаев, в которых палата лордов и любой другой английский суд толковали законодательные акты на основании названий статей. Сэр, мне было бы чрезвычайно интересно, если бы он представил один из подобных случаев. Названия статей в английском законодательном праве рассматриваются не в палате общин и не в палате лордов, и им не требуется получение королевского одобрения; их вносит Государственная канцелярия, и вовсе не как часть законодательного акта. И то же самое, сэр, относится к систематизации, которая является основой законодательного акта; в самой систематизации невозможно найти аргументы, поскольку ее структура не является частью законодательного акта; она вводится Государственной канцелярией для удобства, и недавно английские суды приняли решение (к сожалению, не помню название дела), что к статутным правилам и приказам (правила и приказы, имеющие силу закона. – Пер.) применимы точно такие же правила, как и к самим законодательным актам. По этому пункту, сэр, у меня все.

По следующему вопросу мой ученый друг сказал следующее: дескать, я указал, будто имелся всего один прецедент, дело генерала Ямаситы, несмотря на то что имелось множество других. Сэр, если я указал, что имелся всего один прецедент, то я сильно преувеличил. Прецедента не существует, и я надеюсь, что не доживу до того дня, когда британские суды окажутся зависимыми от решений американских судов. Что касается американских судов, то у них есть решение Верховного суда, принятое на основании решающего голоса и которое обязательно для судов низшей инстанции. Достаточно было всего лишь заглянуть в источник. В том, что касается вас, то это первый случай, когда английский суд рассматривает соответствие Королевского предписания с английским правом, и тут нет никаких обязательных для вас прецедентов.

Далее, сэр, по поводу статьи 56, точнее, пункта 56 Пояснительной записки. «Любой военнослужащий вооруженных сил, если только он не совершил преступления»; не знаю, просит ли мой друг вас заранее осудить фельдмаршала и решить, что он совершил неслыханное военное преступление, потому что если не таков его аргумент, то мне непонятно, зачем он ссылался на статью 56. Значение статьи 56 предельно простое: если, согласно юридической процедуре, то есть посредством военно-полевого суда, вы доказали, что эти люди совершили военное преступление, то более нет необходимости обращаться с ними как с военнопленными, однако вы можете заключить их под стражу в качестве обвиняемых или даже повесить. Это не имеет ничего общего с судебным процессом. Не может быть ничего более ужасного, чем предложение начать слушания с презюмирования (презюмировать – исходить из предположения. – Пер.) вины обвиняемого. Статья 56 применяется (и я настаиваю на этом) и может применяться только тогда, когда вина установлена надлежащими судами, а в данном случае таковым является военно-полевой суд.

Далее, сэр, он ссылается на суды над шпионами. Я не имею ни малейшего понятия, какое отношение это имеет к делу, поскольку шпионы ни при каких обстоятельствах не являются военнопленными. Если вы даете человеку статус военнопленного, а затем хотите судить его как шпиона, то вы будете должны судить его военно-полевым судом. Не знаю, случалось ли такое когда-нибудь. При обычных обстоятельствах шпионы никогда не считаются военнопленными и, следовательно, не имеют к этому делу никакого отношения.

И далее, сэр, Коминс Кэрр утверждает, что теперь больше нет державы-покровительницы. На самом деле она есть. Держава-покровительница, если заглянуть в положения Конвенции, назначена на все время войны. Как было отмечено, мы все еще находимся в состоянии войны с Германией, и, если потребуются услуги державы-покровительницы, нам необходимо всего лишь связаться со Швейцарией. Срок действия назначения державы-покровительницы – это срок действия войны, и мы не можем пребывать в состоянии войны, когда это совпадает с нашими целями, и не находиться в этом состоянии, когда это нас не устраивает.

Еще, сэр, он сказал, что это не только американская, но также и французская практика. И опять же я не могу согласиться с подобным аргументом. Суд, который он приводил в качестве примера, проводился над Робертом Вагнером; Роберт Вагнер не был солдатом, он был гаулейтером, и французский суд отказался предоставить ему права солдата.

Наконец, сэр, мне бы хотелось обратиться к аргументу, будто фон Манштейн не является военнопленным. Это, сэр, относится к самим основам защиты, предоставленной военнопленным. Если вы говорите, что во время войны воюющая сторона по собственной прихоти может менять условия содержания военнопленного, тогда, сэр, вы неизбежно придете к заключению, что военнопленному защита предоставляется из милости и по прихоти содержащей его в плену стороны, а не по праву статуса военнопленного. Я не думаю, что Коминс Кэрр так уж сильно настаивал на этом, поскольку, как я считаю, он признал, что факт, является ли он военнопленным, в данном случае не имеет значения; но, сэр, то, что фон Манштейн имеет право (независимо от того, считался ли он военнопленным или нет) на свои права как военнопленный, по моему мнению, совершенно очевидно. Полагаю, было бы ужасно, если бы крайне пагубная задержка, которая произошла в данном разбирательстве, не считая других проблем, лишила бы его того, что считалось его правом по меньшей мере в течение трех лет. Но очевидно, что этого не произошло; он имеет право рассчитывать на все права, которые у него имелись, к тому же задержка не привела к возникновению сильной предвзятости по отношению к нему.

Сэр, в отношении вопроса о справедливом суде мое мнение таково: подготовка к суду проводилась по упрощенной юридической процедуре, упрощенной процедуре военно-полевого суда, лишавшей обычной защиты и не предусматривавшей соответствующий или справедливый метод рассмотрения дела, подготовка которого заняла четыре года. И я отметил бы следующее: основной принцип правосудия заключается в том, что между сторонами все должно быть честно. Это государственное судебное разбирательство, и совершенно неправильно, что для этих целей должны создаваться собственные правила. Вот почему Женевская конференция устанавливает, что судебное разбирательство не должно зависеть от прихоти содержащей в плену стороны; обвиняемый должен иметь право на справедливый суд, а справедливый суд определен как тот, который содержащая в плену сторона считает справедливым для собственных военнослужащих. В этом суть определения справедливого суда. И если будет вынесено решение, что против фон Манштейна ничего не может быть доказано посредством любого метода, который мы сочли бы необходимым при рассмотрении аналогичных обвинений против любого из наших граждан, то, сэр, я не считаю оправданность использования других методов очень убедительным аргументом.

Как мне кажется, сэр, это первый случай, когда британский суд должен был решить такую проблему, и она должна быть решена каждым из вас лично; каждый из вас, здесь присутствующих, отдельный судья, как по факту, так и по закону. Совместимо ли с воинской честью лишать пленного тех норм правосудия, которых вы потребовали бы для себя? Как мне кажется, сэр, это фундаментальный вопрос, который каждый из вас должен решить сам. Поэтому давайте признаем: когда дело доходит до войны, можно полагаться на вашу Женевскую конвенцию, можно полагаться на вашу Гаагскую конвенцию, но единственной реальной опорой международного права остается воинская честь, которая много раз подряд доказала, что является более надежной, чем честь политических деятелей, доказала, что она более долговечная и более действенная. И напоследок добавлю, сэр, лишать противника тех норм правосудия, которые вы запросили бы для себя, противоречит воинской чести.

Председатель суда: Суд уходит на перерыв и продолжит работу в 2:45

В 13:05 суд отправился на перерыв.

В 14:45 суд продолжил свою работу.

Приложение II

Письменный приказ, всем войскам, вступающим под командованием фон Манштейна в Россию

Указания по взаимоотношениям с русскими

1. Всегда поддерживайте свой авторитет перед подчиненными. Избегайте высокомерия. Русские крайне неодобрительно относятся к фальшивой и «мнимой» авторитетности. Так называемое «господское отношение» обычно выказывается теми, кто сам нуждается в авторитете. Настоящий авторитет завоевывается незаурядной работоспособностью и примерным поведением.

2. Будьте беспристрастны. С подчиненными нужно обращаться строго, но обязательно справедливо. В России немцы всегда пользовались высокой репутацией за свою справедливость. Больше всего русский ненавидит несправедливость. Русский человек чрезвычайно хороший работник. Если с ним хорошо обращаться, он трудится с охотой и упорством. Он умен и легко обучаем. Если ему показывают что-то новое, то сначала он полон недоверия. Однако если он видит, что это хорошо, то с радостью приноровляется к новым формам труда. Русский привык, чтобы им руководил кто-то вышестоящий. Приказы и инструкции должны отдаваться так, чтобы они были понятны тому, кому они адресованы. Не рекомендуется отдавать пространные приказания и оставлять исполнение отдельных стадий работы на инициативу русского. Работу следует разделять на отдельные этапы, и каждый из них необходимо по возможности контролировать. Если приказ плохо выполняется, следует сделать замечание.

3. Если русский работает хорошо, похвалите его. Если его не хвалить, он теряет охоту работать. Небольшие подарки и специальные вознаграждения, если они заслуженны и если для этого представился повод, творят чудеса.

4. Никогда не бейте русского. Русский дорожит своим достоинством. Если его ударили, он никогда этого не прощает. Порка в России неприемлема. Царизм был, и до сих пор остается, люто ненавидим из-за того, что наказания в виде кнута и повешения были частым явлением. Большевики, отлично это понимая, запретили публичные порку и казнь через повешение. Многие годы пропаганды порка и повешение трактовались как в высшей мере варварские методы. Современная советская пропаганда даже извлекает пользу из повешения нами бандитов, чтобы поставить немцев в один ряд с царским режимом.

5. Избегайте демонстрировать перед русскими, что немцы являются высшей расой по отношению к ним. Русские, в частности белорусы, украинцы и великороссы с севера, принадлежат к арийской семье народов. В их жилах зачастую течет кровь викингов, чем они очень гордятся. Русский осознает, что во многих аспектах он пока еще не достиг культурного уровня Западной Европы. Он стремился к достижению этого в течение столетий, и не без успеха. Для него страшная обида, если на него смотрят как на человека второго сорта или считают представителем «колонизированного народа». Бандитская пропаганда также использует аргумент, будто Германия намеревается поработить всех русских и превратить их в «колониальный народ». Не выказывайте презрения к русским как в целом, так и по отдельности, ввиду того что из-за их климата русский одет крайне просто и неприметно и зачастую выглядит бедняком и оборванцем, что обусловлено советской эпохой и превратностями войны.

6. Оказывайте точно такое уважение русским женщинам и девушкам, как и немецким. Во взаимоотношениях с русским населением никогда не следует забывать, что Германия считается, и желает считаться, передовым культурным государством. Избегайте грубости, неприличного поведения, оскорблений и презрительного высокомерия по отношению к женщинам и девушкам.

7. Воздерживайтесь от самостоятельного снабжения продовольствием и насильственных реквизиций продуктов и имущества. Все подобные насильственные действия запрещены. Они порождают у русских ощущение бесправности и обиды на немцев. Более того, они заставляют русских ставить немцев в один ряд с большевистской эксплуатацией.

8. В общении с русскими всегда подчеркивайте различие между русскими и большевиками. Как выяснилось, большевики являются совсем незначительной частью населения Советского Союза, и русские возлагают большие надежды на то, что их воспринимают отдельно от большевиков. Если и нужно что-то критиковать, так это большевизм. Русских следует критиковать со строгостью, но справедливо, не унижая их достоинства.

9. Будьте сдержанны в общении с русскими на тему религии. Русским следует гарантировать полную свободу вероисповедания. Мы не намерены использовать какое-либо давление в этом направлении. Любое вмешательство в дела религии расценивается как нарушение порядка и неуважение, что вредит репутации Германии.

10. Обращайтесь с русскими спокойно и сдержанно, и вы добьетесь лучшего результата, чем если бы повышали голос и кричали. Ни один русский не сможет стерпеть, если на него кричат. Если только сам он осознает, что сделал что-то неправильно, то можно сделать ему замечание. Русский зачастую плохо понимает по-немецки. Если кричать на русского на немецком языке, то он ничего не поймет, зато еще больше сконфузится. Глупо считать, что криком можно сделать свой язык более понятным для жителей чужой страны, если нужно выразить желание или отдать приказ.

Приложение III

Вердикт и прошение

Говоря буквально, вердикт суда представлял собой полный нонсенс. По крымским обвинениям фон Манштейну инкриминировалось преднамеренное и безответственное пренебрежение обязанностями командующего в обеспечении гуманного обращения с военнопленными, вследствие чего значительное их количество умерло, было расстреляно или передано для экзекуции СД. Списки таких военнопленных включали в себя каждого военнопленного, умершего в плену.

Таким образом суд постановил, что каждый умерший в плену военнопленный умер в результате негуманного обращения и что если бы обращение было гуманным, то уровень смертности был бы нулевым. На самом деле доказательств того, что подобное негуманное обращение привело к смерти хоть одного военнопленного или что хоть один был расстрелян, не имелось. Точно так же нет доказательств того, что кого-то из военнопленных передали для казни в СД или что кто-то из них действительно подвергся казни. По этому обвинению не нашлось никаких доказательств, которые могли бы стать приемлемыми для английского законного суда.[110]

В своем постановлении суд сделал акцент на слова «преднамеренно и безответственно». Английский суд постановил бы, что поведение фон Манштейна не являлось преступным.

Что касается обвинений по партизанской войне, то суд оправдал его по «приказу «Барбаросса», однако обвинил его в следующем:

а) допущение исполнения приказов германского Верховного командования, предписывавшего обращаться с попавшими в плен солдатами Красной армии как с партизанами и казнить их без суда и следствия, вследствие чего определенное количество солдат Красной армии расстреляли. Прилагались списки уничтоженных таким образом солдат. И более того, обвинение инкриминировало фон Манштейну отдачу приказа аналогичного содержания, однако суд это отверг. Не имелось каких-либо доказательств, что хоть один солдат Красной армии погиб вследствие того, что не смог сдаться немецким властям к дате, назначенной в соответствии с приказами Верховного главнокомандования. Перечисленные в списках солдаты были взяты в плен в ходе партизанской войны и казнены по «приказу «Барбаросса».

И по этому обвинению не нашлось доказательств, которые могли бы оказаться приемлемыми для английского суда;

б) претворение в жизнь, властью командующего 11-й армией, «приказа о комиссарах» от июня 1941 г., а также отдача и рассылка приказа от 26.11.1941 с предписанием подвергать экзекуции взятых в плен комиссаров, вследствие чего некоторое число комиссаров было расстреляно. Списки комиссаров тоже прилагались. И здесь не имелось доказательств, что какие-либо из перечисленных комиссаров были убиты вследствие «приказа о комиссарах». Все 20 перечисленных оказались из районов боевых действий против партизан и, по всей вероятности, в соответствии с «приказом «Барбаросса», считались партизанами. Не нашлось доказательств того, что какие-либо действия фон Манштейна могли считаться претворением в жизнь «приказа о комиссарах», в то время как его собственный приказ от 26 ноября предписывал отсрочку казни комиссаров, захваченных в составе партизанских отрядов. И опять же, по данному обвинению не нашлось доказательств, приемлемых для английского суда;

в) отдача приказов от 16 ноября и 15 декабря 1941 г., предписывавших расстрел гражданских лиц за преступления, которые, как утверждалось, были совершены другими лицами, а не этими вышеназванными гражданскими, вследствие чего погибли мирные жители; были представлены списки, в которых числилось 50 расстрелянных а Симферополе, 49 расстрелянных по другим инцидентам и 1200 расстрелянных в Евпатории. Суд принял это обвинение, но отверг приказ от 15 декабря 1941 г., который был предварительным планом Стефануса и никогда не отдавался. Таким образом, в результате суд постановил, что репрессии в Евпатории и другие репрессии, включая один случай в 1944 г., явились результатом прокламации, выдвинутой комендантом Симферополя, которая оставалась единственным приказом. На самом деле вообще не имелось доказательств того, что фон Манштейн когда-либо отдавал приказы о проведении репрессий или что в Евпатории вообще применялись репрессии. Те репрессии, которые проводились, были предписаны и санкционированы «приказом «Барбаросса».

Следуя какой логике, суду удалось оправдать фон Манштейна по «приказу «Барбаросса» и признать виновным по остальным обвинениям, касавшимся партизанской войны, мне совершенно непонятно.

По еврейским обвинениям фон Манштейн обвинялся в пренебрежении обязанностями командующего в обеспечении общественного порядка и безопасности, а также в уважении чести и права семьи и жизни отдельных лиц в зоне своей военной ответственности (фраза взята из Гаагской конвенции), вследствие чего значительное количество евреев было истреблено СД; однако суд определил, что его действия не являлись ни безответственными, ни преднамеренными. И снова по данному обвинению не нашлось доказательств, приемлемых для английского суда, а по английскому законодательству отсутствие слов «безответственно и преднамеренно» повлекло бы за собой постановление, что фон Манштейн не являлся преступником.

В отношении обвинений по отступлению его обвинили:

а) в предписании, санкционировании и допущении принудительного использования военнопленных на запрещенных и опасных работах, вследствие чего использовалось значительное количество военнопленных. Прилагалось около 20 списков. Так как по некоторым из этих списков совсем не имелось доказательств, то обвинение отозвало их, но тем не менее суд на их основе выносил обвинительное заключение. Запрещенным работам так и не дали определения, а единственной опасной работой было разминирование;

б) в отдаче приказов на депортацию гражданского населения для принудительного труда за пределами СССР, вследствие чего гражданские оказались депортированными. Никакие из перечисленных приказов не относились к депортации гражданского населения. Все это исполнялось ведомством Заукеля;

в) в отдаче приказов на депортацию гражданского населения с оккупированной немецкими вооруженными силами территории, в конфискации его домашнего скота и запасов продовольствия, в разрушении жилищ – как и ряда других объектов экономического значения, которыми нельзя было завладеть, вследствие чего было депортировано значительное число мирных жителей, захвачено огромное количество домашнего скота и запасов продовольствия и разрушено множество зданий и прочих объектов экономической значимости. Списки прилагались. Суд опустил слова «конфискации его домашнего скота и запасов продовольствия, в разрушении жилищ – как и ряда других объектов экономического значения, которыми нельзя было завладеть», а также «захвачено огромное количество домашнего и запасов продовольствия и разрушено множество зданий и прочих объектов экономической значимости» и урезал некоторые списки. Результатом подобного решения стало то, что, хотя военная необходимость оправдывала фон Манштейна в опустошении местности, он оставался виновным в том, что не оставил население на голодное существование. Ничто не смогло бы лучше проиллюстрировать абсурдность попытки буквально следовать положениям Гаагской конвенции в условиях современной войны.

Ни одного из этих постановлений не осталось бы при наличии апелляционного суда. Эти постановления не должны были быть пропущены инспектором по апелляциям. С другой стороны, никакие разумные поправки обвинений не могли бы заставить их согласовываться с доказательствами. Видимо, суд пришел к заключению, что фон Манштейн был участником ведения боевых действий средствами, которые противоречили Гаагской конвенции. А поскольку оказалось невозможно выразить это постановление терминами пунктов обвинений, то суд вынес явно абсурдное решение. Надзорная инстанция, придерживаясь некоего курьезного компромисса, поддержала все решения суда, однако снизила срок заключения до 12 лет.

Библиография

1. Официальный сайт ООН http://www.un.org/ru.

2. Официальный сайт Ген. Прокуратуры РФ http://genproc.gov.ru.

3. Сайт конституции РФ http://constitution.garant.ru.

4. Сайт https://ru.wikisource.org.

5. Сайт http://www.maparchive.ru (сокращения в немецких документах).

6. Сайт http://znaniya-sila.narod.ru (история Германии до 1940) и некоторые другие.

7. Манштейн Э. Утерянные победы. М.: ACT; СПб.: Terra Fantastica, 1999.

8. Манштейн Э. Из жизни солдата. М., 2000.

9. Гальдер Ф. Военный дневник. Ежедневные записи начальника Генерального штаба Сухопутных войск 1939–1942: В 3 т. М., 1968–1971.

10. Гальдер Ф. Русская кампания. Хроника боевых действий на Восточном фронте 1941–1942. М., 2007.

11. Гальдер Ф. Оккупация Европы. Военный дневник начальника Генерального штаба. 1939–1941. М., 2007.

12. Судебный процесс по делу Верховного главнокомандования гитлеровского вермахта. Приговор пятого американского военного трибунала, вынесенный в Нюрнберге 28 октября 1948. М., 1964.

13. Полторак А. И. Правовые основы юрисдикции Международного военного трибунала. М., 1965.

14. Лукашук И. И. Международное право: особенная часть: учебник для студентов юридических факультетов и вузов. М., 2005.

15. Диксон Ч., Гейльбрунн О. Коммунистические и партизанские действия. М., 1957.

16. Ермаков А. И. Вермахт против евреев. Война на уничтожение. М., 2009.

Примечания

1

Чаще он был осведомлен, особенно в Крыму. (Здесь и далее примеч. ред.)

2

В семье генерала артиллерии Эдуарда фон Левински (чей прусский род вел начало от тевтонских рыцарей) и его жены, в девичестве фон Шперлинг. (Примеч. ред.)

3

Награжден Железным крестом 2-го и 1-го класса, был ранен, а также отравлен в ходе газовой атаки врага. Проявил себя храбрым и инициативным солдатом, но дослужился только до ефрейтора.

4

На самом деле в мае 1935 г. в общих СС было 196 875 чел., в войсках СС 10 700, всего 207 575 чел.

5

В декабре 1938 г. в войсках СС было 23 406 чел., из них 12 000 членов общих СС, в декабре 1939 г. 40 000, из них 20 000 членов общих СС.

6

В марте 1945 г. в войсках СС было 829 400 чел., из них 63 881 чел. членов общих СС; в общих СС насчитывалось 263 929 чел., всего в СС насчитывалось 1 029 448 чел.

7

В 1944 г. группой армий «Верхний Рейн» на Западном фронте, в 1945 г. (январь – март) группой армий «Висла» на Восточном фронте.

8

Трения были, но было и взаимное уважение, поскольку делали общее дело – захватывали «жизненное пространство для германской нации». Безусловно, армии не нравилось, что соединения и части СС получали в первую очередь новую технику и пополнение. Но в армии оценили самоотверженность эсэсовцев, их готовность умереть, но победить.

9

Отец Германа Геринга, Эрнст Генрих, родился в 1838 г. в городе Эммерих-на-Рейне, умер в 1913 г. в Мюнхене. В 1895–1890 гг. был рейхскомиссаром (генерал-губернатором) Германской Юго-Западной Африки. Мать, Франциска, в девичестве Тифенбрунн, происходила из баварско-австрийских крестьян.

10

Автору, видимо, неизвестно, отчего случился тот эксцесс с немецкими ранеными в Феодосии, – к тому времени невероятные зверства немцев и их союзников на советской земле вызвали ответную ярость, которую не всегда могли сдержать советские командиры.

11

Манштейн здесь лукавит – он был достаточно хорошо осведомлен.

12

Этому утверждению противоречит его приказ от 20 ноября 1941 г. Там, в частности, говорится, что «каждый солдат обязан до конца осознать необходимость сурового, но справедливого возмездия недочеловекам – евреям».

13

Это произошло 22 августа.

14

После того как 21 августа стало ясно, что Англия и Франция срывают переговоры с СССР по поводу совместного противостояния нацистской Германии, в условиях, когда продолжались бои на Халхин-Голе с Японией и угроза войны на два фронта была реальной, когда страны Прибалтики (Эстония и Латвия) подписали с Германией договоры о ненападении (а Эстония даже заявила, что будет воевать против СССР вместе с Германией), советское руководство, мудро оценив ситуацию, пошло на подписание 23 августа договора о ненападении с Германией, что давно предлагала немецкая сторона.

15

Совершенно не связанные вещи. Польское правительство 16 сентября бежало в Румынию, но польские войска были лишены такой возможности – уже 16 сентября кольцо окружения восточнее Варшавы сомкнулось. Немецкие войска вышли на линию Львов, Владимир-Волынский, Брест, Белосток. В условиях, когда польская государственность фактически рухнула, и для того, чтобы предотвратить оккупацию немцами Западной Украины и Западной Белоруссии (захваченных Польшей в 1919–1920 гг.), советское правительство отдало приказ Красной армии перейти государственную границу и занять территорию, населенную в основном украинцами и белорусами (этот вариант развития событий был согласован с Германией в ходе подписания договора о ненападении 23 августа 1939 г., на что немцы были вынуждены, как и на многое другое, пойти). В ходе освободительного похода Красная армия с 17 сентября по 2 октября 1939 г. разоружила и взяла в плен 452 536 польских военнослужащих, в том числе 18 789 офицеров. В ходе подавления отдельных очагов сопротивления Красная армия (всего было задействовано 466 516 чел.) потеряла безвозвратно 1475 чел. (в том числе 973 чел. убито, 102 умерло от ран, 76 погибло в катастрофах и происшествиях, 22 умерло от болезней и 302 пропало без вести), санитарные потери составили 2383 чел. (в том числе 2002 ранено, контужено и обожжено, 381 чел. заболело); всего потери советских войск составили 3858 чел. В ходе сопротивления продвижению Красной армии погибло 3,5 тыс. польских солдат и офицеров.

16

После капитуляции Варшавы бои продолжались еще неделю. В условиях полного окружения до 30 сентября стойко сражался гарнизон крепости Модлин (бывший русский Новогеоргиевск), только 2 октября пал Хель, и до 5 октября (по др. данным, 6 октября) вели бои с танками и пехотой 14-го немецкого моторизованного корпуса под городком Коцк солдаты генерала Франтишека Клееберга. Всего в боях с вермахтом с 1 сентября до окончания военных действий польская армия потеряла 66,3 тыс. убитыми и 133,7 тыс. ранеными, около 420 тыс. польских солдат и офицеров попало в германский плен. Немцы потеряли 10 527 чел. убитыми, 3409 пропавшими без вести и 30 322 ранеными.

17

В составе танковой группы Клейста (19-й и 41-й тк, 14-й мк) было 1250 танков, то есть почти половина их общего числа (2580 машин), предназначенного для наступления. Правее (севернее) прорыв обеспечивал 15-й танковый корпус Гота (542 танка) – в полосе 4-й армии, тоже в группе армий «А» Рундштедта. Еще севернее, в полосе 6-й армии группы армий «Б» фон Бока, наступал 16-й танковый корпус Гёпнера, который позже отклонился в ходе продвижения южнее.

18

При желании немцы могли задействовать против двух английских дивизий и танковой бригады под Аррасом для начала 15-й и 16-й танковых корпуса, даже без привлечения корпусов танковой группы Клейста. Однако англичане, продвинувшись на несколько километров, в ночь на 22 мая остановились, хотя в этом районе перешли в наступление 2 французские дивизии, а через сутки отошли от Арраса, провалив все дело и подставив французов, которые также были вынуждены отойти.

19

Роль британских экспедиционных сил изначально была не столь велика. Их численность (395 тыс.) была несопоставима с численностью французских войск, сражавшихся против немцев, – Франция выставила на Северо-Восточный фронт к 10 мая 1940 г. 2 440 000 солдат и офицеров – в 6,2 раза больше, чем англичане. 2789 танков (у англичан здесь всего 310), 11 200 орудий 75-мм и выше (у англичан 1350). Бельгия выставила против немцев 600 тыс. чел. и 1383 орудий, Голландия 350 тыс. и 656 орудий. Всего у союзников было 3 785 000 солдат и офицеров, 3099 танков, 14 544 орудия 75-мм и выше и 3791 боевой самолет (здесь доля Англии была высокой – 1837 английских самолетов действовали с аэродромов Франции и Англии), в том числе 1648 французских. Германия на 10 мая выставила против союзников 3 300 000 чел., 2580 танков, 3824 боевых самолета, 7378 арторудий калибром 75 мм и выше.

20

На 1-м этапе «битвы за Англию» (12 августа – 6 сентября) немцы старались завоевать господство в воздухе. Когда это сделать не удалось (хотя англичане были на пределе своих возможностей), на 2-м этапе (7 сентября – 13 ноября) основные усилия немецкой авиации были брошены на бомбардировку Лондона с целью терроризирования и подрыва морального духа населения. На 3-м этапе (ноябрь 1940 – май 1941 г.) целью были промышленные города, но также немцы хотели скрыть подготовку к войне с СССР. С мая 1941 г. все стало ясно – самые боеспособные соединения люфтваффе были переброшены к границе СССР.

21

Он был хорошо осведомлен.

22

Все серьезные исследователи (да и многие немецкие генералы) отмечают, что Красная армия была не готова летом 1941 г. к большой войне с Германией, поэтому советское руководство всячески пыталось оттянуть неизбежную войну хотя бы на год, не отвечая на вопиющие немецкие провокации.

23

Очевидно, автор считал количество дивизий. Реально значительное превосходство в силах было у немцев.

24

Состояла из линии укрепрайонов, была неглубокой.

25

Традиционный подсчет дивизий, а не численности войск и их вооружения. Вскоре к Перекопу подошли еще 2 немецкие дивизии.

26

Часть дивизий 18-й и 9-й советских армий во главе с командующим 18-й армией генералом А. К. Смирновым были окружены в районе Гусарка, Семеновка (70 км северо-западнее Осипенко, ныне Бердянск) и сражались до 10 октября. Генерал Смирнов погиб. Понесшие тяжелые потери 18-я и 9-я армии с боями отошли на восток.

27

Для наступления на Крым немецкое командование выделило 7 пехотных дивизий 11-й армии и румынский корпус (2 бригады). Советские войска в Крыму насчитывали 12 стрелковых и 2 кавалерийские дивизии, но оборону на Ишуньских позициях южнее Перекопа занимали только 4 дивизии и еще 1 дивизия на Чонгарском перешейке. Манштейн перешел в наступление 18 октября, когда Приморская армия только начала прибывать из Одессы.

28

Немцы начали наступление у Ишуня 15 октября и 20 октября прорвали фронт. В степном Северном Крыму, не имея подготовленных позиций, советские войска продолжали сражаться, отходя на юг (Приморская армия) и на восток к Керчи (51-я армия).

29

В ходе Крымской оборонительной операции 18 октября – 16 ноября 1941 г. безвозвратные потери (убитые, пленные и пропавшие без вести) Приморской армии, 51-й армии и Черноморского флота составили 48 438 чел., санитарные потери 15 422 чел.

30

Сомнительные сведения и об огромном числе военнопленных в Крыму, и о действиях партизан (на осаду Севастополя они повлиять не могли), и о снабжении местных жителей – речь могла идти только о коллаборационистах из числа крымских татар. Для информации: во время войны на временно оккупированной немцами и их союзниками территории СССР всего погибло 13 684 692 чел. гражданского населения. Из них преднамеренно истреблено оккупантами 7 420 379 чел., а вот 4 100 000 умерло от жестоких условий оккупационного режима (голод, инфекционные болезни, отсутствие медицинской помощи и т. п.). Кроме того, погибло на принудительных работах в Германии еще 2 164 313 чел.

31

Автор приводит сомнительные данные как по поводу смертности советских военнопленных (непонятно, откуда взято «2 %», тогда как известно, что смертность среди пленных в 1941 – начале 1942 г. была ужасающей), так и по поводу смертности среди немецких военнопленных. Из общего количества военнопленных войск вермахта, учтенных в лагерях НКВД СССР по 22 апреля 1956 г. (без граждан СССР, служивших в вермахте), 2 733 739 чел., умерло в плену 381 067 чел., или 13,9 %. Причем многие провели в плену долгие годы. Из числа военнопленных войск союзников Германии, 752 467 чел., умерло в советском плену 137 753 чел., или 14,9 %.

32

Позже Манштейн получил еще 2 немецкие дивизии. Румын же было 3 дивизии – 18-я пд, 1-я гсд и 4-я гсд.

33

Худшие зверства уже были совершены – немцами, их союзниками и прислужниками. К этому времени на временно оккупированной территории СССР они уже истребили и замучили миллионы военнопленных и мирных жителей. А эксцесс в Феодосии всего лишь реакция на то, что несколько месяцев творили оккупанты на советской земле. Однако за подобные действия в Красной армии карали, а немецкие военнослужащие были освобождены от ответственности за любые преступления на территории СССР.

34

Действительно, в ходе Керченско-Феодосийской десантной операции на Керченский п-ов было высажено 8 стрелковых дивизий, а также 2 стрелковые бригады. Но их общая численность к началу операции была 62 тыс. чел., а после понесенных в ходе операции (25 декабря 1941 г. – 2 января 1942 г.) тяжелых потерь при десантировании и во время боев (безвозвратные потери 30 547 чел., санитарные потери 7714 чел.) в их составе осталось менее 24 тыс. чел., то есть примерно полторы немецкие дивизии по численности. Манштейн же быстро перебросил сюда, как пишет сам автор, 3 немецкие и 1 румынскую дивизию и отбил Феодосию до того, как советская группировка на Керченском полуострове была значительно усилена.

35

При «мягкосердечном» Манштейне немцы умиротворили Феодосию еще раньше – в ноябре – декабре 1941 г. В частности, перестреляли всех местных евреев – более 3 тыс.

36

Было эвакуировано ок. 120 тыс. чел., в том числе 23 тыс. раненых.

37

Безвозвратные потери советских войск (пленных, пропавших без вести и убитых) в ходе Керченской оборонительной операции 8-19 мая составили 162 282 чел. из имевшихся в строю к 8 мая 249 800 чел. (эвакуированы вместе с ранеными в предыдущих боях, всего эвакуировано 23 тыс. раненых). Эвакуировались также 87 тыс. из списочного состава войск и 10 тыс. других, всего 97 тыс. плюс упомянутые 23 тыс. раненых. Из числа безвозвратных потерь тысячи советских солдат продолжили сражаться в керченских каменоломнях (от 13 до 18 тыс.) и героически дрались (вплоть до 31 октября 1942 г.). Советские войска потеряли 8-19 мая 3400 орудий, около 350 танков, 400 самолетов.

38

В данном случае, отдавая должное выучке и мастерству немцев, следует отметить, что было и очень много противоположных примеров, весьма прискорбных для вермахта, и дальше по ходу войны их становилось все больше.

39

Батарея № 35 мощных 305-мм орудий, стрелявших на 40 км, была взорвана гарнизоном в ночь на 2 июля, но последние защитники сражались в подземельях до 12 июля. Аналогичная батарея № 30 (немцы называли ее «Максим Горький I» была на северном обводе крепости и погибла раньше – выведена из строя 17 июня, последние защитники погибли 26 июня.

40

Немцы обстреливали Севастополь из мощнейших орудий калибром до 420 мм и даже сверхтяжелых 600-мм мортир. Стреляла по Севастополю и 807-мм пушка «Дора», снаряд которой весил до 7 тонн (бетонобойный). От попадания подобных снарядов, очевидно, и взорвались подземные убежища и арсеналы. – Ред.

41

Всего в ходе обороны Севастополя с 30 октября 1941 г. по 4 июля 1942 г. безвозвратные потери советских войск составили 156 880 чел., в том числе в плен попало около 80 тыс. Немцам дорого обошлись осада и штурм – всего (вместе с румынами) они потеряли около 300 тыс. убитыми и ранеными.

42

Последний штурм Севастополя Манштейн начал, имея ок. 204 тыс. солдат и офицеров, 670 орудий калибром от 75 до 600 мм (и пушка «Дора»), 655 противотанковых пушек, 720 минометов, 450 танков и штурмовых орудий и около 600 самолетов. Силы Севастопольского оборонительного района к началу июня насчитывали 106 тыс. чел., 600 орудий и минометов, 38 танков, 53 исправных самолета. В июне в Севастополь было доставлено на кораблях 23 500 бойцов. Авиация вывезла 2162 чел., в том числе 1542 раненых.

43

Снова подсчет соединений, а не личного состава и техники. Советские войска окружили группировку Паулюса, в которой было 20 немецких и 2 румынские дивизии, более полутора сотен отдельных частей и подразделений, всего сначала более 300 тыс. чел. А 10 января, когда началась ликвидация окруженной группировки, в ней еще насчитывалось 250 тыс. чел. Советские же войска, которые ее добивали до 2 февраля, насчитывали к 10 января 212 тыс. чел. в составе 61 соединения (39 стрелковых дивизий, 7 авиационных дивизий, 10 стрелковых, мотострелковых и морских бригад, 5 танковых бригад) и 76 частей (45 минометных и артиллерийских полков РВГК, 10 полков реактивной артиллерии, 17 артиллерийских полков ПВО) и др.

44

Наступление ударной деблокирующей группировки Гота началось 12 декабря.

45

8-я итальянская армия была полностью разгромлена.

46

Также в основном были уничтожены. (Примеч. ред.)

47

Не столько погода, сколько советские танки – 24-й тк, совершив 240-км марш по тылам, разгромил аэродром снабжения у Тацинской.

48

12 декабря, когда Гот начал наступление, он имел превосходство над противостоящей ему 51-й армией в людях и артиллерии в 2 раза, в танках более чем в 6 раз. К 24 декабря соотношение изменилось – советские войска превосходили группировку Гота в людях в 1,5 раза, в артиллерии в 1,6 раза, в танках в 2 раза. И погнали Гота в юго-западном направлении.

49

Численность советских войск, составлявших кольцо окружения и добивавших армию Паулюса, была меньшей, чем у немцев.

50

Ее остатки – около 91 тыс. чел. Более 140 тыс. солдат и офицеров Паулюса погибло за период 10 января – 2 февраля.

51

25-й советский танковый корпус, прорвавшийся почти до Запорожья.

52

В подвижной группе Полова (3-й и 4-й гвардейские танковые корпуса, 10-й и 18-й танковые корпуса) после нескольких недель наступательных боев к моменту перехода немцев в наступление (к 18 февраля) насчитывалось всего 137 танков (!) с одной заправкой горючего и одним-двумя комплектами боеприпасов. Здесь были также слабоукомплектованные 1-й гвардейский и 25-й танковые корпуса. Переходя в контрнаступление, Манштейн имел более 800 танков на главных направлениях. Немцы достигли превосходства над войсками Юго-Западного и Воронежского фронтов в личном составе и артиллерии в 1,2 раза, в танках и самолетах в 2,4 раза. После тяжелейших боев в районе Красноармейского (где подвижная группа генерала Попова сражалась, имея всего 25 исправных танков, против многократно превосходившего врага) и в других пунктах советские войска в полосе Юго-Западного фронта отошли за р. Северский Донец.

53

Превосходство в силах в ходе контрнаступления немцев сохранялось у Манштейна. После отхода войск советского Юго-Западного фронта за Северский Донец немцы перенесли направление основного удара в сторону Харькова. Войска Воронежского фронта в предшествующих почти двухмесячных наступательных боях понесли крупные потери в личном составе и материальной части. В стрелковых дивизиях оставалось, как правило, по 3,5–4 тыс. чел. В составе танковых частей фронта было всего 70 танков, в том числе в 3-й танковой армии – 50 танков. 4 марта началось оборонительное сражение советских войск на харьковском направлении, которое продолжалось до 25 марта. Немцы, начав это наступление, превосходили советские войска в личном составе в 2 раза, в артиллерии в 2,6, в танках в 11,4 (!), в самолетах более чем в 3 раза. Героически сражаясь, советские войска, нанося врагу большие потери, отходили; 16 марта немцы после кровавых уличных боев снова захватили Харьков, 18 марта – Белгород. Вскоре подошедшие советские резервы остановили рвавшихся на север к Курску немцев – так оформился южный фас Курского выступа, где летом 1943 г. произошли решающие сражения. В ходе Харьковской оборонительной операции 4-25 марта советские войска (включая подходившие резервы) потеряли 45 219 чел. безвозвратно (убитые и пленные), 41 250 чел. составили санитарные потери. Было потеряно 322 танка и САУ, 3185 орудий и минометов, 110 боевых самолетов.

54

Выражение автора про «безнадежное положение» здесь по праву можно отнести к командованию советских Воронежского фронта (ген. Голиков) и Юго-Западного фронта (ген. Ватутин), которые сумели осуществить организованный отход своих войск на новые рубежи, нанеся немцам тяжелейшие потери, не дав осуществить Манштейну операцию на окружение крупной группировкой советские войска, не дав перехватить стратегическую инициативу в войне (немцы позже безуспешно еще попытаются это сделать последний раз в ходе операции «Цитадель» на Курском выступе).

55

Обычная воинская дисциплина. У немцев, кстати, была не менее жесткой.

56

Абсолютно не соответствует действительности.

57

Такое бывало крайне редко, как правило в 1941 г.

58

При всем уважении к представителям всех народов СССР, сражавшихся и погибших, защищая общую для всех родину, самый большой вклад внесли представители трех основных славянских народов – русские, украинцы и белорусы. На их долю пришлась и основная доля потерь в войне. Из общего числа демографических потерь Вооруженных сил СССР (погибшие, не вернувшиеся из плена, пропавшие без вести, всего 8 668 400 чел.) русских 66,402 %, украинцев 15,89 %, белорусов 2,917 % – всего на эти три восточнославянских народа, образовавшихся из общего древнерусского корня, пришлось 85,209 % всех окончательных безвозвратных демографических потерь Вооруженных сил СССР. На четвертом месте татары (2,165 %), на пятом евреи (1,644), на шестом казахи (1,448 %), на седьмом узбеки (1,36 %). Далее идут армяне (0,966), грузины (0,917), мордвины (0,73), чуваши (0,73), азербайджанцы (0,673), молдаване (0,621), башкиры (0,366), киргизы (0,307), удмурты (0,268), таджики (0,264), туркмены (0,246), эстонцы (0,245), марийцы (0,241) и т. д.

59

В ходе войны, даже во время тяжелейшего начального этапа, много примеров организованного отхода, что в сочетании с природной русской стойкостью и способностью переносить запредельные лишения поломало немцам все их планы и привело в конце концов к полному их разгрому.

60

К июлю 1943 г. соотношение сил и средств действующих армий было в пользу Красной армии в личном составе 1,2:1; по орудиям и минометам 1,9:1; по танкам и САУ 1,7:1; по самолетам 3,4:1.

61

С 1940 г. генерал-фельдмаршал; вскоре после провала заговора против Гитлера покончил с собой. (Примеч. пер.)

62

Наступление на севере и юге началось утром 5 июля, но 4 июля на юге на фронте 4-й танковой армии немцы провели частную атаку с целью улучшения исходных позиций.

63

Высадка союзных войск на Сицилии 10 июля не повлияла на решение продолжать операцию «Цитадель» – в этот день из ставки вермахта последовал приказ продолжать. И даже 13 июля, после кровавой танковой битвы под Прохоровкой 12 июля, Гитлер разрешил группе армий «Центр» перейти к обороне, но под влиянием Манштейна Гитлер по ходу совещания изменил высказанное вначале мнение и принял решение продолжать наступление на Курск с юга. Но больше Манштейну ничего сделать не удалось. А советские войска на южном фасе Курского выступа перешли в контрнаступление.

64

Сильное преувеличение. В ходе наступательной операции на реке Миус (17 июля – 2 августа 1943 г.) безвозвратные потери (убитые и пленные) советских войск составили 15 303 чел.

65

В августе с советско-германского фронта была переброшена только 1 танковая дивизия, но уже в сентябре – октябре командованию вермахта пришлось направить на Восточный фронт 12 пехотных, 3 танковые, 4 резервные дивизии и 1 пехотную бригаду.

66

Превосходство в силах было в ходе Донбасской операции 13 августа – 22 сентября в людях в 1,9 раза, в танках в 1,4 раза, в орудиях и минометах в 3,9 раза, в самолетах в 1,27 раза (здесь оборонялись 1-я танковая и 6-я армия группы армий «Юг» Манштейна); севернее, в полосе 4-й танковой и 8-й армии (до 22 августа называлась оперативной группой «Кемпф»), соотношение сил было примерно таким же.

67

И резервы подходили (в течение сентября на Восточный фронт прибыли 9 пехотных и 4 резервные дивизии, 5 дивизий было переброшено на рубеж р. Молочная из Крыма и группы армий «Север»), и «Восточный вал» (позиции, созданные вдоль Днепра и р. Молочная) немцы объявили неприступным.

68

И транспорт имелся (отличные грузовики, поставлявшиеся по ленд-лизу), и снабжение было централизованным.

69

Обоснование бесчеловечной тактики «выжженной земли».

70

И после 1 октября у Манштейна здесь оставался обширный (40 км по фронту и 20 км в глубину) запорожский плацдарм, прикрывавший город Запорожье и плотину Днепрогэс. О его судьбе Манштейн пишет как-то невнятно, если не сказать стыдливо. А все потому, что был там показательно бит в ходе Запорожской операции советских войск 10–14 октября. Когда после первых четырех дней тяжелых боев советские войска (имевшие превосходство в пехоте в 2,2 раза, в артиллерии в 2,1 и в танках в 1,6 раза) вышли на ближние подступы к Запорожью, Манштейн и представить себе не мог, что произойдет дальше. А дальше произошел беспримерный ночной штурм (в ночь с 13 на 14 октября) города силами танков 23-го танкового и 1-го механизированного корпуса (в которых имелось после потерь в предыдущих боях тем не менее более 200 танков и САУ). В результате безумного (с точки зрения германских военачальников) штурма танки прорвались через последний противотанковый ров и позиции измученных (и потому прозевавших) немецких артиллеристов и пехотинцев, утром ворвались в Запорожье, а затем при поддержке подтянувшейся пехоты добили ошеломленного врага и к исходу дня завершили ликвидацию запорожского плацдарма, освободив город Запорожье. Немецкие 27-й армейский и 40-й танковый корпуса, оборонявшие плацдарм, понесли огромные потери в живой силе и технике.

71

Мелитопольская операция Южного (с 20 октября 4-го Украинского) фронта продолжалась с 26 сентября по 5 ноября. В ходе тяжелейших боев советские войска (в начале операции 581 300 чел.) потеряли безвозвратно (убитые и пропавшие без вести) 60 980 чел. Однако немцы потеряли больше – более 85 тыс. было убито и более 22 тыс. взято в плен. Полностью было разгромлено 8 вражеских дивизий, большие потери понесли еще 12 дивизий.

72

Цифры из воспоминаний Манштейна. Однако он сам дает интересное примечание: «В донесениях захваченную и уничтоженную технику, безусловно, многие считают по нескольку раз. Тем не менее, даже если часть данных и сократить, они дают правильную картину». Таким образом, немцы совсем изоврались, и чем дальше к концу войны, тем больше, преувеличивая в 4, 6 и более раз. А на самом деле, начиная Киевскую операцию 3-13 ноября, войска 1-го Украинского фронта имели 675 танков и САУ. 271 танк и САУ были в ходе операции потеряны (то есть осталось 404). В ходе операции с 3 по 13 ноября было безвозвратно потеряно в 6 491 чел. Это цена за взятие Киева, Житомира, Фастова и других городов.

73

Красная армия в ходе Киевской операции с 3 по 12 ноября разгромила 15 немецких дивизий, в том числе 2 танковые и 1 моторизованную. Подтянув резервы, немцы отчаянно контратаковали, стянув на житомирско-киевское направление 15 дивизий, в том числе 7 танковых и моторизованных. Им удалось 20 ноября отбить Житомир, но под Фастовом их атаки разбились о стойкую оборону советских войск (при отражении танковых атак немцев успешно использовались захваченные советскими танкистами в Фастове 64 немецких зенитных орудия). К 23 декабря немцы на киевском направлении совершенно выдохлись, а 24 декабря Красная армия перешла здесь в наступление.

74

Невнятное упоминание корсунь-шевченковской бойни, в которой немцы в окружении потеряли 55 тыс. чел. убитыми и 18,2 тыс. пленными. Следует также отметить, что ни Манштейн, ни автор не упомянули про разгром в конце декабря 1943 г. в районе Бердичев – Казатин 48-го танкового корпуса, который, не успев сосредоточиться для контрудара, был совершенно разбит, потеряв за 6 дней боев до 40 тыс. чел. убитыми и ранеными. Советские войска уничтожили и захватили здесь 670 танков и штурмовых орудий, более 1380 орудий и минометов, 38 складов боеприпасов и снаряжения. Командир 13-го немецкого армейского корпуса, отброшенного к Бердичеву, докладывал наверх (Манштейну), что корпуса фактически не существует, в дивизиях на передовой осталось по 150–300 чел., а пехоты в целом – на один полк.

75

С огромными потерями в живой силе и технике.

76

За 15 месяцев – значит включая период командования группой армий «Дон». За это время Манштейн для начала «потерял» 6-ю армию Паулюса, которая непосредственно ему подчинялась. Можно вспомнить и два корпуса, большей частью уничтоженные в Корсунь-Шевченковском котле.

77

И в ходе Сталинградской битвы (с ноября 1942 г., действия группы армий «Дон»), и в ходе многих операций (Донбасская, Мелитопольская, Киевская, Житомирско-Бердическая и др.) потери войск, руководимых Манштейном, во многом по объективным причинам (превосходство советских войск, особенно в авиации и артиллерии, возросшее полководческое мастерство советских военачальников и др.) существенно превышали потери советских войск. Вообще бои на Правобережной Украине стали катастрофическими для вермахта, отступавшего в условиях зимы, а затем распутицы по раскисшему чернозему под ударами советской авиации и проходивших везде подразделений танков Т-34 с пехотой на броне. Немцы бросали тяжелую технику и оружие, но многим и это не помогло.

78

Преступлениях неоспоримых – как по отношению к гражданскому населению, так и к военнопленным, которых в 1942 г. уморили и расстреляли в лагерях-загонах и при перемещении сотни тысяч.

79

И все-таки германская армия показала себя на территории СССР по-настоящему варварской – цифры истребленного гражданского населения и военнопленных приведены ранее.

80

Американские солдаты совершали не меньшие зверства по отношению к военнопленным и гражданскому населению, чем их южнокорейские марионетки.

81

Гальдер Ф. Военный дневник. Т. I. 14.08.1939-30.06.1940). М.: Военное издательство Министерства обороны СССР, 1968.

82

Прорывы советских танковых формирований были отнюдь не редкими, в результате оказавшиеся на пути тыловые службы и обозы уничтожались.

83

Буссе непосредственно в обороне окруженного Берлина участия не принимал. Гарнизон Берлина насчитывал 200 тыс. чел., а после отхода сюда войск с фронта у Одера в последней битве в окруженном 25 апреля Берлине приняли участие 300 тыс. немецких солдат (включая фольксштурм), имевших на вооружение 3 тыс. орудий и минометов и 250 танков. Город штурмовали 464 тыс. советских солдат, свыше 12,7 тыс. орудий и минометов, до 2,1 установки реактивной артиллерии, около 1500 танков и САУ. 2 мая остатки берлинского гарнизона капитулировали – только в этот день сдались 135 тыс. немецких солдат. Буссе же оказался в составе окруженной 24 апреля франкфуртско-губенской группировки 9-й армии (200 тыс. чел., 2 тыс. орудий, более 300 танков и штурмовых орудий). Несмотря на призывы Гитлера, Буссе не стал прорываться непосредственно в Берлин, а предпочел с боями продвигаться южнее города в западном направлении на соединение с 12-й армией Венка. В конце концов из 200-тысячной группировки более 60 тыс. было убито, 120 тыс. попало в советский плен, потеряна почти вся боевая техника. Уцелевшие солдаты 9-й армии просочились через леса и соединились с остатками 12-й армии, вместе с которыми сдались в плен американцам.

84

Преувеличение. В Мерс-эль-Кебире был взорван линкор «Бретань», тяжелые повреждения получили линкоры «Прованс» и «Дюнкерк», линейный крейсер «Страсбург» и 3 эсминца прорвалась в Тулон. В этот же день были захвачены англичанами 2 французских линкора, несколько миноносцев и подлодок, стоявших в портах Англии (Плимут, Портсмут и Фалмут – операция «Катапульта»). В Александрии (Египет) англичане интернировали линкор «Лоррен» («Лотарингия»), 3 тяжелых крейсера, несколько эсминцев и подлодок французов.

85

То, что творили немцы, их союзники и пособники на советской земле, превосходит по масштабу злодеяний зверства на территории Польши, где выделяются огромные концлагеря, подобных которым не успели построить на оккупированных территориях СССР (концлагеря были, но меньших масштабов), где ликвидировали миллионы людей, гражданского населения и военнопленных, всеми известными способами, а также создав условия для ускоренного вымирания.

86

Показаний (главное, фактов) по поводу злодеяний на земле Польши было предостаточно.

87

Просто подтверждать было некому – расстреляли, закопали, сожгли, уморили в «газвагенах» («душегубках») и т. п.

88

При ликвидации восстания в Варшаве в 1944 г. немцы и их пособники убили около 200 тыс. поляков – в основном невооруженных гражданских лиц.

89

Свидетелей за три года оккупации практически не осталось.

90

Институт комиссаров был частью армии, а перед войной, когда уже был издан немецкий «приказ о комиссарах», комиссары занимали должности заместителей командиров по политической части. С началом войны статус политработников был повышен («оказывать помощь и в области военной»), но в октябре 1942 г. в Красной армии снова вернулись к полному единоначалию.

91

Партизанское движение в России было всегда, например в 1812 г., и не является частью какой-либо идеологии, а идеология может присутствовать в характерной для русских народной войне на уничтожение против оккупантов.

92

Сомнительное заявление. Связь осуществлялась посредством раций.

93

Вместе с захваченными в плен заодно расстреливались и гражданские лица «за пособничество» – обычная практика оккупантов на советской территории.

94

Ныне Гвардейское Симферопольского района.

95

18 января.

96

Весьма странный случай.

97

По советским (а также еврейским) источникам, немцы и их пособники уничтожили в Крыму около 40 тыс. евреев, включая около 6 тыс. крымчаков.

98

Линия фронта была часто совсем рядом, поэтому все они знали.

99

Обычное чувство самосохранения солдат капитулировавшей армии.

100

По численности личного состава и количеству боевой техники даже в катастрофических для Манштейна операциях, например Донбасской (13 авг. – 22 сент. 1943 г.) или Житомирско-Бердичевской (24 дек. 1943-14 янв. 1944 г.) и Корсунь-Шевченковской (24 янв. – 17 февр. 1944 г.) советские войска в живой силе превосходили в 1,4 до 1,9 раз, в технике серьезное превосходство было только в артиллерии. Характерна Житомирско-Бердичевская операция. Советские войска насчитывали 831 тыс. (против 574 тыс. у немцев, соотношение сил 1,44:1), 1125 танков и САУ (против 1200 у Манштейна, 0,9:1 в пользу немцев), 529 самолетов против 500 у немцев (1,06:1), 11 400 орудий и минометов против 6960 у немцев (1,64:1). В результате этой операции, готовившейся в ходе ожесточенных оборонительных боев (Манштейн больше месяца пытался наступать на Киев), советские войска продвинулись на 80-200 км на 700-км фронте. Чтобы остановить наступление советских войск, с конца декабря до 11 января из резерва группы армий «Юг», с других участков советско-германского фронта и из Германии прибыли 4 корпусных управления, 16 дивизий, крупные силы авиации. Только с 24 декабря 1943 г. по 6 января 1944 г. в ходе Житомирско-Бердичевской операции было уничтожено 72 500 германских солдат и офицеров, 1227 танков и штурмовых орудий, 1311 орудий и минометов, захвачено 4468 пленных, 246 танков и штурмовых орудий, 1087 орудий и минометов, 3246 автомашин.

101

В начале 1944 г. в Италии у немцев была 21 дивизия, весной – 23 дивизии, из них 2 танковые, причем на фронте было 19 дивизий, а 4 дивизии охраняли коммуникации и гоняли партизан. У Кессельринга было 370 самолетов против 4 тыс. у союзников, имевших также огромное превосходство в живой силе (до 3 раз) и танках. Для сравнения: на советско-германском фронте у немцев к началу 1944 г. было сосредоточено 63 % дивизии (198 дивизий и 6 бригад), а также все действующие войска союзников Германии – 38 дивизий и 12 бригад.

102

Транспорта (грузовиков, по большей части высокой проходимости, поставленных по ленд-лизу) было достаточно, что обеспечивало высокие темпы передвижения тылов вслед за вырвавшимися вперед подвижными соединениями.

103

Сомнительно.

104

Красной армии часто приходилось поддерживать ограбленное и голодное население на освобожденной территории, ведь это были свои люди. А позже советские солдаты кормили и голодное население Германии, отрывая от своей голодающей страны.

105

Дефицит рабочей силы в Германии создали не бомбардировки британской (позже и американской) авиации, а огромные потери на Восточном фронте – чтобы заменить миллионы призванных в вермахт германских рабочих, стали широко использовать иностранных рабочих, начиная с взятых в плен в 1940 г. более 1,5 млн французских солдат.

106

Британская авиация атаковала германские города, часто не имевшие в пределах городской застройки какой-либо промышленности, с целью терроризирования населения, чего англичане и не скрывали.

107

Отечественной.

108

Потому что именно немцы считали войну против СССР «особой войной» – войной на уничтожение, для расчистки «жизненного пространства для германской нации». Читатель может более подробно углубиться в эту тему, прочитав материалы по поводу «плана «Ост».

109

Тогда, в ходе Галльской войны Цезаря, еще республики.

110

Уцелевшие свидетели массовых расстрелов и огромное количество советских обвинительных документов английскому суду были неинтересны.

Content

Реджинальд Томас Пэйджет
Фельдмаршал Манштейн. Военные кампании и суд над ним. 1939-1945

Предисловие

Часть первая

Глава 1 Начало карьеры

Глава 2 Предвоенные годы

Глава 3 Польша и Франция

Польская кампания

Французская кампания

Глава 4 Наступление на Москву

Глава 5 11-я армия

Глава 6 Группа армий «Дон»

Глава 7 Большое отступление

Часть вторая

Глава 8 Подготовка к суду

Глава 9 Версия обвинения

Глава 10 Доводы защиты

Глава 11 Обвинения по Польше

Глава 12 Обвинения по России

56-й моторизованный корпус

Крым

Партизанская война

Военнопленные

Евреи

Отступление

Заключение

Приложения

Приложение I Суд над Эрихом Фрицем фон Левински, именуемым фон Манштейн Выдержки из стенограммы суда 23 августа 1949 г

Приложение II Письменный приказ, всем войскам, вступающим под командованием фон Манштейна в Россию Указания по взаимоотношениям с русскими

Приложение III Вердикт и прошение

Библиография

Примечания