Элизабет Гаскелл

Север и Юг

© BBC, 1996

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2016

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2016

* * *

Глава 1

Спешные приготовления к свадьбе

Поухаживал, женился – вот и вся история.

Александр Росс

– Эдит! – тихо окликнула Маргарет. – Эдит!

Но, как она и подозревала, Эдит погрузилась в сон. Уютно устроившись на софе в малой гостиной особняка, стоявшего на Харли-стрит, она выглядела великолепно в своих синих лентах и белом муслине. Если бы Титания, королева фей и эльфов, надела белое платье с синими лентами и прилегла на софу, обитую темно-красным дамастом, ее было бы не отличить от Эдит. Маргарет вновь поразилась красотой своей кузины. Они с детства росли вместе, и каждый человек в их окружении неизменно отмечал миловидность Эдит, но Маргарет не обращала на это внимания до нескольких последних дней, когда перспектива скорой разлуки с любимой подругой усилила очарование и все достойные качества, которыми та обладала.

Они говорили о свадебных платьях и церемониях, о капитане Ленноксе и о том, что он рассказывал Эдит об их будущей жизни на Корфу, где располагался его полк. Кузина сожалела, что вряд ли сможет поддерживать фортепьяно в настроенном виде (неприятность, которую Эдит, очевидно, считала самой страшной из тех, что могли приключиться в ее замужней жизни). Затем речь зашла о платьях, необходимых ей для поездки в Шотландию, куда они собирались отправиться сразу после свадьбы. Постепенно голос Эдит начал затихать, стал более сонным, и через несколько минут Маргарет с улыбкой обнаружила, что, несмотря на шум в соседней комнате, Эдит, свернувшись в мягкий калачик из муслина, лент и шелковистых локонов, погрузилась в спокойный послеобеденный сон.

Маргарет хотела рассказать кузине о мечтах и планах, взлелеянных для своей будущей жизни в сельском доме родителей, куда она приезжала лишь на светлые праздники, поскольку последние десять лет жила в особняке тети Шоу. Однако собеседница уснула, и ей, как часто прежде, пришлось безмолвно размышлять о переменах в своей жизни. Это были радостные мысли, хотя и слегка окрашенные сожалением из-за разлуки на неопределенное время с милой тетушкой и дорогой кузиной. Пока она с умилением думала о важных обязанностях единственной дочери в доме хелстонского приходского священника, до нее доносились обрывки фраз из соседней комнаты. Там после званого обеда тетя Шоу развлекала пять-шесть дам, чьи мужья задержались в столовой. То были близкие знакомые – соседи, которых миссис Шоу называла друзьями просто потому, что ей доводилось обедать с ним чаще, чем с другими людьми. И так уж сложилось, что, если тете хотелось что-то от них или им от нее, они без стеснения заходили друг к другу в дом перед ланчем.

Этих господ пригласили на прощальный обед в честь предстоявшей свадьбы Эдит. Поначалу невеста возражала против такого мероприятия, поскольку ее жених, капитан Леннокс, обещал приехать этим вечером на последнем поезде. Но, будучи избалованным ребенком, она оставалась слишком беспечной и ленивой, чтобы настаивать на своем. Мать уговорила ее, заказав для торжества всевозможные лакомства, которые, как правило, всегда одолевали чрезмерную печаль невест на подобных прощальных обедах. Тем не менее Эдит почти не притронулась к еде. Она выглядела мрачной и рассеянной, пока все присутствующие радовались остротам мистера Грея – джентльмена, который на обедах у миссис Шоу всегда сидел на дальнем конце стола. Именно он попросил Эдит сыграть им на фортепьяно. На этом прощальном обеде мистер Грей был настолько остроумен и хорош, что джентльмены задержались в столовой дольше обычного, благодаря чему у женщин завязался оживленный разговор, отрывки которого Маргарет удалось подслушать.

– Мне многое пришлось терпеть в замужестве. Я была вполне счастлива в браке с моим дорогим генералом, но все же разница в годах создавала помехи. Поэтому я решила, что Эдит не должна столкнуться с чем-то подобным. Конечно, даже без учета материнского пристрастия я предвидела, что мое дитя выйдет замуж в раннем возрасте. И, поверьте мне, я часто говорила, что она вступит в брак еще раньше, чем ей исполнится девятнадцать лет. Мой пророческий талант не подвел меня, и когда капитан Леннокс…

Ее голос понизился до шепота, но Маргарет легко восполнила пробел в потоке слов. Процесс искренней любви у Эдит протекал довольно гладко. Миссис Шоу, как она сказала, положилась на свои предчувствия и даже настояла на браке, хотя многие друзья семейства прочили для юной и красивой наследницы более удачную партию. Однако миссис Шоу заявила, что ее единственная дочь вольна вступать в брак по любви (при этих словах она печально вздохнула, намекая, что данное чувство не являлось ее мотивом при выходе замуж за почтенного генерала). Можно сказать, что она наслаждалась романтикой помолвки больше, чем ее дочь. Конечно, Эдит была влюблена в капитана. Но она скорее предпочла бы хороший особняк в Белгравии, чем ту тревожную и увлекательную жизнь на Корфу, о которой рассказывал ее жених.

Его истории, так сильно воспалявшие воображение Маргарет, приводили Эдит в нервный трепет – во-первых, из-за удовольствия от нежных уговоров своего возлюбленного и, во-вторых, из-за нежелания менять налаженный быт на кочевую жизнь. Однако, приди к ней другой поклонник – владелец красивого дома, знатного имени и высокого титула, – она не поддалась бы искушению и осталась бы с капитаном Ленноксом, хотя, наверное, позже переживала бы приступы плохо скрываемого сожаления, оттого что ее суженый не обладал подобными желаемыми реквизитами. В этом отношении она была истинным ребенком своей матери, которая, пойдя на обдуманный брак с генералом Шоу (без каких-либо возвышенных чувств, кроме уважения к его личности и социальному положению), постоянно, хотя и тихо, оплакивала свое нелегкое существование с тем, кого не любила.

Через некоторое время Маргарет услышала продолжение разговора.

– Я не буду экономить на ее приданом. Она получит все красивые шарфы и индийские шали, которые дарил мне генерал. Я ведь все равно не буду их носить.

– Она счастливая девушка, – прозвучал другой голос, который, как знала Маргарет, принадлежал миссис Гибсон – леди, питавшей к беседе особый интерес, поскольку одна из ее дочерей всего лишь две недели назад вышла замуж. – Хелен мечтала получить в подарок индийскую шаль. Но, узнав, какую непомерную цену запросили за эту вещь, я отказала дочери. Теперь, услышав о ваших индийских шалях, она будет сильно завидовать Эдит. А какого они вида? Это те, что из Нью-Дели? С красивой маленькой каймой?

Маргарет снова услышала голос тети. Похоже, миссис Шоу приподнялась с кушетки и повернулась к затемненному входу в малую гостиную.

– Эдит! – позвала она. – Эдит, ты слышишь?

Затем она замолчала, будто утомившись от усилий. Маргарет вышла из комнаты в зал.

– Ваша дочь уснула, тетя Шоу. Могу ли я чем-то помочь?

При этих словах все леди сочувственно запричитали: «Бедное дитя!» Их шумная вспышка жалости разбудила маленького мопса, дремавшего в руках миссис Шоу. Собачка начала лаять.

– Тише, Тини! Испорченная девочка! Ты разбудишь свою хозяйку. Маргарет, дорогая, я хотела отправить Эдит к Ньютон с просьбой принести нам шали. Может, ты сходишь к ней?

Маргарет поднялась в старую детскую, расположенную на верхнем этаже. Теперь здесь хозяйничала Ньютон. Служанка проверяла кружева, необходимые для свадьбы. Пока Ньютон с ворчанием доставала из шкафа индийские шали – за этот день их показывали гостям четыре или пять раз, – Маргарет с грустью осматривала комнату, вспоминая, как девять лет назад ее привезли в Лондон (можно сказать, прямо из леса), чтобы сделать компаньонкой по играм и урокам для кузины Эдит. В этой темной, типичной для Лондона детской заправляла аскетичная манерная няня, которая придирчиво следила за чистотой их рук и опрятностью платьев. Здесь же состоялось ее первое чаепитие – отдельно от отца и тети, обедавших где-то внизу под бесконечными лестничными пролетами. По ее наивной логике, она находилась наверху, то есть на небе. Значит, взрослые обедали внизу, в самых недрах земли. До́ма – до того, как она переехала в особняк на Харли-стрит, – гостиная служила ей детской комнатой, в которой она проводила много времени, и Маргарет всегда обедала и завтракала вместе с родителями.

Но хорошо ли воспитанной и гордой восемнадцатилетней девушке вспоминать горькие слезы разлуки, пролитые маленькой девятилетней девочкой, в ту первую ночь прятавшей свое лицо под одеялом? Няня велела ей не плакать: ведь она могла разбудить и расстроить мисс Эдит. Однако Маргарет рыдала еще сильнее, пусть и тише, до тех пор, пока ее величественная и милая тетя не поднялась наверх, чтобы показать мистеру Хейлу его маленькую дочь. И тогда она, проглотив рыдания, притворилась спящей. Маргарет боялась огорчить отца своими безутешными слезами и показать их тете. Было неправильно вести себя так после долгих надежд и планов, которые они лелеяли дома, прежде чем ей подобрали гардероб, соответствующий знатному окружению, и прежде чем папа смог оставить на несколько дней свой приход, чтобы отвезти ее в Лондон.

С той поры она успела полюбить детскую комнату, хотя сейчас ее переделали в помещение для прислуги. Маргарет снова осмотрелась вокруг. Мысль о том, что через три дня она должна была покинуть дом тети, пробудила в ней мягкое сожаление.

– Ах, Ньютон, – сказала она, – я думаю, мы все будем с тоской вспоминать эту милую комнату.

– Может, кто и будет, мисс, но только не я. Мои глаза уже не так хороши, как в молодости, а освещение здесь плохое, поэтому для починки кружев мне приходится сидеть у окна. Там всегда ужасный сквозняк – такой, что можно околеть от холода.

– Надеюсь, что в Неаполе вам хватит и тепла, и света. И штопать, наверное, придется не меньше, чем здесь. Спасибо, Ньютон. Я сама отнесу их вниз. Вы же заняты.

С наслаждением вдыхая пряный запах шалей, Маргарет спустилась в большую гостиную. Так как Эдит еще спала, тетя попросила ее на себе продемонстрировать великолепие индийских нарядов. Никто, конечно, не сказал об этом, но высокая и стройная Маргарет, облаченная в черное шелковое платье, которое она носила как траур по дальнему родственнику, поразила всех своей красотой. Яркие пестрые шали, наброшенные на плечи девушки, ниспадали длинными изящными складками, подчеркивая ее фигуру. На Эдит они смотрелись бы не так рельефно. Маргарет молча стояла под люстрой и послушно выполняла указания тети. Во время одного из поворотов она случайно увидела свое отражение в зеркале над каминной полкой – знакомые черты в обрамлении наряда восточной принцессы. Ей нравилось носить такие дорогие вещи. С довольной улыбкой на губах она погладила шаль, радуясь, как ребенок, ее мягкой фактуре и яркой расцветке.

И тут открылась дверь. Слуга объявил о прибытии мистера Генри Леннокса – брата жениха. Некоторые леди отступили назад, словно устыдившись своего женского интереса к нарядам. Миссис Шоу, протянув руки, направилась к вошедшему гостю. Маргарет неподвижно стояла под люстрой, не зная, нужны ли еще ее услуги в качестве манекена для показа индийских шалей. Весело глядя на мистера Леннокса, девушка не сомневалась, что он благожелательно относится к той смехотворной ситуации, в которой она невольно оказалась.

Ее тетя была поглощена беседой с мистером Ленноксом, который по неким причинам не смог прибыть к обеду. Она расспрашивала его о брате и сестре (та приехала по данному случаю вместе с капитаном из Шотландии), а также о других членах их семейства. Маргарет подумала, что надобность в ее услугах отпала, и принялась развлекать остальных гостей, о которых тетя Шоу на время забыла. К тому моменту из малой гостиной, моргая и щурясь от сильного света, вышла невеста. Поправляя сбившиеся локоны, она выглядела как Спящая красавица, пробудившаяся от долгого сна. Очевидно, сквозь дремоту она услышала голос Генри и заставила себя проснуться, так как ей хотелось расспросить о дорогой Жанет, будущей свояченице, которую Эдит пока еще не видела, но уже безмерно любила. Кузина говорила о ней так восторженно, что Маргарет, будучи очень гордой, едва сдерживала проснувшуюся в ней ревность к внезапно появившейся сопернице.

Прислушиваясь к беседе, которую вела тетя Шоу, Маргарет заметила, что Генри Леннокс несколько раз посмотрел на стул, стоявший рядом с ней. Она поняла, что, как только Эдит закончит свои расспросы, он займет это место. Из утренних рассуждений тети Шоу относительно планов Генри Леннокса она сделала вывод, что он вряд ли сможет приехать на званый обед. Поэтому его появление стало для нее сюрпризом. И теперь она рассчитывала на приятный вечер. У них с Генри было сходство взглядов на многие вещи. Ее лицо окрасилось легким румянцем. Вскоре он подошел, и Маргарет встретила его с улыбкой, в которой не было даже намека на робость или застенчивость.

– Я вижу, все собравшиеся дамы погружены в женские дела. Это так не похоже на мои повседневные занятия юриспруденцией. Примерка шалей очень отличается от составления посмертных завещаний.

– О, я представляю, как вы удивились, застав нас за любованием столь пышными нарядами. Но индийские шали совершенны в своей красоте.

– Я не сомневаюсь, что они красивы. Их цены, кстати, тоже высоки. Посмотришь на них, и отпадает всякое желание приобретать такие дорогие вещи.

В гостиную один за другим начали входить джентльмены. Шум голосов усилился.

– Это ваш последний званый обед, не так ли? До четверга их больше не будет?

– Да. Думаю, после этого вечера мы сможем отдохнуть, чего я не делала уже несколько недель, по крайней мере не будет спешных дел и беготни. Все приготовления к свадьбе закончены. Осталось лишь томление для сердца. Наконец-то у меня появится время для размышлений. И я уверена, что Эдит тоже будет рада покою.

– Не знаю, как насчет вашей кузины, но вы действительно будете рады. Когда бы я ни встретил вас в последнее время, вы тут же исчезали в вихре забот о какой-нибудь другой особе.

– Да, – печально согласилась Маргарет, вспоминая бесконечные тревоги по пустякам, которые длились уже больше месяца. – Интересно, неужели свадьбе всегда предшествует такая суета, которую вы сравнили с вихрем, или в иных случаях возможна более спокойная и тихая подготовка к торжеству?

– Вы имеете в виду случай, подобный тому, что произошел с Золушкой, крестная мать которой наколдовала приданое, свадебный стол и пригласительные письма? – засмеявшись, произнес мистер Леннокс.

– А нужны ли вообще все эти хлопоты? – спросила Маргарет, глядя джентльмену прямо в глаза.

Неописуемая усталость от всех приготовлений, которыми Эдит, как верховная власть, занималась последние шесть недель лишь для того, чтобы произвести хорошее впечатление на приглашенных гостей, давила на Маргарет тяжелым бременем, и ей действительно был нужен собеседник, который мог бы порадовать ее приятными и светлыми идеями о браке.

– Конечно, – ответил мистер Леннокс, переходя на более серьезный тон, – люди соблюдают современные формальности и выполняют церемонии не столько для собственного удовольствия, сколько для того, чтобы закрыть рты сплетникам, недовольным умеренностью некоторых свадеб. А как бы вы устроили свое бракосочетание?

– О, я никогда не думала об этом! Мне только хотелось бы, чтобы оно проходило прекрасным летним утром и чтобы мы шли в церковь под сенью деревьев. Еще я обошлась бы без множества подружек и свадебного застолья. Смею сказать, что я настроена против тех ненужных формальностей, которые в последнее время так сильно осложняли мою жизнь.

– Я не знал, что вы такая! Идея величавой простоты изумительно подходит вашему характеру.

Его слова не понравились Маргарет. Он уже не раз пытался завести с ней беседу о ее характере и привычках и при этом не скупился на лестные замечания. Воспоминания о подобных случаях насторожили ее. Она быстро прервала его речь:

– Мне приятнее думать о пешем шествии к хелстонской церкви, чем о поездке в экипаже по мощеной улице к какому-нибудь лондонского собору.

– Расскажите мне о Хелстоне. Вы никогда не описывали его достопримечательности. Мне хотелось бы получить какое-то представление о том, где вы будете жить, когда дом по адресу Харли-стрит, 96 будет выглядеть тусклым, скучным и безлюдным. Хелстон – это поселок или город?

– О, это просто деревня! Не думаю, что могу назвать его поселком. Там находится церковь, вокруг которой располагаются дома… скорее коттеджи. А во всех садах цветут розы!

– И они цветут круглый год. Особенно на Рождество. Сделайте вашу фантазию полной.

– Нет, – немного раздраженно ответила Маргарет, – я не фантазирую. Я пытаюсь описать вам Хелстон таким, какой он есть. Вы не должны так шутить.

– Я раскаиваюсь, – произнес Генри Леннокс. – Только, судя по вашим словам, это деревня из сказки, а не из реальной жизни.

– Так оно и есть, – с жаром заявила Маргарет. – Все другие места в Англии, которые я видела после Нью-Фореста, кажутся грубыми и прозаичными. Хелстон похож на деревню из стихотворений Теннисона. Но я больше не буду описывать его. Если я поделюсь своими мыслями о нем и расскажу, как он красив на самом деле, вы будете смеяться надо мной.

– Клянусь, не буду! Однако я вижу, что вы можете быть непоколебимой. Расскажите мне хотя бы о том, как выглядит дом приходского священника.

– О, я не в силах описать его. Это мой дом, и никакие слова не передадут его очарования.

– Я покоряюсь вашему упрямству. Вы сегодня слишком строгая, Маргарет.

– Неужели? – воскликнула она, взглянув на него своими большими глазами. – Я не замечала этого за собой.

– Ну, сами посмотрите! Я сделал неудачное замечание, и вы тут же отказались рассказать, как выглядит Хелстон. Мне очень хотелось услышать рассказ о вашем доме, но вы и словом о нем не обмолвились.

– Я действительно не смогу описать вам мой дом. И пока вы не увидите его, все, что я скажу, останется лишь пустыми фразами.

– Тогда мне придется…

Между ними повисло молчание.

– Ладно, – продолжил Генри Леннокс, – расскажите, что вы будете делать в своем милом Хелстоне? Здесь до середины дня вы читали книги, получали уроки и совершенствовали ваш ум другими способами. Затем были прогулки перед ланчем, вы проводили время с вашей тетей и вечерами занимались рукоделием. А что заполнит ваш день там? Вы будете скакать на лошади, кататься по лугам в коляске или гулять пешком?

– Конечно же, пешком! У нас нет лошади… даже для папы. Ему приходится ходить по узким тропинкам до самых дальних участков прихода. Но пешие прогулки так прекрасны! Я не променяла бы их на верховую езду и катание в коляске.

– Вы будете работать в саду? Мне говорили, что так поступают многие юные леди, живущие в сельской местности.

– Не знаю. Боюсь, мне не понравится такая грубая работа.

– Значит, вечеринки со стрельбой из лука, пикники, веселые игры в шары и охотничьи балы?

– О нет! – засмеявшись, ответила Маргарет. – Мои родители живут очень скромно. И даже если бы такие мероприятия проводились где-нибудь рядом с нами, я вряд ли ходила бы на них.

– У меня сложилось впечатление, что вам не очень-то хочется отвечать на мои вопросы. Вы говорите лишь о том, что не собираетесь делать того или этого. Перед окончанием отпуска мне придется нанести вам визит и посмотреть, какими делами вы будете там заниматься.

– Надеюсь, вы действительно приедете. Тогда вам станет ясно, насколько красив наш Хелстон. Извините, мне пора идти. Эдит собирается играть на фортепьяно, и я должна буду переворачивать страницы нот. Кроме того, если мы продолжим разговор во время музицирования, тете Шоу это не понравится.

Эдит играла великолепно. В середине произведения все услышали скрип двери, и Эдит увидела капитана Леннокса, нерешительно остановившегося на пороге гостиной. Девушка тут же перестала играть и бросилась к нему, предоставив право смущенной и покрасневшей Маргарет объяснить изумленным гостям причины столь стремительного бегства. Вероятно, капитан Леннокс приехал раньше, чем ожидалось. Или на самом деле было так поздно? Гости посмотрели на часы, удивились тому, как быстро пролетело время, и стали расходиться по домам.

Сияющая от удовольствия Эдит вернулась в гостиную, немного робко, но вместе с тем гордо ведя за собой высокого красивого капитана. Генри пожал ему руку, после чего миссис Шоу приветствовала жениха дочери в своей радушной манере, которая всегда сопровождалась неким заунывным оттенком, возникшим от долгой привычки считать себя жертвой неравного брака. Теперь, когда генерал умер, она была поставлена в тупик, поскольку ее прежняя показная печаль казалась уже бессмысленной. Поэтому миссис Шоу обеспокоилась своим здоровьем, которое стало источником ее плохих предчувствий. Как только она начинала думать о нем, у нее появлялся нервозный кашель. К счастью, какой-то любезный доктор предписал ей то, чего она так долго желала, – зимний отдых в Италии. У миссис Шоу, как и у других людей, имелось множество страстных желаний, но ей не нравилось делать что-то, руководствуясь простыми и открытыми мотивами собственной воли. Она предпочитала, чтобы ее вели к удовольствиям по принуждению, а вернее, по указанию или желанию какой-нибудь другой особы. Она убеждала себя, что подчинялась грубой внешней необходимости, и поэтому позже могла жаловаться на свою судьбу, хотя на самом деле все время делала лишь то, что ей нравилось.

Именно в такой манере она и начала рассказывать капитану Ленноксу о ее намечавшемся путешествии в Италию. Тот, связанный долгом и уважением, соглашался со всем, что говорила будущая теща, но его глаза постоянно искали Эдит, которая занималась подготовкой чайного столика и давала распоряжения служанкам насчет различных лакомств, хотя жених заверил ее, что два часа назад он пообедал в поезде.

Мистер Генри Леннокс стоял, прислонившись к каминной полке, и с улыбкой наблюдал за этой семейной сценой. Он был похож на своего красивого брата, но считался обладателем самой неброской внешности в их миловидной семье. Тем не менее его умное и подвижное лицо сияло интеллектом, и время от времени Маргарет гадала, о чем он думает, сохраняя молчание и с саркастическим интересом поглядывая то на Эдит, то на нее. Естественно, его сарказм был вызван беседой миссис Шоу с его братом, а интерес относился к совсем другой волнующей сцене. Ему нравилось наблюдать за двумя кузинами, занятыми сервировкой чайного столика.

Эдит решила взять все хлопоты на себя. Невеста была рада показать жениху, как хорошо она может справляться с обязанностями офицерской жены. Обнаружив, что вода для чая успела остыть, она велела принести большой кухонный чайник. В результате, когда Эдит встретила служанку в дверях и попыталась понести чайник к столу, он оказался несколько тяжелым для нее. Вновь отдав его служанке, она посмотрела на черное пятно сажи, появившееся на муслиновом платье, и отпечаток деревянной рукоятки на пухлой белой ладони, а затем, недовольно надув губы, словно поранившийся ребенок, она показала их капитану Ленноксу. И конечно, утешение для обоих случаев последовало незамедлительно. Спиртовая конфорка, быстро разожженная Маргарет, оказалась более эффективным средством, хотя она и не вполне отвечала идее о кочевом лагере, который Эдит в своих мыслях считала ближайшим подобием жизни в солдатских бараках. После этого вечера последовали новые спешные приготовления, в конце концов завершившиеся пышной свадьбой.

Глава 2

Розы и шипы

Сквозь мягкий зеленый свет на лесной прогалине,

По мшистым кочкам, где играло твое детство,

К высокому дереву у дома, через крону которого твои глаза

Впервые и с любовью посмотрели на летнее небо.

Фелиция Хеманс

Маргарет, снова одетая в траурное платье, возвращалась в Хелстон вместе с отцом, который приезжал на свадьбу. Ее мать осталась дома по множеству мелких причин, ни одна из которых не была бы понята никем, кроме мистера Хейла. Дело в том, что все его аргументы в пользу серого атласного платья, застрявшего на полпути между новизной и старостью, оказались неприемлемыми. Миссис Хейл сказала ему, что раз у него не хватает денег на новую одежду для жены – причем от макушки до кончиков пальцев на ногах, – она не хочет появляться на свадьбе ребенка своей единственной сестры. Если бы миссис Шоу догадалась о реальной причине ее отсутствия на свадьбе, она осыпала бы миссис Хейл ворохом новейших нарядов. Но с тех пор, как миссис Шоу была бедной мисс Бересфорд, прошло почти двадцать лет и она успела забыть все прежние беды, кроме тех неприятностей, которые возникали от неравенства в возрасте при замужней жизни. О них она могла говорить через каждые полчаса. А ее дорогая сестра Мария вышла замуж за мужчину своего сердца, с добрейшим характером и иссиня-черными волосами, так редко встречавшимися в наши дни. И, главное, он был всего лишь на восемь лет старше ее!

Миссис Шоу считала мужа своей сестры одним из самых очаровательных служителей церкви, о которых она когда-либо слышала. Просто идеал приходского священника! Возможно, ей не хватало логики в своих умозаключениях, когда она думала об участи сестры, но для ее рассуждений были характерны следующие две фразы: «Дорогая Мария вышла замуж по любви. Что еще она может желать в этом мире?» Миссис Хейл, осмелься она сказать правду, могла бы ответить ей огромным списком, в который были бы включены серебристо-серый гладкий шелк, белая дамская шляпка, дюжины нарядов для свадьбы и сотни вещей для дома.

Маргарет сообщили, что ее мать не нашла удобным приехать в Лондон. Впрочем, она не жалела, что их встреча состоится в спокойной атмосфере хелстонского пастората, а не в той безумной суете, царившей два последних дня на Харли-стрит, где ее наделили ролью Фигаро и требовали везде в одно и то же время. За эти сорок восемь часов ей столько пришлось сделать и сказать, что теперь у нее все болело от усталости. Расставание и торопливое прощание с людьми, с которыми она так долго жила в одном доме, удручали ее, вызывая печаль и сожаление о временах, которых больше не будет. И не важно, какими были те времена. Они ушли и больше не вернутся. Сердце ныло сильнее, чем ожидалось, и, уезжая домой, Маргарет знала, что будет годами скучать по этому месту, по тем моментам, которые после долгой и острой тоски когда-нибудь растворятся до расплывчатых призрачных грез. Усилием воли она отбросила воспоминания о прошлом и перешла к спокойным размышлениям о желаемом будущем.

Отринув видения памяти, девушка заставила себя вернуться в реальность и осмотрела вагон пассажирского поезда. Перед ней, откинувшись на спинку сиденья, дремал отец. Его некогда густые черные волосы стали теперь седыми и ниспадали на лоб тонкими прядями. Скулы явственно проступали под кожей – слишком сильно для прежней красоты. А ведь когда-то его лицо было округлым и симпатичным. Теперь оно утратило свою миловидность, но приобрело особую притягательность. Черты лица расслабились, но это был скорее отдых после утомления, чем спокойствие человека, который вел жизнь, лишенную тревог. Маргарет была глубоко поражена его усталым и встревоженным видом. Перебирая известные ей события в жизни отца, она попыталась найти причину появления у него морщин, которые, вне всяких сомнений, свидетельствовали о долгих страданиях и постоянной депрессии.

«Бедный Фредерик! – со вздохом подумала она. – Ах, если бы мой брат стал пастором, а не пошел на флот, он не был бы потерян для нас! Хотела бы я знать всю правду. Тетя Шоу решила не рассказывать мне о том ужасном случае на корабле, после которого он уже не мог вернуться в Англию. Мой бедный папа! Каким изможденным он выглядит! Я рада, что возвращаюсь домой и смогу позаботиться о нем и маме».

Когда отец проснулся, она приветствовала его светлой улыбкой, в которой не было даже намека на усталость. В ответ он напряженно растянул свои губы, как будто это требовало больших усилий. На его лице появилось обеспокоенное выражение. Мистер Хейл имел привычку приоткрывать рот, словно хотел что-то сказать. От этого он выглядел немного удивленным и нерешительным. У него были такие же большие и добрые глаза, как у дочери, прикрытые полупрозрачными веками.

Маргарет больше походила на отца, чем на мать. Многие люди удивлялись, что красота миссис Хейл не передалась ей. Некоторые из них считали лицо Маргарет нетипичным и даже непривлекательным. Ее широкий рот нельзя было назвать бутоном розы, который, раскрываясь, отвечал бы «да» и «нет», «не могли бы вы, сэр». Но ее ярко-красные губы имели нежный изгиб и прекрасно оттенялись смуглой кожей лица, такой же гладкой, как слоновая кость. Если ее облик обычно казался излишне высокомерным для такой юной особы, то теперь, во время беседы с отцом, он был светлым, как утро, – с милыми ямочками на щеках и взглядами, говорившими о детской радости и безграничной вере в счастливое будущее.

Она вернулась домой в конце июля. В эту пору деревья в лесу сливались в одну темно-зеленую бархатистую массу. Папоротник в подлеске сиял под косыми лучами солнца. Знойный воздух, казалось, застыл в задумчивой неподвижности. Маргарет часто сопровождала отца в его визитах к прихожанам. Ей нравилось сминать стебли папоротника и чувствовать, как они подламываются под ее ногами, испуская особый аромат. Она обожала гулять по широким полям в благоуханном теплом свете, встречая множество диких птиц и существ, наслаждавшихся солнечным сиянием. Травы, цветы, деревья – все вокруг тянулось к солнцу.

Такие забавы – по крайней мере в течение нескольких недель – оправдывали все ее ожидания. Маргарет училась гордости у леса. Она познакомилась с местными жителями и завела добрых друзей. Она говорила на их диалекте, свободно общалась с соседями, нянчила малышей, читала книги старикам, беседовала с ними о жизни, носила угощения больным и даже иногда преподавала в школе, где ее отец ежедневно учил детей Закону Божьему. После обеда Маргарет, как правило, ходила в гости к знакомым – мужчинам, женщинам или подросткам, которые жили в коттеджах, расположенных у кромки леса.

Ее прогулки на природе были прекрасными, но атмосфера в доме ей не нравилась. По-девичьи досадуя на чуткость своего восприятия, она приходила к выводу, что дела в семье идут неправильно. Ее мать, всегда такая добрая и нежная, теперь казалась сущей фурией. Миссис Хейл была недовольна их социальным статусом. Она считала, что епископ, весьма странно пренебрегая своими обязанностями, не давал ее мужу повышения в должности. Она постоянно укоряла супруга за то, что он стеснялся выпросить себе более высокий пост или паству в каком-нибудь городе. Мистер Хейл громко вздыхал и отвечал, что он был бы благодарен Богу, если бы ему удалось выполнить свой долг даже в таком маленьком поселении, как Хелстон. Однако, несмотря на эти отговорки, он становился все более подавленным. При каждой повторной попытке матери убедить его в необходимости карьерного повышения дочь видела, что отец замыкается в себе и чахнет на глазах.

Она решила примирить мать с Хелстоном. Миссис Хейл говорила, что соседство с лесом оказывает на ее здоровье плохое влияние, поэтому Маргарет начала выводить мать на прогулки по красивым широким холмам, исполосованным лучами солнца, или по затененным облаками пустошам. Она была уверена, что мать привыкла к жизни внутри дома, ограничив свою внешнюю деятельность только посещениями церкви, школы и ближайших соседей. На какое-то время это помогло уменьшить ее депрессию, но, когда наступила осень и погода стала более дождливой, миссис Хейл вернулась к мыслям о нездоровом климате. Она опять стала ежедневно жаловаться, что ее муж, который был умнее мистера Хьюма и гораздо больше соответствовал должности приходского священника, чем мистер Холдсуорт, не получил таких высоких постов, как эти два их бывших соседа. К сожалению, Маргарет оказалась не подготовленной к домашним ссорам и долгим часам недовольства.

Она наслаждалась и даже упивалась идеей отказа от многих предметов роскоши, которые лишали ее свободы в особняке на Харли-стрит. Ее естественная тяга к удовольствиям была поставлена под контроль, причем весьма жесткий. Она гордилась тем, что благодаря своим умениям способна вообще обходиться без развлечений, если этого требуют обстоятельства. Но тучи никогда не приходят с той стороны горизонта, откуда их ждешь. Раньше, когда Маргарет приезжала домой на праздники, она, конечно же, обращала внимание на жалобы матери по поводу Хелстона и социального статуса отца. Однако, погружаясь в радостные воспоминания о счастливых временах, она забывала неприятные детали.

Во второй половине сентября пришли осенние дожди. Маргарет почти не выходила из дома и томилась от скуки. Так уж вышло, что по стандартам цивилизации Хелстон располагался на некотором расстоянии от людей их круга.

– Это самое глухое место в Англии, – говорила миссис Хейл, пребывавшая в одном из своих депрессивных состояний. – Я постоянно сожалею о том, что у твоего отца здесь нет друзей. День ото дня ему приходится общаться только с фермерами и крестьянами. Он опустился на самое дно. Если бы мы жили на другой стороне прихода, ситуация была бы иной. Мы могли бы ходить в гости к Стэнсфилдам и даже Горманам.

– К Горманам? – переспросила Маргарет. – Это те Горманы, которые разбогатели на торговле в Саутгемптоне? О, я рада, что мы не навещаем их. Мне не нравятся торговцы. Нам лучше быть подальше от них и жить среди простых людей без особых претензий.

– Не будь такой привередливой, дорогая Маргарет! – сказала мать, втайне подумав о юном и красивом мистере Гормане, которого она однажды видела в доме мистера Хьюма.

– Я не привередливая и выражаю распространенное мнение. Мне нравятся люди, чья работа связана с землей. Еще мне нравятся солдаты, моряки и ученые трех так называемых «основных профессий». Вы же не хотите, мама, чтобы я восторгалась мясниками, пекарями и изготовителями подсвечников?

– Горманы не мясники и пекари. Они весьма уважаемые люди! Занимаются производством конных экипажей.

– Прекрасно. Но производители экипажей являются все теми же торговцами, которые, на мой взгляд, по части полезности не идут ни в какое сравнение с мясниками и пекарями. О, как я уставала от ежедневных поездок в экипаже вместе с тетей Шоу! И как я скучала по пешим прогулкам!

Несмотря на плохую погоду, Маргарет продолжала сопровождать отца во время его ежедневных визитов к прихожанам. Покидая гнетущую атмосферу дома, она едва не танцевала от радости. Когда они пересекали пустоши и западный ветер мягко подталкивал ее в спину, девушке казалось, что она была таким же созданием природы, как павший лист, уносимый вдаль осенним ветром. Но по вечерам вся радость улетучивалась. Сразу после чая отец удалялся в свой маленький кабинет и они с матерью оставались одни. Миссис Хейл никогда не интересовалась книгами и в первые годы брака запрещала мужу читать ей вслух, пока она занималась домашними делами. Одно время они пристрастились к игре в триктрак, но потом у мистера Хейла появилось множество забот, связанных с паствой и школой. Вскоре он обнаружил, что перерывы в игре, которые возникали из-за его профессиональных обязанностей, вызывали огорчение у миссис Хейл. Она воспринимала их как противодействие ее стараниям наладить быт семьи, и это приводило к всплескам новых упреков и обид. Поэтому, пока дети были юными, мистер Хейл начал проводить вечера в своем кабинете за чтением теологических и метафизических книг, которые ему нравились.

Поначалу, когда Маргарет приезжала сюда на каникулы, она привозила с собой большие связки книг, рекомендованных ей преподавателями или гувернантками. Позже она поняла, что летние дни пролетали слишком быстро, чтобы тратить их на чтение, которым можно было заняться по возвращении в город. Поэтому теперь на ее маленькой книжной полке в гостиной стояли только детские книги и серьезные произведения английских классиков, заимствованные из отцовской библиотеки. Пожалуй, самыми новыми и интересными были «Времена года» Томсона, «Коупер» Хейли и «Цицерон» Миддлтона. Из-за скудного запаса книг ей приходилось прибегать к другим развлечениям. Маргарет часто рассказывала матери о своей лондонской жизни. Миссис Хейл всегда слушала ее с интересом, иногда изумляясь и задавая вопросы, а порою сравнивая роскошь и комфорт особняка на Харли-стрит с простой обстановкой хелстонского дома священника.

В такие вечера Маргарет часто обрывала беседу и прислушивалась к стуку дождя по скату крыши над эркерным окном. Раз или два она ловила себя на том, что машинально отсчитывает монотонные удары капель по оконным стеклам. Все это время ей хотелось расспросить мать, задать вопросы, которые тревожили ее сердце: где теперь Фредерик, чем он занимается, сколько лет прошло с тех пор, как они слышали о нем? Но, учитывая слабое здоровье матери и ее субъективную неприязнь к Хелстону – два фактора, возникших после бунта на корабле, в котором участвовал Фредерик, – Маргарет опасалась затрагивать запретную тему. Очевидно, ее родители решили предать историю о бунте полному забвению. Поэтому, несмотря на желание Маргарет поговорить о ней, она вдруг смущалась и меняла тему беседы. Оставаясь с матерью наедине, она считала отца лучшим источником информации, а в его присутствии ей казалось, что легче будет говорить с матерью.

Вполне возможно, она не услышала бы ничего нового. В одном из писем, полученных Маргарет еще до отъезда из Лондона, отец сообщил ей, что Фредерик обосновался в Рио. Он пребывал в здравии и посылал сестре свои наилучшие пожелания. Эти скупые фразы казались высохшими костями без толики живого и яркого интеллекта, по которому она так скучала. В тех редких случаях, когда речь шла о брате, его всегда называли «бедным Фредериком». Его комнату сохраняли в том же состоянии, в каком он оставил ее. За порядком в ней следила Диксон, горничная миссис Хейл. Она сама вытирала там пыль, не позволяя второй служанке выполнять эту часть домашней работы. При каждом удобном случае Диксон всегда вспоминала день, когда леди Бересфорд приняла ее на работу в поместье сэра Джона и назначила горничной для двух милых мисс Бересфорд – красавиц Ратландшира.

Диксон считала мистера Хейла большим разочарованием в жизни юной леди – мужчиной, не оправдавшим ее надежд. Если бы мисс Бересфорд не вышла так поспешно замуж за бедного священника, то неизвестно, кем бы она стала теперь. Но Диксон сохранила ей верность даже в этом несчастном падении (имелась в виду семейная жизнь ее хозяйки). Она осталась с миссис Хейл и блюла ее интересы, считая себя доброй феей-защитницей, в чьи обязанности входила борьба со злобным гигантом, мистером Хейлом. Мастер Фредерик был ее любимцем и гордостью. Любое упоминание о нем незамедлительно смягчало строгие черты ее лица. Она еженедельно убирала его комнату, причем так тщательно, словно он мог вернуться домой тем же вечером.

Маргарет полагала, что ее отец недавно получил какие-то известия о Фредерике. Он не уведомил о них жену, но стал встревоженным и нервным. Похоже, миссис Хейл не замечала перемен в поведении супруга. Ее муж всегда отличался мягкостью характера и был готов поделиться последним куском во благо других людей. Иногда, приняв причастие у смертного ложа или услышав о каком-то зверском преступлении, он по нескольку дней мог находиться в подавленном состоянии. Но теперь им овладела какая-то отрешенность. Казалось, его мысли были заняты чем-то другим, и это угнетение разума и рассеянность не ослаблялись даже привычными повседневными делами. Ни духовное ублажение страждущих, ни уроки в школе, которые он проводил в надежде, что подрастающему поколению удастся обуздать в себе греховные и злые помыслы, – ничто не могло вывести его из этого состояния.

Мистер Хейл стал реже навещать прихожан. По утрам он либо запирался в своем кабинете, либо прохаживался по саду, высматривая сельского почтальона. Раньше тот тихо, но настойчиво стучал в ставню кухонного окна, пока кто-нибудь из обитателей дома не выходил к нему. Теперь же, если утро было ясное, мистер Хейл слонялся по дорожкам сада, а в дождливые дни задумчиво стоял у окна кабинета, дожидаясь прибытия почты. Почтальон, проходя мимо их ограды из шиповника, уважительно кланялся священнику, передавал ему письмо или едва заметно покачивал головой, после чего удалялся к большим земляничным деревьям. А мистер Хейл, посмотрев ему вслед, возвращался в дом, чтобы с тяжелым сердцем и встревоженным умом приступить к повседневным делам.

Впрочем, Маргарет была в таком возрасте, когда любое дурное предчувствие, не основанное на точных фактах, легко вытесняется ясным солнечным днем или радостными внешними событиями. Когда наступили две теплые недели октября, ее тревоги разлетелись, как пух чертополоха. Она больше не думала ни о чем, кроме красот осеннего леса. Заросли папоротника завяли, и после прошедших дождей открылось множество заповедных лужаек, которые в период с июля по август были недоступны для нее. В особняке на Харли-стрит их с Эдит учили рисованию. Во время плохой сентябрьской погоды Маргарет сожалела об утраченных моментах, когда она могла бы зарисовывать лесные пейзажи. Поэтому теперь, с наступлением приятной погоды, пока еще не было заморозков и холодов, она решила сделать серию набросков. Но едва этим утром Маргарет занялась приготовлением мольберта, как Сара, их домашняя служанка, распахнула дверь гостиной и звонко объявила: «Мистер Генри Леннокс!»

Глава 3

Чем больше спешки, тем меньше скорость

Учись завоевывать доверие леди достойно,

Поскольку цена ему велика,

Будь отважен, словно это вопрос жизни и смерти,

И не забудь о твердой серьезности.

Уведи ее от праздничных зрелищ,

Укажи ей на звездные небеса,

Охраняй ее правдивыми словами,

Свободными от лести ухаживания.

Миссис Браунинг

– Мистер Генри Леннокс!

Всего мгновение назад Маргарет вспоминала о нем и его расспросах о возможных развлечениях в сельском доме. Это был явный случай «parler du soleil et l’on en voit les rayons»[1]. На ее щеках появился яркий румянец. Она отложила мольберт в сторону и вышла из комнаты, чтобы поприветствовать гостя.

– Сара, немедленно извести маму. У нас с ней множество вопросов об Эдит. Ах, мистер Леннокс! Я так признательна вам за приезд.

– Разве я не говорил, что навещу вас? – спросил он тихим голосом.

– Да, но ходили слухи, что вы собирались в Шотландию. Поэтому я не думала, что увижу вас в Хэмпшире.

– О, знали бы вы, какие милые глупости совершали наши молодожены, – произнес он более веселым тоном. – Они опробовали на себе все рискованные развлечения: то карабкались на гору, то переплывали озеро. Наконец я решил, что им нужен строгий наставник, который мог бы позаботиться о них. Мне на помощь пришел мой дядя, но они тут же подчинили его своей воле. Они держали пожилого джентльмена в панике по шестнадцать часов в сутки. И когда я понял, что не могу доверить их ни одному человеку на свете, мне пришлось выполнить свой долг и сопроводить эту счастливую пару в Плимут до самого корабля. В конце концов они оказались на борту, где были в полной безопасности.

– Вы ездили в Плимут? Эдит не писала мне об этом. Похоже, она в тот момент куда-то спешила. Они действительно уплыли во вторник?

– Слава Богу, уплыли и освободили меня от многих обязанностей. Эдит передала мне кучу сообщений. Кажется, тут имеется записка для вас. Да, вот она.

– Спасибо! – воскликнула Маргарет.

Горя желанием прочитать письмо кузины без свидетелей, она извинилась, что оставляет гостя одного на несколько минут, – ей просто нужно было сообщить матери о его визите, ведь глупенькая Сара, конечно же, все перепутала и не выполнила ее указания.

Когда Маргарет покинула комнату, он по заведенной привычке обстоятельно осмотрелся по сторонам. Маленькая гостиная, освещенная лучами утреннего солнца, выглядела самым наилучшим образом. Эркерное окно было открыто, и сразу за углом виднелись кусты роз и алой жимолости. Чуть дальше зеленела небольшая лужайка, усаженная вербеной и геранью всевозможных оттенков. Эти яркие цвета снаружи лишний раз подчеркивали скромность и неприхотливость обстановки внутри дома. Ковер был далеко не новым, ситцевые занавески слишком часто стирали. Апартаменты оказались меньше ожидаемых размеров. Они, по его оценкам, не могли служить приемлемым фоном для столь величественной персоны, как Маргарет. Мистер Леннокс взял одну из книг, лежавших на столе. Это была «Божественная комедия» Данте в старом итальянском переплете из белой веленевой бумаги с золотистым тиснением. Тут же, рядом со словарем, он увидел лист бумаги со столбиком выписанных слов. Глаголы и существительные – ничего особенного. Но это был почерк Маргарет, и ему почему-то нравилось смотреть на этот список. Он со вздохом положил книгу на стол.

«Они действительно живут скромно. Как она и говорила. Это кажется странным, поскольку Бересфорды всегда считались обеспеченным семейством».

К тому моменту Маргарет отыскала свою мать. Миссис Хейл переживала один из тех дней, когда у нее все валилось из рук и любое событие казалось тяжким испытанием. Именно так она восприняла появление мистера Леннокса, хотя втайне нашла лестным то, что он удостоил их своим визитом.

– Как же все не вовремя! У нас сегодня был ранний обед. Осталось только холодное мясо. Служанки гладят белье. Мне что, гнать их на кухню? Но мы должны пригласить его к столу. Он близкий родственник Эдит. А еще твой отец все утро пребывает в дурном настроении! Не понимаю, что с ним происходит. Недавно я заходила в его кабинет, и, представляешь, он сидел там за столом, закрыв лицо руками. Когда я сказала ему, что воздух Хелстона отравляет его так же, как и меня, он вскинул голову и попросил больше ни слова не говорить о Хелстоне. Ему, видите ли, не нравятся мои превратные суждения, и он считает наш забытый Богом угол чуть ли не райским местом на земле. А я уверена, что причиной его депрессии является сырой воздух Хелстона!

Маргарет показалось, что холодное облако закрыло от нее солнце. Она терпеливо слушала жалобы матери, надеясь, что та, излив душу, получит некоторое облегчение. Время шло, пора уже было возвращаться к мистеру Ленноксу.

– Отцу нравится мистер Леннокс. Они прекрасно поладили друг с другом во время свадебного застолья. Надеюсь, что его приезд обрадует папу. И не беспокойтесь об обеде, дорогая матушка. Мы подадим холодное мясо на ланч, а мистер Леннокс примет это за двухчасовой обед.

– Как же мы будем развлекать его до этого времени? Сейчас только половина одиннадцатого.

– Я приглашу его на зарисовки в лес. Он как-то говорил, что любит рисовать. Это уберет его с вашего пути, мама. Только сначала выйдите к нему. Он найдет странным, если вы не поприветствуете гостя.

Миссис Хейл сняла черный шелковый фартук и пригладила волосы. Она радушно, как близкого родственника, встретила мистера Леннокса и, демонстрируя манеры настоящей леди, пригласила его остаться на обед. Очевидно, он был готов к расспросам о планах на сегодняшний день и поэтому принял приглашение с таким энтузиазмом, что побудил миссис Хейл добавить к холодной говядине еще пару блюд. Его устраивало все. Он с восторгом отнесся к идее Маргарет прогуляться по лесу и заняться совместными зарисовками. Он согласился не отрывать мистера Хейла от его пасторских дел и удовлетворился тем, что они встретятся во время обеда. Маргарет принесла свои материалы для рисования. После того как мистер Леннокс выбрал бумагу и кисти, они в прекрасном настроении вышли из дома.

– Давайте остановимся здесь на несколько минут, – сказала Маргарет. – В течение двух последних недель у нас шли дожди, и все это время эти милые коттеджи на поляне преследовали мое воображение, упрекая меня за то, что я не зарисовала их.

– Вы боитесь, что они развалятся и не будут больше видны? Действительно, если их нужно зарисовать – а они в самом деле живописны, – нам лучше не откладывать это дело на следующий год. Где бы нам сесть?

– Такое впечатление, что вы приехали сюда прямо из своей конторы в залах Темпля, а не провели два месяца в горах Шотландии! Взгляните на тот ствол дерева, оставленный дровосеками. Я расстелю на нем плед, и у нас будет настоящий лесной трон.

– Только вместо королевской скамеечки под вашими ногами окажется та лужа! Подождите. Мне хотелось бы подойти поближе. Кто живет в этих двух коттеджах?

– Полвека назад их построили поселенцы. Один давно уже пустует. Лесники собираются снести эти дома, как только старик, живущий во втором коттедже, отдаст Богу душу. Бедняга! Посмотрите, а вот и он. Я должна поприветствовать его. Он настолько глух, что вы услышите весь наш разговор.

Старик стоял перед своим домом и, опираясь на палку, грелся на солнышке. Когда Маргарет подошла и заговорила с ним, на его морщинистом лице появилась признательная улыбка. Мистер Леннокс торопливо нарисовал на листе бумаги две фигуры и кое-какие элементы ландшафта. Маргарет сделала свой набросок. Через некоторое время, сложив краски в мольберт, они показали друг другу рисунки. Маргарет засмеялась и покраснела от смущения. Мистер Леннокс не мог оторвать взгляд от ее лица.

– Я считаю это вероломством, – сказала она. – Вы попросили меня поговорить со старым Исааком об истории коттеджей, а сами сделали нас персонажами вашего наброска.

– Это было неодолимое побуждение. Мне не удалось совладать с таким сильным искушением. Зато теперь у меня имеется рисунок… столь дорогой моему сердцу.

Мистер Леннокс не был уверен, что она услышала его последнюю фразу. Маргарет пошла к ручью, намереваясь вымыть кисти и палитру. Когда она вернулась, на ее щеках по-прежнему алел румянец, но выражение лица было невинным и бесхитростным. Он вздохнул с облегчением. Откровенные слова слетели с его губ неосознанно – редкий случай для такого рассудительного мужчины, как Генри Леннокс.

Когда они вернулись, атмосфера в доме изменилась в лучшую сторону. Хмурость миссис Хейл рассеялась под благотворным влиянием двух карпов, очень своевременно подаренных соседом. Мистер Хейл, закончив утреннюю службу в церкви, ожидал теперь столичного гостя у садовых ворот. Несмотря на потрепанный плащ и изношенную шляпу, он выглядел вполне достойным джентльменом.

Маргарет любовалась своим отцом. У нее неизменно возникала эта нежная гордость, когда она видела, какое впечатление он производил на незнакомых людей. Однако благодаря своему цепкому взгляду девушка заметила на лице отца неоспоримые следы какого-то подавленного беспокойства.

Мистер Хейл попросил разрешения взглянуть на их наброски.

– Мне кажется, цвет соломенной крыши слишком темный, – сказал он, возвращая Маргарет ее рисунок. – Не так ли, милая?

Когда он хотел взять рисунок мистера Леннокса, тот на мгновение – не более – отвел руку в сторону.

– Нет, папа, оттенок выбран правильно. Солома и заячья капуста успели потемнеть от долгих дождей.

Заглянув через плечо отца, который рассматривал фигуры на листе бумаги, она с улыбкой спросила:

– И как вам этот этюд?

– Реалистично. Твоя фигура и манера держать себя переданы превосходно. Как точно подмечена привычка старого Исаака сгибать свою страдающую ревматизмом спину. А что висит на ветви дерева? Ведь это не птичье гнездо?

– Нет, это моя шляпка. Когда она на мне, я не могу рисовать. Голове становится слишком жарко. Ах, если бы я умела так точно изображать фигуры и лица! Здесь так много колоритных людей, которых мне хотелось бы запечатлеть в рисунках.

– Могу сказать только одно, – заметил мистер Леннокс. – Если вам действительно хочется добиться сходства, вы преуспеете в этом. Я верю в силу воли. Вот почему мне удалось достичь такого правдоподобия.

Мистер Хейл предложил им пройти в дом, но Маргарет задержалась, чтобы сорвать несколько роз, которыми ей хотелось украсить свое платье во время обеда.

«Настоящая лондонская девушка поняла бы мой намек, – подумал мистер Леннокс. – Она препарировала бы каждую реплику, сказанную ей молодым человеком. Ведь даже в простом комплименте может быть намек. Я не верю, что Маргарет…»

– Подождите! – крикнул он. – Позвольте мне помочь.

Он сорвал несколько бархатистых багряно-красных роз, которые находились вне ее досягаемости, а затем, поделив добычу, сунул два бутона в петлицу кителя, а остальные, довольный и счастливый, передал ей.

Беседа за столом протекала неспешно и приятно. С обеих сторон было задано много вопросов – в частности, о передвижениях миссис Шоу по Италии. Погружаясь в простой быт пастората – в первую очередь в непосредственной близости к Маргарет, – мистер Леннокс забыл о том небольшом разочаровании, с которым он поначалу воспринимал ее искренние слова о скромной жизни своего отца.

Когда бутылка перелитого из бочонка вина была поставлена на стол, знаменуя небывалую степень гостеприимства, мистер Хейл повернулся к дочери:

– Маргарет, дитя мое, ты не соберешь нам груш на десерт?

Он немного поспешил. Естественно, десерты не были обычным явлением в доме приходского священника. Мистер Хейл пытался импровизировать. Но если бы он обернулся, то увидел бы бисквиты, мармелад и прочие сладости, аккуратно расставленные на боковом столике. Впрочем, мысль о грушах уже завладела его умом и он не мог от нее отказаться.

– У южной стены я заметил несколько созревших плодов. А сорт бере лучше многих иностранных фруктов. Сбегай, Маргарет, сорви нам полдюжины.

– Давайте выйдем в сад и отведаем их там, – предложил мистер Леннокс. – Я уже представляю, как вонзаю зубы в хрустящий сочный плод, душистый и теплый от солнца. Эйфория вкуса! Надеюсь, нам не помешают осы, достаточно дерзкие, чтобы оспаривать фрукт даже в самый радостный момент наслаждения.

Он встал, собираясь последовать за Маргарет. Его взгляд испрашивал разрешения хозяйки. Миссис Хейл хотела провести традиционный обед со всеми церемониями, которые до этого времени проходили чинно и гладко. Они с Диксон даже принесли из кладовой особые чаши для ополаскивания пальцев. Она желала показать себя достойной сестрой вдовы уважаемого генерала. Но когда из-за стола встал ее муж, решивший сопровождать их гостя, ей оставалось только подчиниться обстоятельствам.

– Я возьму нож, – сказал мистер Хейл. – Тот примитивный способ поедания крепких фруктов, увы, мне теперь недоступен. Я сначала должен очистить кожуру, затем поделить грушу на четвертинки и только потом насладиться ее вкусом.

Маргарет сделала поднос из свекольного листа, который прекрасно оттенял золотисто-коричневый цвет плодов. Мистер Леннокс больше любовался ею, чем грушами. Ее отец, склонный смаковать пикантные мгновения удовольствия, похищенные у его постоянной депрессии, придирчиво выбрал самый спелый фрукт и сел на садовую скамью. Маргарет и мистер Леннокс пошли по узкой дорожке вдоль южной стены, где пчелы все еще жужжали около нескольких ульев.

– Вы живете здесь идеальной пасторальной жизнью! Раньше я всегда высокомерно относился к поэтам с их патетическими желаниями: «Пусть моим домом будет лачуга за этим холмом». Теперь мне понятно, что я был просто тщеславным жителем столицы. Сейчас мне кажется, что мои двадцать лет изучения английских законов равны по значимости году столь утонченной и спокойной жизни. Вы посмотрите, какое небо! Какая малиновая и янтарная листва! Какая неподвижность крон!

Он указал на высокие деревья, окружавшие сад, словно тот был гнездом.

– Прошу вас учесть, что наши небеса не всегда бывают такими синими. У нас часто льют дожди. Эти листья опадут и намокнут. Я считаю, что Хелстон – такое же идеальное место, как и любое в мире. Вспомните, как однажды вечером на Харли-стрит вы презрительно смеялись над моим описанием нашего поселения. Вы назвали его «деревней из сказки».

– Презрительно смеялся? О, Маргарет! Какое грубое преувеличение!

– Возможно, вы правы. В то время мне хотелось рассказать вам о том, чем была полна моя душа. А вы… Как бы это описать? Вы неуважительно отозвались о Хелстоне, как о «деревне из сказки».

– Я никогда не повторю этого вновь, – сказал он с пылкостью поэта.

Они свернули за угол дома.

– Маргарет, я желал бы…

Он остановился и смущенно замолчал. Это было необычно для разговорчивого адвоката. Маргарет взглянула на него в ожидании какого-то чуда, но в то же мгновение – из-за какой-то странности в нем, которую она не могла выразить словами, – ей захотелось вернуться к родителям или уйти куда-нибудь подальше от него. Она была уверена, что мистер Леннокс собирался сказать ей слова, на которые у нее не нашлось бы достойного ответа. На помощь ей пришла природная гордость, отогнавшая прочь внезапное волнение. Оставалось надеяться, что ее собеседник не заметил этого смущения. Конечно, она могла ответить на любые слова! Ответить правильно! И ей не следовало унизительно ежиться от каких-то там фраз, которые она могла оборвать, проявив свое женское достоинство.

– Маргарет, – сказал он, неожиданно схватив девушку за руку.

Мистер Леннокс застал ее врасплох. Она была вынуждена стоять и слушать его, презирая себя за трепет сердца.

– Маргарет, мне хотелось бы, чтобы Хелстон не нравился вам так сильно – не казался таким счастливым и спокойным местом. Я думал, что за эти три прошедших месяца вы соскучились по Лондону, по друзьям и подругам, которые остались там. Соскучились настолько сильно, что могли бы прислушаться к моим…

Ему пришлось сделать паузу, потому что Маргарет безмолвно, но достаточно решительно попыталась высвободить свою руку.

– …прислушаться к тому, кто не может предложить вам богатств… фактически ничего, кроме перспектив на будущее… но кто любит вас всем сердцем! Иногда даже вопреки самому себе. О боже! Я вас напугал? Скажите что-нибудь!

Генри Леннокс был поражен увиденным. Губы Маргарет дрожали, словно она собиралась заплакать. Наконец она заставила себя успокоиться. Девушка ничего не говорила, пока не овладела своим голосом.

– Я действительно напугана, – прошептала она. – Не думала, что вы относитесь ко мне подобным образом. Я всегда считала вас другом. Будь моя воля, это продолжалось бы и дальше. Поймите, мне не по душе такие разговоры. Я не могу ответить так, как вам хочется, и мне будет жаль, если вы обидитесь на меня.

– Маргарет, – сказал он, глядя ей в глаза. – Вы…

Ее открытый прямой взгляд выражал предельную честность и нежелание причинять ему боль. Он собирался спросить: «Вы любите другого?» Но этот вопрос был бы явным оскорблением для той чистой непорочности, которая сияла в ее глазах.

– Простите меня за излишнюю внезапность. Я сам виноват. Только оставьте мне надежду. Дайте несчастному воздыхателю скудное утешение и скажите, что вы еще не встретили на своем пути мужчину, который…

Он снова замолчал, и фраза осталась незаконченной. Маргарет винила себя за резкие слова, которые заставили его страдать.

– Ах, зачем вы забиваете себе голову такими фантазиями! Мне нравилось считать вас своим другом.

– Однако могу ли я надеяться, что через некоторое время вы найдете возможным… считать меня своим возлюбленным? Не сейчас… я понимаю. Не нужно спешить… Но через некоторое время?

Минуту или две она молчала, стараясь отыскать в душе ответ – ту правду, что хранило ее сердце.

– Я никогда не думала о вас в таком качестве. Мне нравилась наша дружба. Вряд ли я смогу изменить мое отношение к вам. Умоляю, давайте забудем об этом разговоре.

Она собиралась сказать «об этом неприятном разговоре», но вовремя одумалась. Мистер Леннокс немного помолчал, затем привычным насмешливым тоном холодно ответил:

– Конечно, если ваш отказ столь решителен и если наша беседа оказалась такой неприятной для вас, нам лучше забыть о ней навсегда. В теории это красиво и легко – предать забвению чувства, принесшие боль. Однако на практике, по крайней мере для меня, такая идея неосуществима.

– Вы рассердились, – печально произнесла она. – Не знаю, чем могу помочь.

Маргарет выглядела такой огорченной, что мистер Леннокс, одолев свою обиду, ответил ей чуть веселее, хотя и достаточно резко:

– Вы должны понять, что мое разочарование – это не просто горечь легкомысленного возлюбленного, а человека, вообще не предрасположенного к романтике, пусть и несколько многословного, как говорят обо мне некоторые люди. Силой страсти я был выведен из круга обычных привычек… Ладно, мы договорились, что больше не будем обсуждать эту тему. Но, выражая свои глубокие потаенные чувства, я получил отказ и был отвержен. Мне остается лишь презирать себя за собственную глупость. Перспективный адвокат задумался о браке!

Она ничего не ответила. Тон Генри Леннокса начал раздражать ее. В памяти Маргарет вдруг ожили все разногласия, которые отталкивали ее от него, хотя он был приятным мужчиной, хорошим другом и лучше остальных относился к ней в особняке на Харли-стрит. Она сожалела, что огорчила его. Однако к этим чувствам теперь добавился оттенок презрения. Уголки ее красивых губ изогнулись в надменной усмешке.

Они прошли по узкой дорожке и, обойдя сад, вернулись к мистеру Хейлу, о котором успели забыть. Он все еще держал в руке грушу и аккуратно снимал ножом кожуру. Тонкая, как фольга, полоска вот-вот должна была упасть вниз. Похоже, он наслаждался этим неторопливым процессом. Маргарет вспомнила историю о восточном царе, который по велению мага сунул голову в ведро с водой, а когда вытащил ее, то оказалось, что прошло много лет и его жизнь уже закончилась.

Она чувствовала себя настолько расстроенной, что не стала испытывать свое самообладание и присоединяться к тривиальной беседе между ее отцом и мистером Ленноксом. Печальная и не расположенная к разговорам, девушка с нетерпением ожидала отъезда их гостя, мечтая затем отдохнуть и подумать о том, что произошло на садовой дорожке около четверти часа назад. Генри тоже не терпелось уйти, и несколько минут беседы, кажущейся беспечной и легкой, потребовали от него больших усилий. Но то была жертва, которую он должен был принести своему униженному тщеславию. Время от времени он посматривал на печальное лицо Маргарет и думал: «Нет! Я не так безразличен ей, как она говорит. Я не перестану надеяться».

Все эти пятнадцать минут мистер Леннокс с мягким сарказмом сравнивал лондонскую суету с тихой жизнью в сельской глубинке. Боясь критики в свой адрес, он тщательно подбирал слова и тем самым озадачил мистера Хейла. На свадьбе Эдит его гость был совершенно другим – настоящим светским мужчиной, более легким и остроумным, в чем-то по своей натуре противоположным приходскому священнику. Поэтому все трое испытали облегчение, когда мистер Леннокс сказал, что ему пора уходить, чтобы успеть на пятичасовой поезд. Они зашли в дом, где Генри попрощался с миссис Хейл. В последний момент его настоящие чувства пробили броню напускного спокойствия.

– Маргарет, не думайте обо мне плохо. У меня имеются и чувства, и сердце, несмотря на мою поверхностную, ни к чему не пригодную манеру речи. В доказательство моих слов я хотел бы сказать, что полюбил вас еще больше – хотя мог бы и возненавидеть – за то презрение, с которым вы слушали меня эти последние полчаса. Прощайте, Маргарет… Любимая Маргарет!

Глава 4

Сомнения и трудности

Забрось меня на какой-нибудь пустынный берег,

Где я смогу найти только след печального кораблекрушения,

Но если ты со мной, пускай бушует море,

Я не молю о более мирной и спокойной доле.

Уильям Хабингтон

Он уехал. Дом затих на целый вечер. Никаких больше синих небес, малиновых и янтарных красок осени. Маргарет поднялась наверх, чтобы переодеться к чаю. Диксон была раздражена вторжением гостя и той сумятицей, в которую он превратил их будний день. Она демонстрировала свое недовольство, быстро расчесывая волосы девушки и притворяясь, что ей уже пора идти к миссис Хейл. Однако позже Маргарет долго ожидала свою мать в гостиной, прежде чем та спустилась вниз. Сидя у камина с незажженными свечами на столике перед ней, она размышляла о прошедшем дне: о счастливой прогулке в лес, о зарисовках, о веселом и приятном обеде. И все это было перечеркнуто злосчастной беседой в саду.

Как же сильно отличаются мужчины от женщин! Вот она до сих пор огорчена тем обстоятельством, что интуиция заставила ее ответить отказом. А он – через две минуты после того, как отклонили его самое глубокое и искреннее предложение в жизни, – уже болтал с отцом, как в своей адвокатской конторе. Словно его единственным желанием был поверхностный разговор, проведенный в приличном доме и в приятном обществе. О господи! Как она могла полюбить его, если он был таким двуликим? Маргарет чувствовала, что их взгляды на многие вещи несовместимы и очень сильно разнятся. Затем ей пришло в голову, что его легкомысленность могла быть напускной, чтобы просто скрыть обиду. Ведь если бы кто-то отверг ее признание в любви, она бы точно обиделась.

В комнату вошла мать, не дав этому вихрю мыслей сложиться в упорядоченное умозаключение. На какое-то время Маргарет пришлось забыть о том, что было сделано и сказано в течение дня. Она покорно слушала брюзжание Диксон по поводу одеяла, сожженного при глажке. Затем последовал рассказ о Сьюзен Лайтфут, которую видели в шляпке с искусственными цветами, что служило верным доказательством ее тщеславного и легкомысленного характера. Мистер Хейл пил чай в задумчивом молчании. Маргарет тоже не произнесла ни слова. Она удивлялась, что ее родители оказались такими равнодушными к посетившему их гостю и ни разу за вечер не упомянули его имени. Она забыла, что мистер Леннокс не признавался им в любви.

После чая мистер Хейл встал из-за стола и, опершись локтем на каминную полку, устало склонил голову на руку. Размышляя о чем-то своем, он время от времени тяжело вздыхал и хмурился. Миссис Хейл и Диксон ушли в гардеробную комнату, чтобы выбрать несколько зимних вещей для деревенской бедноты. Маргарет занялась рукоделием своей матери, содрогаясь при мысли о долгом и скучном вечере. Ей хотелось быстрее подняться в свою комнату, чтобы вновь обдумать события дня.

– Маргарет! – воскликнул мистер Хейл таким отчаянным голосом, что заставил дочь вскочить на ноги. – Насколько эта вышивка важна? Ты не могла бы отложить ее и пройти в мой кабинет? Я хочу обсудить с тобой один очень серьезный вопрос.

«Один очень серьезный вопрос». Мистер Леннокс не имел возможности поговорить с ее отцом с глазу на глаз после полученного от Маргарет отказа. Так о чем тогда могла идти речь? Девушка чувствовала вину и стыд, оттого что, несмотря на свой возраст, оказалась не готовой к мысли о браке. К тому же она не знала, как отец отнесется к ее решению отклонить предложение мистера Леннокса. Однако Маргарет уже догадывалась – а позже это подтвердилось, – что отец хотел обсудить с ней нечто другое. Пока дочь терялась в догадках, он предложил ей сесть рядом с ним у камина, поворошил угли и снял нагар со свечей. Очевидно, мистер Хейл никак не мог настроиться на разговор. Затем, вздохнув пару раз, он с судорожной гримасой на лице произнес:

– Маргарет, я вынужден покинуть Хелстон.

– Покинуть Хелстон? Но, папа, почему?

Отец не отвечал минуту или две. В нервозной и смущенной манере он перебирал какие-то бумаги на столе, несколько раз открывал рот, намереваясь что-то сказать, но снова сжимал губы, как будто ему не хватало храбрости для продолжения разговора. При виде такой нерешительности, которая причиняла отцу еще больше страданий, Маргарет приступила к обстоятельным расспросам:

– Дорогой папа, объясните мне, почему вы должны уехать из Хелстона!

Он поднял голову, посмотрел на нее и с притворным спокойствием ответил:

– Потому что я больше не могу быть священником англиканской церкви.

Сначала Маргарет подумала, что отец получил долгожданное повышение по службе, о котором так долго мечтала ее мать. Новая должность требовала переезда из их любимого дома в Хелстоне в какой-нибудь тихий и величественный особняк неподалеку от кафедрального собора. Во время посещений городов Маргарет видела такие на соборных площадях, и они невольно внушали ей почтение и трепет. Но, перебравшись туда, они будут вынуждены оставить Хелстон, причем навсегда, что, естественно, даст повод для долгой печали.

Однако последняя фраза отца шокировала ее. Что он хотел сказать? Подобная таинственность тревожила ее все больше и больше. Выражение жалобной просьбы на его лице, словно он умолял свою дочь о милосердном и добром понимании, напугало ее до слабости в коленях. Мог ли он быть вовлеченным в незаконную деятельность Фредерика? Ее брата объявили преступником. Неужели отец из-за любви к сыну содействовал ему в каких-то делах?

– Как это? По какой причине? Не молчите, папа! Расскажите мне всю правду! Почему вы больше не можете быть священником? Конечно, если епископу передали все, что мы знаем о Фредерике, и жестокая несправедливость…

– Фредерик тут ни при чем, – перебил ее отец. – И епископ тоже. Это мое решение, Маргарет, и я расскажу тебе о нем. Я отвечу на все твои вопросы, но давай условимся, что после сегодняшнего вечера мы не будем возвращаться к этому разговору. Мне не страшны последствия моих болезненных сомнений, однако объяснение причин, приведших меня к столь долгим страданиям, потребует усилий, на которые я не способен.

– Сомнения, папа? Ты усомнился в религии? – в ужасе спросила Маргарет.

– Нет, речь не идет о религиозных сомнениях. Моя вера в Бога непоколебима.

Он замолчал. Маргарет сделала глубокий вдох, словно подошла к краю бездны. Отец вновь заговорил – так быстро, как будто хотел скорее завершить свое признание:

– Не знаю, поймешь ли ты меня, но уже на протяжении нескольких лет я терзаюсь одним вопросом: дано ли мне право продолжать мое служение, трусливо приглушая тлеющие сомнения непререкаемым авторитетом Церкви. Ах, Маргарет, я предан святой Церкви… однако должен быть отлучен от нее.

Какое-то время он не мог говорить от переизбытка чувств. Со своей стороны, Маргарет не знала, что сказать. Слова отца казались ей таинственными и непонятными. У нее даже появилось подозрение, что он собирался стать магометанином.

– Сегодня я прочитал в газете о двух тысячах отступниках, покинувших свои церкви, – со слабой улыбкой продолжил мистер Хейл. – Чтобы преуменьшить храбрость этих людей, в статье было написано, что их с позором изгнали из общин. Но автор зря старался. Я сразу заметил эту ложь, и мне стало противно.

– Но, папа, вы хорошо обдумали свое решение? – со слезами на глазах спросила Маргарет. – Оно кажется мне ужасно легкомысленным.

Всегда незыблемое прежде основание их семейных ценностей, авторитет любимого отца – все это теперь шаталось и готово было рухнуть, как карточный домик. Что она могла сказать? Что тут можно было сделать? Горькие слезы дочери заставили мистера Хейла собраться с силами и сдержать свои удушливые рыдания, которые рвались из самого сердца. Он подошел к книжному шкафу и взял в руки том, подвигнувший его вступить на путь раскольника. Он читал эту книгу все последние дни. Он размышлял. Он черпал в ней силу.

– Послушай, дорогая Маргарет, – мягко произнес мистер Хейл и обнял дочь за талию.

Она взяла его руку в свои ладони и крепко сжала ее. Но волнение девушки было так велико, что она не смогла поднять голову и прочитать название произведения.

– Это монолог человека, который, как и я, некогда был священником сельского прихода. Книгу сто шестьдесят лет назад написал мистер Олдфилд, священник из дербиширского Карсингтона. Его испытания закончились. Он хорошо сражался в своих битвах.

Две последние фразы мистер Хейл произнес шепотом, как будто обращался к самому себе. Затем он начал читать вслух:

«Когда ты более не можешь продолжать свою работу, не позоря Бога, не дискредитируя религию, не нарушая ее целостность, не раня совесть, не калеча мир, не рискуя потерей своего спасения – когда условия, в которых ты должен выполнять (и хочешь выполнять) свои обязанности, грешны и противны слову Божьему, – ты можешь, да! – ты должен верить, что Бог обернет твое молчание, отказ от служения и лишение должности к Своей вящей славе и продвижению интересов Евангелия. Когда Бог не использует тебя в одном деле, ты будешь использован в другом. Душа, которая желает служить Господу и чествовать Его, никогда не упустит такой возможности. Вот и ты не должен ограничивать святости Израиля, думая, что Бог имеет только один способ, которым тебе дозволено славить Его. Он может использовать для этого как проповеди, так и твое молчание. И отход в сторону так же хорош, как продолжение работы. Прославление Бога без всякого притворства является величайшим служением и выполнением тяжелых обязанностей, которые извинят малый грех, содеянный тобой. Хотя сей грех как раз и дает нам возможности для выполнения этих обязанностей. О, моя душа, ты не будешь иметь благодарности, если свяжешься с извращением слова Божьего, давая ложные обеты и притворяясь, что можешь пребывать в своем сане».

Закончив этот абзац и усмотрев в нем большее, чем прочитал, мистер Хейл вновь обрел храбрость в принятии того, что, как он верил, было единственно верным решением. Но когда он услышал тихие рыдания Маргарет, его отвага мгновенно испарилась.

– Маргарет, милая! – сказал он, придвинувшись к ней. – Подумай о ранних мучениках. Подумай о тысячах людей, которые страдали за веру.

– Нет, отец, – ответила она, приподняв свое раскрасневшееся, мокрое от слез лицо, – ранние мученики страдали за правду. А вы… О, дорогой папа!

– Я иду на тяжелые испытания ради совести, дитя, – произнес он с гордым достоинством, хотя его голос немного дрожал от присущей ему обостренной чувствительности. – Я должен выполнить требования внутреннего голоса. Мои угрызения совести длились слишком долго. Они давно пробудили бы ум другого человека, не будь он столь труслив, как я.

Мистер Хейл покачал головой и решительно продолжил:

– Наконец-то страстные желания твоей бедной матери исполнились, пусть и несколько насмешливым образом, ибо они подобны содомским яблокам. Настал критический момент, после которого я, возможно, обрету душевный покой. Почти месяц назад епископ предложил мне новую должность. И если бы я принял ее, мне пришлось бы снова подтверждать декларацию следования священным догмам Литургии в моем новом приходе. Маргарет, я пытался схитрить. Я хотел ответить простым отказом от повышения в должности, чтобы тихо оставаться здесь, насилуя свою совесть, как и все прошлые годы. Господи, прости меня!

Он зашагал по комнате взад и вперед, тихо награждая себя уничижительными эпитетами. К счастью, Маргарет услышала лишь несколько слов. В конце концов он остановился и сказал:

– Маргарет, я возвращаюсь к первому печальному известию. Мы должны покинуть Хелстон.

– Да! Я поняла. Но когда?

– Епископ получил мое письмо… Я должен был рассказать тебе о нем. Прости, в последние дни я забываю о многом.

Когда мистер Хейл переходил в беседе к прозаическим подробностям, его речь становилась очень путаной.

– Одним словом, я сообщил ему, что собираюсь отказаться от сана и места в пасторате. Он был очень добр и всяческими доводами пытался уговорить меня остаться. Однако все было напрасно. Я хотел внять его увещеваниям, но не смог пойти наперекор своей душе. Поэтому, подписав прошение об отставке, я дождался согласия епископа. Конечно, отъезд из Хелстона будет большим испытанием для каждого из нас, хотя нам предстоит нечто худшее: вам – разлука со знакомыми и соседями, а мне – прощание с прихожанами. Для чтения молитв сюда назначили викария, мистера Брауна. Он приедет к нам завтра утром. В следующее воскресенье я прочитаю прощальную проповедь.

«Почему он не сообщил нам об этом раньше? – подумала Маргарет. – Впрочем, такая безотлагательность даже к лучшему. Промедление только добавило бы яда к жалящей боли». Пусть новость ошеломила ее почти до обморока, но зато планы отца были близки к завершению.

– Что по этому поводу думает мама? – со вздохом спросила она.

К ее удивлению, отец снова начал ходить по комнате и только после довольно продолжительной паузы ответил на ее вопрос:

– Маргарет, ты должна понять, что я жалкий трус. Я не выношу ситуаций, когда приходится огорчать других людей. Мне прекрасно известно, что наш брак с твоей матерью не оправдал ее надежд. Она заслуживала большего. Я знал, что мой отказ от сана и должности будет для нее тяжелым ударом. Поэтому мне не хватило смелости рассказать ей о моем отступничестве. Хотя сейчас ей нужно сообщить об этом.

Он тоскливо посмотрел на дочь. У Маргарет голова шла кругом. Ее мать вообще ничего не знала о предстоящем переезде, в то время как ситуация зашла так далеко!

– Да, ей пора бы узнать о своем скором будущем, – сказала Маргарет. – Я думаю, она будет удивлена… и немного шокирована.

Вообразив себе чувства матери, она испытала вторую волну потрясения.

– Куда мы поедем? – спросила девушка, проявив интерес к дальнейшим планам отца, если только они у него были.

– В Милтон, на север, – ответил он с унылым равнодушием.

Мистер Хейл понимал, что из-за любви к нему дочь старалась не огорчать его своими объективными суждениями. Она даже пыталась утешить отца, хотя ее слезы говорили об огромном потрясении.

– Милтон? Фабричный город в Даркшире?

– Да, – произнес он тем же подавленным тоном.

– Почему же туда, а не в другой город? – спросила она.

– Потому что там я смогу зарабатывать на хлеб для моей семьи. Потому что там меня не знают и никто не заговорит со мной о Хелстоне.

– Зарабатывать на хлеб? Я думала, вы с мамой имеете достаточно средств…

Заметив, что отец нахмурился, она замолчала, обуздав свой естественный интерес относительно их будущей жизни. Однако мистер Хейл, благодаря природной интуиции, прочитал ее мысли, как в зеркале, отражавшем его собственные душевные муки, и усилием воли отогнал прочь свою хмурость.

– Ты узнаешь все, мое дитя. Только помоги мне донести эти новости до твоей матери. Я могу сделать что угодно, но одна лишь мысль о том, как мои слова огорчат ее, вызывает у меня приступ страха. Сейчас я расскажу тебе о своих планах, а ты сообщишь ей о них утром, ладно? Завтра меня не будет целый день. Я уйду в Браси-Коммон, чтобы попрощаться с фермером Добсоном и его людьми. Маргарет, тебе не нравится моя просьба?

Ей действительно это не нравилось. Она ни разу в жизни не делала ничего подобного. Ее сотрясала нервная дрожь, и какое-то время Маргарет вообще не могла говорить.

– Ты выполнишь мое поручение? – спросил отец.

Взяв себя в руки, она посмотрела ему прямо в глаза.

– Это трудное задание, но мама должна все узнать. Я постараюсь успокоить ее, хотя не уверена, получится ли у меня. Вас, наверное, тоже ожидает много неприятных дел.

Мистер Хейл уныло кивнул и пожал ей руку в знак благодарности. Маргарет снова едва не расплакалась. Тяжело вздохнув, она приступила к расспросам:

– Теперь расскажите мне о своих дальнейших планах. У вас с мамой имеются какие-то сбережения, независимо от тех доходов, которые вы получали за службу в приходе? Я знаю, что тетя Шоу живет на проценты от своих накоплений.

– Да, наши годовые поступления равны ста семидесяти фунтам. Семьдесят из них мы всегда пересылали Фредерику, пока он служил на флоте. Я не знаю, нуждается ли он в этом теперь. Наверняка он получает плату за свою службу в испанской армии.

– Фредерик не должен страдать, – решительно сказала Маргарет. – Он и без того живет на чужбине, несправедливо обиженный собственной страной. Итак, у нас остается сотня. Сможем ли мы – ты, я и мама – существовать на сто фунтов в год, поселившись в какой-нибудь тихой части Англии? Я думаю, что сможем.

– Нет, это не выход, – произнес мистер Хейл. – Я должен устроиться на работу. Мне следует занять себя чем-то, чтобы отогнать меланхолические мысли. Кроме того, сельская местность будет болезненно напоминать мне Хелстон и мои прежние обязанности. Я не вынесу этого, Маргарет. Да и годовой доход в сто фунтов будет малым утешением. Нам понадобятся деньги на аренду дома, на его обустройство, на оплату насущных потребностей и обеспечение твоей матери тем комфортом, к которому она привыкла и которого достойна. Поэтому мы поедем в Милтон. Таково мое решение. Я всегда лучше устраиваю дела сам, чем под влиянием людей, которых люблю.

Он словно бы извинялся за почти окончательное решение по поводу своих планов, которое принял втайне от своей семьи.

– Мне не нравится выслушивать возражения. Они делают меня нерешительным.

Маргарет хранила молчание. По сравнению с такими ужасными переменами вопрос о том, куда им переезжать, казался малозначительным.

– Несколько месяцев назад, – продолжил мистер Хейл, – когда груз моих сомнений стал невыносимым, я написал письмо мистеру Беллу. Ты помнишь его, Маргарет?

– Нет, я никогда не видела мистера Белла. Но мне известно, что он крестный Фредерика и ваш оксфордский наставник, не так ли?

– Да. Он является членом научного общества плимутского колледжа. Насколько я понял, он тоже уроженец северного Милтона. Ему принадлежал большой земельный участок, стоимость которого в результате превращения города в мощный промышленный центр сильно возросла. Я подозреваю, а вернее, допускаю, что… Нет, мне лучше ничего не говорить об этом. Но я уверен в симпатии мистера Белла. Он всегда помогал мне словом и делом. Его жизнь в колледже можно называть беззаботной и легкой, однако он сделал людям много добра. И это он предложил мне отправиться в Милтон.

– Почему именно туда? – спросила Маргарет.

– У него там фабрики, дома и арендаторы. Сам город ему не нравится – слишком шумное место, по его мнению. Тем не менее он ведет переписку с милтонскими предпринимателями. И мистер Белл сообщил мне, что слышал о хорошей вакансии для частного учителя.

– Частного учителя? – презрительно поморщившись, спросила Маргарет. – Зачем фабрикантам понадобились манеры джентльменов и классическая литература?

– Некоторые из них вполне приличные люди. Они осознают свои недостатки, которых, естественно, больше, чем у студентов и преподавателей Оксфорда. Они вошли в зрелый возраст, но хотят учиться. Другие мечтают о том, чтобы их дети получили лучшее образование, чем они сами. В любом случае, как я уже говорил, там имеется вакансия частного учителя. Мистер Белл рекомендовал меня мистеру Торнтону, его арендатору и весьма интеллигентному человеку, насколько я могу судить по нашей переписке. В Милтоне меня ожидает если не счастливая, то достаточно деловая жизнь. Люди и события там будут настолько другие, что я забуду о Хелстоне.

Маргарет догадалась, что это был его тайный мотив. Все будет другим! Но ее душа протестовала. Рассказы, которые она слышала о севере Англии, фабрикантах и людях этого дикого сурового края, вызывали у нее отвращение. Единственное оправдание заключалось в том, что Милтон будет разительно отличаться от Хелстона и никогда не напомнит им о прошлой жизни.

– Когда мы уезжаем? – спросила Маргарет после небольшой паузы.

– Точно не знаю. Я хотел поговорить об этом с тобой. Понимаешь, твоя мать еще ничего не знает. Но через две недели – после того, как пришлют постановление о моей отставке, – мы уже не сможем оставаться в пасторате.

Маргарет оцепенела от изумления.

– Через две недели!

– Нет, конкретная дата не установлена, – с тревогой произнес отец.

Очевидно, он заметил, как побледнело лицо дочери, а глаза заволокло пеленой печали. Впрочем, она тут же сумела взять себя в руки.

– Да, папа, лучше действовать быстро и решительно, – сказала Маргарет. – Жаль, что мама ничего не знает. Вот в чем главная проблема.

– Бедная Мария! – с нежностью в голосе воскликнул мистер Хейл. – Моя бедная супруга! Все было бы проще, если бы я не был женат на ней и сам отвечал за свои поступки. Прости меня, Маргарет. Я не смею изъясняться с ней на эту тему.

– Я сама расскажу ей о возникшей ситуации, – печально произнесла Маргарет. – Дайте мне время до завтрашнего вечера, чтобы я могла выбрать подходящий момент. Ах, папа, как же так!

Она заплакала, а затем со страстной мольбой продолжила:

– Пожалуйста, скажите мне, что это кошмар, ужасный сон, а не реальность! Вы, наверное, шутите, говоря, что собираетесь покинуть Церковь, оставить Хелстон и навсегда увезти отсюда меня и маму. И все из-за какой-то иллюзии. Какого-то искушения! Скажите, что все это неправда!

Мистер Хейл ответил ей хриплым от волнения, но непоколебимым голосом:

– Это правда, Маргарет. Ты не должна сомневаться в искренности моих слов. В намерении и твердой воле.

Какое-то время он наблюдал за ней с застывшим выражением лица. Она тоже с мольбой смотрела на него. Но затем ей стало ясно, что ситуацию не изменить. Тогда она встала и без лишних слов направилась к двери. У самого порога он окликнул ее. Мистер Хейл стоял у камина, сутулясь, как больной старик. Однако когда дочь подошла, он выпрямился и, возложив руки на ее голову, торжественно произнес:

– Благослови тебя Бог, мое дитя!

– И пусть Он вернет тебя в лоно Церкви, – ответила она, выражая искреннее желание своего сердца.

Маргарет боялась, что ее ответ на благословение будет воспринят как недостойный и непочтительный, возможно, даже обидит отца, поэтому она обвила руками его шею. Он прижал дочь к себе, и она услышала его бормотание:

– Духовники и мученики за веру переносили еще бо́льшую боль… Я не должен падать духом.

Они вздрогнули, услышав голос миссис Хейл. Та звала Маргарет. Они отпрянули друг от друга, с грустью думая о том, что им предстоит сделать в ближайшее время. Мистер Хейл торопливо произнес:

– Ступай, Маргарет. Завтра меня не будет дома весь день. Постарайся до вечера рассказать все твоей матери.

– Да, – ответила она и, потрясенная до глубины души, вернулась в гостиную.

Глава 5

Решение

Я прошу тебя о бесконечной любви,

Которая граничила бы с мудростью,

Чтобы счастье встречать улыбками

И вытирать заплаканные глаза.

И тогда мое сердце успокоится.

Неизвестный автор

Маргарет внимательно слушала мать, которая рассказывала ей о своем плане по улучшению жизненных условий самых бедных прихожан. Ей приходилось все это выслушивать, хотя каждый пункт проекта отдавался болью в ее сердце. К тому времени, когда начнутся морозы, они будут далеко от Хелстона. Ревматизм старины Саймона еще больше усугубится, а зрение вообще испортится, но некому будет прийти и почитать ему, обрадовать миской бульона и хорошей красной фланелью. Если кто и придет, то, скорее всего, чужой человек. И старик напрасно будет ждать ее. Маленький ребенок Мэри Домвилл, калека от рождения, будет долго еще подползать к двери в надежде, что она выйдет наконец из леса и направится к нему. Эти бедные друзья никогда не поймут, почему она покинула их. А ведь было много и других.

«Обычно папа сам планировал траты на помощь прихожанам, – подумала она. – Возможно, я вторгаюсь в семейный бюджет, но зима, похоже, будет суровой. Нашим пожилым и малоимущим людям нужно оказать поддержку».

– Мама, давайте сделаем для бедных все, что сможем, – пылко сказала Маргарет. – Вдруг из-за каких-то обстоятельств нас уже не будет здесь зимой.

Забыв о рациональной стороне вопроса, она думала только о том, что это будет их последняя помощь прихожанам.

– Ты не заболела, моя дорогая? – встревоженно спросила миссис Хейл.

По всей видимости, она неправильно поняла намек Маргарет на неопределенность их пребывания в Хелстоне.

– Ты выглядишь бледной и усталой. Это все из-за сырого, нездорового воздуха.

– Нет, мама, вы ошибаетесь. Воздух прелестный. После дыма печей на Харли-стрит он кажется наполненным ароматами свежести и чистоты. Но я действительно устала. Наверное, пора уже готовиться ко сну.

– Еще не так поздно. Всего половина десятого. Но тебе лучше пойти в постель, дорогая. И попроси у Диксон теплой каши. Я навещу тебя, когда ты ляжешь. Боюсь, ты простудилась или подышала плохим воздухом у какого-нибудь застоявшегося пруда.

– Мама! – с вымученной улыбкой произнесла Маргарет, целуя ее в щеку. – Я хорошо себя чувствую. Не тревожьтесь обо мне. Я просто устала.

Чтобы успокоить мать, девушка послушно съела тарелку каши, а затем поднялась наверх, вошла в свою комнату и, совершенно опустошенная, легла на кровать. Вскоре миссис Хейл заглянула к ней, поинтересовалась ее самочувствием и, поцеловав, пожелала спокойной ночи. Как только дверь родительской спальни закрылась, Маргарет соскочила с постели и, набросив на плечи халат, начала беспокойно ходить по комнате. Громкий скрип одной из половиц напомнил ей, что она должна вести себя тише. Сев на широкий подоконник, девушка уютно устроилась в нише окна.

Этим утром, когда она смотрела сквозь стекло, ее душа ликовала при виде сияющих отсветов на башне церкви, которые предвещали прекрасный солнечный день. Вечером же, всего лишь через шестнадцать часов, она сидела на подоконнике, исполненная печали и уже не способная плакать, с холодной болью в груди, которая, казалось, выдавливала из ее сердца всю прежнюю жизнерадостность. Визит мистера Леннокса и его предложение походили на сон, на нечто нереальное, стоявшее за гранью ее жизни. А суровой реальностью были непонятные сомнения, одолевшие ее отца и позже заставившие его расстаться с Церковью. И теперь вследствие предпринятого им губительного шага на их головы сыпался град ужасных перемен.

Маргарет взглянула на серые очертания церковной башни, выделявшиеся на темно-синем полупрозрачном фоне постепенно сгущавшейся темноты. Она могла бы смотреть на эту дымку вечно, погружаясь в нее с каждым мгновением все больше и больше… но не находя в ней Бога. Казалось, земля обезлюдела и ее накрыл железный купол, за которым находился вечный мир и слава Всемогущего. И бесконечные глубины космоса в их неподвижной строгости были более обманчивыми, чем любые материальные границы. Они заглушали крики земных мучеников – мольбы, которые поднимались в это абсолютное величие и терялись там навсегда, так и не достигнув Его трона.

Пребывая в столь тягостном настроении, Маргарет не заметила, как в комнату вошел отец. Лунный свет, озарявший комнату, позволил ему увидеть дочь в необычном месте и в необычной позе. Он подошел к ней и прикоснулся к плечу, дав ей знать о своем присутствии.

– Маргарет, я слышал, что ты встала. Мне захотелось прийти и помолиться с тобой. Попросить Бога, чтобы он был добрым к нам обоим.

Мистер Хейл и Маргарет опустились на колени у подоконника. Он смотрел вверх на темное небо. Она склонила голову в смиренной стыдливости. Бог был здесь, рядом с ними, Он слушал шепот ее отца. Отец мог быть еретиком, но разве она, предавшись своим отчаянным сомнениям, пятью минутами раньше не показала себя еще большим скептиком?

Маргарет не произнесла ни слова. Когда отец ушел, она тихо легла в постель, словно ребенок, устыдившийся своей ошибки. Если мир состоял из клубка запутанных проблем, она должна была держаться за веру, моля Бога о прозрении и возможности предпринять необходимые действия в нужный час. Этой ночью ее сны были о мистере Ленноксе, о его визите и предложении, о воспоминаниях, так грубо отброшенных в сторону последующими событиями дня. Генри взобрался на какое-то дерево сказочной высоты. Он хотел дотянуться до ветки, на которой висела ее шляпка. Затем он вдруг сорвался и упал. Маргарет бросилась ему на помощь, но ее удержала какая-то невидимая сильная рука. Мистер Леннокс умер. А потом вдруг она оказалась в гостиной дома на Харли-стрит и снова беседовала с ним, хотя осознание того, что ей довелось видеть его мертвым после ужасного падения, сохранилось.

Какая беспокойная ночь! Плохое начало нового дня! Вздрогнув, Маргарет проснулась – совсем не отдохнувшая и опечаленная тем, что реальность будет еще хуже, чем ночные кошмары. Бремя тревог вернулось к ней – не просто беспокойство, а настоящий разлад в душе. Как далеко зашел отец, ведомый сомнениями, которые она считала искушением Зла? Она задала этот вопрос небесам, но ответа не услышала.

Прекрасное свежее утро улучшило самочувствие матери. Во время завтрака миссис Хейл была веселой и счастливой, много говорила, обсуждала добрые дела для деревенской общины и не обращала внимания на молчание мужа и односложные ответы Маргарет. Прежде чем со стола убрали посуду, мистер Хейл встал и, опершись рукой о стул, словно ему требовалась дополнительная поддержка, громко сообщил:

– Меня не будет дома весь день. Я собираюсь сходить в Браси-Коммон. Пообедаю у фермера Добсона. Вернусь в семь часов, к вечернему чаю.

Он не смотрел на дочь, но Маргарет знала, что означали его слова. К семи вечера она должна была рассказать матери о переменах в их жизни. Отец отложил бы этот разговор до половины седьмого, однако его дочь, обладая другим складом ума, не вынесла бы такого груза ответственности на протяжении целого дня. Она считала, что с неприятными делами нужно разбираться как можно быстрее. Возможно, ей потом и дня не хватит, чтобы успокоить мать. Пока она стояла у окна, размышляя, с чего бы начать, а заодно ожидая, когда служанка покинет комнату, мать поднялась наверх, чтобы переодеться и затем отправиться в школу. Через несколько минут она, оживленная и бодрая, спустилась по лестнице.

– Мама, я прошу вас прогуляться со мной вокруг сада, – сказала Маргарет, обняв миссис Хейл за талию. – Хотя бы немного…

Они прошли через стеклянную дверь. Миссис Хейл о чем-то говорила, но дочь не слушала ее. Она заметила пчелу, вползавшую в бутон цветка, и затаила дыхание. Когда пчела выбралась с добычей и полетела дальше, Маргарет восприняла это как знак и, глубоко вдохнув, приступила к выполнению своей миссии.

– Мама, я должна сообщить вам, что папа собирается покинуть Хелстон, – выпалила она. – Отец решил оставить службу в церкви и поселиться в Милтоне, на севере.

Вот так, в двух фразах, были высказаны три самых трудных для принятия факта.

– Что ты такое говоришь? – удивленно спросила миссис Хейл, в голосе которой прозвучал явный скепсис. – Кто сказал тебе эту чушь?

– Папа.

Маргарет хотела как-то утешить мать, но не находила нужных слов. К счастью, они подошли к садовой скамье. Миссис Хейл села и начала плакать.

– Я не понимаю тебя, – всхлипнув, сказала она. – Либо ты в чем-то ошибаешься, либо я… не понимаю тебя.

– Нет, мама, я просто передаю его слова. Папа написал епископу письмо и сообщил, что у него возникли сомнения, которые не позволяют ему оставаться священником англиканской церкви, что по зову сердца он должен покинуть Хелстон. Папа также посоветовался с мистером Беллом, крестным отцом Фредерика. Вы же знаете его, мама. И мистер Белл порекомендовал ему переехать в Милтон.

Пока Маргарет говорила, миссис Хейл смотрела ей в глаза. Наконец она поняла, что дочь не шутит. Ее лицо помрачнело.

– Сомневаюсь, что твои слова могут быть правдой, – заявила она после паузы, цепляясь за последнюю возможность. – Он определенно рассказал бы мне об этом безумии, прежде чем оно зашло бы так далеко.

Маргарет была уверена, что отцу следовало раскрыть свои планы еще в самом начале. Как бы он ни боялся недовольства и жалоб жены, ему не нужно было оставлять ее в неведении. И то, что миссис Хейл узнала о скорых изменениях в их жизни из уст дочери, тоже являлось ошибкой. Маргарет села рядом с ней, прижала голову матери к своей груди и ласково потерлась щекой о ее лицо.

– Дорогая мама, мы боялись причинить вам боль. Папа очень переживал. У вас и без того слабое здоровье, вы сами знаете… А долгое ожидание перемен измотало бы кого угодно.

– Когда он говорил с тобой?

– Вчера, – ответила Маргарет, уловив нотку ревности в ее голосе. – Только вчера. Ах, бедный папа!

Она пыталась пробудить в матери милосердие к отцу, которому пришлось пройти через многие страдания, прежде чем он принял столь важное для него решение. Миссис Хейл подняла голову.

– О каких сомнениях говорил твой отец? – спросила она. – Неужели он стал думать как-то иначе? Ведь Церковь была для него воплощением всего хорошего.

Слова матери задели ее, напомнив о собственных сожалениях. Маргарет покачала головой, и на ее глаза навернулись слезы.

– Почему епископ не вернул его на правильный путь? – сердито поинтересовалась миссис Хейл.

– Наверное, не получилось. Я не спрашивала его об этом. Меня пугали его возможные ответы. В любом случае все уже решено. Через две недели мы должны покинуть Хелстон. Отец рассказывал вам, что послал прошение об отставке?

– Через две недели! – вскричала миссис Хейл. – Но это невозможно! Это неправильно! Нельзя же быть таким бесчувственным…

Брызнувшие из глаз слезы принесли ей некоторое облегчение.

– Ты сказала, что у него появились сомнения. И он, не посоветовавшись со мной, отказался от прихода… от нашей налаженной жизни! Думаю, если бы он с самого начала рассказал мне о своих планах, я пресекла бы все это в корне.

Маргарет понимала, что поведение отца было ошибочным, но ей не хотелось, чтобы мать укоряла его. Она знала, что молчание ее любимого папы объяснялось его нежным отношением к супруге. Его можно было назвать трусливым, но не бесчувственным.

– Мама, мне казалось, что вы будете рады покинуть Хелстон, – сказала она после короткой паузы. – Вы говорили, что здешний воздух всегда вредил вашему здоровью.

– Ты же не думаешь, что задымленная атмосфера северного Милтона, чадящие трубы и сажа промышленного города будут лучше чистого воздуха Хелстона? Хотя он, конечно, излишне влажный и чрезмерно расслабляет легкие. Но как мы будем жить среди фабрик и чумазых рабочих? Впрочем, если твой отец оставит церковь, нас больше никогда не примут в высшем обществе. Какой позор для нашей семьи! Бедный сэр Джон! Хорошо, что он не дожил до этого времени и не увидел, до чего дошел твой отец! Каждый день перед обедом, когда я была девочкой и жила с твоей тетей Шоу в Бересфорд-Корте, первым тостом, который произносил сэр Джон, всегда был следующий: «Церковь и король, и пусть сгинет охвостье!»

Маргарет обрадовалась, что мать на какое-то время перестала ругать отца и затронула тему, которая была близка ее сердцу. Помимо непонятных и таинственных сомнений отца, Маргарет тревожило еще одно обстоятельство.

– Знаете, мама, мы и так здесь жили без высшего общества. Мне трудно причислять к благородному обществу наших ближайших соседей Горманов, с которыми, впрочем, мы почти и не виделись. Кроме того, они такие же торгаши, как фабриканты северного Милтона.

– Горманы, кстати, делают экипажи для половины дворянского сословия нашей страны! – возмущенно ответила миссис Хейл. – Они состоят в дружеских отношениях с членами королевской семьи! Разве можно сравнивать их с фабрикантами Милтона? Кто из знати будет носить ситец, если им доступен лен?

– Мама, только не подумайте, что я заступаюсь за всяких прядильщиков и мотальщиков. Они ничем не отличаются от других торгашей. К сожалению, нам придется общаться именно с ними.

– Почему твой отец решил переехать в Милтон?

– Отчасти потому, что этот город совершенно не похож на Хелстон, – со вздохом ответила Маргарет. – И, наверное, потому, что мистер Белл сообщил об имеющейся там вакансии для частного учителя.

– Частный учитель в Милтоне! Интересно, почему он не мог поехать в Оксфорд, чтобы обучать джентльменов?

– Не забывайте, дорогая мама! Он решил оставить службу в церкви из-за своих еретических убеждений. Его сомнения были бы неприемлемы для Оксфорда.

Какое-то время миссис Хейл тихо плакала. Затем она вытерла слезы и с печалью в голосе спросила:

– А что мы будем делать с мебелью? Как нам устроить переезд? Я ни разу в жизни не переезжала с места на место. И у нас только две недели на все хлопоты!

Маргарет почувствовала неописуемое облегчение, заметив, что тревога матери уменьшилась до уровня таких незначительных вопросов. Теперь она могла предложить свою помощь. Следуя заранее обдуманному плану, девушка подвела мать к мысли о том, что вещи можно собирать уже сейчас, поскольку это не зависело от конкретных намерений мистера Хейла. Весь день она не оставляла мать одну, внимательно наблюдала за перепадами ее настроения. Вечером тревога усилилась. Маргарет хотелось устроить для отца радушный прием после его волнений в течение долгого дня. Дочь настаивала, что он хранил свой секрет ради их спокойствия. А мать холодно отвечала, что он мог бы рассказать ей обо всем и получить помощь женщины, которая могла бы дать ему полезные и умные советы.

Когда отец вошел в прихожую, у Маргарет болезненно сжалось сердце. Страшась вызвать ревнивое раздражение матери, она не осмелилась выйти ему навстречу и рассказать о достигнутых успехах. Девушка чувствовала, что отец медлит, словно ожидая ее появления или какого-то одобрительного знака. Но она опасалась даже пошевелиться. Маргарет видела, как побледнело лицо матери, как начали подергиваться ее губы. Миссис Хейл тоже не могла унять волнение перед встречей с мужем. Через некоторое время отец открыл дверь и замер на пороге гостиной, не зная, входить ему в комнату или нет. Его бледность приобрела сероватый оттенок. Робкий взгляд и растерянность на лице мужчины делали его чрезмерно жалким. Но эта унылая неуверенность – психическая и телесная апатия – затронула сердце супруги. Она бросилась ему на грудь и заплакала.

– О, Ричард! Мой милый Ричард! Почему ты не рассказал мне об этом?

И тогда Маргарет, тоже расплакавшись, выбежала из гостиной, поднялась к себе в комнату, упала на кровать и зарылась лицом в подушки, чтобы заглушить истеричные рыдания, вырвавшиеся наконец наружу после целого дня жесточайшего самоконтроля. Она забыла о времени и даже не услышала, как служанка вошла в ее спальню для вечерней уборки. Напуганная девушка на цыпочках выскользнула из комнаты и побежала к миссис Диксон с донесением: мол, бедная мисс Хейл плачет так, что сердце разрывается. Она была уверена, что молодая хозяйка может серьезно заболеть, если будет продолжать в том же духе. В результате Маргарет вскоре ощутила, как ее тормошат за плечо. Рывком сев на кровати, она окинула взглядом комнату и увидела в тени знакомую фигуру Диксон. Та стояла, держа свечу за спиной, – старая служанка боялась ослепить покрасневшие глаза мисс Хейл.

– Диксон? – прошептала Маргарет, пытаясь взять себя в руки. – Я не слышала, как ты вошла. А что, уже пора ложиться спать?

Она коснулась ногами пола, но из-за слабости в коленях не осмелилась встать. Убрав с лица влажные пряди, Маргарет сделала вид, будто ничего плохого не произошло и она просто задремала.

– Я не знаю, какой сейчас час, – огорченно ответила Диксон. – С тех пор как ваша мать сообщила мне эти ужасные новости, пока я одевала ее к чаю, у меня нарушилось ощущение времени. Ума не приложу, как мы будем жить дальше. Когда Шарлотта сообщила мне, что вы рыдаете у себя в спальне, я ничуть не удивилась. Подумать только! Ваш отец решил объявить себя сектантом. В его-то возрасте! А ведь он был хорошо устроен при церкви и никто не обижал его. Знаете, мисс, мой кузен после пятидесяти лет стал методистским проповедником. Он всю жизнь проработал портным, хотя ни разу не смог сшить приличных брюк. Но ему нечего было стыдиться. Он ушел от своей профессии к Богу. А наш хозяин? Все наоборот! Я так и посетовала хозяйке: «Что сказал бы бедный сэр Джон? Ему никогда не нравился ваш брак с мистером Хейлом. Но если бы сэр Бересфорд знал, что дело дойдет до такого конца, он ругался бы хуже обычного, хотя это вряд ли возможно!»

Диксон так привыкла обсуждать поступки мистера Хейла со своей хозяйкой (которая слушала ее или обрывала на полуслове, когда была не в настроении), что не обратила внимания, как вспыхнуло лицо Маргарет, как от гнева затрепетали ее ноздри. Она не могла позволить служанке говорить об отце подобным образом!

– Диксон, – сказала Маргарет, понизив тон, что всегда делала в минуты сильного возбуждения. – Ты забыла, с кем разговариваешь!

В ее голосе ощущались раскаты надвигавшейся грозы. Она встала, выпрямила спину и направила на старую служанку испепеляющий взгляд.

– Я дочь мистера Хейла. Уходи! Я не сомневаюсь в твоих добрых чувствах, но надеюсь, что, подумав немного, ты найдешь в себе силы извиниться за столь грубую ошибку!

Диксон нерешительно отошла к окну. Затем минуту или две она перекладывала белье в шкафу. Маргарет повторила:

– Оставь меня, Диксон. Я хочу, чтобы ты ушла!

Старая служанка не знала, как поступить: обидеться на решительные слова Маргарет или заплакать. В присутствии хозяйки она могла бы сделать и то, и другое. Но Диксон подумала: «Мисс Маргарет унаследовала характер старого сэра Джона. Так же, как и мастер Фредерик. Благородную породу сразу видно!» Эта ворчливая женщина, которая дала бы отповедь любой менее надменной особе, подчинилась указанию девушки и покорным, немного обиженным тоном спросила:

– Мисс, вы позволите мне расстегнуть ваше платье и расчесать волосы?

– Не этим вечером, Диксон. Спасибо.

Маргарет с мрачным видом потушила свет и, выпустив служанку из комнаты, заперла дверь на задвижку. С той минуты она заслужила всецелое уважение Диксон. Сама служанка объясняла свое восторженное отношение к Маргарет тем, что «молодая хозяйка во всем напоминала ей мастера Фредерика». Но, по правде говоря, ей, как и многим другим женщинам, нравилось безоговорочное подчинение властным и решительным натурам.

Маргарет нуждалась в помощи Диксон, в ее советах и делах. А поскольку старая служанка решила продемонстрировать свою обиду и свела общение с юной леди до нескольких дежурных фраз, вся энергия их взаимодействия перешла от слов к конкретным хлопотам. Две недели были слишком коротким сроком для приготовлений к предстоящему отъезду. Диксон даже как-то проворчала: «Любой человек, кроме этого джентльмена, да и любой другой джентльмен…» Но, поймав строгий взгляд Маргарет и увидев ее нахмуренные брови, она притворно раскашлялась и поспешила принять капли конской мяты, чтобы остановить «небольшое щекотание в груди». Однако же в ее словах была и доля истины. Любой практичный человек, кроме мистера Хейла, мог бы понять, что за такое короткое время почти невозможно арендовать приличный дом в северном Милтоне, как, впрочем, и в каком-нибудь другом городе. А ведь им еще предстояло перевезти туда мебель из хелстонского пастората.

Под гнетом этих неприятностей и потребности незамедлительных решений, которые одновременно навалились на миссис Хейл, хозяйка дома заболела по-настоящему. Когда она слегла в постель, передав управление делами дочери, последняя почувствовала некоторое облегчение. Диксон, верная своим обязанностям телохранительницы, преданно заботилась о своей подопечной. Выходя из спальни миссис Хейл, она печально качала головой и ворчала себе под нос слова, которые Маргарет не желала слышать. Девушке было ясно одно: несмотря ни на что, им следовало покинуть милый сердцу Хелстон в намеченный срок.

Так как преемник мистера Хейла уже получил назначение, их семейству – после сомнительного решения отца – нельзя было задерживаться в доме приходского священника. К тому же имелись и другие соображения. Каждый вечер отец приходил домой в подавленном настроении. Он считал своим долгом попрощаться со всеми прихожанами. Маргарет, неопытная в прозаических хозяйственных делах, не знала, к кому обращаться за советом. Ей приходилось делать все самой. Кухарка и Шарлотта с усердием помогали ей в перемещении мебели и в упаковке посуды. И вскоре Маргарет с восторгом поняла, что вполне может справиться с возникшей ситуацией. Она на удивление быстро научилась выполнять все необходимые дела, причем наилучшим образом.

До отъезда оставалась неделя. Но куда они поедут? Прямо в Милтон или в какой-то промежуточный город? От этого решения зависело так много приготовлений, что однажды вечером, несмотря на очевидную усталость и подавленный дух отца, Маргарет решила расспросить его о дальнейших планах.

– Моя дорогая, – ответил он, – я и сам много думал над этим вопросом. А что говорит твоя мать? Что ей больше нравится? Ах, бедная Мария!

Он вздрогнул, услышав эхо, слишком громкое для его вздоха. Оказывается, в комнату вошла Диксон. Она хотела приготовить для миссис Хейл еще одну чашку чая. В ответ на последние слова хозяина служанка, будучи защищенной его присутствием от укоряющего взгляда Маргарет, осмелилась сказать:

– Моя бедная хозяйка!

– Ты думаешь, ей становится хуже? – торопливо повернувшись, спросил мистер Хейл.

– Не знаю, что ответить, сэр. Не мне судить об этом. Ее болезнь, на мой взгляд, больше влияет на ум, чем на тело.

Мистер Хейл выглядел очень расстроенным.

– Диксон, тебе лучше отнести маме чай, пока он горячий, – тихо, но настойчиво произнесла Маргарет.

– О, прошу прощения, мисс! Меня действительно отвлекли мысли о моей бедной… миссис Хейл.

– Дорогой отец! – сказала Маргарет. – Эта неопределенность терзает и вас, и маму. Конечно, ей трудно принять вашу перемену во взглядах – тут мы не в силах что-то изменить. Но теперь, когда ход событий ясен до некоторой степени, я могла бы попросить ее помочь мне в подготовке переезда, если вы расскажете, что именно нам нужно принимать в расчет. Меня тревожит, что мама не выражает никаких желаний. Очевидно, она считает себя бесполезной. Мне хотелось бы, чтобы она была вовлечена в принятие решений. Итак, скажите, мы едем прямо в Милтон? Вы уже арендовали там дом?

– Нет, – ответил он. – Нам придется снять временное жилье и заняться поисками дома.

– Значит, нужно запаковать мебель так, чтобы ее можно было оставить на железнодорожной станции, пока мы не найдем подходящее жилье.

– Полагаю, да. Делай то, что считаешь необходимым. Только помни о расходах. Мы должны экономить на всем.

Маргарет знала, что у родителей никогда не было лишних денег. Она почувствовала, как огромное бремя ответственности легло на ее плечи. Четыре месяца назад все ее личные решения сводились к простейшим вопросам: какое платье надеть к обеду или как вместе с Эдит составить список гостей на званый ужин, а затем рассадить всех в нужном порядке. Раньше у нее не было никаких домашних забот и дел по хозяйству. Все шло с точностью и регулярностью часового механизма. Пожалуй, единственным исключением стало предложение, которое капитан Леннокс сделал ее кузине. Раз в год тетя Шоу и Эдит затевали долгий спор, куда им отправляться на отдых – морем на остров Уайт или по суше в Шотландию. Во время их путешествий Маргарет спокойно удалялась в тихую гавань родного дома. Но с тех пор как Генри Леннокс напугал ее своим признанием в любви, каждый день приносил какие-то тревоги, и ей приходилось решать важные вопросы ради тех, кого она любила.

После вечернего чая отец решил посидеть у постели жены. Маргарет осталась одна. Взяв свечу, она сходила в кабинет отца и принесла оттуда большой атлас. Девушка раскрыла карту Англии и начала рассматривать ее. Когда мистер Хейл спустился в гостиную, Маргарет встретила его с большим оптимизмом.

– У меня появился хороший план. Посмотрите сюда. В Даркшире, на ширине моего пальца от Милтона, находится город Хестон, который северяне называют лучшим купальным курортом. Что, если мы поедем туда, запишем маму на медицинские процедуры, а сами отправимся в Милтон? Там мы с вами осмотрим предлагаемые в аренду дома, найдем достойное жилье и завезем в него наши вещи. А мама тем временем подышит морским воздухом и сбросит усталость. Восстановив здоровье, она подготовится к зиме. И пока мы будем находиться в Милтоне, о ней с радостью позаботится Диксон.

– Диксон поедет с нами? – с ужасом в голосе беспомощно спросил мистер Хейл.

– Да, – ответила Маргарет. – Диксон намерена следовать за нашей семьей, и, честно говоря, я не знаю, как мама будет обходиться без нее.

– Ты права. Боюсь, нам предстоит смириться с совершенно другим образом жизни. В городах все намного дороже. Я сомневаюсь, что старую Диксон ожидает сладкая жизнь. Сказать по правде, Маргарет, мне иногда кажется, что эта женщина ведет себя со мной высокомерно.

– Так оно и есть, дорогой папа, – ответила Маргарет. – Но если она приспособится к другому образу жизни, мы смиримся с ее высокомерием. На самом деле она любит всех нас и будет горевать, если ей придется покинуть нашу семью, особенно при таких обстоятельствах. Поэтому ради мамы и в благодарность за долгую преданность мы должны взять ее с собой.

– Хорошо, дорогая. Я уступаю твоей рассудительности. Но продолжим разговор. Как далеко Хестон от Милтона? Ширина твоего пальчика не дает мне ясного представления о точном расстоянии.

– Я думаю, миль тридцать, не больше.

– Тут дело не в милях… Впрочем, забудь! Если ты действительно считаешь, что купальный курорт пойдет на пользу твоей матери, пусть так оно и будет.

Это был большой шаг вперед. Теперь Маргарет могла всерьез заниматься подготовкой к отъезду. В свою очередь, мать могла забыть об апатии и физических недугах, предаваясь приятным размышлениям о будущем пребывании на морском курорте. Миссис Хейл сожалела лишь о том, что муж не сможет сопровождать ее во время дефиле по пляжу и по разным интересным местам – так, как он однажды делал это сразу после их помолвки, когда она выезжала в Торки вместе с сэром Джоном и леди Бересфорд.

Глава 6

Прощание

Не видим мы ветвей шатер

Или трепещущий бутон,

Не любим бука темный тон

И клена пламенный костер;

Подсолнух, как ни горделив,

Ничто не пробуждает в нас,

Тюльпан цветет в урочный час —

Нам дела нет, что он красив.

Пока по тем же мы садам

Все снова вдоволь не пройдем,

И будут тропки с каждым днем

Знакомей и любимей нам.

Так пахарь борозду ведет,

Все дальше направляя плуг;

Так ширит память наша круг

День ото дня, из года в год.

Теннисон

Наступил последний день. В каждой комнате стояли ящики, которые грузчики сначала переносили к крыльцу, а затем увозили на железнодорожную станцию. Милая лужайка у дома стала уродливой и неряшливой из-за упаковочной соломы, выносимой сквозняком через открытые окна и двери. Комнаты обзавелись странным эхом. На поверхностях появились резкие тени, потому что яркий свет уже не встречал на своем пути занавесок. Все выглядело каким-то неродным и трудно узнаваемым. Но гардеробная миссис Хейл оставалась нетронутой до последнего. Там хозяйка и Диксон складывали в стопки одежду, время от времени окликая друг друга и с нежным сожалением перебирая забытые сокровища – сувениры и вещи, связанные с детьми, когда те были еще маленькими. Поэтому работа продвигалась медленно.

Маргарет стояла у подножия лестницы, спокойная и собранная, готовая давать советы и распоряжения нанятым грузчикам. Ей помогали Шарлотта и кухарка. Обе девушки часто плакали во время перерывов и удивлялись, как юная леди в последний день перед отъездом могла быть настолько бесстрастной. В конце концов они решили, что она, прожив так долго в Лондоне, не очень печалилась о Хелстоне. А Маргарет, бледная и неразговорчивая, внимательно наблюдала за происходящим, и ее большие серьезные глаза замечали каждую деталь, даже самую незначительную. Обе девушки не понимали, как сильно болело ее сердце от тяжелого груза ответственности, который она не могла передать кому-нибудь другому. Это постоянное напряжение воли было для нее единственным способом удержаться от криков и рыданий. Ведь если бы она дала волю своим чувствам, кто бы тогда управлял погрузкой мебели и остальных вещей? Ее отец вместе с клерком из епархии находился в ризнице. Он сдавал по описи приходские документы, церковную утварь и книги. Когда мистер Хейл вернулся домой, он занялся упаковкой собственных книг, потому что никто иной не сделал бы это правильно. Одним словом, Маргарет не могла дать выход своим чувствам перед чужими людьми или даже перед домашними, такими как кухарка и Шарлотта. Нет, только не она!

Наконец четверо рабочих завершили упаковку ящиков и пошли на кухню пить чай. Чтобы размять затекшие ноги, Маргарет медленно отошла от лестницы, где она простояла почти весь день, пересекла пустую гостиную с ожившим эхом и вышла через стеклянную дверь в ранние сумерки ноябрьского вечера. Поскольку солнце еще не полностью село, мягкая вуаль тумана скорее затеняла, чем скрывала предметы, придавая им нежно-лиловый оттенок. Неподалеку пела зарянка, возможно, та самая, подумала Маргарет, которую отец называл своей зимней певчей подругой и для которой он повесил деревянный домик напротив окна кабинета. Красные листья ярко блестели в предзакатном свете, наверное, чувствовали, что первые заморозки скоро уложат их на землю. Один или два уже летели вниз, янтарно-золотистые в косых лучах заходящего солнца.

Маргарет пошла по дорожке вдоль южной стены и грушевых деревьев. После той беседы с Генри Ленноксом она намеренно не приходила сюда. Здесь, у этой клумбы тимьяна, он начал разговор, который теперь смущал ее ум. В те мгновения она смотрела на поздно расцветшую розу и, отвечая на его слова, была восхищена красотой морковных листьев, похожих на птичьи перья. Тот момент совпал с его последней фразой. Прошло лишь две недели, а все так изменилось! Где он теперь? Наверное, в Лондоне – следует своему распорядку: обедает со старыми знакомыми в особняке на Харли-стрит или проводит вечера с беспутными друзьями. Пока она печально обходила в сумерках сырой и скучный сад, где опадавшая листва постепенно превращалась в тлен, Генри Леннокс после трудового дня, отложив адвокатские книги, скорее всего, ублажал себя поездкой в Темпл-Гарденс. Там, у берега Темзы, слышался шум быстрого течения, похожий на отдаленный и неразборчивый рев многотысячной толпы, а на поверхности волн мелькали отражения городских огней, будто приходивших из глубин реки. Генри часто рассказывал Маргарет о своих вечерних прогулках по парку перед ужином. Пребывая в хорошем настроении, он так красочно описывал их, что будоражил ее фантазию.

К тому времени сад погрузился в безмолвие. Зарянка улетела в бездну ночи. Иногда дверь дома открывалась и хлопала, словно впускала усталого путника. Но эти приглушенные звуки приходили издалека, а вот крадущиеся шаги, внезапно послышавшиеся у садовой ограды, и шелест опавших листьев под чьими-то ногами казались очень близкими. Маргарет знала, что это был браконьер. Сидя в спальне у окна с погашенной свечой, наслаждаясь мирной красотой небес и земли, она много раз видела, как браконьеры бесшумно перепрыгивали через садовую ограду, быстро проходили по освещенной лунным сиянием лужайке и исчезали в черной неподвижности леса. Их дикая жизнь, опасная и свободная, возбуждала ее воображение. Она желала им удачи и нисколько не боялась их. Но этим вечером Маргарет, не понимая почему, испугалась до дрожи в коленях. Она услышала, как Шарлотта закрывала окна, запирая ставни на ночь. Девушка не знала, что кто-то из обитателей дома вышел погулять по саду. Небольшое дерево, возможно сгнившее или сломанное кем-то, рухнуло у самой кромки леса, и Маргарет, стремительно подбежав к двери, торопливо застучала по стеклу дрожащей рукой, чем сильно напугала Шарлотту.

– Впусти меня! Впусти! Это я, Шарлотта! Я!

Ее сердце успокоилось только после того, как она оказалась в гостиной, с закрытыми окнами и запертыми ставнями, в окружении знакомых стен, создававших безопасное пространство. Угрюмая и озябшая, она села на ящик и окинула взглядом пустую комнату – ни огня в камине, ни другого света, кроме длинной свечи Шарлотты. Служанка не сводила с нее удивленных глаз, и Маргарет, почувствовав смущение, поднялась.

– Я испугалась, что ты оставишь меня снаружи, – с усталой улыбкой сказала она. – А потом ты ушла бы на кухню и вообще не услышала мой стук. Мне пришлось бы сидеть на садовой скамье до самого утра, ведь ворота, ведущие на церковный двор, уже заперты.

– О, мисс. Мы быстро заметили бы ваше отсутствие. Рабочие ждут ваших указаний на завтрашний день. Я отнесла чай в кабинет хозяина. Там сейчас самое удобное место для вечерних разговоров.

– Спасибо, Шарлотта. Ты хорошая девушка. Мне очень жаль расставаться с тобой. Если тебе понадобится мой совет или какая-то помощь, напиши мне письмо. Я всегда буду рада весточке из Хелстона. Когда мы обзаведемся новым домом, я пришлю тебе наш адрес.

Стол в кабинете был готов к чаепитию. В камине пылали поленья, на полке стояли незажженные свечи. Маргарет села на ковер поближе к огню, так как вечерняя сырость вцепилась в ее платье, а усталость вызвала сильный озноб. Она обхватила колени руками, опустила подбородок на грудь и предалась унынию. Однако, услышав шаги отца на гравийной дорожке, девушка резко вскочила, поспешно откинула назад черные волосы и вытерла те неуместные слезинки, которые стекали по ее щекам. Когда мистер Хейл вошел в комнату, он выглядел подавленным и грустным. Маргарет с трудом выудила из отца несколько слов, стараясь затрагивать темы, которые могли бы заинтересовать его. Но каждый раз ее усилия были напрасны, и она думала, что это будет последняя попытка.

– Как далеко вы сегодня ходили? – спросила она, заметив, что отец не притронулся к еде.

– До самого Фордхэма-Бичс. Хотел навестить вдову Мэлтби. Она сильно опечалилась, оттого что не смогла попрощаться с тобой. Мэлтби сказала, что ее малышка Сьюзен два прошлых дня следила за дорогой в ожидании тебя… Дорогая, почему ты плачешь?

Мысль о маленькой девочке, так и не дождавшейся ее – не из-за забывчивости Маргарет, а из-за необходимости заниматься подготовкой к переезду, – стала последней каплей в чаше многих огорчений. Ее сердце разрывалось от горя. Она расплакалась, как дитя. Мистер Хейл расстроился при виде ее слез. Он встал и нервно зашагал по комнате. Маргарет пыталась успокоиться, но какое-то время не могла говорить от переполнявших ее чувств. Она слышала, как отец бормотал себе под нос почти бессвязные фразы:

– Это выше моих сил. Невыносимо смотреть на страдания родных и близких. Я думал, что переживу все тяготы с терпением. Но уже нельзя вернуть былого…

– Былого не вернуть, отец, – тихим уверенным голосом подтвердила Маргарет. – Печально понимать, что вы совершили ошибку. Но будет еще хуже, если окажется, что вы вели себя, как лицемер.

На последних словах она понизила голос, словно идея о лицемерии ассоциировалась у нее с неуважением к отцу.

– Мои слезы объясняются усталостью, – продолжила она. – Не думайте, что я осуждаю ваши взгляды и поступки. И давайте не будем говорить сегодня об этом.

Несмотря на усилия, ее плечи содрогались от рыданий.

– Я лучше отнесу маме чашку свежего чая. Первую она пила три часа назад, когда я была слишком занята, чтобы присоединиться к ней. Думаю, она с радостью выпьет еще одну.

Время отправления поезда безжалостно приближало семейство Хейлов к разлуке с милым и прекрасным Хелстоном. С горечью и сожалением они в последний раз смотрели на длинный приземистый дом, наполовину скрытый остролистом и китайскими розами. Он казался им таким родным. Лучи утреннего солнца сверкали в окнах их любимых комнат. Из Саутгемптона прислали экипаж, чтобы доставить их семью на станцию. Садясь в него, они понимали, что больше никогда не вернутся назад. Жгучая боль в сердце заставила Маргарет переместиться на сиденье – на крутом повороте дороги ей хотелось в последний раз взглянуть на старую церковь, башню которой она могла бы увидеть над кронами деревьев. Но отец уже занял место у окна, и она молча признала, что он имеет большее право на прощание с главным символом Хелстона. Откинувшись на спинку, девушка закрыла глаза. На мгновение слезы повисли на ее темных ресницах, а затем покатились одна за другой по щекам, капая на платье.

На ночь они остановились в какой-то скромной гостинице. Бедная миссис Хейл плакала почти весь день, а Диксон демонстрировала свою печаль, чрезмерно крестясь и раздраженно поправляя юбки, чтобы они не соприкасались с ногами мистера Хейла, которого она считала источником всех бед и страданий.

Затем был Лондон. Они проезжали по знакомым улицам – мимо домов, в которых Маргарет часто бывала; мимо магазинов, в которых она изнывала от скуки, сопровождая тетю Шоу, пока та принимала важные и бесконечные решения о выборе платьев и украшений. Они проезжали мимо дам и джентльменов, известных Маргарет по званым обедам и балам. Ноябрьский полдень был активным временем. Миссис Хейл оживилась. Она давно не была в Лондоне и с любопытством осматривалась по сторонам, как ребенок. Ее интересовало все: широкие улицы, высокие дома, дорогие магазины, экипажи.

– Дочь, взгляни! Это ателье Харрисона. Здесь мы покупали почти все мои свадебные наряды. Господи! Как изменились здания! Я не видела таких огромных витрин даже у Кроуфорда в Саутгемптоне. Ого! А там идет… Не может быть! Маргарет, мы только что проехали мимо мистера Леннокса. Что он делает в районе дамских магазинов?

Маргарет придвинулась к окну, но тут же отпрянула, с улыбкой отметив свою непроизвольную реакцию. К тому моменту их разделяло расстояние в сто ярдов и мистер Леннокс казался отголоском Хелстона – он ассоциировался в ее уме с ярким утром или насыщенным событиями днем. Ей хотелось бы взглянуть на него, но так, чтобы он не видел ее, без единого шанса на возможный разговор.

Вечер, проведенный в гостиничном номере, без домашних рукоделий и привычных тем для неспешной беседы, был утомительным и долгим. Мистер Хейл отправился к знакомому букинисту, а затем заглянул в гости к двум давним друзьям. Маргарет с матерью совершили небольшую прогулку. Все, кого они видели в холле гостиницы или на улицах, куда-то спешили, кого-то ожидали или планировали встретиться с кем-то. Только они выглядели странными и оторванными от общества. Маргарет знала несколько семей, живших неподалеку, всего на расстоянии одной мили, и они ради дружбы с тетей Шоу с радостью приняли бы их у себя. Но Хейлам не хватало умиротворенности, на них лежало бремя печали, поэтому в домах хороших знакомых они вряд ли были бы желанными гостями. Их приняли бы как просителей, а не как друзей. Лондонская жизнь была слишком суматошной и насыщенной, чтобы люди могли позволить себе даже час молчаливого сочувствия, которое некогда показали друзья Иовы, когда «они сидели с ним на земле семь дней и семь ночей, и никто не говорил ему ни слова, ибо видели, что страдание его весьма велико».

Глава 7

Новые впечатления и лица

Туман заслоняет свет солнца,

Закопченные карликовые дома

Окружают повсюду меня.

Мэтью Арнольд

Следующим вечером примерно в двадцати милях от Милтона они пересели на поезд, направлявшийся по небольшой железнодорожной ветке в Хестон. В этом городке была лишь одна длинная улица, идущая параллельно морскому побережью. От южных купальных курортов Англии и континента Хестон отличался особым характером. Применяя модное шотландское слово, можно было сказать, что все здесь было устроено «по-деловому». В сельских повозках было больше железных деталей, в конской упряжи почти не использовалась кожа. Местные жители, хотя и склонные к удовольствиям, всюду проявляли деловой настрой. В городе преобладали серые цвета, более долговечные, но унылые и неприятные. Никто не носил рабочих халатов, даже крестьяне. Дело в том, что они стесняли движения и попадали в шестеренки механизмов, поэтому мода на них быстро закончилась. В южных городах Маргарет часто видела лавочников, которые, не будучи занятыми торговлей, стояли в проеме дверей своих магазинов, наслаждаясь свежим воздухом и осматривая улицу. Здесь, когда покупателей не было, продавцы занимались какими-нибудь делами внутри магазинов – например, как фантазировала Маргарет, раскручивали и скручивали атласные ленты. Когда на следующее утро они с матерью отправились искать съемное жилье, все эти различия тут же бросились им в глаза.

Две ночи, проведенные в гостиницах, обошлись им дороже, чем ожидал мистер Хейл. Маргарет впервые за пару недель почувствовала облегчение, когда они нашли чистые и светлые апартаменты. Здесь, на курорте, все располагало к мечтательной расслабленности и дарило наслаждение от роскоши всевозможных услуг. Далекое море с размеренным звуком шлифовало песчаный берег. Под окнами раздавались крики носильщиков. Перед Маргарет разворачивались забавные сцены, похожие на цветные картинки, и в своей лености она не заботилась, чтобы как-то объяснить их. Они с матерью гуляли по берегу и дышали морским воздухом, мягким и теплым даже в конце ноября. На туманном горизонте широкая линия моря соприкасалась с небом, окрашенным в нежный синий цвет. Белый парус далекой лодки в косых солнечных лучах становился серебристым, и в такие мгновения Маргарет казалось, что она могла бы провести всю жизнь в подобной неге и меланхолии, наслаждаясь настоящим, не желая думать о прошлом и размышлять о будущем.

Но будущее, каким бы суровым и жестоким оно ни выглядело, настоятельно требовало встречи. Однажды вечером Маргарет договорилась с отцом, что на следующий день они поедут в Милтон и поищут дом для жилья. Мистер Хейл получил несколько сообщений от мистера Белла и два письма от мистера Торнтона. Он был радостно взволнован тем, что многие знатные жители города с уважением отнеслись к его позиции относительно духовного сана. Остальную информацию о предполагаемой работе ему должен был сообщить мистер Торнтон. Маргарет понимала, что им не следовало мешкать с переездом, но ей не хотелось жить в промышленном городе. Кроме того, воздух Хестона явно шел ее матери на пользу, поэтому она намеренно откладывала поездку в Милтон.

За несколько миль до города Маргарет увидела темно-свинцовую тучу, нависшую над горизонтом в том направлении, куда они ехали. Она создавала разительный контраст с бледно-голубым зимним небом Хестона, где уже начинались первые заморозки. Ближе к Милтону в воздухе стал ощущаться слабый запах дыма, который усугублялся отсутствием привычных ароматов трав и растений. Вскоре экипаж помчался по длинным прямым улицам с однотипными кирпичными домами. Тут и там, словно курицы среди цыплят, возвышались большие фабрики с множеством окон. Их трубы выпускали черный «непарламентский» дым, из которого и образовалась туча, которую Маргарет поначалу приняла за дождевую.

По пути от станции к гостинице им приходилось постоянно останавливаться. Большие грузовые телеги перекрывали проезд на узких участках улиц. Раньше Маргарет часто выезжала в город вместе с тетей Шоу. В Лондоне тяжелые повозки перевозили бревна, мебель и различные товары. Здесь же каждый фургон, каждая вагонетка и грузовая телега перевозили хлопок: либо необработанный – в мешках, либо тканый – в тюках из коленкора. На пешеходных дорожках толпилось множество людей. Некоторые были хорошо одеты. Однако Маргарет поразила их неряшливая небрежность, совершенно не похожая на потрепанное франтовство бедных лондонских щеголей.

– Нью-стрит, – сказал мистер Хейл. – Главная улица Милтона. Белл часто описывал мне ее. Тридцать лет назад эту узкую дорогу расширили и преобразовали в большой проспект, и в результате это значительно повысило в цене его земельную собственность. Фабрика мистера Торнтона должна располагаться где-то поблизости, поскольку он является арендатором мистера Белла. Интересно, что этот джентльмен начинал карьеру с работы в обычном магазине.

– Папа, где наша гостиница?

– В конце улицы. Что мы будем делать? Устроим себе ланч или сначала осмотрим дома, которые отметили в колонке объявлений «Милтон таймс»?

– Сначала займемся поиском жилья.

– Прекрасно. Я только посмотрю, не оставлено ли мне письмо от мистера Торнтона. Он обещал прислать дополнительные сведения о домах, которые сдаются в аренду. А потом мы можем отправиться по адресам. Я предлагаю использовать кеб – так мы не потеряемся и не опоздаем на вечерний поезд.

Писем для мистера Хейла не было. Они поехали осматривать дома. На оплату аренды они могли выделить только тридцать фунтов в год. В Хэмпшире за такие деньги предлагали дом с множеством комнат и красивым садом. В Милтоне даже скромная квартира с двумя гостиными и четырьмя спальнями была слишком дорогой для них. Они прошли по всему предлагаемому списку, отвергая каждое жилье, которое смотрели. Затем отец и дочь в отчаянии переглянулись.

– Папа, думаю, мы должны вернуться ко второму варианту – к коттеджу в пригороде Крэмптон. Там три гостиные. Помнишь, мы еще посмеялись, говоря, что лучше бы там были три спальные комнаты? Но я все распланировала. Первая комната на первом этаже будет вашим кабинетом и нашей столовой. Маме, как вы понимаете, мы отдадим самую светлую комнату – то помещение наверху, которое обклеено скверными голубыми и розовыми обоями. Зато оттуда открывается хороший вид на равнину с излучиной реки или канала – я толком не разглядела, что именно. В доме на уровне первого пролета лестницы, как раз над кухней, находится маленькая комната. Я могу взять ее себе. А вы с мамой устроите спальню в большой комнате за гостиной, и тот встроенный шкаф станет вам роскошной гардеробной.

– А где разместятся Диксон и девушка, которая будет помогать нам по хозяйству?

– Подождите минуту. Я и не знала, что так хороша в вопросах благоустройства. Диксон поселится… давайте посмотрим… рядом с гостиной. Я думаю, там ей понравится. По крайней мере она не будет так много ворчать по поводу лестниц, как делала это в Хелстоне. А девушке дадим мансарду со скошенной крышей – ту, что над вашей спальней. Как вам такое решение?

– Я не против. Пусть так и будет. Но обои! Кому понадобились такие цвета и тяжелые карнизы?

– Не беспокойтесь, папа! Мы поговорим с хозяином и попросим его сменить обои в двух комнатах – в гостиной и вашей спальне. Мама в основном будет находиться там. А безвкусные узоры в кабинете мы закроем вашими книжными полками.

– Думаешь, так будет лучше? Тогда я провожу тебя до гостиницы, а затем отправлюсь к этому мистеру Донкину и договорюсь с ним об аренде. К тому времени, когда ты отдохнешь и закажешь нам ланч, я уже вернусь. Попробую выпросить для нас новые обои.

Маргарет промолчала, хотя всем сердцем надеялась, что ее отцу повезет. Она никогда не общалась с людьми, предпочитавшими дешевые украшения изысканной простоте интерьера, которая сама по себе являлась основой элегантности. Отец сопроводил ее до гостиницы и, оставив у подножия лестницы, пошел по адресу владельца дома, который они выбрали. Когда Маргарет хотела войти в их гостиничный номер, она услышала за спиной торопливые шаги посыльного.

– Прошу прощения, госпожа. Джентльмен так быстро ушел, что я не успел рассказать ему о визите мистера Торнтона. Этот господин появился сразу после вашего ухода. А вы, как я понял, планировали вернуться через час. Я так ему и сказал. Поэтому он снова пришел около пяти минут назад и сообщил, что будет дожидаться мистера Хейла. Он сейчас в вашем номере.

– Благодарю вас. Мой отец скоро вернется, и вы сможете доложить ему об этом лично.

Маргарет открыла дверь и вошла в комнату – бесстрашная и горделивая, что было присуще ее натуре. Она не чувствовала смущения, поскольку привыкла в Лондоне к общению с другими людьми. Какой-то человек пришел по делу к ее отцу. И раз уж он делал им одолжение, Маргарет собиралась вести себя с ним вежливо и любезно.

А вот мистер Торнтон был смущен. Вместо скромного священника среднего возраста в номер с достоинством вошла юная леди, совершенно не похожая на тех женщин, которых ему доводилось видеть. Ее одежда была простой – соломенная шляпка, украшенная белой лентой, темное шелковое платье без оборок и украшений, большая индийская шаль, свисавшая с плеч длинными складками, – но девушка выглядела, словно императрица в своих лучших нарядах. Он не понимал, кто она такая. Ее прямой и открытый взгляд показывал, что его присутствие в комнате не вызывало у нее удивления. На красивом лице не было и следов смущения. Он слышал о дочери мистера Хейла, но думал, что она была маленькой девочкой.

– Я полагаю, вы мистер Торнтон, – сказала Маргарет после краткой паузы, во время которой ее гость мял в руках шляпу. – Присаживайтесь. Отец оставил меня у дверей гостиницы лишь минуту назад. К сожалению, ему не успели сообщить о том, что вы здесь, и он отбыл по спешному делу. Но он скоро вернется. Мне жаль, что вам пришлось приходить сюда дважды.

Обычно мистер Торнтон сам управлял ситуацией, но эта девушка, казалось, обрела над ним какую-то власть. За миг до ее появления он места себе не находил от нетерпения, поскольку терял время в будний день. Однако теперь он покорно сел на стул, внимая ее просьбе.

– Вы знаете, куда направился мистер Хейл? Возможно, я смогу догнать его.

– Он пошел к мистеру Донкину, который живет на Кэньют-стрит. Это владелец небольшого дома, который мой отец хотел бы снять на некоторое время.

Мистер Торнтон знал о вышеуказанном доме в Крэмптоне. Он видел объявление в газете и осмотрел жилье, выполняя просьбу мистера Белла. Он обещал своему арендодателю помогать мистеру Хейлу. Кроме того, ему было интересно познакомиться с бывшим священником, который отказался от церковной службы по моральным причинам. Мистер Торнтон считал, что дом в бедном пригороде вполне соответствовал небогатой семье, приехавшей с юга. Но теперь, увидев Маргарет, красивую, с ее превосходными великосветскими манерами, молодой фабрикант почувствовал стыд. Как он мог думать, что этот вульгарный домишко будет хорош для Хейлов? Ведь он и сам недовольно морщился, осматривая его.

Маргарет никогда не гордилась своей внешностью, однако изогнутая верхняя губа, твердый подбородок, благородная посадка головы и движения, полные мягкого женственного вызова, всегда создавали у незнакомых людей впечатление чрезмерной надменности. Она очень устала и с большой радостью прервала бы разговор и отдохнула, как советовал отец. Но ей приходилось вести себя, как подобает настоящей леди, и учтиво общаться с этим не слишком хорошо одетым и небрежно причесанным мужчиной. Впрочем, после первого, скорее неприятного знакомства с милтонскими улицами и горожанами она не ожидала ничего другого. Ей хотелось, чтобы он поскорее ушел, а не сидел тут, отрывисто отвечая на ее замечания.

Она сняла шаль и повесила ее на спинку стула, затем села напротив него лицом к свету. Мистер Торнтон был поражен ее красотой: округлая белая шея, полная грудь и тонкая талия. Когда она говорила, легкие движения ее губ не нарушали строгих черт лица – величественного изгиба скул и бровей. Немного мрачные глаза встречали его взгляд с открытой девичьей свободой.

В конце беседы он попытался убедить себя, что она не понравилась ему. Хотя на самом деле он просто компенсировал свое ошеломление, пока смотрел на нее с почти безудержным восхищением. Она же отвечала ему гордым безразличием, считая его, как он думал в своем возбужденном состоянии, большим и грубым увальнем без особого изящества и утонченности. Ее прохладные манеры он воспринимал как надменность и, обиженный подобным отношением, склонялся к решению встать и уйти, чтобы больше не иметь никаких дел с этими высокомерными Хейлами.

Когда Маргарет исчерпала последнюю тему разговора (вся их так называемая беседа состояла из нескольких коротких вопросов и ответов), в комнату вошел ее отец и, очаровав гостя приятной вежливостью и галантными извинениями, восстановил у мистера Торнтона благоприятное мнение о своей семье.

Сначала мистер Хейл и его визитер уважительно поговорили об их общем друге – мистере Белле. Маргарет, радуясь, что ее обязанности по развлечению гостя закончились, подошла к окну. Ей хотелось ознакомиться с непривычной на вид улицей. Она так сильно увлеклась наблюдением за происходящими снаружи событиями, что не услышала обращенных к ней слов. Отцу пришлось повторить последнюю фразу:

– Дорогая, владелец дома упорствует в сохранении тех отвратительных обоев, поэтому, боюсь, нам придется терпеть их.

– О господи! – воскликнула она. – Мне очень жаль.

Маргарет начала обдумывать, как бы скрыть часть обоев, – например, с помощью картин и этюдов. Однако позже, не желая ухудшать вид комнат, она отказалась от этой идеи. Тем временем ее отец с добрым провинциальным гостеприимством уговаривал мистера Торнтона остаться на ланч. Визитеру было неловко. Он уступил бы просьбе мистера Хейла, если бы Маргарет словом или взглядом подтвердила приглашение отца. Мистер Торнтон был рад и одновременно расстроен, когда она не сделала этого. Открыв дверь, Маргарет проводила его низким мрачным поклоном, после чего он почувствовал еще большую неловкость. Он дрожал всем телом, чего с ним прежде никогда не случалось.

– Пора перекусить! – сказал мистер Хейл. – Давай отведаем твой ланч. Ты заказала что-то?

– Нет, папа. Когда я зашла в номер, этот мужчина находился здесь, поэтому у меня не было ни малейшей возможности…

– Тогда закажем что-нибудь сейчас. Бедный мистер Торнтон! Ему пришлось так долго ждать.

– Для меня это время показалось вечностью. Я едва дождалась вашего возвращения. Он не поддерживал ни одной темы и отвечал на мои вопросы коротко и резко.

– Я думаю, он говорил по существу. Мистер Торнтон показался мне умным и рассудительным человеком. Кстати, он сказал, если ты слышала, что почва Крэмптона изобилует гравием. Этот пригород считается самым благоприятным и здоровым местом в Милтоне.

Когда они вернулись в Хестон, миссис Хейл подробно расспросила их о поездке. Они отвечали на ее вопросы в течение всего чаепития.

– И каков на вид этот мистер Торнтон?

– Спроси у Маргарет, – произнес ее муж. – Она болтала с ним не меньше часа, пока я улаживал дела с владельцем дома.

– О, я едва его знаю, – неохотно отозвалась Маргарет.

Она так устала, что не хотела тратить силы на подобные описания. Но затем, встряхнувшись, она приступила к рассказу:

– Представьте себе высокого широкоплечего мужчину около… Папа, сколько ему лет?

– Я думаю, около тридцати.

– Около тридцати лет. Лицо у него не безобразное, но и не симпатичное. Он не вполне джентльмен… Ну а что вы хотели от Милтона?

– Он довольно прост в общении, но не вульгарный, – вставил мистер Хейл, не одобряя критику единственного друга, которого он имел в Милтоне.

– Да, – согласилась Маргарет. – С таким волевым и решительным выражением ни одно лицо, пусть и простоватое на вид, не может быть названо вульгарным. Мне не хотелось бы вести с ним торговлю. По-моему, он очень несговорчив. Одним словом, этот человек нашел свою нишу, мама. Он сильный, прозорливый и может стать прекрасным торгашом.

– Не называй милтонских фабрикантов торгашами, Маргарет, – возмутился отец. – Это разные типы людей.

– Правда? А я применяю это слово ко всем, кто получает выгоду от продажи. Хотя, если вы считаете, что данное слово не очень удачное, папа, я не буду использовать его. Но, дорогая мама, говоря о вульгарности и посредственности вкусов, я хотела предупредить вас о том, что вы должны приготовиться к обоям в наших комнатах. Синие розы с желтыми листьями! И повсюду громоздкие карнизы!

Однако когда они приехали в свой новый милтонский дом, противные обои исчезли. Хозяин принял их благодарность очень сдержанно и притворился, будто он сам, смягчившись, решил удовлетворить их просьбу. Ему просто не хотелось рассказывать, что замена обоев, в которой он отказал никому не известному в Милтоне бывшему священнику, оказалась желанной услугой – причем всего лишь при одном кратком указании – для уважаемого и богатого фабриканта, мистера Торнтона.

Глава 8

Домашние хлопоты

И это быт, быт, быт,

Которым я по горло набит.

Аллан Каннингем

Милые светлые обои в комнатах могли бы примирить их с Милтоном. Но для этого требовалось нечто большее… чего у них не было. Пришли густые желтые ноябрьские туманы. Когда миссис Хейл переехала в новый дом, вид на равнину с широким изгибом реки оказался временно недоступен. Маргарет и Диксон два дня распаковывали и расставляли мебель и вещи, но обстановка в доме по-прежнему выглядела беспорядочной, а густой туман снаружи подкрадывался к окнам и при каждом открытии двери вползал в прихожую белыми клубящимися завитками.

– Ох, Маргарет! – однажды в отчаянии воскликнула миссис Хейл. – Как мы будем здесь жить?

Сердце дочери наполнилось той же тоской, которая прозвучала в вопросе. Она с трудом совладала со своим голосом и чувствами.

– Туманы в Лондоне иногда бывают еще хуже!

– Но там ты знаешь, что за туманами тебя ждут друзья. А тут мы покинуты всеми. О, Диксон, что же это за место такое!

– Действительно, госпожа. Оно любого может довести до могилы. Хотя я знаю, кто из нас останется последним… Мисс Хейл, мы сможем передвинуть эту кушетку? Для вас не будет слишком тяжело?

– Вовсе нет, – холодным тоном ответила Маргарет. – Нам лучше приготовить комнату для мамы. Тогда она сможет пойти в постель и подождать, когда я принесу ей чашку кофе.

Мистер Хейл тоже был не в духе и невольно искал утешения у дочери.

– Маргарет, я думаю, мы выбрали плохое место, – сказал он, подходя к окну. – Что я буду делать, если здоровье твоей матери ухудшится? Почему мы не уехали в какую-нибудь сельскую местность в Уэльсе? Тут действительно ужасно.

Но пути назад не было. Поселившись в Милтоне, они должны были терпеть сезонные туманы и фабричный дым. Дверь в иную жизнь будто бы захлопнулась перед ними по воле обстоятельств. Прошлым вечером мистер Хейл пришел в отчаяние, подсчитав, во сколько им обошелся отъезд из Хелстона и две недели, проведенные в Хестоне. Оказалось, что это поглотило почти все их небольшие накопления. Нет! Они приехали сюда, чтобы остаться навсегда.

Поздним вечером, когда Маргарет осознала этот факт, она села на кровать и оцепенела от тоскливого ужаса. В спальне, расположенной в длинном узком выступе дома, витал тяжелый дымный воздух. Окно выходило на пустую стену соседнего здания, от которого ее отделял десяток шагов. Кирпичная стена, видневшаяся сквозь туман, казалась неодолимым препятствием для ее надежд. В спальне царил беспорядок. Сейчас все их усилия были направлены на обустройство комнаты, предназначенной для матери. Маргарет пересела на ящик и взглянула на ярлык грузоперевозки, заполненный еще в Хелстоне, в ее прекрасном, любимом Хелстоне. Она снова потерялась в горестных мыслях. Наконец, решив не думать о плохом, девушка вспомнила о письме кузины, которое в суматохе дня осталось на треть непрочитанным.

В письме говорилось о прибытии на Корфу, о вояже по Средиземному морю, о музыке и танцах на борту корабля. Эдит с восторгом описывала свою новую жизнь, веселую и увлекательную. С решетчатого балкона ее дома открывались чудесные виды на белые утесы и темно-синее море. Кузина подробно и почти графически излагала детали своего беззаботного быта. Рассказывая об интересных людях и событиях, она использовала множество непонятных греческих слов. Тем не менее Маргарет удалось представить себе виллу среди красивых скал, нависших над морем, которую капитан Леннокс снял на какое-то время вместе с другим офицером, тоже недавно женившимся. В последние дни этого года они, казалось, только и делали, что катались на лодках и проводили пикники на берегу. Одним словом, жизнь Эдит была такой же радостной и безоблачной, как синее небо над головой.

Ее супруг был вынужден проходить строевую подготовку, а она, будучи самой музыкальной из жен гарнизонных офицеров, по просьбе капельмейстера записывала ноты популярных английских мелодий. Таковы были «суровые» обязанности их молодой семьи. Кузина выражала страстную надежду, что, если полк пробудет на Корфу еще год, Маргарет сможет приехать и остаться у них на все лето. Эдит спрашивала, помнит ли ее кузина тот день – двенадцать месяцев назад, – когда за окнами особняка на Харли-стрит шел дождь и ей жутко не хотелось надевать новое платье, чтобы ехать в нем на какой-то глупый званый ужин. Пока их везли в экипаже, она действительно забрызгала его, но зато на ужине впервые встретилась с капитаном Ленноксом.

Маргарет помнила тот день. Эдит и миссис Шоу отправились на ужин загодя. Маргарет присоединилась к ним вечером. Роскошный прием, красивая мебель, огромный дом и непринужденность гостей – все это живо представилось ей в странном контрасте с нынешним временем. Прежняя жизнь, шумная и яркая, бесследно исчезла, и трудно было сказать, что стало с теми людьми. Званые обеды, неожиданные встречи на улицах, поездки по магазинам, танцевальные балы навсегда канули в прошлое. Тети Шоу и Эдит тоже больше не было в Лондоне, поэтому она почти не скучала по ним. Впрочем, Маргарет сомневалась, что кто-то из ее прежних знакомых думал о ней. Возможно, только Генри Леннокс… Но и он, наверное, старался забыть об их знакомстве из-за обиды, которую она нанесла ему. Он гордился своей силой воли и способностью отбрасывать прочь неприятные мысли.

А что было бы, прими она его предложение? Маргарет не сомневалась, что перемена во взглядах ее отца оказалась бы неприемлемой для мистера Леннокса. Она и сама чувствовала стыд, но терпела его, потому знала о чистых помыслах отца. Это придавало ей силы и помогало мириться с его ошибками, какими бы серьезными и мрачными они ни были. Но окружающие люди всегда оценивали бы и обвиняли ее отца по своим торгашеским меркам, что, конечно, угнетало бы и раздражало мистера Леннокса. Как только Маргарет поняла, что могло случиться, она с благодарностью приняла все изменения в их жизни. К тому же теперь, когда они оказались в самой нижней точке своего падения, ничего плохого уже не могло произойти. Ей вспомнилось, как храбро они встретили удивление Эдит и испуг тети Шоу, столь явно выраженные в их письмах.

Маргарет встала и начала медленно раздеваться, чувствуя удовольствие от неспешных действий после круговерти прошедшего дня. Она уснула, надеясь на какое-нибудь облегчение, внутреннее или внешнее. Но если бы она знала, сколько времени пройдет, прежде чем их жизнь постепенно наладится, ее оптимизм уменьшился бы наполовину. К сожалению, время года абсолютно не соответствовало подъему духа. Ее мать сильно простудилась. Диксон тоже чувствовала себя нехорошо. Маргарет, перестав осуждать ее за длинный язык, решила позаботиться о старой служанке и найти сиделку для матери. Однако это оказалось почти невыполнимым делом. Многие городские девушки работали на фабриках, а те кандидатки, которые приходили наниматься на работу, подвергались нещадной критике Диксон, которая считала, что таких глупых и ленивых неумех нельзя впускать в дом джентльмена. Маргарет подумывала послать весточку Шарлотте. Но они не смогли бы содержать ее, да и расстояние между ними было слишком большим.

Мистер Хейл встретился с учениками, которых рекомендовал ему мистер Белл. Многие из них начали брать уроки по совету мистера Торнтона. В основном они были в том юношеском возрасте, когда подростки еще учатся в школе. Однако, согласно распространенному и, видимо, вполне обоснованному мнению милтонского общества, парня можно было сделать хорошим торговцем только в одном случае – если смолоду приучить его к работе на фабрике, в конторе или на складе. Если его посылали в шотландские университеты, он возвращался непригодным для коммерческих устремлений. Об Оксфорде и Кембридже вообще речь не шла, потому что туда принимали только после восемнадцати лет. Поэтому многие фабриканты начинали стажировать своих детей с четырнадцати-пятнадцати лет, беспощадно отсекая их увлечения литературой и другими достижениями цивилизации. Вся их сила и энергия направлялись в коммерцию.

Тем не менее в городе нашлись мудрые родители, которые, осознавая нехватку знаний своих недорослей, старались исправить ее частными уроками. Более того, несколько милтонских промышленников, уже зрелых и состоявшихся мужчин, довольно честно признали свое невежество и решили продолжить изучение интересующих их предметов. Самым старшим и любимым учеником мистера Хейла был мистер Торнтон. Мистер Хейл столь часто и с таким уважением ссылался на его мнение, что в их доме в качестве шутки задавался следующий вопрос: сколько времени из часа, предназначенного для урока, тратилось на обучение мистера Торнтона и сколько уходило на их разговоры?

Маргарет одобряла это легкое, шутливое отношение к знакомству отца с мистером Торнтоном, поскольку она чувствовала, что ее мать воспринимала их дружбу с некоторой ревностью. В Хелстоне, где отец посвящал свое время книгам и прихожанам, его жену мало заботило, с кем он встречался и о чем говорил. Но теперь, когда мистер Хейл страстно ждал новых встреч с мистером Торнтоном, она сердилась и обижалась, словно он намеренно пренебрегал общением с ней. Чрезмерная похвала мистера Хейла создавала обратный эффект – его домашние слушатели не хотели, чтобы Аристид всегда оказывался прав.

После двадцати лет тихой жизни в сельском пасторате у мистера Хейла кружилась голова от той бурлившей энергии Милтона, которая с легкостью побеждала все возникавшие трудности. Он был настолько впечатлен большими фабриками и бесконечными толпами рабочих, что беззаботно поддался чувству общей грандиозности, не потрудившись въедливо исследовать детали ее торжества. Так как Маргарет меньше выходила из дома и не видела фабричных механизмов, она почти не ощущала этой силы технического прогресса. Наоборот, она столкнулась с двумя персонами, которые, по меркам многих людей, считались жертвами безжалостной индустриализации. В таких случаях всегда возникает вопрос: можно ли свести количество подобных жертв до минимума? Или в триумфе многолюдного шествия любой беспомощный человек мог быть затоптан или отброшен победителями на обочину, потому что у него не было сил сопровождать их на марше?

На долю Маргарет выпал поиск помощницы для Диксон. Сначала старая служанка говорила, что ей подойдет любая девушка, которая будет выполнять всю грязную работу по дому. Но просьба Диксон по поводу «любой девушки» основывалась на воспоминаниях об ученицах хелстонской школы, гордившихся тем, что им позволяли по будням входить в дом священника. Они относились к миссис Диксон с беспрекословным уважением и робели в присутствии мистера и миссис Хейл. Диксон обожала это благоговейное почтение. Она любила лесть с не меньшей силой, чем Людовик XIV, которому нравилось смотреть, как придворные закрывали свои глаза руками от ослепительного света, будто бы исходящего от него. Но даже искренние чувства к миссис Хейл не могли заставить ее терпеть этих грубых и независимых милтонских девушек, которые пытались устроиться служанками в их дом. Они не соответствовали ее жестким требованиям. А девушки, неохотно отвечая на череду ее вопросов, имели свои собственные сомнения в платежеспособности семейства, которое арендовало дом за тридцать фунтов в год, но почему-то важничало и держало двух служанок – нормальную и непомерно строгую и властную.

Мистер Хейл больше не был викарием Хелстона. Он мог потратить на служанок только маленькую сумму. Маргарет устала от рассказов, которые Диксон преподносила своей хозяйке, описывая поведение отвергнутых претенденток. Маргарет тоже не нравились их грубые манеры. Она с привередливой гордостью игнорировала их панибратские приветствия и негодовала по поводу нескрываемого любопытства милтонских жителей к домашним секретам любого семейства, не связанного с обработкой хлопка. Но чем больше Маргарет чувствовала неуместность в безудержной привередливости Диксон, тем чаще ей нечего было сказать. Тем не менее она продолжала искать служанку и иногда рассказывала матери о новых разочарованиях, забавных случаях или оскорблениях в свой адрес.

Маргарет ходила в лавки мясников и бакалейщиков, расспрашивала о местных девушках и с каждой неделей опускала свою планку ожиданий, потому что в промышленном городе все молодые женщины стремились к более самостоятельной работе на фабриках. К тому же и оклад там был выше. Перемещение по такому деловому и суматошному городу оказалось для нее большим испытанием. Когда Эдит и Маргарет выходили из особняка на Харли-стрит, забота о пристойности, исходящая от миссис Шоу, и постоянная зависимость от других людей всегда требовали, чтобы их сопровождал лакей. Подобное правило, навязанное тетей, ограничивало независимость Маргарет и иногда вызывало у нее легкое бунтарство, поэтому она получала двойное удовольствие от прогулок по лесу, резко отличавшихся от времяпровождения в городе. В Хелстоне она шла по тропинкам бодрым шагом, который часто переходил на бег, если ей нужно было куда-то спешить. Зачастую она останавливалась, прислушиваясь к лесным звукам или наблюдая за птицами, которые пели в листве или смотрели на нее испуганными глазами из низких кустов и спутавшегося дрока.

В городе ей пришлось перейти от таких вольных движений к ровному и неторопливому шагу, приличествующему девушке на городских улицах. Она посмеялась бы над мыслями об этом, если бы ее не угнетала другая, куда более серьезная проблема. Крэмптонский пригород в основном населяли рабочие. На окраинах этого района располагалось несколько фабрик, из ворот которых два-три раза в день выливались потоки людей. Пока Маргарет не изучила график их смен, она постоянно сталкивалась с ними. Фабричные рабочие стремительно шли вперед, у них были самоуверенные и бесстрашные лица, а громкий смех перемежался шутками, нацеленными на всех, кто отличался от них по статусу. Поначалу несдержанные голоса мужчин и женщин, их пренебрежение к правилам общественного поведения пугали ее почти до беспамятства. Девушки бесцеремонно, хотя и беззлобно, обсуждали ее одежду, даже щупали шаль или платье, оценивая ткань. Раз или два ей задавали вопросы относительно вещи, которая вызывала у них восторг. Похоже, они думали, что ей, как женщине, был понятен их интерес к одежде, и такое простое доверие к ее мнению побуждало Маргарет вступать с ними в беседу и улыбаться в ответ на колкие замечания. Через некоторое время она уже не боялась фабричных девушек, какими бы язвительными и шумными они ни были. Но встречи с мужчинами ужасно раздражали Маргарет, поскольку некоторые парни в открытой и бесстыдной манере высказывались не только по поводу ее одежды, но и насчет ее фигуры.

Маргарет, прежде считавшая наглостью даже самое тонкое замечание, касавшееся ее внешности, теперь должна была терпеть восторг этих грубых мужчин. Однако, несмотря на их откровенность, они не желали ей зла. Возможно, она сразу поняла бы безвредность фабричных парней, если бы не ужасный шум огромных паровых машин и крики сотен людей. За первым испугом пришла вспышка благородного негодования, которая раскрасила ее лицо румянцем. Когда же Маргарет услышала новые реплики в свой адрес, ее темные глаза полыхнули гневом. Но этим дело не кончилось. Пока она добиралась до дома, мужчины обсуждали ее вслух, нисколько не заботясь о ее реакции. Некоторые их слова были забавными, другие – отвратительными. Например, когда она проходила мимо нескольких рабочих, двое парней выкрикнули ей грязные комплименты с пожеланием стать «цыпочкой в их курятнике», однако потом их друг галантно добавил: «Твое красивое лицо, девчонка, сделало мой день светлее и приятнее».

На следующий день, отправившись в город за продуктами, Маргарет о чем-то задумалась и неосознанно улыбнулась какой-то мимолетной мысли. В этот момент мимо нее проходил бедно одетый рабочий среднего возраста. Он остановился и сказал: «Ты хорошо улыбаешься, девушка. Хотя многие улыбались бы, будь у них такое красивое лицо». Мужчина выглядел настолько изможденным, что она не могла не одарить его улыбкой. Ей было радостно, оттого что ее вид мог вызывать у других людей приятные мысли. Он благодарно кивнул ей, и между ними возникло обоюдное доверие. После этого случая их пути часто пересекались, и каждый раз они молча обменивались друг с другом приветственными взглядами. Они больше ни о чем не говорили, но Маргарет смотрела на него более дружелюбно, чем на других обитателей Милтона. Иногда по воскресеньям она видела его около церкви. Рядом с ним всегда была девушка, наверное дочь, которая казалась еще более изможденной, чем он сам.

Однажды Маргарет отправилась вместе с отцом на прогулку по окрестным полям. Радуясь ранней весне, она собирала у канав фиалки и чистотел, с грустью вспоминая богатство южной растительности. Вскоре отец покинул ее. Ему нужно было сходить в Милтон по каким-то делам. По пути домой она встретила своих новых знакомых: изможденного мужчину и его больную дочь. Девушка так печально посмотрела на цветы, что Маргарет, повинуясь внезапному порыву, протянула их ей. Бледно-голубые глаза девушки посветлели. Она приняла букет, и ее отец благодарно произнес:

– Спасибо тебе, мисс. Теперь Бесси будет любоваться цветами, а я буду вспоминать твою доброту. Похоже, ты не местная?

– Да, я приехала с юга, – со вздохом ответила Маргарет. – Из Хэмпшира.

Судя по лицу мужчины, название южного графства было незнакомо ему. Маргарет даже немного испугалась, что он обидится на нее, осознав свое невежество.

– Это где-то за Лондоном? А мы из Бернли-вэйз. Отсюда сорок миль на север. И вот смотри, Север и Юг как бы встретились и подружились в этом задымленном городе.

Маргарет замедлила шаг, чтобы идти рядом с мужчиной и девушкой, – было видно, что отец не хотел утомлять свою дочь. Она заговорила с девушкой, и нежная жалость, прозвучавшая в ее голосе, затронула сердце мужчины.

– Ты плохо себя чувствуешь?

– Да, и лучше мне уже не будет.

– Весна наступает, – сказала Маргарет, надеясь разогнать грусть девушки. – Скоро твоя депрессия закончится.

– Мне не помогут ни весна, ни лето, – тихо ответила та.

Маргарет посмотрела на мужчину, ожидая от него возражений или хотя бы замечаний, которые смягчили бы абсолютную безнадежность в настроении его дочери. Но вместо этого он произнес:

– Боюсь, что она говорит правду. Девочка слишком сильно зачахла.

– Там, куда я уйду, всегда будет весна, цветы и сверкающие одежды.

– Бедный ребенок! – тихо сказал ее отец. – Бедное дитя! Думаю, так оно и будет, дочка. Наконец-то ты отдохнешь. Ждать осталось недолго. Я буду скучать по тебе…

Маргарет ошеломили его слова. Ошеломили, но не оттолкнули, скорее даже заинтересовали.

– Где вы живете? Мы так часто встречаемся на одних и тех же улицах. Наверное, мы соседи?

– Девятый дом на Фрэнсис-стрит. Второй поворот налево, как пройдете мимо «Золотого дракона».

– А как вас зовут? Я постараюсь не забыть вашего имени.

– Мне нечего стыдиться своей фамилии. Меня зовут Николас Хиггинс. А это Бесси Хиггинс. Но зачем вы спрашиваете?

Маргарет удивилась. В Хелстоне считалось само собой разумеющимся, что человек, узнавая имена и местожительство своих соседей, намеревался навестить их и продолжить знакомство.

– Я думала, что… Мне хотелось бы навестить вас при случае.

Маргарет вдруг смутилась. Девушка подумала, что по сути она напрашивается на визит к незнакомцам, которые, возможно, не хотели принимать ее в своем доме. Это выглядело как дерзость с ее стороны. Она заметила неодобрение в глазах мужчины.

– Я не так доверчив, чтобы пускать к себе чужаков. – Затем, увидев пунцовый румянец на ее щеках, он смягчился и добавил: – Ты нездешняя и, конечно, не знаешь местных нравов. Но ты подарила моей девочке цветы… Одним словом, можешь приходить, если хочешь.

Такой ответ еще больше смутил Маргарет. Уязвленная его словами, она решила, что вряд ли пойдет в гости к тем, чье согласие больше походило на услугу. Но когда они свернули на Фрэнсис-стрит, девушка на мгновение остановилась и спросила:

– Ты точно не забудешь навестить нас, чтобы повидаться со мной?

– Эй-эй! – нетерпеливо сказал ее отец. – Она придет, не бойся. Моя дочь немного расстроена, мисс. Она думает, что я мог бы говорить с вами более вежливо. Ладно, Бесси, пойдем. Добрая девушка немного подумает и навестит нас. Ее гордое милое личико открыто для меня, как книга. Пошли! Фабричный колокол уже звонит.

Маргарет зашагала домой, удивляясь своим новым друзьям и с улыбкой вспоминая, как Николас Хиггинс разгадал ее мысли. С того дня Милтон стал для нее более светлым и приятным городом. Она примирилась с ним не из-за солнечных весенних дней и не из-за времени, прошедшего после разлуки с Хелстоном. Она просто заинтересовалась его жителями.

Глава 9

Одеваясь к чаепитию

Пусть земля Китая, раскрашенная цветными красками,

Обведенная золотом и расчерченная лазурной лозой,

От приятного запаха индийского листа

И опаленных зерен Мокко радость получает.

Миссис Барбо

Через день после встречи с Хиггинсами случилось еще одно событие. Началось оно с того, что мистер Хейл в необычный час поднялся в их маленькую гостиную. Он ходил по комнате, придирчиво рассматривал разные предметы, но Маргарет видела, что это была нервозная уловка – способ отложить начало разговора, который он боялся начать. Наконец он произнес:

– Моя дорогая! Я пригласил мистера Торнтона сегодня вечером к нам на чай.

Миссис Хейл откинулась на спинку легкого кресла и закрыла глаза. На ее лице появилась гримаса боли, которая стала привычной для нее в последнее время. Слова мужа вызвали у женщины недовольство.

– Мистер Торнтон? И сегодня вечером? Зачем ему понадобилось приходить сюда? Диксон стирает мои муслиновые платья и кружева, а вода тут непомерно жесткая из-за этих ужасных восточных ветров, которые, я полагаю, будут дуть в Милтоне круглый год.

– Ветер постоянно меняется, моя дорогая, – сказал мистер Хейл, глядя на дым, дрейфовавший к ним с востока.

Он еще не разобрался со сторонами света и менял их по своему усмотрению согласно обстоятельствам.

– Не говори со мной так! – возмутилась миссис Хейл, еще плотнее кутаясь в шаль. – Будь ветер восточным или западным, этот мужчина, думаю, все равно придет.

– Мама, воспринимайте все как театральное представление. Вы же еще не видели мистера Торнтона. Этому человеку нравится бороться с любой силой, которая ему противостоит, – с врагами, ветрами или обстоятельствами. Чем сильнее будет дождь и ветер, тем вероятнее, что он явится к нам. Я пойду и помогу Диксон. Скоро стану знаменитой крахмальщицей белья. Мама, этому джентльмену не нужно никаких развлечений, кроме разговоров с отцом. Папа, я буду рада встрече с Пифиасом, который превратил вас в Дамона[2]. Знаете, я видела его только один раз. Тогда мы были так сильно смущены неудачно сложившейся беседой, что просто не преуспели в знакомстве.

– Не знаю, Маргарет, – сказал отец, – настанет ли тот день, когда он понравится тебе и ты найдешь его компанию приятной. Он не дамский угодник.

Маргарет презрительно пожала плечами.

– Я не в восторге от дамских угодников, папа. Но поскольку мистер Торнтон ценит вас и является вашим другом…

– Единственным в Милтоне, – вставила миссис Хейл.

– …мы примем его, как желанного гостя, и угостим чем-нибудь вкусненьким. Диксон будет польщена, если мы попросим ее сделать кокосовые пирожные. А я пока поглажу ваши чепчики, мама.

Этим утром Маргарет хотела, чтобы мистер Торнтон уехал куда-нибудь далеко-далеко. Она запланировала для себя другие занятия: написать письмо Эдит, почитать Данте, сходить в гости к Хиггинсам. Вместо этого она гладила, выслушивала жалобы Диксон и надеялась, что, проявив к последней симпатию, защитит свою мать от груза печали старой служанки. Время от времени она напоминала себе об уважении, с которым ее отец относился к мистеру Торнтону. От подавленного раздражения и усталости у нее начался один из худших приступов головной боли. В последнее время эти приступы часто донимали ее. Вернувшись в гостиную, Маргарет едва могла говорить, поэтому сказала матери, что она больше не Пегги-прачка, а леди Хейл, со всеми вытекающими последствиями. Ей просто хотелось пошутить. Она не думала, что мать примет ее слова всерьез. После этого она еще долго бранила себя за свою болтливость.

– Да, если бы кто-то сказал мне, когда я была мисс Бересфорд, одной из самых красивых девушек графства, что мое дитя будет стоять полдня в маленькой кухне, выполняя работу служанки, чтобы подготовиться к визиту местного торговца, который оказался единственным другом…

– Мама! – вскочив, воскликнула Маргарет. – Не наказывайте меня за мою несдержанность! Ради вас с папой я согласна на любую работу – на глажку, мытье полов и тарелок. Но я рождена леди и воспитана должным образом. Этого у меня не отнять. Сейчас я устала. Вот отдохну немного и через полчаса снова буду готова к выполнению домашних обязанностей. Что касается мистера Торнтона, то почему бы ему не заниматься торговлей? Не думаю, что с его образованием он способен на нечто большее.

Не в силах продолжать беседу, Маргарет медленно удалилась в свою комнату.

В то же самое время в доме мистера Торнтона можно было наблюдать похожую сцену. Крупная леди, намного старше среднего возраста, занималась шитьем в красиво меблированной столовой. Она выглядела скорее сильной и массивной, чем тяжеловесной. Выражение ее лица медленно менялось от решительного к еще более решительному. Во внешности женщины не было ничего особенного, но люди, взглянув на леди один раз, обычно смотрели на нее снова, даже прохожие на улице. Они оборачивались и провожали взорами эту крепкую, суровую и горделивую даму, которая никому не уступала дорогу и не останавливалась в своем прямолинейном движении к заранее намеченной цели.

На ней было красивое платье из черного шелка, ни одна нить которого не имела видимых дефектов. Женщина штопала большую скатерть из ткани высокого качества. Время от времени она приподнимала ее и держала перед свечой, выискивая потертые места, которые требовали деликатной заботы. Единственными книгами в этой комнате были «Библейские комментарии» Мэтью Генри. Все шесть томов аккуратно стояли на верхней полке массивного буфета, подпертые с одной стороны масляной лампой, а с другой – чайником. Из дальней комнаты доносились звуки фортепьяно. Кто-то наигрывал morceau de salon[3], исполняя композиции излишне поспешно – каждая третья нота была либо неакцентированной, либо полностью пропущенной. Некоторые аккорды звучали фальшиво, но это ничуть не смущало исполнителя. Услышав за дверью решительные шаги, во многом похожие на ее собственные, миссис Торнтон громко спросила:

– Джон, это ты?

Ее сын открыл дверь и остановился на пороге.

– Почему ты пришел так рано? Ты же собирался на чаепитие к другу мистера Белла. Как там его? Мистер Хейл?

– Да, собирался. Я пришел переодеться!

– Переодеться? Хм! Когда я была девушкой, молодые мужчины почему-то одевались раз в день. И этого им хватало! Зачем тебе переодеваться, если ты идешь к бывшему священнику на чашку чая?

– Мистер Хейл – джентльмен, а его жена и дочь – настоящие леди.

– Жена и дочь! Они тоже учат или занимаются чем-то другим? Ты не говорил мне о них.

– Да, мама, потому что я еще не видел миссис Хейл. А с ее дочерью мне довелось общаться около получаса.

– Джон, эта девушка без пенни за душой. Смотри, чтобы она не задурила тебе голову.

– Ты же знаешь, что я не поддаюсь на женские уловки. Но я не хотел бы говорить о мисс Хейл подобным образом. Такие предположения оскорбительны и для нее, и для меня. Я еще не встречал юных леди, которые пытались бы «окольцевать» меня, и мне не верится, что кто-нибудь из них отважится на такое бесполезное дело.

Миссис Торнтон не желала признавать правоту сына или кого-то еще. Для этого она была достаточно гордой.

– Ладно, я только предупредила тебя. Возможно, у наших милтонских девушек слишком много норова, чтобы вылавливать себе будущих мужей. Но эта мисс Хейл приехала из южного аристократического графства. А там, если люди не врут, на богатых женихов ведется целая охота.

Мистер Торнтон нахмурился и вошел в комнату.

– Мама, признаюсь тебе, как на духу, – смущенно улыбнувшись, сказал он. – В тот единственный раз, когда я видел мисс Хейл, она вела себя со мной с надменной любезностью, которая больше походила на презрение. Казалось, что она была королевой, а я – ее покорным немытым вассалом. Поэтому не спеши делать выводы.

– Я не спешу, хотя и недовольна. Как может дочь богоотступника воротить нос от такого видного мужчины, как ты? Будь я на твоем месте, то не переодевалась бы для них. Какие нахальные типы!

Ее сын, выходя из комнаты, ответил:

– Мистер Хейл – хороший человек, мягкий и интеллигентный. Он не нахальный. Что касается миссис Хейл, то я расскажу тебе о ней вечером, если только ты захочешь этого.

Он закрыл дверь и ушел. Миссис Торнтон тихо произнесла:

– Эта девка презирает моего сына! Ведет себя с ним, как с вассалом! Ух! Мне интересно, где она найдет другого такого! Мой мальчик – мужчина, благородное и самое отважное сердце, которое я когда-либо встречала. Меня не волнует, что я его мать. Я же не слепая и понимаю, что происходит. Но кто она, и кто мой Джон! А ведь еще и презирает его! Я ненавижу ее!

Глава 10

Кованое железо и золото

Мы – деревья, и ветер делает нас крепче и сильнее.

Джордж Герберт

Не заходя в столовую, мистер Торнтон покинул дом. Он немного опаздывал, поэтому быстрым шагом направился в Крэмптон. Ему не хотелось обидеть нового друга своей непунктуальностью. Когда церковные часы пробили половину восьмого, он уже стоял на пороге Хейлов. Ему пришлось немного подождать, потому что Диксон становилась вдвое медлительнее, если ее принуждали открывать дверь по звонку колокольчика. Молодого фабриканта препроводили в маленькую гостиную, где его сердечно встретил мистер Хейл. Он представил гостя своей жене, бледное лицо которой и закутанная в шаль фигура как бы приносили безмолвное извинение за холодную апатичность ее приветствия. Так как за окнами уже стемнело, Маргарет зажгла лампу. В центре полутемной комнаты образовался круг приятного света, который, как это принято в сельских домах, отгораживал их от ночной темноты снаружи.

Эта маленькая гостиная разительно отличалась от столовой, где он недавно беседовал с матерью. Та красивая комната, обставленная массивной мебелью и совершенно лишенная даже намека на присутствие женщины, была приспособлена лишь к приему пищи и напитков. Его матери нравилось находиться там, и ее воля являлась законом. Но гостиная Хейлов была другой – в два раза… нет, в двадцать раз прекраснее и на одну четверть удобнее. Никакой позолоты и стеклянной утвари, никаких зеркал, способных отражать свет. Все отвечало своему предназначению, как вода во впадинах ландшафта. Спокойные и теплые тона расцветок сочетались с обивкой кресел и старыми ситцевыми занавесками, которые, наверное, были привезены из Хелстона. У окна напротив двери стоял письменный стол. В углу располагалась этажерка с белой китайской вазой, которую украшал узор из бледно-зеленых веточек березы, английского плюща и желтовато-красных листьев бука. Кое-где в комнате он заметил корзинки для рукоделия, а на столе лежали книги с разным состоянием переплетов. Около двери находился еще один стол с белой скатертью и сервировкой для чая. На подносе были выложены кокосовые пирожные. Рядом возвышалась корзинка, устланная зелеными листьями и наполненная апельсинами и румяными американскими яблоками.

Мистер Торнтон догадывался, что все эти милые и изящные мелочи были привычными для семейства Хейлов и, несомненно, имели отношение к Маргарет. Она стояла у чайного столика. Ее муслиновое платье светлых тонов имело множество розовых вставок. Казалось, что она вообще не прислушивалась к беседе и занималась исключительно подготовкой к чаепитию. Ее изящные руки цвета слоновой кости бесшумно двигались между чашек. У нее был браслет, который время от времени ниспадал на запястье. Мистер Торнтон следил за перемещениями этого беспокойного украшения с куда большим вниманием, чем за словами мистера Хейла. Он, казалось, был очарован тем, как Маргарет нетерпеливо приподнимала браслет вверх, пока тот не закреплялся на руке. Но затем вещь теряла сцепление и начинала скользить вниз. Мистеру Торнтону даже хотелось закричать: «Он снова падает!»

После его прибытия приготовления к чаю были почти закончены. Хозяйка пригласила гостя к столу, не дав ему как следует понаблюдать за ее дочерью. Маргарет передала ему чашку с гордым выражением непокорной рабыни, но когда он выпил чай, она тут же снова наполнила ее. Ах, как он хотел повторить жест мистера Хейла, когда тот взял в свои руки ее мизинец и большой палец и заставил их служить щипчиками для сахара. Мистер Торнтон видел ее глаза, полные любви и смеха, когда она смотрела на отца, думая, что эта пантомима осталась никем не замеченной.

У Маргарет по-прежнему болела голова. Она хранила молчание, но в любой момент, при слишком затянувшейся и неуместной паузе, была готова поддержать разговор, чтобы ученик и друг ее отца не подумал, что им тут пренебрегают. Беседа двух мужчин продолжалась. После того как чайные приборы были убраны, Маргарет села около матери, взяла рукоделие и предалась своим размышлениям, уже не страшась того, что ей придется заполнять возникающие бреши в разговоре.

Мистер Торнтон и мистер Хейл были поглощены какой-то темой, которую начали еще в прошлую встречу. Услышав тихий оклик матери, Маргарет вернулась в реальность, приподняла голову, и ее взгляд внезапно отметил различие во внешнем виде отца и мистера Торнтона. Это были две противоположные натуры. Ее отец имел хрупкое телосложение, заставлявшее его казаться выше, чем он был в действительности (когда не находился рядом с большими и массивными людьми). Мягкие черты лица отражали каждую эмоцию, рождавшуюся в его душе. Длинные ресницы придавали ему особую, почти женственную красоту. Изогнутые брови из-за больших мечтательных век располагались высоко над глазами.

Лицо мистера Торнтона имело другой типаж. Прямые брови нависали над глубоко посаженными глазами, серьезными, но без неприятной проницательности, хотя и достаточно внимательными, чтобы проникнуть в суть предмета, на который он смотрел. Редкие морщины на его лице казались твердыми, будто вырезанными в мраморе. Они в основном располагались около плотно сжатых губ. У него были красивые, безупречные зубы, благодаря которым улыбка, появлявшаяся на его лице, производила эффект вспышки, что сразу меняло вид этого строгого и решительного человека. Было видно, что он готов не только к смелым действиям, но и умеет искренне радоваться, пусть редко, но так же бесстрашно и непроизвольно, как маленькие дети. Маргарет понравилась его улыбка – первое, чем она восхитилась в новом друге отца. Противоположность характеров, нашедшая отражение в их чертах, очевидно, объясняла то влечение, которое они испытывали друг к другу.

Поправив ошибку в рукоделии матери, она вернулась к собственным мыслям. Мистер Торнтон забыл о ней, словно ее и не было в комнате. Он увлеченно рассказывал мистеру Хейлу о потрясающей мощности парового двигателя, напоминавшего последнему раболепного джинна из «Арабских ночей», который в один миг мог вытягиваться от земли до неба и заполнять всю ширину горизонта, а в следующую секунду покорно влетал в маленький кувшин, вполне подходящий для руки ребенка.

– Эта практическая реализация силы человеческого воображения – воплощение гигантской мысли – возникла в нашем городе, в уме одного человека. И все мы обладаем способностью достигать, шаг за шагом, любых чудес и замечательных свершений. Я хочу сказать, что, если этот изобретатель умрет, его заменят сотни людей, которые продолжат его битву за прогресс и будут покорять другие материальные силы.

– Ваша гордая речь напомнила мне старые строки, – ответил мистер Хейл. – «У меня сто капитанов в Англии. Таких же хороших, как этот».

Услышав слова отца, Маргарет с легким удивлением в глазах приподняла голову. Каким образом они перешли от зубчатых колес к строкам Чеви Чейза?

– Для меня это не гордая речь, а реальная действительность, – произнес мистер Торнтон. – Я не отрицаю, что горжусь своей принадлежностью к городу… точнее, к его району, нужды которого порождают великие замыслы. Я предпочитаю работать, страдать, безуспешно падать и вновь подниматься – здесь, в Милтоне, – чем вести процветающую, но тусклую жизнь в беспечной праздности, в которой погрязли старые южные графства с вашим так называемым аристократическим обществом. Те, кто застрял в меду, уже не в силах подняться в воздух и улететь.

– Вы ошибаетесь, – сказала Маргарет, задетая обидными словами в адрес ее любимого юга.

Безрассудная пылкость чувств вызвала румянец на ее щеках. На глаза набежали гневные слезы.

– Вы ничего не знаете о наших графствах! Если на юге меньше авантюр или прогресса – то есть, я могла бы сказать, меньше возбуждения от азарта торговли, который требуется для выдумки таких чудесных изобретений, – то там и меньше страданий. Здесь я вижу людей, бродящих по улицам, которые постоянно смотрят себе под ноги от какой-то терзающей их печали. Они не только страдают, но и ненавидят. На юге тоже есть бедные, но там вы не увидите таких ужасных выражений на лицах – гримас от безысходного чувства несправедливости. Вы ничего не знаете о юге, мистер Торнтон.

После этих слов она погрузилась в мрачное молчание. Маргарет злилась на себя за то, что так много сказала. Мистер Торнтон, заметив ее обиду, невыразимо мягко произнес:

– Могу ли я в свою очередь спросить, а знаете ли вы север?

Маргарет продолжала молчать, тоскуя о красивых местах, которые оставила в Хэмпшире. Она боялась, что дрожь в ее голосе выдаст разбушевавшиеся в душе чувства.

– В любом случае, мистер Торнтон, – вмешалась миссис Хейл, – вы должны признать, что Милтон представляет собой очень грязный задымленный город. На юге вы не встретите ничего подобного.

– Боюсь, вы правы насчет чистоты, – с быстро промелькнувшей улыбкой ответил мистер Торнтон. – Парламент предложил нам пережигать наш дым для очистки, и, думаю, мы, как славные маленькие дети, выполним это указание… но через некоторое время.

– Но вы же рассказывали, что изменили конструкцию ваших печей для поглощения вредных веществ, содержащихся в дыме, – напомнил мистер Хейл.

– Я сделал это еще до того, как парламент начал вмешиваться в наши дела. Затея оказалась затратной, хотя позже она сэкономила мне тонны угля. Однако я не уверен, что стал бы экспериментировать так после правительственного акта. Я, скорее всего, ждал бы, пока меня не оштрафуют по доносу, а затем старался бы возместить свои потери, урезая зарплаты рабочим. Видите ли, все законы, основанные на использовании штрафов и доносов, малоэффективны. Все беда в машинном оборудовании. Сомневаюсь, что за последние пять лет оштрафовали хотя бы одну милтонскую фабрику, хотя все они тратят треть угля на так называемый «непарламентский дым».

– Я скажу вам одно, мистер Торнтон, – произнесла миссис Хейл. – Муслиновые занавески пачкаются здесь в течение недели. А в Хелстоне мы не меняли их по месяцу и больше, и в конце этого срока они не выглядели настолько грязными. Что касается рук… Маргарет, сколько раз сегодня ты мыла руки с утра и до полудня?

– Три раза, мама.

– Похоже, вы не одобряете парламентские акты и законодательные инициативы, влияющие на работу милтонских фабрик, – сказал мистер Хейл.

– Да, как и другие промышленники. И думаю, что это вполне обоснованно. Не стоит удивляться, что наши механизмы дымят и шумят. Они придуманы недавно и, естественно, не во всем хороши. Я сейчас говорю не о древесной и металлургической промышленности, а только об обработке хлопка. Подумайте, какой она была семьдесят лет назад. И какой стала теперь! Первые владельцы фабрик мало чем отличались от своих рабочих по уровню образования и социальному статусу. Однако им хватило ума и смекалки, чтобы увидеть возможности, ведущие к великому будущему. Их дальновидность нашла выражение в машине сэра Ричарда Аркрайта. Быстрое развитие новой отрасли наделило этих ранних мастеров огромными богатствами и силой власти. Я говорю не о власти над рабочими людьми, а о власти над рынком потребления – над всей мировой торговлей. Для примера приведу вам объявление, размещенное пятьдесят лет назад в милтонской газете: такой-то и такой-то джентльмен – один из полудюжины набойщиков ситца той эпохи – заявлял, что отныне он будет ежедневно закрывать свой склад в полдень, поэтому всем покупателям рекомендовалось приходить до этого времени. Забавно! Человек диктовал условие – когда он может продавать товар, а когда не может. Теперь же, если хороший клиент решит прийти ко мне в полночь, я встану и буду стоять со шляпой в руке, ожидая его заказов.

Губы Маргарет презрительно изогнулись, но она отчего-то больше не могла сосредоточиться на своих мыслях.

– Говоря о подобных вещах, я хочу показать вам, какую неограниченную власть получили в этом веке производители. От невиданных успехов у людей шла кругом голова. Но если человек добивался успеха в торговле, это еще не означало, что все другие идеи он так же хорошо спланировал. Наоборот, внезапно привалившее богатство зачастую абсолютно подавляло чувство справедливости. О тех первых хлопковых баронах рассказывали странные истории. Дикая экстравагантность их жизни, нескончаемые кутежи и, конечно же, тирания, проявляемая к рабочим, – все это вызывает возмущение. Мистер Хейл, вы знаете пословицу: «Посади нищего на лошадь, и он поскачет к дьяволу»? Некоторые из первых промышленников скакали к дьяволу сломя голову. Они беспощадно крушили человеческую плоть и кости под копытами своих коней. Но все постепенно менялось – становилось больше фабрик, владельцам требовались новые руки. Запросы хозяев и рабочих стали более сбалансированными. И теперь между ними ведется честная борьба. И те, и другие больше не желают подчиняться решениям посредников. Нам претит вмешательство назойливых людей с поверхностным знанием реальных фактов, пусть даже эти болтуны называют себя Верховным судом парламента.

– То есть это битва между двумя классами? – спросил мистер Хейл. – Я знаю из ваших слов, что именно такая терминология используется, когда речь идет о реальном положении вещей.

– Да, и я верю в необходимость борьбы между мудростью и невежеством, между расчетливостью и безалаберностью. В этом и есть великая красота нашей системы, где простой рабочий благодаря своим усилиям и рассудительности может подняться до уровня хозяина. Фактически каждый, кто проявляет внимание к своим обязанностям, благопристоен и воздержан в поведении, рано или поздно пополняет наши ряды – возможно, не всегда как владелец фабрики, но как бригадир, кассир, бухгалтер, клерк или представитель администрации.

– Если я поняла вас правильно, – холодно произнесла Маргарет, – вы считаете своими врагами всех, кто по каким-либо причинам не смог подняться до вашего уровня.

– Они сами себе враги, – ответил мистер Торнтон, обидевшись на высокомерное осуждение, прозвучавшее в ее словах.

Однако через миг, будучи прямолинейным и честным человеком, он почувствовал, что дал слабый и уклончивый ответ. Маргарет могла вести себя так, как ей нравилось – презрительно и надменно, но его долг заключался в правдивом объяснении сложившейся на севере ситуации. Трудно было отстраниться от ее интерпретации и сохранить конкретность в своих рассуждениях. Он решил привести в качестве иллюстрации пример из собственной жизни. Но стоило ли касаться личных тем в разговоре с чужими людьми? Да, это был простой способ выражения своего мнения. Поэтому, отбросив в сторону смущение, вызвавшее румянец на его щеках, он произнес:

– Это знание я получил не из книг. Шестнадцать лет назад мой отец умер при печальных обстоятельствах. Я бросил школу и за несколько дней повзрослел насколько мог. К счастью, мне помогала мать – женщина, обладающая сильным характером и способностью принимать твердые решения. Таких родителей судьба дарует лишь немногим. Мы переехали в небольшой провинциальный городок, где жизнь была дешевле, чем в Милтоне. Я устроился работать в магазин тканей и приобрел много полезных знаний о товарообороте. Неделя за неделей наш семейный доход составлял пятнадцать шиллингов – ужасно мало для троих человек. Но моей матери удавалось вести хозяйство таким образом, что я регулярно получал три из этих пятнадцати шиллингов. Так создавались мои первые накопления. А я учился экономии и самопожертвованию. Теперь я способен обеспечить мать любыми удобствами, какие требуются скорее ее возрасту, чем желаниям. Я молча благодарю ее при каждом случае за ранние уроки жизни, которые она мне дала. Поэтому к успеху меня привели не удача, не какие-то заслуги, не талант, а просто строгие правила и презрение к незаслуженным поблажкам. Мисс Хейл говорила здесь о страданиях, отпечатанных на лицах некоторых милтонских горожан. Я думаю, это естественное и заслуженное наказание за нечестно полученные удовольствия в некий период их жизни. Такие чувственные и потакающие себе люди не вызывают у меня ненависти, но я презираю их за слабость характера.

– В свое время вы получили зачатки хорошего образования, – заметил мистер Хейл. – Тот энтузиазм, с которым вы читаете теперь Гомера, говорит мне о вашем знакомстве с его произведениями. Вы вспоминаете старое знание.

– Это верно. В школе мы проходили «Илиаду» и «Одиссею». Смею сказать, что я считался любителем классики, хотя с тех пор почти забыл латынь и греческий язык. Но позвольте спросить, какую пользу эти книги принесли мне в моей последующей жизни? Вообще никакой. А вот используя реально полезное знание, я обогнал в карьерном росте многих мужчин, с которыми вместе учился читать и писать.

– Не могу согласиться с вами. Хотя, возможно, я в чем-то педант. Разве воспоминания о героической простоте той жизни, которую вел Гомер, не придавали вам сил и терпения?

– Нисколько, – со смехом ответил мистер Торнтон. – Мне некогда было думать о мертвых поэтах. В ту пору я добывал хлеб для своей семьи и боролся с живыми людьми, пытавшимися вцепиться мне в горло. Теперь, когда моя мать живет в тихом надежном месте, достойном ее возраста и прежних заслуг, я могу вернуться к историям древности и порадоваться им в свое удовольствие.

– Видите ли, мое замечание было продиктовано прежней профессией, которая приросла ко мне, как кожа, – сказал мистер Хейл.

Мистер Торнтон встал из-за стола и попрощался с мистером и миссис Хейл, а затем подошел к Маргарет, чтобы пожать ей руку. Таков был фамильярный обычай местного общества, но Маргарет оказалась не готовой к этому. Увидев протянутую и чуть позже отдернутую ладонь, она холодно поклонилась в ответ, хотя уже в следующее мгновение пожалела, что не поняла намерения мистера Торнтона. Молодой фабрикант, не догадываясь о ее раскаянии, гордо выпрямил спину и, выходя из дома, прошептал себе под нос:

– Самая высокомерная и неприветливая девушка, которую я когда-либо видел. Даже ее красота стирается из памяти после такого заносчивого и презрительного отношения.

Глава 11

Первые впечатления

Говорят, в нашей крови много железа

Да, возможно, пару зерен для выносливости;

Но в нем, я остро чувствую,

В крови течет расплавленная сталь.

Неизвестный автор

Мистер Хейл проводил гостя до дороги и, вернувшись в гостиную, сказал:

– Знаешь, Маргарет, я с тревогой смотрел на тебя, когда мистер Торнтон признался, что в юности работал подручным в магазине тканей. Мистер Белл заранее предупредил меня об этом. Я был готов к подобным откровениям. Но я опасался, что ты можешь встать и покинуть комнату.

– Папа! Неужели вы считаете меня такой глупой? На самом деле история о его юности понравилась мне больше, чем все остальное. Грубоватые суждения мистера Торнтона иногда вызывали у меня неприятие. Но о себе он говорил очень просто, без вульгарности и претензий, присущих лавочникам. А его слова о матери были проникнуты такой нежностью, что мне вообще расхотелось покидать комнату. Хотя я подумывала уйти, когда он расхваливал Милтон, утверждая, что он чуть ли не лучший город на земле, или признавался в своем презрении к людям, которые, по его мнению, были беспечно расточительны и непредусмотрительны. Мистеру Торнтону не мешало бы подумать о том, что он мог бы помочь этим людям, – например, преподать им уроки жизни, к которым обязывает его положение или которые когда-то преподнесла ему мать. Но его признание о работе подмастерьем в магазине понравилось мне больше всего.

– Я удивляюсь тебе, Маргарет, – сказала мать. – В Хелстоне ты всегда порицала людей за работу в торговле! А ты, мой дорогой супруг, поступил неправильно, представив нам такого странного человека без предварительного рассказа о нем. Я действительно была шокирована некоторыми идеями, которые он излагал. Его отец «умер при печальных обстоятельствах». Наверное, в работном доме.

– Лучше бы он действительно умер в работном доме, – ответил мистер Хейл. – Прежде чем мы приехали сюда, мистер Белл подробно рассказал мне о прежней жизни мистера Торнтона. И раз уж наш гость поведал вам только малую часть, я дополню упущенное. Его отец связался с авантюрными спекуляциями, обанкротился и, не в силах вынести бесчестья, покончил жизнь самоубийством. Все его прежние друзья скрыли, что причиной банкротства были азартные игры, связанные с чужими деньгами. Он пытался заработать на них свой капитал. Никто не пришел на помощь матери с двумя детьми. У нее был еще один ребенок – девочка, слишком юная, чтобы зарабатывать деньги. А ведь ее тоже нужно было содержать. Когда ни один прежний друг не появился на пороге, миссис Торнтон решила не ждать запоздалой доброты и милости. Их семья покинула Милтон. Я знаю, мистер Торнтон работал в магазине. Его заработок и некоторые остатки былого имущества помогли им продержаться долгое время. Мистер Белл говорил, что они годами жили на воде и каше, – каким образом, он не знает. Через несколько лет кредиторы оставили надежду на оплату старых долгов мистера Торнтона, если они вообще собирались вернуть деньги после его самоубийства. И вдруг в Милтоне появился молодой человек, который обошел всех кредиторов и выплатил им первый взнос по задолженностям своего отца. Все было сделано очень мирно, без лишнего шума, без собраний и споров. По завершении долговых выплат один из кредиторов – ворчливый старик, как сказал мистер Белл, – предложил мистеру Торнтону деловое партнерство.

– Все это замечательно, – заметила Маргарет. – Но мне жаль, что такая сильная натура была испорчена и низведена до уровня милтонского фабриканта.

– Испорчена? – переспросил отец.

– Ах, папа! Деньги для него являются мерилом успеха. Говоря о новых достижениях в промышленности, он рассматривал их только как способ для расширения торговли и увеличения капитала. Бедные люди видятся ему порочными и не вызывающими симпатии, потому что они не обладают жестким характером и не способны стать богатыми.

– Мистер Торнтон не говорил, что они порочные. Он называл их недальновидными и потакающими своим желаниям.

Маргарет собирала швейные принадлежности матери и готовилась идти ко сну. Прежде чем покинуть комнату, она остановилась на пороге, желая сделать признание, которое, несмотря на некий негативный оттенок, могло бы понравиться отцу.

– Папа, я думаю, мистер Торнтон – замечательный человек. Но лично мне он не нравится.

– А мне нравится! – со смехом ответил отец. – И лично, как ты сказала, и в целом. Хотя я не выставляю его героем. Ладно. Спокойной ночи, дитя. Твоя мать этим вечером заметно устала.

Маргарет уже давно заметила, насколько изнуренной выглядит мать, и слова отца лишь укрепили смутный страх, лежавший грузом на ее сердце. Жизнь в Милтоне разительно отличалась от их прежнего существования в Хелстоне. Там миссис Хейл привыкла к чистому деревенскому воздуху. А здесь ее душила атмосфера, нарушавшая все принципы физического восстановления организма. Домашние тревоги обрушились на их семейство с такой силой, что у дочери появились серьезные опасения по поводу здоровья матери. Она подозревала, что та скрывала от близких какую-то опасную болезнь. Мать часто запиралась вместе с Диксон в своей спальне, после чего старая служанка выходила из комнаты, крестясь и плача. Впрочем, это было вполне обычным явлением, поскольку любое недомогание хозяйки вызывало у нее сочувственные слезы. Однажды Маргарет прокралась в спальню матери сразу после того, как Диксон вышла оттуда. Она застала мать стоящей на коленях. Покидая на цыпочках комнату, девушка услышала несколько слов из молитвы. Мать просила Бога о силе и терпении, чтобы вынести свои телесные страдания.

Маргарет хотела восстановить те доверительные отношения, которые были утрачены из-за ее долгого проживания в доме тети Шоу. Нежностью и ласковыми словами она стремилась достучаться до сердца матери. И хотя дочь получала в ответ такое количество искренних заверений в любви, что могла бы радоваться им, как и прежде, она догадывалась о некой скрытой тайне, имевшей самое непосредственное отношение к здоровью матери. Ночью она долго лежала без сна, размышляя о том, как уменьшить злое влияние их милтонской жизни на самочувствие мамы. Если бы она нашла служанку, это позволило бы Диксон все время находиться рядом с хозяйкой, и тогда миссис Хейл получала бы то внимание, к которому она привыкла в прошлом.

Несколько последующих дней Маргарет упорно посещала биржу труда и различные регистрационные бюро. Она побеседовала с сотней неприятных женщин – и с дюжиной достаточно приятных, – но лишь потратила зря время. Однажды вечером, возвращаясь с биржи, она встретила на улице Бесси Хиггинс и остановилась, чтобы немного поболтать с ней.

– Бесси, как ты себя чувствуешь? Надеюсь, лучше. Ведь ветер переменился и дым от труб идет в другую сторону.

– И лучше, и хуже, если ты понимаешь, о чем я говорю.

– Не совсем понимаю, – с улыбкой ответила Маргарет.

– Мне лучше, потому что этой ночью в приступе кашля я не порвала в клочья свои легкие. Я получила еще один день жизни, хотя невероятно устала от Милтона. Пора отправляться в земли предков. Знаешь, раньше, когда я думала, что скоро буду далеко-далеко, мое сердце радовалось. А теперь, когда этого не происходит, мне становится только хуже.

Маргарет развернулась и пошла вместе с Бесси в сторону ее дома. Минуту или две она молчала, затем тихо спросила:

– Бесси, ты хочешь умереть?

Сама она боялась смерти и, будучи молодой и здоровой девушкой, считала естественным любить жизнь и бороться за нее. Ее собеседница долго не отвечала, но в конце концов сказала:

– Если бы ты жила моей жизнью и так уставала от нее, как я, тебя иногда посещали бы печальные мысли. Ты думала бы: «У некоторых эта болезнь длится пятьдесят или шестьдесят лет. А что будет со мной?» И у тебя кружилась бы голова, озноб доводил до боли в мышцах. Это происходит со мной уже шесть лет. Муки лишают меня разума и насмехаются надо мной в течение нескончаемых дней, часов и минут… О, девушка! Как я была рада, когда доктор сказал, что, к его сожалению, я могу не увидеть следующей зимы.

– Почему, Бесси? Ты настолько больна?

– Мое здоровье не хуже, чем у многих других. Тут у половины горожан такой кашель. Только они хотят жить, а я – нет.

– А что это за болезнь? Ты же знаешь, я здесь новенькая и не всегда понимаю, о чем говорят жители Милтона.

– Если ты придешь к нам в гости, как обещала когда-то, я, возможно, расскажу тебе об этой болезни. Но отец говорит, что ты ничем не отличаешься от остальных людей – с глаз долой, из сердца вон.

– Я не знаю, какие у вас тут люди. В последнее время у меня было столько дел, что, признаться, я забыла о своем обещании.

– Ты сама предложила… Мы не просили.

– Я не помню, что говорила тебе в тот раз, – тихо произнесла Маргарет. – Надо будет подумать над этим, когда появится свободное время. А если я пойду с тобой прямо сейчас?

Бесси быстро посмотрела ей в глаза, проверяя, насколько искренна Маргарет. Встретив мягкий дружеский взгляд, она задумчиво произнесла:

– Мною еще никто так не интересовался. Если хочешь, идем.

Какое-то время они сохраняли молчание. Затем Бесси свернула с грязной улицы в небольшой открытый двор и смущенно сказала:

– Ты не пугайся, если отец будет дома. И не обращай внимания на его грубость. Он недавно вспоминал о тебе. Ты ему очень понравилась. Он верил, что ты придешь к нам в гости. А потом устал ждать и рассердился на тебя. Не обижайся, если он будет ворчать.

– Не бойся, Бесси. Мы как-нибудь поладим.

Когда они вошли в дом, Николаса Хиггинса там не было. Крупная неряшливая девушка, чуть моложе Бесси, но более высокая и сильная, стирала что-то в тазу, шумно плеская водой и яростно сминая белье кулаками. Устав от прогулки, Бесси сразу же села на стул. У Маргарет сердце сжалось от сочувствия. Гостья попросила стакан воды и, пока младшая сестра бегала на кухню, сбив на своем пути кочергу и стул, развязала ленты у шляпки Бесси, облегчая тем самым ее сдавленное дыхание.

– Думаешь, о такой жизни, как эта, стоит беспокоиться? – задыхаясь, прошептала Бесси.

Маргарет без слов поднесла стакан с водой к ее губам. Бесси сделала долгий жадный глоток, откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Маргарет услышала ее шепот: «Они не будут больше ни голодать, ни испытывать жажду, и их не будет палить солнце и зной».

Маргарет наклонилась к ней и сказала:

– Бесси, не торопись заканчивать жизнь, какой бы она ни была. Вспомни, кто дал тебе ее и наделил такой судьбой!

– Я не хочу, чтобы моей девочке читали проповеди!

Маргарет испугалась, услышав голос Николаса за своей спиной. Он вошел так тихо, что она не заметила его.

– Бесси и так достаточно плоха. Если ее забавляют мечты и видения золотых врат, украшенных драгоценными камнями, пусть она фантазирует. Однако я не позволю кому бы то ни было морочить ей голову всякой ерундой.

– Вы не верите тому, что я сказала? – поворачиваясь к нему, спросила Маргарет. – Что Бог дал ей жизнь и наделил такой судьбой?

– Я верю в то, что вижу, не больше. Вот так, юная девушка. И я не верю всем словам, которые слышу. Помню, одна такая красавица захотела узнать, где мы живем. Сказала, что навестит нас с дочерью. Моя девочка покоя себе не находила. Все время вскакивала при звуках незнакомых шагов, не догадываясь, что я за ней наблюдаю. Ты наконец пришла, и тебе тут рады. Но только воздержись от проповедей, особенно о том, чего ты вообще не знаешь.

Бесси со страхом смотрела на гостью. Она уже немного оправилась и, положив ладонь на руку Маргарет, с мольбой произнесла:

– Не сердись на него. Здесь многие так думают. Очень многие. Если бы ты слышала, что они говорят, ты не удивлялась бы его словам. Мой отец – хороший человек, но иногда… – Она в отчаянии вскинула голову. – Иногда он богохульствует так, что я хочу смерти больше, чем когда-либо прежде. А меня действительно волнуют эти чудеса. Я хочу больше узнать о Царстве Небесном.

– Бедная девчушка… Моя доченька! Я часто обижал тебя, да! Но человек должен говорить правду, поэтому, когда я вижу, что мир катится в ад, когда люди беспокоятся о том, чего не знают, когда несделанные дела создают хаос в их жизни, мне хочется сказать: оставьте разговоры о религии, делайте работу, которую знаете. Это мое убеждение. Девиз простого человека.

Бесси продолжала уговаривать Маргарет:

– Не думай плохо о нем. Он хороший человек. Порой мне кажется, что буду печалиться даже в городе Бога, если не найду там своего отца.

Ее щеки окрасились лихорадочным румянцем. В глазах появился нездоровый блеск.

– Но ты будешь там, отец! Бог примет тебя! О, мое доброе сердце!

Прижав руку к груди, она вдруг побледнела. Маргарет подхватила ее, удержав от падения, затем приподняла мягкие волосы и смочила виски водой. Николас ловил каждый жест гостьи и быстро выполнял ее безмолвные указания. Даже в округлившихся глазах сестры дикий страх сменился нежностью. Вскоре спазм, предвещавший смерть, прошел и Бесси очнулась.

– Хочу в постель… Так будет лучше…

Потом она схватилась рукой за платье Маргарет.

– Ты придешь еще? Я знаю, что придешь… но все-таки скажи!

– Я навещу тебя завтра.

Николас взял дочь на руки, собираясь отнести ее наверх, в спальню. Бесси, совершенно обессиленная, прижалась к его груди. Когда Маргарет направилась к двери, мистер Хиггинс повернулся к ней и вымученно сказал:

– Я хотел бы, чтобы рядом был Бог. Но только для того, милая девушка, чтобы попросить Его благословить тебя.

Маргарет ушла от них печальная и задумчивая.

Она опоздала к чаепитию. В Хелстоне подобная непунктуальность была бы расценена ее матерью как большой проступок, но теперь такие мелкие нарушения распорядка не вызывали у миссис Хейл былого раздражения. Порою Маргарет немного скучала о ее прежнем выражении недовольства.

– Ты поговорила с той девушкой, которая хотела наняться к нам в служанки, дорогая?

– Да, мама. Но эта Энн Бакли никуда не годится.

– Нужно попробовать мне, – сказал мистер Хейл. – Все остальные уже использовали свой шанс и потерпели неудачу. Теперь настала моя очередь. Я сыграю роль Золушки и примерю эту туфельку.

Маргарет была такой подавленной после посещения Хиггинсов, что даже не улыбнулась милой шутке отца.

– И что ты будешь делать, папа? Как ты все устроишь?

– Я обращусь к какой-нибудь хорошей домохозяйке и попрошу рекомендовать мне прилежную служанку.

– Отлично! Осталось только найти доброжелательную домохозяйку.

– Считайте, что вы уже нашли ее. Точнее, она попала в мою западню, так что завтра вы встретитесь с ней.

– О чем ты говоришь? – оживившись, с интересом спросила его жена.

– Мой образцовый ученик, как Маргарет называет мистера Торнтона, сообщил мне, что его мать хотела бы завтра нанести вам визит. Обеим!

– Миссис Торнтон? – воскликнула миссис Хейл.

– Отважная мать, о которой он нам рассказывал? – переспросила Маргарет.

– Мне кажется, миссис Торнтон – это единственная мать, которая у него имеется, – с улыбкой ответил мистер Хейл.

– Я хотела бы взглянуть на нее, – произнесла миссис Хейл. – Наверное, она необычная женщина. Возможно, одна из ее родственниц могла бы устроить нас в качестве служанки. По словам ее сына, она очень заботливая и экономная хозяйка. Мне хотелось бы иметь прислугу из той же семьи.

– Дорогая, – встревоженно произнес мистер Хейл. – Умоляю тебя забыть об этой идее. Я полагаю, миссис Торнтон столь же надменная и гордая особа, как наша маленькая Маргарет. Наверняка она успела забыть о том прошлом времени, когда их семья переживала бедность и жесткие условия экономии, о которых нам рассказывал мистер Торнтон. Я думаю, ей не понравится, если мы, чужие люди, будем рассуждать об этом.

– Заметьте, папа, что высокомерие мне не свойственно, поэтому я не согласна с вашими обвинениями.

– Я не знаю, насколько надменна миссис Торнтон, но из тех малых сведений, которые мне удалось собрать, думаю, общаться с ней будет непросто.

Впрочем, их мало заботили качества миссис Торнтон, о которых рассказывал ее сын. Маргарет, понимая, что ей придется присутствовать при встрече гостьи, гадала, как это может помешать ее визиту к Бесси. Раннее утро все равно будет занято домашними делами, а если миссис Торнтон задержится у них до вечера, мать не сможет развлекать ее одна.

Глава 12

Утренняя встреча

Я полагаю, мы обязаны.

Друзья во время совета

Мистеру Торнтону пришлось приложить немало усилий, чтобы убедить мать нанести визит вежливости. Она не часто ездила в гости и с трудом выносила светские формальности. Сын купил ей экипаж, но она отказалась держать лошадей. Их нанимали только в тех случаях, когда она посещала званые обеды и ужины. Например, две недели назад она наняла лошадей на три дня и объехала всех знакомых, чтобы те теперь беспокоились об ответных визитах. Но Крэмптон находился слишком далеко для пешей прогулки. Она решила еще раз спросить сына, насколько сильно он хочет ее встречи с Хейлами, – ведь ей предстояли траты на аренду кеба. Она была бы рада, если бы Джон передумал. Миссис Торнтон даже сказала ему, что «она не видит пользы от дружбы с учителями и бывшими священниками, потому что следующим шагом станет знакомство с женой вертлявого учителя танцев, который давал уроки их Фанни».

– Я обязательно познакомил бы тебя с мистером Мэсоном и его супругой, если бы, как в случае Хейлов, они оказались чужими в нашем городе и не имели друзей.

– Ладно, не говори лишнего. Завтра я поеду к ним. Мне только хочется, чтобы ты разобрался со своими ожиданиями от этого знакомства.

– Если ты поедешь к ним, я закажу лошадей.

– Перестань, Джон. Люди подумают, что ты сделан из денег.

– Еще не полностью. Но с лошадьми я все решил. Прошлый раз, поездив в кебе, ты вернулась домой с головной болью. Тряска плохо действует на тебя.

– Я же не жаловалась.

– Нет, – с гордостью согласился он. – Моя мать никогда не жалуется. Поэтому мне и нужно приглядывать за тобой. Что касается Фанни, небольшая поездка пойдет ей на пользу.

– Она сделана из другого сплава, Джон. Пожалей ее немного.

Миссис Торнтон замолчала, поскольку эта тема огорчала ее. Она испытывала презрение к слабохарактерным людям, а Фанни была лишена той силы духа, которой обладали остальные члены их семьи. Миссис Торнтон не любила долго думать. Быстрые суждения и твердая решимость не позволяли сомнениям разрастаться в ее душе. Она инстинктивно чувствовала, что природу Фанни уже ничем не изменить и что ее дочь не сможет терпеливо переносить испытания и храбро встречать жизненные трудности. Но хотя она морщилась, признавая недостатки Фанни, ее любовь к дочери всегда имела оттенок жалостливой нежности. Матери часто ведут себя подобным образом со слабыми и больными детьми.

Сторонний человек, понаблюдав за миссис Торнтон, решил бы, что Фанни куда милее ей, чем Джон. И тут он грубо ошибся бы. Та бесцеремонность, с которой мать и сын высказывали друг другу неприятные истины, выражала огромную степень обоюдного доверия. В то же время нетипичная для миссис Торнтон нежность к своей дочери скрывала стыд, испытываемый ею, оттого что ее девочка не имела тех высоких качеств, которыми обладала она сама и которые ценила в других людях. Этот стыд выявлял недостаточную привязанность к дочери. Она никогда не называла сына иначе, чем Джон. Слова «любимая» и «дорогая» были предназначены только для Фанни. Но в своем сердце она день и ночь благодарила сына за его дела, которые позволяли ей ходить с гордо поднятой головой.

– Фанни, дорогая, сегодня я собираюсь съездить к этим Хейлам. Надо познакомиться с ними. Может, присоединишься ко мне и повидаешься с няней? Это в том же направлении. Она будет рада встрече с тобой. Я оставлю тебя у нее на то время, пока буду у Хейлов.

– Ах, мама, это очень далеко. Я чувствую себя такой уставшей.

– Уставшей от чего? – слегка нахмурившись, спросила миссис Торнтон.

– Не знаю… Наверное, от погоды. Она расслабляет меня. Лучше привези няню к нам! Заедешь к ней на обратном пути, и она сможет провести со мной остаток дня. Я знаю, ей понравится.

Миссис Торнтон опустила рукоделие на стол и о чем-то задумалась.

– Значит, домой твоя няня будет возвращаться поздним вечером? – наконец заметила она. – Пешком через весь город?

– Мы наймем для нее кеб. Я и не думала отправлять ее домой пешком.

В комнату вошел мистер Торнтон.

– Мама, хочу попросить тебя об одной услуге. Миссис Хейл больна, и, если при вашей встрече выяснится, что мы как-то можем поддержать ее, предложи ей эту помощь.

– Если выясню, то предложу. Сама-то я никогда не хворала, поэтому слабо разбираюсь в капризах больных людей.

– Но ты можешь посоветоваться с Фанни. Сестра часто болеет. Она знаток в этом деле. Верно, Фан?

– Я болею не так уж и часто, – с обидой в голосе сказала Фанни. – И я не поеду с мамой. У меня сегодня болит голова.

Мистер Торнтон выглядел недовольным. Их мать потупила взор и с усердием занялась своим рукоделием.

– Фанни, я хочу, чтобы ты сопровождала маму, – властно произнес брат. – Поездка пойдет на пользу твоей головной боли. И ты сильно угодишь мне, если не будешь больше спорить.

После этих слов он вышел из комнаты. Если бы мистер Торнтон задержался на минуту дольше, Фанни заплакала бы, протестуя против его командного тона. Ее даже не остановили бы его слова: «Ты сильно угодишь мне».

– По мнению Джона, я только и делаю, что притворяюсь больной, – проворчала она. – А я всегда веду себя честно. Кто эти Хейлы, что он так беспокоится о них?

– Фанни, не осуждай своего брата. Если он хочет, чтобы мы поехали к ним, значит, у него имеются особые причины. Поторопись и приведи себя в порядок.

Маленькая перебранка между сыном и дочерью не сделала миссис Торнтон более благожелательной к «этим Хейлам». Ее ревнивое сердце повторяло вопрос дочери: «Кто они такие, чтобы он беспокоился и требовал от своей семьи уделять им столько внимания?» Эти слова засели в ее голове, словно навязчивый припев, хотя Фанни давно уже забыла о сказанном, примеряя перед зеркалом новую шляпку.

Миссис Торнтон была немного нелюдимой. В последние годы у нее появилось достаточно свободного времени, чтобы выходить в общество, но оно, это общество, ей совершенно не нравилось. Впрочем, приемы гостей и обсуждение званых обедов, проведенных другими людьми, вполне устраивали ее. Однако этот визит к незнакомцам был совершенно иным делом. Вот почему, входя в маленькую гостиную Хейлов, она чувствовала себя некомфортно и выглядела сверх меры суровой и мрачной.

Маргарет вышивала небольшой кусок батиста, из которого хотела сделать чепчик для ожидаемого ребенка Эдит. «Пустая, бесполезная работа», – подумала миссис Торнтон. Ей больше понравилось жаккардовое вязание, которым занималась миссис Хейл. Оно выглядело прочным, а значит, и благоразумным. В комнате она увидела много статуэток и безделушек, и, конечно, с них нужно было вытирать пыль. А время для семей с ограниченным доходом было равноценно деньгам. Все эти размышления она вальяжно перемежала банальными фразами, которые люди говорят друг другу, чтобы скрыть истинные чувства.

Миссис Хейл вела беседу несколько рассеянно. Она была очарована старым кружевом, украшавшим платье миссис Торнтон. Позже она сказала Диксон, что «такие английские кружева уже не купишь в магазинах, потому что их перестали делать семьдесят лет назад, если не больше». Очевидно, это была фамильная ценность, указывавшая на знатных и богатых предков. Естественно, обладательница фамильного кружева была осыпана приятными для нее комплиментами, поэтому миссис Торнтон, несмотря на слабые усилия хозяйки в поддержании беседы, осталась довольна их встречей. Вскоре Маргарет, не очень преуспев в разговоре с Фанни, услышала, как их матери погрузились в вечную тему о достоинствах и недостатках домашней прислуги.

– Я не увидела в вашем доме фортепьяно, – сказала Фанни. – Вы не увлекаетесь музыкой?

– Мне нравится слушать хорошую музыку, но сама я не умею играть. Родители не позаботились об этом. Переезжая сюда, мы продали наше старое фортепьяно.

– Удивляюсь, как вы обходитесь без него! Я не смогла бы жить без музыки.

«А раньше их семья жила на пятнадцать шиллингов в неделю, из которых три откладывалось впрок! – подумала Маргарет. – Наверное, в ту пору она была настолько юной, что забыла об этом. Хотя она должна помнить дни своей бедности».

Когда Маргарет вновь заговорила, ее голос звучал более прохладно:

– Я слышала, в Милтоне бывают хорошие концерты.

– Да, великолепные! Жаль, что публики слишком много и пускают всех без разбора. Вас могут усадить прямо рядом с рабочими. Зато все уверены, что слышат там самую современную музыку. На следующий день после концерта я всегда заказываю у Джонсона стопку новых нот.

– Значит, вам нравятся только музыкальные новинки?

– Все знают, что, если бы эти мелодии не были модными в Лондоне, музыканты не исполняли бы их здесь. Вы бывали в столице?

– Да, – ответила Маргарет. – Я жила там несколько лет.

– О, Лондон и Альгамбра! Два места, которые я мечтаю увидеть!

– Вам хочется в Альгамбру?

– Да! С тех пор, как я прочитала «Сказания Альгамбры». Вам знакома эта книга?

– Не думаю, что читала ее. Но ведь поездка в Лондон легко осуществима.

– Да, однако мама не хочет отправляться туда, – понизив голос, сказала Фанни. – И она не разделяет моих устремлений. Мать гордится Милтоном, хотя, на мой взгляд, это грязный и дымный город. Мне кажется, она восхищается им именно за эти качества.

– Миссис Торнтон прожила здесь много лет, поэтому я понимаю ее любовь к Милтону, – ответила Маргарет звонким, как колокольчик, голосом.

– Что вы там говорите обо мне, мисс Хейл? Могу я полюбопытствовать?

Вопрос важной гостьи застал ее врасплох. Когда Маргарет не нашла нужных слов для ответа, к ней на помощь пришла Фанни:

– Мама, мы пытаемся понять, за что ты любишь Милтон.

– Спасибо вам, девушки, – произнесла миссис Торнтон. – Хотя мне странно слышать, что моя естественная привязанность к городу, в котором я родилась, выросла и уже давно живу, требует какого-либо объяснения.

Маргарет расстроилась. Фанни так представила их разговор, что теперь казалось, будто они дерзко обсуждали чувства миссис Торнтон. Кроме того, ее возмутили бесцеремонные манеры этой леди.

Миссис Торнтон уже нельзя было остановить. После небольшой паузы она продолжила:

– Мисс Хейл, а что вы знаете о Милтоне? Вы видели хотя бы одну из наших фабрик? Или наши огромные склады?

– Нет, – ответила Маргарет. – Я ничего подобного не видела.

Девушке казалось, что, скрывая свое безразличие к складам и фабрикам, она как бы утаивала правду.

– Смею сказать, – добавила она, – если бы я выразила такое желание, папа отвел бы меня на любую из фабрик. Но на самом деле мне не хочется тратить время на экскурсии по производственным цехам.

– Наверное, там действительно интересно, – вмешалась миссис Хейл. – Но, говорят, на ваших фабриках много пыли и шума. Помню, однажды я пошла посмотреть, как делают свечи, и мое сиреневое шелковое платье было совершенно испорчено.

– Да, шума и пыли там хватает, – отрывисто и с заметным недовольством ответила миссис Торнтон. – Но мне кажется, что вам, недавно приехавшим жить в Милтон, который возвысился в стране благодаря своей промышленности и прогрессу в торговле, стоило бы посетить некоторые наши достопримечательности, тем более что они уникальны для всего королевства. Если мисс Хейл передумает и снизойдет до ознакомления с промышленностью и мануфактурой Милтона, я буду рада провести ее в ситценабивной или шелкомотальный цех на фабрике моего сына. Там производятся основные операции. И там же она сможет увидеть усовершенствованные машины.

– А я рада, что вам не нравятся фабрики, заводы и все эти машины, – сказала полушепотом Фанни, направляясь вслед за матерью к двери.

Гостьи, шелестя юбками, собирались покинуть дом миссис Хейл.

– На вашем месте я, наверное, с удовольствием ходила бы по цехам, – тихо ответила Маргарет.

– Фанни, – садясь в экипаж, сказала миссис Торнтон, – мы были вежливыми с этими Хейлами, но прошу тебя, не связывай себя поспешной дружбой с их дочерью. Это не принесет тебе никакой пользы. Хотя ее больная мать показалась мне достаточно приятной особой.

– Мама, я не собираюсь дружить с мисс Хейл, – надув губы, ответила Фанни. – Разговаривая с ней и развлекая ее беседой, я просто выполняла свое обязательство перед братом.

– Вот и хорошо! В любом случае Джон должен быть теперь доволен.

Глава 13

Нежный бриз на соленой пустоши

Эти сомнения, тревоги, страх и боль,

И муки – всего лишь тени напрасные,

Что уйдут, когда придет смерть;

Мы можем пересечь безводные пустыни,

Пробраться через мрачный лабиринт,

Пройти сквозь темноту подземелий;

Однако если мы подчинимся Проводнику,

Самые мрачные пути и темные дороги

Приведут нас в божественный день;

И мы, выброшенные на дикие берега,

Встретимся после опасного путешествия

В доме нашего Отца!

Р. К. Тренч

Как только гости уехали, Маргарет поднялась по лестнице в свою комнату, взяла шляпку и отправилась к Бесси Хиггинс, чтобы провести с ней время до обеда. Шагая по переполненным узким улицам, она чувствовала на себе множество заинтересованных взглядов. Очевидно, люди не могли поверить тому, что она заботилась об их соседке.

В ожидании ее визита Мэри, неряшливая младшая сестра, как могла, прибралась в доме. Середина каменного пола была вымыта, но плитки под стульями и столом, а также у стен остались грязными. Хотя день выдался теплым, в камине горел огонь, поэтому в помещении было душно и жарко. Маргарет не знала, что Мэри, затопив камин, выказывала таким образом свое гостеприимство. Сначала она даже подумала, что ужасная жара была необходима для больной девушки. Сама Бесси лежала на кушетке, придвинутой к окну. Она выглядела более слабой, чем накануне, – наверное, устала подниматься при каждом незнакомом шаге, проверяя, не идет ли Маргарет. И теперь, когда Маргарет пришла и села на стул рядом с ней, Бесси тихо и довольно откинулась на подушки. Она смотрела на гостью и поглаживала край ее платья, по-детски восхищаясь текстурой ткани.

– Прежде я не понимала, почему люди, описанные в Библии, любили носить мягкие одежды. Мне кажется, приятно ходить в таком платье. Оно не похоже на те, которые я видела раньше. Нашим городским модницам нравятся яркие наряды, но у меня от них болят глаза. А расцветка твоего платья успокаивает… Где ты купила его?

– В Лондоне, – с улыбкой ответила Маргарет.

– В Лондоне! Ты бывала в Лондоне?

– Да, я жила там несколько лет. Но своим домом я считала сельский пасторат на краю большого леса.

– Расскажи мне о нем, – попросила Бесси. – Мне нравится слушать о сельской идиллии, о лесах и подобных вещах.

Она закрыла глаза и, скрестив руки на груди, неподвижно замерла, как будто бы желая впитать в себя все, о чем могла поведать ей Маргарет.

Маргарет давно уже не говорила о Хелстоне – с тех самых пор, как покинула его, – и лишь от случая к случаю упоминала название этого места. В своих снах она видела его более ярким, чем в жизни. Погружаясь ночами в сновидения, она блуждала по дорогим сердцу долам и холмам. Но ее душа была открыта для этой больной девушки, и поэтому она приступила к рассказу:

– Ах, Бесси, как я любила тот дом, который мы оставили! Мне хотелось бы, чтобы ты увидела его. Я не смогу описать тебе и половины его красоты. Дом окружали огромные деревья. Их длинные низкие ветви создавали густую прохладную тень даже в жаркий полдень. И хотя каждый лист мог оставаться неподвижным, в воздухе всегда ощущалось дыхание леса. Иногда оно превращалось в шелест дерна, такого же мягкого и красивого, как бархат. Или становилось журчанием маленького, почти скрытого от глаз ручейка. А потом вдруг все переходило в шум качавшегося папоротника – больших зеленых зарослей с золотистыми прожилками запутавшихся в них солнечных лучей. Порою эти заросли напоминали море…

– Я никогда не видела моря, – прошептала Бесси. – Но ты продолжай! Продолжай!

– Тут и там возвышались широкие холмы. Их вершины будто бы парили над деревьями…

– Я в восторге от твоих слов, но задыхаюсь, словно падаю вниз. Когда мне приходится выходить из дома, я всегда хочу подняться в небо, чтобы осмотреть далекие места и набрать в свои легкие побольше чистого воздуха. Сколько лет я задыхалась в Милтоне! Хотя знаешь, тот звук, о котором ты говорила, – дыхание леса, идущее изо всех мест, – ошеломил бы меня, наверное. От него моя голова болела бы, как на фабрике. А на тех высоких холмах, я думаю, гораздо тише?

– Да, там слышны только песни жаворонков, – ответила Маргарет. – Порой можно уловить голоса, когда какой-нибудь фермер громко отчитывает своих работников. Но звуки доносятся издалека, и они лишь приятно напоминают тебе, что где-то по соседству находятся другие люди. Пока ты сидишь на траве и ничего не делаешь, они работают и заботятся о своем хозяйстве.

– Я когда-то мечтала о свободном дне отдыха в таком тихом и красивом месте, которое ты описала. Мне казалось, что это придало бы мне силы. Но теперь я бездельничаю изо дня в день и устаю не меньше, чем на прежней работе. Иногда я чувствую себя такой изможденной, что даже не могу порадоваться небесам и перед этим мне требуется отдых. Наверное, когда я отправлюсь в Царство Небесное, мне сначала придется выспаться как следует в могиле, а затем, восстановив силы, двигаться дальше.

– Не бойся, Бесси, – сказала Маргарет и погладила руку больной девушки. – Бог даст тебе покой, куда более глубокий и идеальный, чем безделье по будням или мертвый сон могилы.

Бесси беспокойно вздрогнула.

– Ах, если бы мой отец не богохульствовал. Он хороший человек, как я уже говорила тебе вчера. И я могу повторять это снова и снова. Но, видишь ли, если днем я не верю его словам, то по ночам, когда меня затягивает в бред или полусон, хула отца вновь возвращается ко мне… с огромной силой. «А вдруг это конец всего? Неужели мне довелось родиться только для того, чтобы работать, пока мое сердце не разорвется на куски?» – думаю я, и тогда вся жизнь с этим заводским грохотом, который навечно отпечатался в моих ушах, кажется ужасным местом. Мне хочется заставить мир замолчать, чтобы он оставил меня в покое… с пухом, набившимся в легких, пока я жажду смерти ради долгого глотка чистого воздуха, о котором ты говорила… Моя мать умерла так же. Я даже не успела поговорить с ней… рассказать, как любила ее… о своих страданиях. По ночам я думаю, что если жизнь закончится и там не будет Бога, чтобы вытереть с глаз мои слезы, то…

Она рывком села и с неожиданной силой схватила руку Маргарет.

– …то я сойду с ума, вернусь сюда и убью тебя за твой обман.

Она упала на подушки, полностью истощенная своей страстью. Маргарет встала на колени рядом с ней.

– Бесси, мы должны верить в Отца Небесного.

– Я знаю, – простонала девушка, беспокойно мотая головой. – Я знаю это. Во мне говорит злость. Я зла на людей и собственную жизнь. Только не бойся меня и больше не приходи сюда. Знай, я не трону и волоса с твоей головы.

Открыв глаза, она посмотрела на Маргарет.

– Возможно, моя вера больше, чем твоя. Я читала книгу «Откровения», верила в нее всем сердцем и после пробуждения от кошмаров никогда не сомневалась в своих чувствах к той вящей славе, к которой ухожу.

– Давай не будем говорить о фантазиях, возникающих в твоей голове, когда ты начинаешь бредить. Лучше расскажи, чем ты занималась, когда была здоровой.

– Когда мама умерла, я еще не болела, хотя уже тогда выглядела слабой и тщедушной. Вскоре после смерти матери я начала работать в чесальном цехе… а потом пух набился в мои легкие и отравил меня.

– Пух? – переспросила Маргарет.

– Да, пух, – ответила Бесси. – Маленькие частички, которые вылетают из хлопка, когда его вычесывают. Они наполняют воздух, словно белая пыль. Эта пыль всасывается в легкие, оседает и уплотняется там. Почти все люди, которые работают в чесальных цехах, рано или поздно начинают кашлять и выплевывать кровь, потому что пух отравляет их легкие.

– И ничем нельзя помочь? – спросила Маргарет.

– Не знаю. Некоторые хозяева устанавливают в конце цеха большое колесо для создания сквозняка, который уносит большую часть пыли. Но такие маховики сто́ят больших денег, может, пять или шесть сотен фунтов. Они не приносят дохода, поэтому имеются только на нескольких фабриках. Кроме того, всегда находятся люди, которым не нравится работать в проветренных цехах. Они привыкли глотать пух, потому что это дает им ощущение сытости. А при маховиках они постоянно испытывают голод. Им нужно больше тратиться на завтраки и обеды. Вот они и требуют от хозяев повышения заработной платы, если им приходится работать в цехах без хлопковой пыли. Поэтому маховики не нравятся ни хозяевам, ни рабочим. Хотя я жалею, что в моем цехе не было колеса.

– Твой отец знал об этом? – спросила Маргарет.

– Да, и он очень сожалел. Но моя фабрика была хорошей. Там работало множество наших соседей. Отец боялся отпускать меня в незнакомые места, потому что – хотя сейчас и не скажешь – многие парни говорили, что я симпатичная девушка. Мне не нравилось, что меня считали слабой и нежной. Мэри тогда ходила в школу. Мама хотела, чтобы мы о ней заботились, как только могли. Отец… Он любил покупать книги и ходить на общеобразовательные лекции. Все это требовало денег. Одним словом, я работала на фабрике, пока у меня не начало гудеть в ушах и пух не стал выходить из горла.

– Сколько тебе лет?

– В июле будет девятнадцать.

– И мне девятнадцать, – сказала Маргарет.

Она с печалью подумала о том, насколько они отличаются внешне. Пытаясь сдержать охватившие ее эмоции, она молчала минуту или две.

– Кстати, говоря о Мэри, – произнесла Бесси. – Ты не могла бы устроить ее служанкой в хорошую семью? Ей семнадцать, и она последняя из нас. Я не хочу, чтобы она шла на фабрику. Мне кажется, что она не подходит для работы в цехах.

– Мэри вряд ли сможет… – Маргарет невольно посмотрела на немытый пол в углах комнаты. – Не думаю, что она справится с обязанностями служанки. У нас работает старая преданная горничная, которую мы считаем членом семьи. Нашей Диксон требуется помощь, но если мы наймем девушку, которая будет вызывать у нее раздражение, это будет неправильно и лишь обременит ее еще больше.

– Да, я понимаю. Тут ты права. Мэри – хорошая девушка, но ее некому было учить работе по дому. Мать умерла. Я по две смены трудилась на фабрике, а когда приходила домой, то только ругала ее за беспорядок, хотя и сама не знала, как это исправить. Однако мне очень хотелось бы, чтобы ты позаботилась о ней, когда меня не будет.

– Она не сможет работать у нас служанкой, но… Я не знаю, как это сказать. Ради тебя, Бесси, я постараюсь быть ей подругой. Прости, но мне пора уходить. Я навещу тебя, когда смогу. Возможно, не завтра и не послезавтра. Если меня не будет даже неделю или две, не думай, что я забыла о тебе. Просто мне предстоит много дел.

– Я знаю, что ты не забудешь меня, и больше не буду сомневаться в тебе. Но только помни, что на этой или той неделе я могу умереть. А потом меня похоронят… и все.

– Я приду, как только смогу, – пожав ей руку, сказала Маргарет. – Но дай знать, если тебе станет хуже.

– Я сообщу, – с благодарной улыбкой произнесла Бесси.

Тем временем миссис Хейл все больше нездоровилось. После свадьбы Эдит прошел почти год, и, вспоминая пережитые беды, Маргарет изумлялась, как они их только вынесли. Если бы кто-то рассказал ей о событиях, через которые за этот год пройдет ее семья, она уехала бы куда-нибудь и спряталась от наступавших перемен. Однако дни шли за днями, требуя от нее такого же терпения. Иногда, отгоняя печаль, в ее жизни случались маленькие, но яркие моменты неожиданной радости. Год назад, когда Маргарет приехала в Хелстон и впервые начала замечать раздражительность матери, она много грустила при мысли о ее длительной болезни в таком странном, шумном и суетливом городе, как Милтон, где, увы, не было должного комфорта прежней жизни. Но по мере появления более серьезных и обоснованных жалоб относительно ее здоровья мать стала намного терпеливее. Переживая телесные муки, миссис Хейл становилась нежной и тихой, хотя прежде, когда у нее не было причин для беспокойства, она казалась нервной и подавленной. Мистер Хейл находил что-то странное в поведении супруги, но, как многие мужчины, близкие ему по складу ума, предпочитал закрывать глаза на происходящее и не верить своим предчувствиям. Тем не менее он раздражался больше обычного, когда Маргарет выражала ему свою озабоченность по поводу состояния матери.

– Маргарет, перестань! Ты становишься излишне мнительной. Если бы твоя мать действительно заболела, я первый поднял бы тревогу. Но мы с тобой знаем, что она страдала головными болями еще в Хелстоне, даже когда не говорила нам об этом. Во время болезни любой человек выглядит бледным, а у нее теперь яркий румянец на щеках. Такой же, каким она очаровала меня при нашей первой встрече.

– Папа, а если это болезненный румянец? – спросила его дочь.

– Чушь, Маргарет! Я говорю тебе, ты стала слишком мнительной. Мне кажется, тебе самой нездоровится. Пошли завтра за доктором. Пусть он осмотрит тебя. А затем, если это успокоит тебя, попроси его взглянуть на мать.

– Спасибо, папа. Я буду рада исполнить твои указания.

Она подошла, чтобы поцеловать его, но он отстранил ее, хотя и нежно. Ситуация выглядела так, словно дочь рассердила его своими мрачными предположениями и он был рад избавиться не только от них, но и от ее присутствия. Мистер Хейл беспокойно зашагал по комнате.

– Бедная Мария! – произнес он, больше обращаясь к самому себе. – Если бы каждый из нас мог поступать правильно, не осложняя жизнь других людей! Если с ней что-нибудь случится, я возненавижу себя и этот город! Маргарет, милая, вы с матерью часто говорите о Хелстоне? Вспоминаете наш дом или соседей?

– Нет, папа, – грустно ответила дочь.

– Видишь! Значит, она не печалится о прошлом! Мне всегда нравились простота и открытость твоей матери. Я знал о каждой маленькой обиде, возникавшей в ее сердце. Она никогда не стала бы скрывать от меня серьезных тревог о своем здоровье. Разве я не прав? С ней все в порядке, Маргарет. Поэтому забудь о своих глупых подозрениях. Поцелуй меня и беги спать.

Но она слышала, как отец беспокойно шагал по комнате («енотил», как они с Эдит обычно говорили о такой манере ходьбы). Она разделась и легла в постель, а он все ходил и ходил.

Глава 14 Мятеж

Раньше я спал по ночам так же сладко, как ребенок.

Теперь любой сильный ветер пробуждает меня

И заставляет думать о моем бедном мальчике,

Затерянном в ревущих морях. Мне кажется,

Что было жестоко забирать его от меня

За такой маленький проступок.

Роберт Саути

Маргарет радовалась, что между ней и матерью установились более нежные и близкие отношения, чем в дни ее детства. Миссис Хейл стала воспринимать дочь как доверенную подругу – именно об этом Маргарет всегда мечтала, завидуя Диксон. Дочь старалась выполнять любые просьбы матери, – а таких было много, даже если они казались пустяковыми. И она реагировала на них еще спокойнее, чем слон на маленькую занозу, когда он аккуратно поднимал ногу по приказу погонщика. Все это приближало Маргарет к награде.

Однажды вечером отец задержался у одного из учеников и мать завела разговор о Фредерике. Эта тема давно интересовала Маргарет, но из-за робости она боялась расспрашивать о брате. И чем больше ей хотелось услышать о нем, тем реже она упоминала его имя.

– Ах, Маргарет, какой ветер дул прошлой ночью! Он завывал в трубе, не позволяя мне заснуть. Я никогда не могу спать при сильном ветре. Это вошло в привычку после того, как Фредерик отправился служить на флот. Теперь, если я не просыпаюсь тут же, он снится мне в штормящем море, с огромными стеклянно-зелеными стенами волн у каждого борта корабля. И эти волны гораздо выше, чем мачты. Они нависают над судном, с шапками ужасной белой пены, словно какие-то гигантские оперенные змеи. Мой старый кошмар преследует меня лишь в ветреные ночи. Просыпаясь и вскакивая с постели, я дрожу от ужаса. Бедный Фредерик! Он теперь на суше, и ветер не может причинить ему вред. Хотя вчерашний шквал мог свалить несколько высоких печных труб.

– Мама, а где теперь Фредерик? Я знаю, что наши письма направляются в Кадис, к господам Барбур. Но где он сам?

– Я забыла название города. Теперь твой брат не Хейл. Запомни это, Маргарет. Ставь инициалы «Ф. Д.» в уголках писем. Он взял себе фамилию Диккенсон. Мне хотелось, чтобы его называли Бересфордом, на что он имеет полное право. Но твой отец посчитал это лишним. Ты же понимаешь, Фредерика могли бы найти по моей девичьей фамилии.

– Мама, когда с братом случилась беда, я жила у тети Шоу. Видимо, меня сочли не слишком взрослой и не стали рассказывать подробности. Но я хотела бы узнать о них… Сейчас, если можно. Надеюсь, вам не будет очень больно говорить об этом?

– Больно? Нет!

Щеки миссис Хейл покраснели еще больше.

– Мне только грустно думать о том, что я, наверное, никогда больше не увижу своего дорогого мальчика. И что он был ни в чем не виноват. Власти могут говорить все, что хотят, но у меня хранятся его письма. Я скорее поверю сыну, чем любому трибуналу на земле. Подойди к моему маленькому японскому шкафчику, дорогая. Там во втором левом ящике ты найдешь пачку его писем.

Маргарет выполнила просьбу матери. Эти пожелтевшие, орошенные морскими брызгами письма имели свой особый аромат, которым наделил их океан. Мать дрожащими пальцами развязала шелковую ленту и, проверяя даты, начала передавать письма Маргарет. Прежде чем дочь успевала бегло прочитать несколько строк, миссис Хейл уже делала торопливые замечания об их содержании.

– Видишь, Маргарет, как ему с самого начала не нравился мистер Рейд? Он был лейтенантом на «Орионе», первом корабле Фредерика. Мой милый мальчик! Как хорошо он выглядел в своей мичманской форме, с кортиком в руке, которым он разрезал газеты, словно это был нож для бумаг! А этот мистер Рейд невзлюбил Фредерика уже в ту пору. Мерзкий человек! Подожди… Вот письмо, которое сын написал при переводе на другой корабль. Там, в команде «Рассела», оказался и его старый враг – капитан Рейд. Нашему Фредерику снова пришлось терпеть его тиранию. Вот! Прочитай это письмо! Он сам тут рассказывает… «Мой отец может рассчитывать на меня. Я со всем должным терпением вынесу то, что один офицер и джентльмен может сделать с другим офицером и джентльменом. Но, поскольку мне уже известен этот капитан, я предвижу долгий период тирании на борту “Рассела”». Видишь, Фредерик обещал терпеть, и я уверена, что он так и поступал. Он был послушным мальчиком, когда его не обижали. В этом письме он рассказывает, как капитан Рейд рассердился на команду из-за того, что они маневрировали медленнее, чем «Мститель». Понимаешь, у них на «Расселе» было много новичков, а «Мститель» почти три года стоял в порту и ничего не делал – военные охраняли рабов, а офицеры муштровали команду. Там матросы бегали вверх и вниз по снастям, как дрессированные крысы или обезьяны.

Маргарет медленно читала письмо, разбирая слегка нечеткие из-за побледневших и расплывшихся чернил строки. Это было обвинение в излишней жестокости, предъявленное капитану Рейду. Наверное, рассказчик несколько преувеличивал факты, поскольку он был зол и не успел остыть от вспышки гнева. Все началось с того, что несколько матросов находились на снастях грот-мачты. Самодур капитан приказал им спуститься вниз, пообещав наказать последнего ударами плетки-девятихвостки. Фредерик был дальним на рее. Он не мог обойти своих товарищей. Боясь бесчестия от унизительной порки, мичман отчаянно спрыгнул с перекладины в надежде ухватиться за канат, висевший значительно ниже. Промахнувшись, Фредерик упал на палубу и лишился чувств. Он очнулся через несколько часов, когда негодование команды дошло до точки кипения. На этом письмо молодого Хейла заканчивалось.

– Мы получили его письмо, уже узнав о восстании. Бедный Фред! Написав письмо, он даже не знал, как отправить его. Несчастный парень! Мы прочитали газетную статью о мятеже на борту «Рассела» задолго до того, как его письмо дошло до нас. В газете сообщалось, что бунтовщики захватили корабль, направились к торговым путям и, предположительно, занялись пиратством. Они усадили капитана Рейда и нескольких офицеров в лодку, отправив их на волю волн. К счастью, этих людей, чьи фамилии приводились в газете, подобрал вест-индийский пароход. Ах, Маргарет, с каким волнением мы с твоим папой читали этот список! Но в нем не оказалось Фредерика Хейла. Мы думали, что произошла какая-то ошибка. Ведь Фред был добрым парнем, пусть даже немного вспыльчивым. Какое-то время мы надеялись, что фамилия мичмана Карра, указанная в списке, на самом деле означала Хейла. Ты же знаешь, газетчики такие невнимательные, могли допустить опечатку! На следующий день твой отец отправился пешком в Саутгемптон. Он хотел купить свежие газеты. Я не могла оставаться дома и пошла встречать его. Он вернулся поздно, гораздо позже, чем предполагалось. Я сидела у большака под чьей-то оградой и ждала его. Когда он наконец появился на повороте дороги, его руки свисали по бокам, голова была опущена, а походка казалась такой тяжелой, словно каждый шаг давался ему через силу. О, Маргарет! Я и теперь часто вижу его таким.

– Не продолжай, – сказала дочь, ласково обнимая мать и целуя ее руку. – Мне уже все ясно.

– Ничего тебе не ясно! Тот, кто не видел его тогда, вряд ли поймет чувства отца. У меня перед глазами все закружилось, и я едва смогла подняться, чтобы пойти ему навстречу. И когда я обняла его, он даже слова не сказал. Он вообще не удивился, увидев меня там – более чем в трех милях от дома, рядом со старым олдхэмским буком. Но он взял в руки мою ладонь и стал гладить ее, словно хотел успокоить меня перед тяжелым ударом судьбы. Я так сильно дрожала, что не могла говорить. Он обнял меня, прижался лбом к моей голове и начал хрипло рыдать и стонать приглушенным голосом. Я ужасно перепугалась и оцепенела, потом стала умолять его, чтобы он рассказал мне все, о чем услышал. И тогда он вытащил газету. Его рука дергалась, будто ею управлял кто-то другой. Я прочитала газетную статью, где Фредерика называли «подлым предателем» и «отъявленным негодяем». Я не могу передать, какие ужасные слова они использовали. Прочитав статью, я разорвала газету на мелкие клочья. Порвала ее, да! Рвала зубами. Я не плакала, нет, не могла. Мои щеки горели огнем. Глаза жгло от возмущения. Я видела, как твой отец смотрел на меня. И я сказала ему, что это была ложь! А так и оказалось! Через несколько месяцев пришло письмо от Фреда, и мы узнали, как его провоцировали! Все случилось не из-за его переломов и ран, а из-за тирании капитана Рейда. Вот почему почти вся команда заступилась за Фредерика. И вот почему ситуация закончилась так плохо.

После короткой паузы миссис Хейл дрожащим голосом устало добавила:

– Знаешь, Маргарет, я рада этому… Я горжусь своим сыном, восставшим против несправедливости. Он показал себя хорошим офицером.

– Я тоже горжусь им, – решительно ответила Маргарет. – Верность и подчинение прекрасны, когда их проявляют по отношению к мудрым и справедливым руководителям. Но нельзя покоряться деспотической силе, которая грубо используется для собственной выгоды, а не во благо своих подчиненных!

– Однако я хотела бы увидеться с Фредериком, хотя бы еще раз. Он был моим первенцем, Маргарет.

Миссис Хейл говорила с такой печалью, словно боялась, что ее тоска будет воспринята как пренебрежение к другому ребенку. Но Маргарет и не думала об этом. Она лишь размышляла над тем, как выполнить желание матери.

– Это случилось шесть или семь лет назад. Неужели власти все еще разыскивают Фредерика? Если он приедет в Англию и предстанет перед судом, каким будет его наказание? Ведь он может рассказать всю правду о той провокации.

– Ничего хорошего из этого не выйдет, – ответила миссис Хейл. – Некоторые из матросов, бунтовавшие вместе с Фредериком, были пойманы, и их судил военный трибунал на борту «Амисии». Бедные ребята честно говорили о причинах бунта. Их слова подтверждали рассказ Фредерика. Но все было бесполезно…

В первый раз за время их беседы миссис Хейл начала плакать, однако Маргарет решила выведать все до конца. Ее пугала возможность узнать от матери ужасные подробности, но какая-то сила уже овладела ею.

– Что с ними случилось? – спросила она.

– Их повесили на рее, – мрачно ответила миссис Хейл. – Хуже всего, что суд, приговоривший их к смерти, заявил, будто они сами виноваты в своей судьбе, решив пойти на поводу одного из недостойных офицеров.

Мать и дочь надолго замолчали.

– Значит, Фредерик несколько лет находился в Южной Америке?

– Да. Недавно он переехал в Испанию. Поселился неподалеку от Кадиса. Но если мой сын вернется в Англию, его повесят. Я никогда не увижу Фредерика снова…

Девушка не знала, как утешить мать. Миссис Хейл отвернулась к стене и неподвижно замерла, погрузившись в пучину материнского отчаяния. Никакие слова не могли бы улучшить ее настроение. Она нетерпеливо вырвала свою ладонь из рук Маргарет, показывая, что хочет остаться наедине с воспоминаниями о сыне. В комнату вошел мистер Хейл. Его дочь, не видя просвета в сложившейся ситуации, быстро выскользнула из маленькой гостиной. Она была подавлена безнадежным унынием.

Глава 15

Фабриканты и рабочие

Мысль борется с мыслью.

Из столкновений меча и щита

Высекаются искры истины.

Уолтер Сэвидж Лэндор

– Маргарет, – сказал мистер Хейл на следующий день, – мы должны нанести ответный визит миссис Торнтон. Твоей матери нездоровится, и ей не по силам такая дальняя дорога. Но сегодня вечером мы с тобой отправимся в гости.

Когда они вышли из дома, мистер Хейл заговорил о здоровье жены. Маргарет была рада, что его плохо скрытое беспокойство относительно состояния матери наконец-то вырвалось наружу.

– Ты консультировалась с доктором? Ты посылала за ним?

– Нет, папа. Ведь вы хотели вызвать его для меня, а я чувствую себя нормально. Впрочем, если бы я знала какого-нибудь хорошего доктора, то сходила бы к нему вечером и попросила бы прийти к нам, потому что мама серьезно больна.

Маргарет высказала это решительно и открыто, так как в прошлый раз, когда она призналась в своих страхах, отец остался глух к ее словам. Теперь ситуация изменилась. Он уныло ответил:

– Ты думаешь, она скрывает свои страдания? Ты думаешь, ее болезнь действительно серьезная? А что говорит Диксон? О, Маргарет! Мне не дает покоя мысль, что наш переезд в Милтон убивает ее. Моя бедная Мария!

– Папа, не придумывайте лишнего! – воскликнула шокированная дочь. – Ей просто нездоровится. Многие люди иногда болеют, но при хорошем совете от докторов им становится лучше.

– Диксон что-то говорила о ней?

– Нет! Вы же знаете, как Диксон нравится из всего делать тайны. Она молчит, хотя и видит, что здоровье мамы тревожит меня. Впрочем, мое беспокойство не имеет никаких причин. Папа, вы сами говорили недавно, что я стала слишком мнительной.

– Надеюсь, так оно и есть. Но забудь о моих прежних словах. Ты правильно делаешь, что волнуешься о здоровье матери. Не следует бояться рассказывать мне о своих подозрениях. Я всегда прислушиваюсь к твоему мнению, хотя иногда и выгляжу немного раздраженным. Возможно, миссис Торнтон посоветует нам хорошего специалиста. Если уж тратиться на докторов, то только на самых лучших. Подожди… Нам нужно повернуть сюда.

Даже не верилось, что на такой обычной улице мог находиться дом богатого промышленника. Впрочем, зная мистера Торнтона, трудно было сказать, что представлял собой дом, в котором он жил. Но Маргарет неосознанно предполагала, что высокая, крупная, хорошо одетая миссис Торнтон должна была жить в огромном красивом особняке. Однако Мальборо-стрит состояла из двух рядов небольших домов, отгороженных от улицы глухими стенами, – по крайней мере так она выглядела с того места, где стояли Хейлы.

– Я точно помню, что он говорил о Мальборо-стрит, – смущенно произнес отец.

– Наверное, они до сих пор экономят на чем только можно и живут в одном из этих маленьких домов. Но здесь много прохожих. Позвольте, я спрошу у них.

Она обратилась с вопросом к пожилому мужчине, и тот ответил ей, что мистер Торнтон живет на территории фабрики. Он указал на большие, похожие на вход в общественный парк ворота, видневшиеся в конце длинной глухой стены. Вероятно, они предназначались для проезда больших телег и фургонов. Рядом располагалась сторожка. Охранник провел их в огромный, вытянутой формы двор, на одной стороне которого находились конторы для деловых операций, а на другой – здание фабрики с множеством окон. Оттуда доносился непрерывный лязг машин и долгие протяжные стоны парового двигателя, способные оглушить любого, кто жил поблизости. Напротив стены, протянувшейся вдоль улицы, в узком конце фабричного двора, стоял симпатичный каменный дом, почерневший от копоти. Тем не менее его окна и ступени крыльца были тщательно вычищены. Судя по всему, этот дом построили полвека назад. Каменная облицовка, высокие узкие окна, перила с двух сторон лестницы и широкие пролеты ступеней, ведущие к передней двери, – все говорило о почтенном возрасте.

Маргарет не могла понять, почему люди, обитавшие в таком хорошем доме и содержавшие его в идеальном порядке, не нашли себе жилье в сельской местности или в каком-нибудь пригороде. Зачем они решили проводить дни и ночи в постоянной суматохе фабрики? Ее уши, не привыкшие к такому громкому шуму, с трудом улавливали слова отца, пока они стояли на верхней площадке лестницы и ожидали, когда им откроют дверь. Чуть позже их провели по старомодной лестнице в гостиную, три окна которой располагались как раз над входом в дом. Из окон открывался унылый вид на широкий мощеный двор и ворота в глухой стене. В комнате никого не было. Казалось, никто не заходил сюда с тех пор, как гостиную обставили мебелью. Можно было подумать, что дом накрыло лавой и только через тысячу лет его обнаружили археологи.

Стены украшали золотисто-розовые обои. Светлый ковер с узором из разноцветных букетов был аккуратно накрыт в центре блестящим льняным половиком. Кружевные занавески на окнах сочетались с вязаными и ткаными покрывалами на каждом кресле и каждой софе. На шкафах и тумбочках стояли гипсовые фигурки, предохраняемые от пыли стеклянными колпаками. Посреди комнаты, прямо под люстрой, стоял круглый стол, на котором через равные интервалы по окружности были разложены книги в красивых переплетах. Они выглядели, как спицы колеса. Все поверхности отражали свет, и ни одна не поглощала его. Пестрая, усеянная блестками комната так неприятно поразила Маргарет, что она не сразу заметила особую чистоту, для поддержания которой, учитывая дымную атмосферу фабрики, требовалось немало усилий. Сколько же сил и времени было необходимо для сохранения этого эффекта льда и снега! Куда бы она ни смотрела, везде были видны свидетельства заботы и труда. Но они не создавали уюта, не способствовали мирным домашним занятиям, а лишь сохраняли статуэтки и украшения от пыли и копоти.

Отец и дочь осматривали комнату и тихо говорили друг с другом, пока не появилась миссис Торнтон. В их разговоре не было ничего секретного, но какое-то свойство комнаты заставляло людей переходить на шепот, словно они боялись пробудить непривычное эхо.

Миссис Торнтон вошла в гостиную, шелестя рукодельным черным шелком, который, очевидно, являлся ее любимым материалом. Ее темное платье и кружева резко контрастировали с белыми занавесками и вязаными покрывалами на креслах и кушетках, но не превосходили их красоты. Маргарет быстро объяснила, почему ее мать не сопровождала их в ответном визите. Но, стараясь не возбуждать тревоги отца, она немного запуталась в словах, так что у миссис Торнтон сложилось впечатление, будто миссис Хейл, не желая отягощать себя усилиями, поступила чисто по-женски, придумав недомогание и решив не тратить на этот визит свое время. Вспомнив о лошадях, нанятых для экипажа, и о Фанни, которую ее сын заставил поехать к Хейлам, миссис Торнтон слегка обиделась и не выказала Маргарет никакого сочувствия – а на самом деле никакого доверия – по поводу ее заявления о недуге матери.

– Как поживает мистер Торнтон? – спросил мистер Хейл. – Из его вчерашней записки я понял, что он нездоров.

– Мой сын редко болеет, а когда болеет, никогда не говорит об этом и не делает недуг оправданием для праздности. Вчера у него было много встреч, поэтому Джон не стал тратить время на чтение книг, хотя весьма сожалел об этом, поскольку, как я понимаю, он ценит часы, проведенные с вами.

– Могу сказать, что они столь же приятны и для меня, – ответил мистер Хейл. – При виде его радости и понимании всего того, что так прекрасно в классической литературе, я чувствую себя вновь молодым!

– Не сомневаюсь, что классика нравится людям, располагающим большим запасом свободного времени. Хотя, признаюсь, это расходится с моими принципами. Я не хотела, чтобы мой сын возобновлял процесс образования. Профессия и статус требуют от него всех сил и внимания. Классика полезна только для тех лентяев, которые слоняются без дела в сельской местности или в университетах и колледжах, а мужчины Милтона должны работать на благо нынешнего дня. По крайней мере таково мое мнение.

Последнее предложение она произнесла с «гордостью, которая пародирует смирение».

– Говорят, что, если ум слишком долго занят одной целью, он становится негибким и закостеневшим, – сказала Маргарет. – И человек теряет интерес к другим делам.

– Я не вполне понимаю, как ум может стать негибким и закостеневшим. И я не восторгаюсь теми суматошными людьми, которые сегодня имеют одни интересы, а завтра уже забывают о них. Наличие многих увлечений не соответствует жизни милтонского промышленника. Для него является важным только одно великое желание, только одна поставленная цель.

– И что это за цель? – спросил мистер Хейл.

На желтоватом лице миссис Торнтон появился румянец. Ее глаза заблестели от возбуждения.

– Каждый хозяин фабрики мечтает получить и сохранить достойное место среди промышленников этого края. Среди настоящих мужчин нашего города! Мой сын такое место заслужил. Поезжайте куда хотите – я говорю не только об Англии, но и о Европе, – и вам скажут, что имя Джона Торнтона из Милтона уважаемо среди деловых людей многих стран.

Миссис Торнтон презрительно усмехнулась.

– Конечно, оно неизвестно в модных кругах. Праздные джентльмены и леди не желают знать о милтонских промышленниках, пока те не попадают в парламент или не женятся на дочерях каких-нибудь лордов.

Мистер Хейл и его дочь, едва сдерживая смех, переглянулись друг с другом. Ведь они никогда не слышали этой великой фамилии, пока мистер Белл не сообщил им в письме, что некий мистер Торнтон, его добрый друг, встретит их в Милтоне. Мир молодого фабриканта и его гордой матери был совершенно неведом знати, посещавшей особняк на Харли-стрит, и сельским священникам, и сквайрам Хэмпшира. Несмотря на все усилия Маргарет, миссис Торнтон читала ее мысли, как книгу.

– Вы прежде никогда не слышали о моем замечательном сыне, не так ли, мисс Хейл? И вы считаете меня старой женщиной, помешанной на Милтоне и утверждающей, что наши вороны белее всех остальных.

– Нет, – с некоторым воодушевлением ответила Маргарет. – Это правда, что я ничего не слышала о мистере Торнтоне, пока не приехала в Милтон. Но с тех пор как наша семья обосновалась здесь, я слышала о нем достаточно, чтобы начать уважать его и восхищаться им. Поэтому я знаю, что ваши слова о мистере Торнтоне верны и справедливы.

– А кто вам рассказывал о моем сыне? – поинтересовалась миссис Торнтон, заметно смягчившись.

Она почувствовала укол ревности. Кто мог расхваливать ее Джона? Кто претендовал на такие близкие отношения с ним?

Маргарет медлила с ответом. Ей не нравился властный тон, которым был задан вопрос. Мистер Хейл, решив, что его дочери требуется помощь, сказал:

– Ну, наверное, сам мистер Торнтон. Не так ли, Маргарет? Из его рассказов о себе мы поняли, какой он человек.

Миссис Торнтон встала и уперлась руками в стол.

– Мой сын не любит говорить о своих делах. Могу ли я снова спросить вас, мисс Хейл, с чьих слов у вас сложилось мнение о нем? Вы же знаете, как матери жадно интересуются похвалой их детей.

– На самом деле мистер Торнтон мало рассказывал нам о себе, – ответила Маргарет. – Основные сведения мы получили от мистера Белла, и именно благодаря ему мы поняли, почему ваша семья может гордиться таким сыном.

– Мистер Белл? Да что этот ленивый профессор из сонного колледжа может знать о Джоне? Но я благодарна вам, мисс Хейл. Многие юные леди уклонились бы от ответа и не порадовали бы старую женщину доброй молвой о ее замечательном сыне.

– Почему они уклонились бы от ответа? – с удивлением спросила Маргарет, глядя прямо в глаза миссис Торнтон.

– Почему? Потому что они постеснялись бы столь яро располагать к себе старую мать в надежде, что она поможет им добиться успеха в их видах на ее сына.

Она мрачно улыбнулась. Во-первых, ей понравилась честность мисс Хейл. И, во-вторых, она понимала, что задает слишком много вопросов. Но в следующее мгновение веселый смех Маргарет ужасно рассердил миссис Торнтон. Эта девушка смеялась над ее словами!

Заметив сердитый взгляд матроны, Маргарет умерила свое веселье.

– Прошу прощения, мадам. Я буду очень признательна вам, если вы позволите мне не иметь каких-то планов на сердце мистера Торнтона.

– Однако до этих пор молодые леди претендовали на него, – натянуто произнесла миссис Торнтон.

– А как чувствует себя ваша дочь? Надеюсь, мисс Торнтон в добром здравии, – меняя тему, произнес мистер Хейл.

– Хотя она и не крепка, но, как всегда, здорова, – ответила хозяйка дома.

– А мистер Торнтон? Я могу надеяться на встречу с ним в четверг?

– Мне трудно говорить о планах сына. Он теперь нарасхват из-за угрозы забастовки. Друзья, признавая опыт Джона, часто пользуются его советами. Но, думаю, он придет к вам в четверг. В любом случае он предупредит вас, если не сможет.

– Забастовка? – спросила Маргарет. – Из-за чего? Почему рабочие собираются бастовать?

– Из-за зависти к чужой собственности, – свирепо фыркнув, ответила миссис Торнтон. – Вот из-за чего они всегда бастуют. Если рабочие моего сына примкнут к стачке, я скажу только одно: это свора неблагодарных негодяев. Хотя я не сомневаюсь, что они устроят забастовку.

– Они хотят увеличения заработной платы? – спросил мистер Хейл.

– Это только показное требование. Истина заключается в том, что они хотят стать хозяевами фабрик, а хозяев превратить в своих рабов. Они всегда стремились к такой цели. Рабочие мечтают о власти над промышленниками и каждые пять-шесть лет устраивают забастовки. Но в этот раз, я думаю, они ошиблись! Все пойдет вопреки их расчетам. Если они покинут рабочие места, назад их никто не примет. В ответ на стачку промышленники применят новые методы, которые отобьют у рабочих охоту бастовать по любому поводу.

– А это не отразится на обстановке в городе? – спросила Маргарет.

– Конечно, отразится. Но вы же не трусливые люди? В Милтоне трусам нет места. Помню, однажды я наткнулась на толпу разгневанных мужчин, которые клялись, что прирежут Макинсона, как только он высунет свой нос из здания фабрики. Тот ничего не знал об этом. Кому-то нужно было пойти и рассказать ему о готовившемся нападении, иначе его убили бы. Тут требовалась женщина, поэтому я пошла на его фабрику. А войдя туда, я уже не могла выйти, потому что меня убили бы. Тогда я забралась на крышу, где были собраны камни. Мы намеревались бросать их в головы бунтовщиков в том случае, если они снесут ворота. И я бы спокойно поднимала эти тяжелые камни и бросала их не хуже мужчин. Но от волнения со мной случился обморок. Все-таки я через многое прошла. Если вы живете в Милтоне, то должны иметь храброе сердце, мисс Хейл.

– Я постараюсь быть смелой, – побледнев, ответила Маргарет. – Не знаю, храбрая я или нет, об этом трудно говорить, не испытав себя в деле. Боюсь, я могу оказаться трусихой.

– Южане часто боятся того, что наши даркширские мужчины и женщины называют борьбой за свое существование. Не волнуйтесь! Когда вы проведете лет десять среди людей, всегда кипящих недовольством и жаждущих выплеснуть гнев при любой возможности, вам в конце концов станет ясно, какая у вас натура. Поверьте мне на слово.

Вечером того же дня мистер Торнтон нанес краткий визит мистеру Хейлу. Когда он вошел в гостиную, мистер Хейл читал вслух жене и дочери.

– Мое появление продиктовано двумя причинами. Во-первых, я принес вам записку от моей матери. Во-вторых, мне хотелось бы извиниться за то, что вчера я не имел времени для встречи с вами. В записке указан адрес доктора Дональдсона, о котором вы спрашивали.

– Спасибо, – торопливо сказала Маргарет, протягивая руку, чтобы взять клочок бумаги.

Она боялась, что мать услышит о ее расспросах относительно доктора, и ей было приятно, что мистер Торнтон тут же понял ситуацию и без лишних объяснений отдал записку. Мистер Хейл начал говорить о забастовке. Лицо мистера Торнтона приобрело схожесть с лицом его матери, когда оно выражало недовольство, что незамедлительно вызвало отвращение у наблюдавшей за ним Маргарет.

– Да, эти глупцы готовят стачку. Пусть бастуют. Это вполне нас устраивает. Мы давали им шанс, но они им не воспользовались. Рабочие думают, что торговля процветает, как в прошлом году, однако мы, увидев шторм на горизонте, опускаем паруса. Поскольку никто не объясняет им предпринятых нами действий, они считают, что мы действуем неразумно. Хотя ведь это нам решать, как тратить и экономить наши деньги. Хендерсон из Эшли попытался обмануть своих рабочих и потерпел неудачу. Ему нужна была забастовка. Она соответствовала его планам. Поэтому, когда рабочие пришли к нему и попросили пятипроцентную надбавку, он сказал, что подумает над их требованием и даст ответ в день зарплаты. К тому времени он знал, каким будет его ответ, но надеялся, что сумеет остудить их пыл. Рабочие оказались умнее. Они что-то разузнали о спаде в торговле, вновь пришли к нему в пятницу и забрали свои заявления. Теперь он вынужден работать по старым соглашениям. Однако мы, милтонские промышленники, сегодня огласили наше решение. Мы не будем повышать зарплату ни на пенни. Например, я сказал своим рабочим, что могу снизить зарплату, но не в силах поднять ее до нужного им уровня. Теперь мы ждем их следующей атаки.

– И какой она будет? – спросил мистер Хейл.

– По моему мнению, начнется одновременная забастовка. Я полагаю, мисс Хейл, несколько дней вы будете наблюдать наш город без дыма.

– Но разве нельзя объяснить им, почему произошло ухудшение торговли? – спросила Маргарет. – Возможно, я использую неправильные слова, но вы, наверное, поймете меня.

– Вы объясняете прислуге причины ваших трат или экономии денег? Мы, владельцы капитала, имеем право распоряжаться своими ресурсами как угодно.

– А как насчет права оставаться человеком? – тихо прошептала Маргарет.

– Прошу прощения. Я не расслышал ваших слов.

– Я не хочу их повторять, – ответила она. – Они связаны с чувствами, которыми мне не хотелось бы делиться.

– Может, все-таки испытаете меня? – попросил мистер Торнтон.

Ему не терпелось узнать, что она прошептала. Его упрямство не понравилось ей, но она решила не придавать большого значения своим словам.

– Я сказала, что у всех нас имеется право на человеческое сострадание. Но вы действительно можете поступать со своей собственностью, как вам заблагорассудится… если только не рассматривать религиозный аспект.

– Я знаю, что наши религиозные суждения отличаются, но разве вы не проявите ко мне уважение за наличие собственных взглядов, пусть и не таких, как ваши?

Он говорил приглушенно, словно обращался к ней одной. Ей не хотелось такой интимности, поэтому она ответила обычным тоном:

– Не думаю, что в этой беседе нам нужно учитывать ваши особые религиозные суждения. Я согласна, что не существует юридических законов, мешающих владельцам фабрик тратить деньги, как они хотят. Однако в Библии имеются пассажи, которые подразумевают – по крайней мере для меня, – что, поступая подобным образом, эти промышленники нарушают свой долг управителей. Впрочем, я почти ничего не знаю о забастовках, зарплатах, капитале и труде. Поэтому мне лучше помалкивать при встрече с таким политическим экономистом, как вы.

– Тем больше причин для разговора, – ответил он. – Я с радостью поясню вам все, что может выглядеть ненормальным или таинственным для несведущего в экономике человека, – особенно в наши дни, когда поступки промышленников обсуждаются любым недобросовестным писакой, способным держать в руке карандаш.

– Спасибо, – прохладным тоном сказала Маргарет. – Только если меня заинтересует жизнь в странном нынешнем обществе, я лучше обращусь за информацией к отцу.

– Вы находите наше милтонское общество странным? Почему?

– Не знаю. Наверное, из-за того, что я вижу в вашем городе два класса, которые имеют обоюдную зависимость во всех отношениях, и каждый из них рассматривает интересы другого как противоположные своим собственным. Я раньше никогда не жила в таких местах, где две группы людей постоянно унижают друг друга.

– Кто вам сказал, что хозяева фабрик унижают рабочих? Я не спрашиваю, от кого вы получили сведения о том, что рабочие унижают промышленников. Мне кажется, виной всему недопонимание моих слов, прозвучавших на прошлой встрече. Но кто вам рассказал о плохом обращении хозяев?

Маргарет покраснела, затем с улыбкой сказала:

– Мне не нравятся пристрастные допросы. Я отказываюсь отвечать. Кроме того, мои пояснения ничего не изменят. Просто поверьте мне на слово. Кое-кто, в частности один рабочий, говорил мне, что фабриканты заинтересованы в сокращении доходов рабочего класса. Потому что, если у рабочих появятся сбережения в банке, они станут менее зависимыми от работодателей.

– Это тебе тот самый Хиггинс рассказал? – спросила миссис Хейл.

Мистер Торнтон не подал виду, что расслышал фамилию рабочего. Он понимал, что Маргарет не хотела бы этого. Тем не менее у него была цепкая память.

– Более того, я слышала, что хозяева фабрик предпочитают нанимать в цеха невежественных работников, им не нужны «подпольные адвокаты», – так капитан Леннокс называл солдат в своем полку, которые постоянно выясняли и обсуждали причины поступавших приказов.

Последняя часть ее реплики была адресована отцу, а не мистеру Торнтону. «Кто такой капитан Леннокс?» – подумал гость со странным недовольством, которое помешало ему дать своевременный ответ. В беседу вступил мистер Хейл:

– Ты не интересуешься работой школ. Иначе, Маргарет, тебя удивило бы, как много в Милтоне сделано для образования людей.

– Да, я мало интересуюсь милтонскими школами, – с внезапной покорностью ответила она. – Но невежество, о котором я говорила, не связано с умением читать и писать. Этому можно научить любого ребенка. Я имела в виду отсутствие благоразумия и жизненных целей. Мне трудно облечь свои мысли в слова. Однако тот рабочий говорил, что хозяева фабрик хотели бы иметь в цехах великовозрастных детей, живущих лишь настоящим моментом. Людей, ослепленных своим безрассудным подчинением.

– Что ж, мисс Хейл, мне ясно, что ваш информатор нашел себе милую слушательницу, готовую принять те клеветнические бредни, которые он решил выставить против хозяев фабрик, – обиженно произнес мистер Торнтон.

Маргарет промолчала. Ей было неприятно, что их гость воспринял ее слова как личную обиду.

– Я не имею таких знакомств с рабочими, как Маргарет, – произнес мистер Хейл. – Но, признаюсь, меня тоже удивляет антагонизм между промышленниками и рабочими. Те идеи, которые вы время от времени выражаете, подтверждают это впечатление.

Маргарет вышла из комнаты. Мистер Торнтон выдержал небольшую паузу. Он был раздосадован тем, что они снова не поняли друг друга. Чувство горечи заставило его относиться к своим словам с удвоенным вниманием, что придало им особый вес.

– Я считаю, что мои интересы идентичны желаниям «рабочих рук», и наоборот. Мы часто называем наемную силу «руками». Я знал, что этот технический термин не понравится мисс Хейл, поэтому не использовал его при ней, хотя рабочий люд так называли еще до моего рождения. Возможно, однажды, в далеком будущем – в Утопии другого тысячелетия, – единство замыслов производителей и работа «рук» реализуются на практике. Я даже готов признать республику идеальной формой правления.

– Кстати, мы можем перейти к «Республике» Платона, когда закончим читать Гомера.

– Во времена Платона вполне могло оказаться, что все мы – мужчины, женщины и дети – соответствовали бы описанной им республике. Но давайте рассмотрим конституционную монархию при нашем нынешнем состоянии морали и интеллекта. В младенчестве мы требуем мудрого деспотизма, который управлял бы нами. Почему детство и юность воспринимаются нами такими счастливыми этапами жизни? Потому что они проходили под надежной защитой твердой и благоразумной власти родителей. Я согласен с мисс Хейл, что иногда мы относимся к рабочим, как к своим детям. Но мне чужда идея о том, что нам, промышленникам, хотелось бы удерживать их в виде великовозрастных недорослей. Я утверждаю, что деспотизм является для них лучшим способом управления. Поэтому в рабочие часы, когда я контактирую с ними, мне приходится быть властным автократом. Я использую свою проницательность – без обмана и ложной филантропии, которых у нас на севере немало, – для принятия мудрых законов и справедливых решений, способствующих ведению бизнеса. Да, эти законы в первую очередь выгодны мне и, только опосредованно, моим рабочим. Но я никогда не стану отчитываться перед подчиненными и отступать от своих планов под давлением их стачечных комитетов. Пусть бастуют. Моя фабрика понесет убытки, но рабочие в конце концов поймут, что я никогда не проявлю слабость и не поменяюсь ни на йоту.

Маргарет вновь вошла в комнату и молчаливо занялась своим рукоделием. Мистер Хейл ответил:

– Смею сказать, я мало разбираюсь в данной теме, но, исходя из известных мне фактов, могу предположить, что народные массы уже вошли в тот проблемный возраст, который находится между юностью и зрелостью. Многие родители совершают большую ошибку, настаивая на безоговорочном подчинении своих отпрысков. Вместо того чтобы разъяснить их обязанности, детям вбивают в голову правила: «Приходи, когда позовут» и «Делай, что тебе сказано!» Но мудрые люди пестуют желание детей действовать независимо. Когда их абсолютная родительская власть прекращается, они становятся друзьями и советчиками. Если я ошибаюсь в своих рассуждениях, вспомните, что именно вы предложили такую аналогию.

– Недавно я услышала историю, – сказала Маргарет, – которая случилась в Нюрнберге примерно три-четыре года назад. В одном большом особняке, служившем раньше домом и складом, жил богатый человек. Ходили слухи, что у него был сын, но точно об этом никто не знал. В течение сорока лет эти слухи то возникали, то пропадали… но полностью не исчезали. После смерти мужчины оказалось, что он действительно имел сына, вполне взрослого человека с недоразвитым интеллектом. Отец, желая уберечь ребенка от ошибок и искушений, воспитывал его странным образом. И когда это взрослое дитя было выпущено в мир, каждый дурной советчик получал над ним власть. Сын богача не отличал хорошего от плохого. Его отец сделал огромную ошибку: заботясь о невинности мальчика, он вырастил свое чадо в полном невежестве. После четырнадцати месяцев разгульной жизни разорившийся наследник был взят городскими властями под надзор, иначе он умер бы от голода. Этот человек знал лишь несколько слов. Он даже не мог просить милостыню.

– Я сам использовал аналогию, предложенную мисс Хейл, и начал сравнивать позицию фабриканта с положением заботливого отца. Поэтому мне не пристало жаловаться на вашу улыбку, нацеленную на меня, как оружие. Но, мистер Хейл, представляя отца как модель поведения, вы говорите, что он должен потакать своим детям в их желании совершать независимые поступки. А какие независимые действия могут выполнять «рабочие руки» в производственное время? В этом отношении я не понимаю ваших доводов. С другой стороны, если хозяин начнет посягать на независимость «рук» в той жизни, которую они ведут вне фабрик, я первым назову такие действия несправедливыми. Рабочие и без того ежедневно трудятся на нас по десять часов. Какое мы имеем право надевать на них поводья в оставшееся время? Я так ценю свою независимость, что не могу придумать большего несчастья, чем обзавестись надсмотрщиком, который будет направлять меня, советовать и читать мне лекции или даже планировать мои будущие действия. Он может быть очень мудрым и влиятельным человеком, но я все равно восстану и начну негодовать по поводу любого вмешательства с его стороны. Мне кажется, что эти веяния сильнее на севере, чем на юге Англии.

– Прошу прощения, но не потому ли это происходит, что не существует никакого равенства и никакой дружбы между классом советчиков и классом тех, кто принимает советы? Вот почему каждый человек вынужден занимать нехристианское и изолированное место в стороне от других, завидуя своим братьям-сородичам и постоянно страшась, что его права будут нарушены.

– Я лишь говорю о фактах. К сожалению, у меня назначена встреча на восемь часов и мне приходится спешить. Поэтому я излагаю факты, не разъясняя их для вас. Однако суть явлений не меняется. Объяснения могут быть любыми, а факты нужно принимать как данность.

– Мне кажется, – тихо сказала Маргарет, – что объяснения как раз и создают большую разницу во взглядах…

Отец жестом попросил ее замолчать и позволить мистеру Торнтону закончить свою мысль. Тот уже встал, чтобы уйти.

– Вы должны понять мою позицию. Зная, как велико чувство независимости в каждом человеке из Даркшира, я не могу навязывать ему свои взгляды. Он будет ненавидеть мое вмешательство с такой же силой, с какой я делал бы это сам. И то, что он продает свой труд, а у меня имеются деньги, чтобы нанять его к себе на фабрику, не дает мне права на подобную тиранию.

– Ни в малейшей степени, – согласилась Маргарет, решив все-таки высказать свое мнение. – Каким бы ни было ваше положение на рынке труда и капитала, вы не должны издеваться над людьми, которыми управляете. Однако в ваших руках находится власть – отрицаете ли вы ее использование или нет, – и она влияет на рабочих, потому что их жизни и благополучие связаны с вами. Мы можем игнорировать нашу зависимость от других людей или отрицать, что они зависят от нас в чем-то большем, чем заработная плата, но независимостью тут и не пахнет. Ни вы, ни любой другой промышленник не в силах этого изменить. Даже самый гордый человек зависит от окружающих людей из-за их постоянного, пусть и незаметного, влияния на его характер и жизнь. И даже у самого последнего из ваших даркширских эгоистов имеются подчиненные и иждивенцы, цепляющиеся за него со всех сторон. Он не может сбросить их с себя, как и они не способны выйти из тени его властного доминирования. Он, будто скала…

– Прошу, не используй сравнений, – с улыбкой перебил ее отец. – Ты и так однажды увела нашу беседу в сторону.

Очевидно, мистер Хейл беспокоился, что они задерживали мистера Торнтона. Но на самом деле последнему нравилось слушать Маргарет, хотя ее слова и раздражали его.

– Скажите, мисс Хейл, вы сами находились под властным доминированием? Возможно, я подступаю к теме издалека, но, если вы когда-то осознавали, что на вас влияли люди, а не обстоятельства, они оказывали свое воздействие прямо или косвенно? Они демонстрировали какие-то примеры для подражания и приказывали вам действовать правильно? Или они были добросовестными наставниками, выполнявшими свои обязанности без особых мыслей о том, как их действия сделают вас прилежной работницей? Наверное, вы знаете, что «руки» бывают более проницательными шпионами, чем слуги. Так вот, если бы я был рабочим, меня в двадцать раз больше впечатляло бы знание того, что мой хозяин честный, пунктуальный и решительный, чем все сказки о вмешательстве, пусть даже добром, в мои дела вне рабочего времени. Я не хочу сейчас рассматривать свое собственное поведение, но, полагаясь на прямолинейную честность моих рабочих и открытую природу их противостояния с управляющими некоторых фабрик, могу сказать, что они верят в меня. Они знают, что я никогда не воспользуюсь бесчестным преимуществом для оправдания позорного поступка. Можно прочитать целый курс лекций «Честность – лучшая политика», однако никакие слова не поведают вам о реальной жизни. Нет! Каков хозяин, такими будут и его рабочие, что бы он там о них ни говорил.

– Какое великое признание! – со смехом воскликнула Маргарет. – При виде больших масс рабочих, столь яростных и упорных в борьбе за свои права, я могу сделать вывод, что хозяева фабрик часто игнорировали их страдания, не проявляли доброты и гнались только за собственной выгодой.

– Мисс Хейл, – торопливо сказал мистер Торнтон, – вы похожи на всех приезжих, которые не понимают, как работает наша система. Вам кажется, что наши рабочие являются марионетками, готовыми превращаться в любую милую форму, которую мы пожелаем. Но вы забываете, что нам приходится работать с ними треть своей жизни. До вас почему-то не доходит, что у промышленника, помимо его первичной обязанности быть работодателем, имеется много других. Мы – люди с широким коммерческим характером, и это превращает нас в великих пионеров цивилизации.

– Меня поражают ваши планы создать цивилизацию в собственном городе, – сказал мистер Хейл. – Ваши милтонские рабочие иногда похожи на грубых дикарей.

– Они действительно такие, – ответил мистер Торнтон. – Кабинеты с розовой водой предназначены не для них. Из Кромвеля получился бы хороший фабрикант, мисс Хейл. Он не помешал бы нашей команде, особенно сейчас, когда мы будем подавлять забастовку.

– Я не считаю Кромвеля своим героем, – холодно ответила Маргарет. – Пока мне трудно примирить ваше восхищение деспотизмом с тем уважением к независимости других людей, о котором вы тут заявляете.

Ее реплика оскорбила его. Он покраснел от гнева.

– В рабочее время я остаюсь для подчиненных неподотчетным хозяином, который не принимает никаких возражений. Когда рабочие часы кончаются, наши отношения прекращаются. Вот тогда я могу уважать их независимость и прочие сильные качества.

Мистер Торнтон был так сердит, что минуту или две молчал. Затем он все же сумел взять себя в руки и пожелал мистеру и миссис Хейл доброй ночи. Подойдя к Маргарет, он тихо произнес:

– Торопясь на встречу, я иногда этим вечером отвечал вам торопливо и немного грубо. Но что взять с неотесанного милтонского фабриканта? Вы простите меня?

– Конечно, – сказала она.

Встревоженное и мрачное выражение его лица прояснилось, когда он увидел ее ясную солнечную улыбку. Весь суровый эффект неудачной дискуссии исчез, словно его сдуло северным ветром. Но, прощаясь, она не протянула ему руку, и мистер Торнтон снова почувствовал ее пренебрежение, которое он объяснил непомерной гордостью.

Глава 16

Тень смерти

Поверь этой руке под вуалью, что ведет

Не по тому пути, которым ты шел;

Но всегда будь готов к переменам,

Ибо законы мира то убывают, то прибывают.

Из арабского

Следующим вечером доктор Дональдсон нанес свой первый визит миссис Хейл. Маргарет надеялась, что благодаря установившимся близким отношениям с матерью между ними больше не будет никаких тайн, но доктор удалил ее из комнаты, а Диксон разрешил остаться. Маргарет не относилась к яростным собственникам, она любила родителей нежно и искренне, но на этот раз почувствовала укол ревности.

Войдя в гостиную, которая находилась по соседству со спальней матери, она начала мерить комнату шагами. Время от времени девушка останавливалась и прислушивалась. В какой-то момент ей показалось, что она услышала стон. Маргарет сжала кулаки и затаила дыхание. Неужели это действительно был стон? Несколько минут царила тишина. Затем послышались громкие голоса и движение стульев. Все указывало на завершение медицинского осмотра. Уловив скрип открывшейся двери, она быстро вышла из гостиной.

– Доктор Дональдсон, мой отец отсутствует. В этот час он занимается с учениками. Могу я попросить вас зайти в его кабинет, расположенный под лестницей?

Диксон пыталась преградить им путь, но Маргарет смела ее с дороги. Она руководствовалась законным правом хозяйской дочери, которое всегда эффективно подавляет назойливость старых служанок. Воздав Диксон должное за ее неуместное поведение, она вдруг почувствовала небольшой всплеск веселья, сменившего унылое беспокойство. По удивленному лицу Диксон она поняла, какое неизгладимое впечатление произвела на пожилую женщину. Сбежав по лестнице, Маргарет открыла дверь в отцовский кабинет. Все эти действия немного отвлекли ее от реальной ситуации. Однако теперь все страхи вернулись и, казалось, лишили ее дыхания. Ей понадобилось около минуты, чтобы возобновить разговор. Но затем в ее голосе появились командные нотки:

– Что происходит с мамой? Вы окажете мне большую услугу, сказав неприкрытую правду.

Уловив небольшое замешательство со стороны доктора, она добавила:

– Я единственный ребенок, который остался у нее… во всяком случае, в Англии. Мой отец, похоже, недооценивает ситуацию, поэтому, если у вас возникли какие-то серьезные опасения, изложите их мне, я передам вашу информацию ему. Я знаю, как это делать. И я могу поухаживать за матерью. Молю вас, сэр, скажите все как есть. Я не могу отследить по вашему лицу ни одной эмоции, и это пугает меня больше, чем любые возможные ваши слова.

– Милая юная леди, у вашей матери имеется заботливая и умелая служанка, которая больше похожа на ее близкую подругу…

– Сэр! Я ее дочь!

– Видите ли, ваша мать настойчиво просила, чтобы вам ничего не говорили…

– Я не так послушна и терпелива, чтобы подчиняться запретам. Кроме того, я уверена, что вы мудрый человек и слишком опытный, чтобы обещать больным сохранение их секретов.

– Да, здесь вы правы, – с приятной улыбкой и печалью в голосе сказал мистер Дональдсон. – Я ничего не обещал вашей матери. Боюсь, ее секрет раскроется достаточно скоро и без моих признаний.

Он замолчал. Маргарет, побледнев, сжала губы. Однако ни один мускул на ее лице не дрогнул. Не обладая проницательностью, ни один медик не смог бы дорасти до высот доктора Дональдсона, который быстро понял, что девушка ожидала правды. Она тут же уличила бы его в неискренности, если бы он утаил от нее даже малую толику истины. И это стало бы для нее горькой мукой. Поэтому, внимательно наблюдая за ее лицом, он тихо произнес две короткие фразы. Зрачки Маргарет расширились от ужаса, бледность усилилась. Доктор молчал, ожидая, когда она придет в себя.

Наконец Маргарет прочистила горло и сказала:

– Я искренне благодарю вас, сэр, за ваше доверие. Страх неизвестности преследовал меня много недель. Это была настоящая агония. Бедная мама!

Губы девушки задрожали, и доктор дал ей возможность найти облегчение в слезах. Он был уверен в силе ее самоконтроля, поэтому не стал успокаивать Маргарет. Пролив несколько слез, она приступила к расспросам:

– Ее болезнь приносит сильные страдания?

Мистер Дональдсон покачал головой.

– Мне трудно сказать, что происходит в ее случае. Все зависит от телосложения и тысячи других вещей. Но последние открытия медицины дают нам возможность облегчать сильные боли.

– О, мой отец! – вздрогнув, сказала Маргарет.

– Я не знаком с мистером Хейлом, и мне трудно советовать что-то. Но мужайтесь! Вы сами настояли на раскрытии медицинской тайны. Теперь вам известно все и вы можете постепенно, без больших усилий подготавливать отца к принятию истины. Кроме того, я буду наносить вам визиты. Лекарства не избавят вашу мать от болезни, но в значительной мере облегчат ее страдания. Наши встречи и тысячи других обстоятельств углубят тревогу вашего отца. В результате он будет лучше подготовлен. Вам нужно знать, юная леди, что недавно я виделся с мистером Торнтоном. Он рассказал мне о вашем семействе. Я уважаю вашего отца за принесенные жертвы, хотя считаю его разрыв с Церковью большой ошибкой. Вот, пожалуй, и все. Только помните, моя дорогая, когда я снова приду в ваш дом, прошу всех вас считать меня своим другом. И вы можете полагаться на меня, как на верного друга, потому что знакомство при таких обстоятельствах стоит многих званых обедов.

Маргарет не могла говорить из-за рыданий, но, расставаясь с доктором, крепко сжала его руку.

«Какая хорошая девушка! – подумал доктор Дональдсон, садясь в экипаж и осматривая палец с кольцом, который слегка пострадал от ее рукопожатия. – Кто бы мог подумать, что женская ладонь может быть такой сильной! Очевидно, ее кости хорошо размещены, что придает им дополнительную силу. А какая королевская осанка! Как она откинула голову, вынуждая меня сказать правду! И затем нетерпеливо склонилась ко мне, чтобы выслушать мои слова. Бедняжка! Я должен позаботиться, чтобы она не довела себя до нервного срыва. Хотя поразительно, сколько страданий могут вынести такие чистопородные существа. Девушка с характером. Другая, так сильно побледнев, упала бы в обморок или закатила истерику. А эта не опустилась до подобной банальности. Нет, только не она! Сила воли помогла ей взять себя в руки. Будь я моложе лет на тридцать, она легко завоевала бы мое сердце. К сожалению, теперь слишком поздно. А вот уже и дом Арчеров».

Спрыгнув со ступеньки экипажа, доктор Дональдсон приготовился к выполнению своих обязанностей, чтобы мудро позаботиться о больном, к которому его пригласили. Он был настолько сосредоточен на этом вызове, что, казалось, в мире не было других людей.

– О господи! Как ужасно! Я не вынесу этого. Смертельная болезнь. Никакой надежды. Ах, мама, мама… Зачем я столько лет жила у тети Шоу? Зачем я провела все эти бесценные годы вдали от тебя? Бедная мамочка! Сколько она вынесла! Молю тебя, мой Бог, уменьши ее страдания, не делай их слишком сильными и ужасными. Как я буду смотреть на ее муки? Как выдержу папино горе? Ему пока не нужно говорить о болезни… Не сразу. Эта новость убьет его. Но отныне я все время буду с мамой и не потеряю ни одного момента нашей близости.

Она побежала наверх. Диксон не было в комнате. Миссис Хейл полулежала на кушетке, закутанная в белую мягкую шаль. После визита доктора на ее голове все еще оставался чепец. Лицо, более бледное и истощенное, чем обычно, выглядело мирно и спокойно. Маргарет удивилась ее безмятежности.

– Ты странно выглядишь, дочь! Что-то случилось?

Затем, когда подозрения о реальном положении вещей укрепились в ее уме, она недовольным тоном добавила:

– Надеюсь, ты не встречалась с доктором Дональдсоном и не задавала ему какие-то вопросы? Отвечай, дитя!

Маргарет лишь грустно посмотрела на нее. Миссис Хейл рассердилась.

– Неужели он нарушил данное мне слово?

– Да, мама, он все рассказал. Я заставила его. Вини в этом меня.

Дочь встала на колени рядом с матерью и сжала в руках ее ладонь. Она не отпускала ее, хотя миссис Хейл пыталась высвободить свои пальцы. Но Маргарет продолжала целовать и омывать их горячими слезами.

– Девочка моя, ты поступила нехорошо. Ты же знала, что я не хотела извещать тебя об этом.

Затем, словно устав от спора, она оставила свою ладонь в руках Маргарет и даже ответила ей слабым рукопожатием. Это приободрило дочь.

– Мама, позвольте мне заботиться о вас. Я готова научиться всему, что мне покажет Диксон. Вы же знаете, я ваш ребенок и сделаю для вас все, что угодно.

– Ты не знаешь, о чем просишь, – содрогнувшись, ответила миссис Хейл.

– Я знаю. Знаю больше, чем вы думаете. Позвольте мне заботиться о вас. Дайте хотя бы попробовать. Никто не будет настолько усердным, как я. Наградите меня таким утешением.

– Бедное дитя. Ладно, попробуй. Знаешь, Маргарет, мы с Диксон думали, что ты будешь избегать меня, если узнаешь о моей болезни…

– Диксон умеет думать? – поджав губы, прошипела Маргарет. – Диксон не верит, что я люблю вас так же искренне, как она. Ей кажется, что я одна из тех субтильных дам, которым нравится лежать весь день на лепестках роз и овевать себя веером. Не позволяйте фантазиям Диксон вставать между вами и мной. Пожалуйста, мама!

– Не сердись на Диксон, – встревоженно сказала миссис Хейл.

Маргарет быстро пришла в себя, подавив эмоции.

– Я не сержусь. Я постараюсь быть смиренной и научусь у нее всему, что она сможет показать. Но только позвольте мне стать вашей сиделкой. Позвольте занять первое место около вас! Я жажду этого. Оставаясь у тети Шоу, я часто думала, что вы забыли обо мне, и такие мысли заставляли меня плакать по ночам.

– А я думала о другом. Меня всегда тревожила мысль о том, как моя Маргарет будет терпеть нашу бедность после комфорта и роскоши в особняке на Харли-стрит. Мне было стыдно за наши хитроумные затеи, скрывавшие нехватку денег, и я ставила твое мнение превыше всех остальных.

– Ах, мама, я так радовалась им. Они казались мне забавнее, чем все шутки в доме тети Шоу. Гардеробная полка с ручками, которая могла служить подносом для праздничных ужинов. Или старые ящики из-под чая, набитые тряпьем и обшитые материей. Они прекрасно заменяли оттоманки! Я думаю, эти самодельные вещи в Хелстоне были очаровательной частью той прекрасной жизни.

– Я уже никогда не увижу Хелстон, – прошептала миссис Хейл, и в ее глазах блеснули слезы.

Маргарет не могла произнести ни слова.

– Пока я жила там, мне все время хотелось уехать оттуда, – продолжила миссис Хейл. – Каждый город тогда казался более приятным и милым. И вот теперь мне придется умереть вдали от него. Я справедливо наказана.

– Вы не должны так говорить, – с укором сказала Маргарет. – Доктор утверждал, что вы можете прожить много лет. Мама, давайте соберемся и съездим в Хелстон. Это не так уж и трудно.

– Нет, моя девочка. Пусть это будет моим справедливым искуплением. Но то, что я не увижу Фредерика…

Она внезапно заплакала навзрыд, словно от приступа сильной боли. Мысль о сыне лишила ее самообладания, разрушила покой и преодолела истощение. Вслед за плачем последовал истошный крик:

– Фредерик! Сынок, приди ко мне. Я умираю. Мой первенец, вернись ко мне напоследок!

Это был сильнейший истерический припадок. Маргарет в ужасе сбежала вниз по лестнице и позвала Диксон. Служанка, не скрывая раздражения, обвинила дочь хозяйки в том, что она излишне разволновала свою мать. Маргарет кротко стерпела все эти слова, моля лишь об одном – чтобы ее отец не вернулся домой раньше обычного. Несмотря на тревогу, которая, видимо, была преувеличенной, она без лишних вопросов и предельно точно выполняла все указания Диксон, не говоря ни слова в свое оправдание. Этим она смягчила и успокоила свою обвинительницу. Они уложили миссис Хейл на кровать, и Маргарет сидела с ней до тех пор, пока та не заснула. Затем Диксон выманила девушку из комнаты и с кислым лицом, словно ей пришлось преодолеть противоречие своей натуры, предложила Маргарет чашку крепкого кофе. Встав в командную позу за ее спиной, она велела ей выпить напиток до дна.

– Мисс, вам не стоило быть такой любопытной. Тогда и не пришлось бы мучиться раньше времени. Все может закончиться очень скоро. Теперь, я полагаю, вы расскажете о смертельной болезни хозяину. И какое хозяйство я из-за вас получу?

– Нет, Диксон, – с грустью произнесла Маргарет. – Я не буду рассказывать папе об этом. Он не так хорошо переносит печальные новости, как я.

И, не в силах больше сдерживаться, она разрыдалась.

– Эй, я знаю, что это непросто. Только не разбудите свою мать. Мисс Маргарет, дорогуша, мне пришлось хранить этот секрет много недель, и, хотя я не говорю, что люблю вашу мать больше, чем вы, тем не менее моя привязанность к ней очень сильна. Разумеется, больше всего вашей матери дорог мастер Фредерик. Но и наши с ней отношения достаточно близки. Однажды служанка леди Бересфорд позвала меня посмотреть на мисс Марию, одетую в платье из белого крепа. Ткань была украшена узором из вышитых кукурузных початков и алых маков. В спешке я, побежав за подругой, всадила в указательный палец иглу. А мисс Мария вытащила ее из моей кожи, порвала свой носовой платок и перевязала палец, а потом, когда вернулась с бала, где она была самой милой леди из всех, смочила повязку лосьоном… Я никого не любила так, как ее. И мне даже в голову не пришло бы, что судьба опустит мою хозяйку столь низко. Нет, я никого не обвиняю. Знаете, мисс, многие называют вас милой и симпатичной. Но даже в этом закопченном месте, способном ослепить любые глаза, совы могут видеть правду. Вы никогда не сравняетесь с красотой вашей матери… даже если доживете до ста лет.

– Да, мама очень красивая. Бедная, бедная мама!

– Если вы снова начнете рыдать, я выйду из себя! В таком состоянии вы недолго продержитесь под расспросами хозяина, когда он придет домой. Идите и прогуляйтесь где-нибудь. Сколько раз я мечтала избежать всего этого! Но теперь я вижу, что мне нужно быть рядом, когда ее страдания закончатся.

– Диксон, я так часто спорила с тобой, не зная, какой секрет ты носишь в своем сердце!

– Благослови вас Бог, дитя. Мне нравится видеть, что вы проявляете столько силы и духа. Это старая кровь Бересфордов! Покойный сэр Джон дважды стрелял в своего управляющего, когда ему рассказали, что он нещадно драл деньги с его арендаторов… А тот обдирал их до нитки от чертовой скупости.

– Диксон, я больше не буду обижать тебя и ссориться с тобой.

– Вам и не придется. Если я брюзжу иногда, то только себе под нос, приватно, так сказать. Эдакая маленькая беседа с собой, потому что здесь мне не с кем говорить! А когда вы сердитесь, то очень напоминаете мастера Фредерика. Я всегда готова впустить вас в свое сердце, видя на вашем лице эти грозные гримасы брата, скользящие, словно тучи. Но вам пора идти. Я присмотрю за хозяйкой. Что касается хозяина, то по возвращении ему будет достаточно книг.

– Я уже ухожу, – сказала Маргарет.

Она еще минуту стояла рядом с Диксон, боясь выплеснуть наружу свои чувства. Затем, поцеловав служанку, быстро вышла из комнаты.

– Благослови тебя Господь, – прошептала пожилая женщина. – Эта девочка ласковая. Я люблю только троих из них: хозяйку, мастера Фредерика и Маргарет. Только их, и все. Остальных можно повесить, потому что я не знаю, зачем они нужны в этом мире. Хозяин родился, чтобы жениться на хозяйке. Если бы я знала, что он заботится о ней от всей души, то полюбила бы и его. Но он ничего не делает для нее, только читает и читает, думает и думает. А к чему это привело? Многие из его друзей, которые поменьше читали и думали, стали ректорами, деканами и прочими академиками. И этот тоже мог бы, если бы заботился о хозяйке, а не читал и не думал бы о всякой ерунде.

Услышав, как хлопнула дверь, служанка подошла к окну.

– Вот она, наша девочка! Бедная юная леди! Когда год назад она вернулась в Хелстон, на ее одежду было приятно посмотреть. А теперь каким поношенным выглядит ее платье! Да, в прежней лондонской жизни она не имела в своем гардеробе штопаных носков и застиранных перчаток. Эх, судьба немилосердная…

Глава 17

Что такое забастовка?

Тут шиповник преграждает каждый клок земли,

Взывающий к терпеливой заботе и пахоте;

Здесь кресты в каждом месте

И страстная нужда в заупокойной молитве.

Неизвестный автор

Маргарет вышла из дома с тяжелым сердцем и мрачными мыслями. Но быстрый шаг и атмосфера Милтон-стрит разогнали ее молодую кровь еще до того, как она достигла первого поворота. Ее поступь стала легкой. Губы покраснели. Ум, отключившись от внутреннего диалога, начал обращать внимание на окружающих. Она увидела сотни праздно шатающихся по городу людей. Мужчины, засунув руки в карманы, фланировали по улице и громко смеялись, заигрывая с девушками. Те, в свою очередь, стояли кучками и, чем-то сильно возбужденные, громко говорили друг с другом. Некоторые мужчины непривлекательного вида – позорное меньшинство – околачивались у пивных. Эти озлобленные люди много курили и бесцеремонно обсуждали каждого прохожего. Маргарет, которой не понравилась перспектива прогулки по таким многолюдным улицам, свернула в переулок, ведущий к дому Хиггинсов. Вместо освежающего путешествия по городскому предместью она решила совершить доброе дело.

Когда она вошла, мистер Хиггинс сидел и курил у камина. С другой стороны от пылавших поленьев в легком кресле раскачивалась Бесси. Николас вытащил трубку изо рта и поднялся. Подтолкнув свой стул к Маргарет, он в ленивой позе прислонился к стене. Гостья начала расспрашивать Бесси о здоровье.

– Ее самочувствие стало лучше, – сказал мистер Хиггинс. – А вот настроение ухудшилось. Ей не нравится забастовка. Она, видишь ли, любит мир, тишину и спокойствие.

– Это третья забастовка, которую я вижу, – со вздохом ответила Бесси.

Наверное, она думала, что ее слова являлись достаточным объяснением.

– Третий раз окупит все. Теперь мы не прогнемся под хозяев. Сами скоро убедитесь! Не пройдет и нескольких дней, как они прибегут к нам и будут умолять нас вернуться на свои места, суля большие оклады. Мы вытрем о них ноги! Я согласен, прежде мы не добивались успеха. Но на этот раз мы пойдем до конца.

– Ради чего вы бастуете? – спросила Маргарет. – Ведь стачка является отсрочкой выхода на работу до тех пор, пока вы не получите более высокую зарплату, верно? Не удивляйтесь моему невежеству. Там, откуда я приехала, мы ничего не слышали о забастовках.

– Хотела бы я жить в том месте, – уныло сказала Бесси. – Ты не поверишь, как я устала от их забастовок. Это будет последняя на моем веку. Прежде чем она закончится, я отправлюсь в небесный город. В Святой Иерусалим.

– Она полна мыслей о будущей жизни и не может говорить о настоящем времени. Я, как могу, вразумляю ее. Лучше синица в руке, чем журавль в небе. Поэтому у нас разные взгляды относительно забастовок.

– Допустим, забастовки были бы там, откуда я приехала, – возразила Маргарет. – Значит, все рабочие ушли бы с полей. Никто бы не сеял зерно и не скашивал сено. Урожай бы не созрел или остался неубранным.

– И что с того? – спросил мистер Хиггинс.

– А как тогда быть фермерам?

Николас фыркнул и выпустил изо рта струю дыма.

– Я думаю, им следовало бы продать свое хозяйство или предложить работникам бо́льшую заработную плату.

– Предположим, они не смогли или не захотели повышать зарплату. И им не удалось продать свои фермы в одночасье, хотя они были не против такого варианта. Что им делать теперь? У них не осталось ни сена, ни хлеба, чтобы продать их в этом году. Откуда у них появятся деньги для последующих расчетов с работниками?

Николас нахмурился и запыхтел трубкой.

– Я ничего не знаю о ваших делах на юге, – наконец заявил он. – Мне говорили, что там живут бесхребетные угнетенные люди, изморенные до смерти голодом. Они даже не догадываются, что можно восстать против гнета богатых. А мы нутром чувствуем, когда нужно подняться, потому что наша кровь не терпит подчинения. Рабочие Милтона уйдут от чесальных и ткацких станков, сказав хозяевам: «Вы можете уморить нас голодом, но вам не удастся управлять нами обманным путем!» И, черт возьми, на этот раз у них ничего не получится!

– Мне очень хотелось бы жить на юге, – сказала Бесси.

– Там тоже несладко, – ответила Маргарет. – Печаль рассеяна по всей земле. На юге Англии люди работают от зари до зари, довольствуясь малым достатком и скромной пищей.

– Но там они работают на открытом воздухе, – возразила Бесси, – вдали от невыносимого шума машин и удушливой жары.

– Зато у них с неба часто льет дождь, а зимой мороз пробирает до костей. Молодые люди справляются с этим, но стариков мучит ревматизм. Они сгибаются и чахнут прежде времени. Однако им приходится выполнять такую же работу, как молодежи, или идти в работные дома.

– Я думала, тебе нравится юг.

– Конечно, нравится, – сказала Маргарет, смущенно улыбаясь, потому что ее поймали на собственных словах. – Просто я хочу сказать, что хорошее и плохое можно найти в любом месте этого мира. Если тебе не нравится жить в Милтоне, ты должна знать, что в другом городе, возможно, лучше не будет.

– И ты утверждаешь, что на юге никогда не бастуют? – внезапно спросил мистер Хиггинс.

– Да, не бастуют, – ответила Маргарет. – Я думаю, у них хватает ума не делать этого.

– А я думаю, что дело тут не в уме, а в трусости! – отрезал Николас.

Он начал выбивать золу из трубки с такой горячностью, что сломал мундштук.

– Отец, успокойся, – взмолилась Бесси. – Что ты получишь от забастовки? Вспомни, что после первой стачки умерла мама. Потом мы голодали и хуже всех было тебе. Через какое-то время многие рабочие вернулись на свои места. Согласились на тот же заработок. Следом пришли остальные, хотя некоторые так и жили нищими всю последующую жизнь.

– Да, та забастовка не удалась, – ответил мистер Хиггинс. – Руководившие ею люди оказались идиотами или предателями. Но в этот раз все будет по-другому. Ты сама увидишь!

– Извините, но вы так и не сказали, ради чего собираетесь бастовать, – вновь подала голос Маргарет.

– Видишь ли, у нас тут имеется пять-шесть хозяев, которые хотят уменьшить наш заработок до уровня двухгодичной давности. Они собираются процветать и богатеть на этом. И вот они пришли к нам и сказали, что мы будем получать меньше прежнего. А мы не хотим этого! Мы лучше доведем себя до голодной смерти, но посмотрим, кто станет работать на них. Они просто зарежут курицу, которая несет им золотые яйца.

– То есть ваш план заключается в том, чтобы умереть и тем самым отомстить им за невыполнение своих требований? Так?

– Нет, не так! – рявкнул он. – Но я лучше умру, отстаивая свою правоту, чем уступлю проклятым тиранам. Если люди уважают за стойкость солдат, то почему бы им не гордиться бедными ткачами?

– Солдаты умирают за народ, – напомнила Маргарет. – За жизнь других людей.

Мистер Хиггинс мрачно рассмеялся.

– Девочка моя, – сказал он, – ты слишком молода. Ты не задаешься вопросом, как я могу прокормить трех человек – Бесси, Мэри и себя – на шестнадцать шиллингов в неделю? Ты же не думаешь, что я бастую по собственной прихоти? Нет, я иду на стачку ради других людей, как твой солдат! Только он умирает во имя тех, кого ни разу не видел в глаза, а я – за тех, с кем бродил по городу стайкой с самого детства. Я буду бастовать ради Джона Бушера, который живет по соседству от меня. У него больная жена и восемь детей, которые еще не в том возрасте, чтобы работать на фабрике. Я забочусь не только о нем, хотя он, бедолага, ни на что не способен, кроме как работать на двух станках одновременно. Пойми меня, девочка! Я настаиваю на справедливости. Почему мы должны получать такой же заработок, как два года назад?

– Не спрашивайте меня, – ответила Маргарет. – Я ничего не понимаю в экономике. Поинтересуйтесь лучше у своих хозяев. Им проще объяснить причину принятых решений. Не думаю, что здесь все объясняется их деспотизмом и желанием обогатиться за счет рабочих.

– Ты чужая в нашем городе, – с презрением произнес мистер Хиггинс. – Ты ничего не знаешь о жизни рабочих. «Поинтересуйтесь у своих хозяев…» Как же! Фабриканты просто скажут, что рабочим нужно думать о своих делах, а они тем временем займутся производством. А наше дело, как ты понимаешь, должно заключаться в следующем: соглашаться на меньший заработок и быть довольными им. Их же заботы останутся прежними: они будут доводить нас до голодной смерти и жиреть на своих доходах. Вот такая у нас жизнь.

Маргарет видела, что ее слова раздражают мистера Хиггинса. Но она решила стоять на своем.

– Возможно, они не уступают вашим требованиям, потому что не могут позволить себе этого при таком состоянии торговли?

– Состояние торговли! Любимый обман наших хозяев. А я, между прочим, говорил о размерах зарплаты. Хозяева контролируют торговлю и пугают нас ее состоянием, словно непослушных детей. Это их метод, «фишка», как у нас тут говорят. Они хотят поставить нас на колени и увеличить свои богатства. Но мы будем сражаться за свои интересы – не ради себя, а ради всей округи. Нам нужны справедливость и честная оплата труда. Мы помогали хозяевам наращивать их капитал. Теперь мы поможем им уменьшить его. В этот раз мы не будем требовать от них многого, как раньше. У нас имеются отложенные деньги, и мы будем стоять до конца. Никто из нас не пойдет работать за меньшую плату, пока Союз рабочих не добьется выполнения наших требований. Поэтому я говорю: «Ура забастовке!» Пусть Торнтон, Сликсон, Хэмпер и вся остальная свора посмотрят, на что мы способны!

– Торнтон? – спросила Маргарет. – Мистер Торнтон с Мальборо-стрит?

– Да, Торнтон с фабрики Мальборо, как мы ее называем.

– Он один из тех, с кем вы боретесь? Какой он хозяин?

– Ты когда-нибудь видела бульдога? Поставь бульдога на задние лапы, одень его в сюртук и бриджи – и ты получишь Джона Торнтона.

– Нет, я не согласна с вами, – со смехом сказала Маргарет. – Мистер Торнтон простоват на вид, но он не похож на бульдога. У той породы короткий нос и вздернутая верхняя губа.

– Да, по виду не похож. Это точно. Но если Джон Торнтон вобьет себе что-то в голову, он будет цепляться за свои убеждения, словно бульдог. Вы и вилами его не отгоните. С таким хозяином, как Джон Торнтон, приятно побороться. Что касается Сликсона, насколько я знаю его, через несколько дней он начнет заманивать своих рабочих красивыми обещаниями. Хотя, если они окажутся в его власти, он снова обманет их. Он до нитки обдерет их своими штрафами. Это я гарантирую. Сликсон скользкий, как угорь, но похож на кота – такой же елейный, хитрый и свирепый. Он никогда не будет вести себя честно, как Торнтон. Тот упрямый малый. Он как гвоздь – его не согнешь. Стопроцентная копия бульдога.

– Бесси, милая! – Маргарет повернулась к больной девушке: – Почему ты так вздыхаешь? Тебе не нравится сражаться, как твой отец?

– Нет, – сдавленным голосом ответила дочь Николаса. – Меня тошнит от забастовок. В мои последние дни я хотела бы говорить о чем-нибудь другом, а не лязгать зубами, ругаться и беспрестанно болтать о работе и заработке, о хозяевах, рабочих и штрейкбрехерах.

– Бедная девчушка! – произнес ее отец. – У тебя будет много этих «последних дней». Ты выглядишь гораздо лучше и начинаешь понемногу шевелиться. Кроме того, во время стачки я целыми днями буду дома. Не дам тебе скучать.

– Твой табачный дым душит меня! – недовольно произнесла Бесси.

– Тогда я больше не буду курить в доме, – с нежностью в голосе ответил Николас. – Почему ты не сказала мне об этом раньше, глупышка?

Какое-то время она молчала, а затем тихо, так чтобы только Маргарет могла услышать ее, прошептала:

– Мне кажется, что у него осталось только два утешения: трубка и выпивка.

Мистер Хиггинс вышел наружу, наверное, чтобы покурить.

– Ну, разве я не дура? – возбужденно сказала Бесси. – Ведь знаю, что нужно удерживать отца подальше от тех, кто во время стачки подталкивает людей к беспробудному пьянству. И тут мне нужно было распустить язык и заговорить о его табачном дыме. Вот он и ушел… Ему постоянно хочется курить… и я не знаю, каким он вернется домой. Лучше бы я мучилась от приступов кашля.

– Твой отец пьет? – спросила Маргарет.

– Нельзя сказать, что сильно пьет, – взволнованно ответила она и добавила: – Ну а чем ему еще заниматься? Наверное, у тебя, как и у других людей, бывают дни, когда ты просыпаешься и все последующее время думаешь о переменах или о каком-то значимом событии. Помню, в такие дни я ходила в пекарню и покупала четырехфунтовик хлеба – просто потому, что меня тошнило при мысли о доме и фабрике, где я увижу и услышу то же самое, что и вчера. У меня будет тот же вкус во рту и те же мысли в голове. Иногда мне хотелось стать мужчиной, чтобы пойти в пивнушку и прокутить все деньги, даже если бы потом пришлось искать для себя новое место работы. У отца – да и у всех мужчин – это чувство усталости от однообразия и вечной работы куда сильнее, чем у женщин. И что им делать? Разве они виноваты, что их тянет в кабак? Им хочется повеселиться, разогнать свою кровь и посмотреть на то, чего они не видят в другое время, – на картины, зеркала и прочие вещи. Но отцу не нравится пьянство. Наоборот, ему становится только хуже от спиртного. Понимаешь…

Теперь ее голос стал грустным.

– Во время забастовки многие люди теряют надежду. Где им получить утешение? Отец тоже стал чаще сердиться и пить. Иногда во хмелю он совершает такие поступки, о которых позже хочет забыть. Благослови Бог твое жалостливое лицо, но ты просто не знаешь, что такое забастовка.

– Успокойся, Бесси, – сказала Маргарет. – Я не говорю, что ты преувеличиваешь, потому что действительно не знаю многих вещей. Однако тебе сейчас нездоровится. Ты видишь только темную сторону жизни, а имеется и светлая сторона.

– Тебе хорошо так говорить. Ты жила в красивых местах, не зная ни забот, ни бедности.

– Бесси, будь осторожна в оценке людей.

На лице Маргарет появился румянец. Ее глаза заблестели от обиды и возмущения.

– Я лучше пойду домой. Моя мать очень больна… Ничто, кроме смерти, не может выпустить ее из плена мучительных страданий. Но в беседах с отцом я должна следить за своими словами, потому что он не замечает ее реального состояния, и мне нужно постепенно доносить до него эту печальную весть. Единственный человек, который способен помочь мне, – мой брат, чье присутствие могло бы утешить маму больше всего на свете, – ложно обвинен судом. Он подвергнет себя смертельному риску, если решит повидаться с умирающей матерью. Это я говорю тебе по секрету. Понимаешь, Бесси? Тебе не следует упоминать о нем. Ни один человек в Милтоне, и во всей Англии, не должен ничего прослышать о моем брате. И ты думаешь, я не знаю забот? Не знаю тревог, хотя и хожу в хорошей одежде? Ах, Бесси! Бог справедлив. Наши жребии уже отмерены. Хотя никто, кроме Него, не знает о горечи наших душ.

– Извини меня, – смиренно произнесла Бесси. – Иногда, размышляя о своей жизни и тех малых удовольствиях, которые достались мне, я начинаю считать себя единственной, кто обречен на смерть из-за падения с небес той роковой звезды. «И имя сей звезде “полынь”, и третья часть вод сделалась полынью, и многие из людей умерли от вод, потому что они стали горьки». Некоторые могут лучше переносить боль и печаль, думая, что их судьбы были предопределены заранее. Тогда кажется, что моя боль необходима для исполнения великого замысла. Хотя в другое время я понимаю, что все мои страдания напрасны.

– Нет, Бесси, подожди! – торопливо проговорила Маргарет. – Бог не терзает нас болями намеренно. Не живи одними пророчествами из «Откровения». Лучше читай более понятные главы из Библии.

– Да, наверное, так будет разумнее. Но где еще, как не в «Откровении», я услышу такие великие обещания… прочитаю рассказы о чем-то столь не похожем на этот ужасный мир и мой безжалостный город? Сколько раз я читала нараспев стихи седьмой главы. Они звучат, как орга́н! А остальные предназначены для повседневного использования. Я не могу отказаться от «Откровения» Иоанна. Оно дает мне больше утешения, чем все другие книги Библии.

– Давай я как-нибудь приду и почитаю тебе мои любимые главы.

– Хорошо, – с радостью согласилась Бесси, – приходи. Возможно, отец тоже захочет послушать тебя. Он смеется над моими разговорами. Ему кажется, что они не имеют отношения к реальности и его делам.

– Где твоя сестра?

– Пошла резать бумазею. Я была против, но мы должны как-то жить, а денег от Союза рабочих не хватает.

– Мне пора идти. Ты очень помогла мне, Бесси.

– Помогла?

– Да. Я пришла сюда опечаленной, думая, что мое собственное горе является единственным в мире. Ты рассказала мне о бедах, которые вы терпите годами, и твои слова сделали меня сильнее.

– Благослови тебя Бог! Мне всегда казалось, что поддержка слабых людей – это доброе дело. А тут мои слова сделали добро для тебя. Я начинаю гордиться собой!

– У тебя бы ничего не вышло, если бы ты думала об этом. Но, просто утешая меня, ты добилась многого.

– Маргарет, ты не похожа на тех, кого я раньше встречала. Даже не знаю, из чего ты сделана.

– Я тоже не знаю. До свидания!

Бесси, покачиваясь в кресле-качалке, смотрела ей вслед.

– Интересно, много ли на юге таких людей, как она, похожих на порыв чистого и свежего воздуха? Ее присутствие будто освежает меня. Кто бы мог подумать, что эта девушка, с таким светлым лицом, как у ангела, которого я видела во сне, может знать печаль, о которой она говорила? Неужели она тоже грешна? На всех нас лежит грех. Я думаю, что часть греха имеется и в ее душе. Почему я так много думаю о ней? И отец тоже думает… И даже Мэри. Такое нечасто случается.

Глава 18

Пристрастия и предубеждения

Чуткое сердце противится мне,

И два голоса слышны в моей груди.

Фридрих Шиллер. Валленштейн

Вернувшись домой, Маргарет нашла на столе два послания: записку для матери и пришедшее по почте письмо, очевидно от тети Шоу. На тонком конверте, серебристом и хрустящем, были наклеены чужеземные почтовые марки. Она достала письмо и начала читать его. Внезапно в комнату вошел отец.

– Твоя мать устала и рано легла в постель. Боюсь, что такой душный предгрозовой день был не самым лучшим для визита доктора. Что он думает о ее здоровье? Диксон сказала, что мистер Дональдсон разговаривал с тобой.

Маргарет не знала, что ответить. Отец выглядел мрачным и беспокойным.

– Надеюсь, он не обнаружил какую-то серьезную болезнь?

– Пока нет. Доктор сказал, что мама нуждается в заботе. Он был так добр, что обещал приезжать к нам время от времени. Он хочет посмотреть, как будут действовать его лекарства.

– И это и все? Только забота? Он не рекомендовал сменить обстановку? Не говорил, что воздух промышленного города вредит ее здоровью?

– Нет, ни слова, – ответила дочь. – Но я думаю, что он чем-то обеспокоен.

– Доктора всегда обеспокоены чем-то. Это часть их профессионального поведения.

Заметив нервные движения отца, Маргарет поняла, что, несмотря на все его попытки уклониться от горькой правды, ей все же удалось заложить в него первые подозрения о возможной опасности. Он не мог забыть эту тему и перейти к другим вопросам. Он возвращался к ней весь вечер, хотя и не желал допускать даже мысли, способной огорчить его, из-за чего Маргарет погрузилась в невыразимую печаль.

– Папа, вот письмо от тети Шоу. Она приехала в Неаполь, нашла его слишком жарким и поэтому сняла апартаменты в Сорренто. Я не думаю, что ей нравится Италия.

– Доктор ничего не говорил о диете?

– Она должна легко усваиваться и быть питательной. Мне кажется, аппетит у мамы хороший.

– Да, и это выглядит очень странно. Он должен был поговорить с тобой о диете.

– В следующий раз я расспрошу его об этом.

Наступила неловкая пауза. Собравшись с духом, Маргарет продолжила:

– Тетя Шоу пишет, что послала нам несколько коралловых украшений.

На ее лице промелькнула слабая улыбка.

– Но она боится, что милтонские диссиденты не оценят такую стильную бижутерию. Наверное, она набралась своих идей о диссидентах от квакеров, верно?

– Если твоя мать что-то скажет о своих желаниях или ты сама заметишь некую ее нужду, тут же сообщи мне об этом. Боюсь, она не всегда рассказывает нам о своих потребностях. И прошу тебя, найди ту девушку, о которой говорила миссис Торнтон. Если мы наймем хорошую и исполнительную служанку, Диксон сможет постоянно оставаться с твоей мамой. Я уверен, что при должной заботе мы быстро поставим ее на ноги. В последнее время она утомлялась из-за жаркой погоды. Небольшой отдых пойдет ей на пользу, не так ли, Маргарет?

– Надеюсь, что да, – ответила дочь.

В ее голосе звучала такая печаль, что отец не мог не заметить этого. Он потрепал ее по щеке.

– Перестань грустить. Если ты будешь выглядеть настолько бледной, мне придется подрумянить твои щечки. Позаботься о себе, девочка, иначе следующей, кому понадобится доктор, окажешься ты.

Он весь вечер не находил себе места и раз за разом, вставая на цыпочки, наведывался в спальню, чтобы посмотреть, не пробудилась ли его супруга. У Маргарет болело сердце от его плохо скрытого беспокойства. Он пытался замять и придушить свои тайные страхи, которые подкрадывались к нему из темных мест сознания. Наконец он вернулся, заметно успокоенный.

– Она проснулась, Маргарет. Когда твоя мама увидела меня, стоявшего рядом с постелью, она тихо улыбнулась. Представляешь? Той самой прежней улыбкой. Она сказала, что чувствует себя освеженной и готовой к чаепитию. Где записка от миссис Торнтон? Твоя мать хочет взглянуть на нее. Пока ты будешь готовить чай, я прочитаю ей сообщение от наших новых друзей.

Записка оказалась официальным приглашением: миссис Торнтон просила мистера, миссис и мисс Хейлов прибыть к ней на обед, назначенный на двадцать первое число сего месяца. После всех печальных новостей, заполнивших этот день, Маргарет была неприятно удивлена, когда отец заявил, что готов принять приглашение. Прежде чем она успела ознакомиться с запиской, миссис Хейл уже начала фантазировать о том, как ее муж и дочь пойдут на званый обед в дом милтонского фабриканта. Перспектива такого события внесла разнообразие в монотонную жизнь больной женщины, и она вцепилась в эту идею мертвой хваткой, не обращая внимания на упрямые возражения дочери.

Когда на следующий день Маргарет начала писать ответ на предложение миссис Торнтон, ее отец целиком и полностью поддержал супругу.

– Зачем отказываться, милая? Если твоя мама хочет, чтобы мы поехали, давай так и поступим. Она не отпустила бы нас, если бы чувствовала себя не вполне здоровой. Мне кажется, все гораздо лучше, чем мы думаем. Верно, дорогая?

Его дочь промолчала.

– Верно, Маргарет? – нервозно взмахнув руками, повторил отец.

Девушке казалось, что будет жестоко отказывать ему в утешении, в котором он нуждался. Кроме того, его страстное желание скрыть свой страх и надежда на лучший исход воодушевило ее саму.

– Да, я думаю, что после прошлой ночи она пошла на поправку, – ответила Маргарет. – Ее глаза посветлели, а лицо стало ясным.

– Благослови тебя Бог, – с энтузиазмом произнес мистер Хейл. – Ты никогда не ошибаешься. Вчера было так душно, что все знакомые мне люди чувствовали недомогание. Просто мы выбрали неудачный день для визита доктора Дональдсона.

Затем он ушел, чтобы заняться своими обязанностями – подготовкой к выступлениям перед рабочими, которые он обещал провести в городском лектории. Согласно собственным вкусам, мистер Хейл выбрал тему о церковной архитектуре. И хотя она мало совпадала с желаниями тех, кому предназначалось выступление, руководство лектория, всегда пребывавшее в больших долгах, с удовольствием согласилось на бесплатный образовательный курс от такого умного и культурного человека, как мистер Хейл.

Тем же вечером мистер Торнтон, войдя в столовую, спросил:

– Ну, мама, кто принял твои приглашения на двадцать первое число?

– Фанни, где ответные записки? Сликсоны приедут. Коллингбруксы тоже. Стивенсы приняли приглашение. Брауны отказались. Хейлы, отец и дочь, приедут. Мать слишком больна. Макферсоны приедут. Мистер Хорсфолл и мистер Юнг прибудут чуть позже. Я думаю позвать Портеров, раз Брауны не смогут приехать.

– Прекрасно. Знаешь, судя по словам доктора Дональдсона, миссис Хейл действительно больна.

– Если это так серьезно, зачем они приняли наше приглашение? – спросила Фанни.

– Я не говорил, что она смертельно больна, – резко ответил брат. – Я только сказал, что ей нездоровится. К тому же мистер и мисс Хейл вообще могут не знать об этом.

Затем он вспомнил свой разговор с мистером Дональдсоном. Как сказал ему доктор, Маргарет выведала у него сведения о реальном состоянии здоровья ее матери.

– Скорее всего, Джон, они поняли, какое преимущество их семья получит от знакомства с такими уважаемыми людьми, как Стивенсы и Коллингбруксы. Ты сам говорил об этом вчера.

– Я уверен, что данный мотив не имеет для них значения. Нет! Я точно знаю, какие это люди.

– Брат, откуда тебе знать этих Хейлов? – нервозно засмеявшись, спросила Фанни. – И почему ты ничего не рассказываешь нам о них? Они действительно так не похожи на людей из Милтона, с которыми мы обычно встречаемся?

Она не хотела злить брата, но если бы даже пожелала вызвать его гнев, то не достигла бы большего успеха. Он сердито замолчал, не желая отвечать на ее глупый вопрос.

– Лично мне они не кажутся необычными, – произнесла миссис Торнтон. – Мистер Хейл выглядит достойным человеком, хотя и слишком простоватым для торговли. Поэтому хорошо, что он, побыв священником, стал теперь частным учителем. Миссис Хейл, со своей утонченной болезненностью, выглядит настоящей леди. Что касается девушки, то она остается загадкой для меня. А это нечасто со мной случается. Она ведет себя излишне высокомерно, и я не понимаю, по какой причине. Возможно, она считает, что чересчур хороша для нашей компании. Но они довольно бедны, и из того, что я слышала, никогда не слыли богатыми людьми.

– Она не образованная, мама. Она даже не умеет играть на фортепьяно.

– Продолжай, Фанни, – с усмешкой сказал мистер Торнтон. – Что еще она должна уметь, чтобы возвыситься до твоих стандартов?

– Успокойся, Джон, – примирительно произнесла мать. – В словах Фанни нет ничего плохого. Я сама слышала, как мисс Хейл призналась, что не умеет играть на музыкальных инструментах. Если во время званого обеда ты оставишь нас наедине с этой девушкой, она, возможно, понравится нам и мы оценим все ее достоинства.

– Мне кажется, что я никогда не найду их, – чувствуя, что мать на ее стороне, тихо сказала Фанни.

Мистер Торнтон услышал ее реплику, но не потрудился ответить. Он начал ходить по комнате, ожидая, когда мать прикажет зажечь свечи. Тогда он смог бы приступить к работе – писать или читать, – тем самым прекратив беседу. Он никогда не вмешивался в мелкие домашние дела, за которыми, как и в прежние дни былой экономии, следила миссис Торнтон.

– Мама, – сказал он, остановившись, – я хотел бы, чтобы мисс Хейл понравилась тебе.

– Почему? – спросила она, испугавшись его решительного, хотя и нежного голоса. – Ты же не думаешь жениться на ней? На девушке без пенни?

– Она никогда не согласится стать моей, – смущенно ответил он и усмехнулся.

– И я не думаю, что она полюбит тебя, – заявила миссис Торнтон. – Эта девушка рассмеялась мне в лицо, когда я попросила ее рассказать о том, что говорил в твой адрес мистер Белл в своих письмах. Сначала мне понравилась ее честность, поскольку я убедилась, что она не вынашивает какие-то планы насчет тебя. Но в следующую минуту эта девушка разозлила меня, решив, очевидно, что… Ладно, не бери в голову. Ты абсолютно прав, говоря, что она слишком большого мнения о себе и не захочет быть твоей женой. Дерзкая негодница! Хотелось бы мне знать, где она найдет себе лучшего мужчину!

Если ее слова и обидели сына, тусклый свет помог ему скрыть свои эмоции. Через минуту он подошел к матери и, приобняв ее за плечи, сказал:

– Я убежден в правдивости твоих слов. И поскольку у меня отсутствуют любые надежды и ожидания относительно любви мисс Хейл, давай не будем говорить о ней. Однако я чувствую, что этой девушке не хватает общения, возможно, из-за недостатка материнской заботы. Поэтому я прошу тебя поддержать ее, если она будет нуждаться в твоей дружбе. Теперь, Фанни, поговорим о тебе. Я верю, у тебя найдется достаточно деликатности, чтобы понять один факт: оскорбляя мисс Хейл, ты обижаешь и меня, причем в еще большей мере. И ты зря думаешь, что, уговаривая вас с матерью оказывать ей доброе внимание, я лелею в уме какие-то особые планы.

– Мне трудно забыть ее высокомерие, – сказала миссис Торнтон. – Я подружусь с ней, Джон, если ты просишь. Если тебе будет нужно, я подружусь даже с самой Иезавелью. Но эта девушка воротит нос от нашей семьи. Она воротит нос от тебя!

– Нет, мама. Я никогда не чувствовал на себе ее презрения.

Миссис Торнтон громко фыркнула.

– Презрения! Если ты хочешь, чтобы я была добра к мисс Хейл, перестань говорить о ней. Общаясь с этой девушкой, я не знаю, чего во мне больше: пристрастий или предубеждений. Но когда ты восхваляешь дочь твоего учителя, я начинаю ненавидеть ее. Перед моими глазами возникают картины, как она важничает, и эти сцены такие живые, будто ты сам рассказываешь мне о них.

– А если бы у нее…

Он оборвал фразу на полуслове. Ему потребовалось некоторое время, чтобы возобновить разговор.

– Я не мальчик и не пугаюсь гордых взглядов мисс Хейл. Меня не тревожит ее отношение к моим словам и моему положению. Я могу лишь посмеяться над этим.

– Правильно! И над ней тоже, с ее изысканными идеями и высокомерными манерами!

– Я не понимаю, почему вы так много говорите о ней, – возмутилась Фанни. – Мне надоела эта тема.

– Хорошо, – с некоторым раздражением сказал брат. – Давай побеседуем о чем-нибудь приятном. Ты не против, если мы с мамой обсудим забастовку?

– Неужели «руки» действительно покинули рабочие места? – с живым интересом спросила мисс Торнтон.

– Люди Хампера ушли. Мои будут работать еще неделю. Они боятся штрафов за нарушение контракта, который я подписал с каждым из них. Поверь, я накажу любого, кто оставит работу до завершения срока нашей договоренности.

– Судейские затраты будут стоить больше, чем сами «руки», – возразила мать. – Неблагодарные ничтожества!

– Это точно. Но я покажу им, что держу свое слово. Я научу их отвечать за разрыв контрактов. Они еще узнают, кто такой Джон Торнтон! Кстати, Сликсон тоже растерял рабочих. Он не стал тратить деньги на подачу судебных исков и оставил своих бунтовщиков без наказания. У нас началась забастовка, мама.

– Надеюсь, у тебя на руках не так уж много заказов?

– Заказов хватает, и рабочие знают об этом. Но они не понимают всех деталей, хотя и думают, что им известны мои планы.

– Что ты хочешь сказать?

Принесли свечи, и Фанни занялась своим бесконечным вязанием, над которым она проводила каждый вечер. Откинувшись на спинку стула, она смотрела в пустоту и временами лениво зевала.

– Дело в том, что на общий рынок пряжи вышли американцы, – пояснил мистер Торнтон. – Мы можем конкурировать с ними, только предлагая свой товар по более низким ценам. Если они вытеснят нас с рынка, нам придется закрыть фабрики и пойти бродяжничать вместе с нашими рабочими. Однако эти глупцы хотят вернуться к зарплатам, которые они получали три года назад. Лидеры их стачечного комитета теперь вспоминают о заработной плате, которую выплачивал Дикенсон, хотя они не хуже нас знают о его штрафах, которыми он урезал их реальные оклады. Фактически мы платили рабочим больше, чем он. Поверь, мама, я очень сожалею, что мы лишились прежней системы законов. Мне тошно осознавать, что какие-то невежественные своенравные люди, объединяя свои слабые умы, пытаются управлять богатством тех, кто вносит в дело огромный опыт и ночами не спит ради общего блага. А дальше возникнет ситуация – мы все сейчас неумолимо подходим к ней, – когда нам придется пойти к ним на поклон и, стоя со шляпами в руках, раболепно просить секретариат Союза ткачей проявить к промышленникам милость и снабдить фабрики рабочими руками, причем с окладами, которые они сами себе назначат. Вот чего они хотят! Они не понимают, что мы, не получив своей честной доли прибыли и не компенсировав износ оборудования, скорее всего, переберемся в другую страну! Что из-за внутренней и внешней конкуренции никто из нас не получит прибыли! И будет хорошо, если кто-то окупит расходы через несколько лет.

– Разве ты не можешь привезти рабочих из Ирландии? Я не держала бы у себя милтонский народ ни дня. Я показала бы им, что хозяева фабрик могут нанимать такие «руки», какие им нравятся.

– Именно так я и сделаю, если стачка затянется. Разумеется, это будет затратно, потребуется дополнительная охрана, но я лучше пойду на это, чем уступлю.

– Если нам предстоят дополнительные траты, зачем мы устраиваем званый обед?

– Я тоже не стал бы затруднять себя им – не из-за денежных трат, а потому что нужно о многом подумать и провести немало встреч. Но мы должны принять мистера Хорсфолла, а он не останется в Милтоне надолго. Что касается остальных, мы задолжали им ответные обеды, так что сложим все яйца в одну корзину.

Несколько минут он беспокойно ходил по комнате, не произнося ни слова, но время от времени громко вздыхая, словно пытался отбросить какую-то досадную мысль. Фанни задала матери множество вопросов, никак не связанных с темой, которая сейчас занимала миссис Торнтон. Соответственно, она получила множество никчемных ответов. Девушка была рада, когда ровно в десять часов слуги пришли на общую молитву. Мать, как всегда, прочитала главу из Библии. Они уже несколько лет упорно продвигались по Ветхому Завету. Закончив молитву, миссис Торнтон пожелала сыну доброй ночи, одарив его долгим пристальным взглядом, который не передавал той нежности, переполнявшей ее сердце, но обладал невыразимой силой материнского благословения.

Мистер Торнтон снова зашагал по комнате. Все его деловые планы подвергались проверке из-за надвигавшейся забастовки. Заранее обдуманные дела, на которые ушло много беспокойных часов, пришлось отбросить в сторону, и он с горечью осознавал, что это было сделано из-за невыразимой глупости людей, вредивших себе куда больше, чем ему, хотя никто не мог сказать, где находился предел их самобичевания. И эти люди считали себя способными указывать хозяевам, как распоряжаться их капиталом!

Нынешним утром Хампер сказал ему, что, если забастовка разорит его, он займется чем-нибудь другим. Единственным утешением достойного фабриканта была мысль, что люди, обанкротившие его, окажутся еще в худшем положении, чем он сам. У него имелись голова и руки, а у них – только руки. Обвалив рынок, рабочие не смогут найти новых хозяев. Впрочем, это пророчество не вдохновляло мистера Торнтона. Перспектива мести не приносила ему удовольствия. Он ценил заслуженное им положение и остро чувствовал опасность, порождаемую глупыми и невежественными людьми. Поэтому он не собирался экономить на средствах, которые мог противопоставить их разрушительному поведению. Скрипя зубами от злости, он шагал взад и вперед по комнате. Наконец часы пробили два раза. Свечи тускло догорали в своих гнездах. Зажигая новую свечу, он прошептал себе под нос:

– Они узнают, с кем связались. Я дам им две недели, не больше. Если они не поймут своего безумия до конца этого срока, я найму «руки» из Ирландии. Похоже, стачку спровоцировал Сликсон, будь он проклят со своими хитростями. Имея на складах большие излишки товара, он уступил делегации Союза, которая пришла к нему. И тем самым укрепил надежды рабочих в эффективности их требований. Вот откуда все началось.

Глава 19

Визиты ангела

Как ангелы порою в ярких снах

К душе твоей взывают,

Так мысли странные у нас

В их высшей форме возникают.

Генри Воэн

Миссис Хейл была чрезмерно возбуждена своими мыслями о предстоявшем визите к Торнтонам. Она продолжала фантазировать о нем с незатейливостью маленького ребенка, который хочет заранее предугадать все ожидаемые удовольствия. Монотонная жизнь больных людей часто превращает их в детей. Они теряют чувство меры в оценке событий и, видимо, верят, что стены и занавеси, ограничивающие их мир, имеют большее значение, чем все остальное, скрытое за ними. Кроме того, миссис Хейл была тщеславной особой. Став женой бедного священника, она из чувства смирения подавила тягу к светской жизни, но некоторые привычки не умерли полностью. Ей нравилось думать о том, как Маргарет будет блистать в своем наряде на званом обеде, как местное общество примется обсуждать ее стиль и манеры, что, естественно, позабавит девушку, привыкшую к публике на Харли-стрит. Сама Маргарет чувствовала себя гораздо спокойнее, чем ее мать, прожившая двадцать пять лет в Хелстоне.

– Ты думаешь, что нужно надеть то белое шелковое платье? А вдруг оно уже не подходит тебе по размеру? Прошел почти год после свадьбы Эдит!

– Мама, не волнуйтесь! Его сшила миссис Мюррей, и она обо всем позаботилась. Платье можно подтянуть или расширить в талии в соответствии с тем, потолстела я или похудела. Хотя я не думаю, что сильно изменилась.

– Пусть Диксон взглянет на него. Оно могло пожелтеть, пока лежало в сундуке.

– Как пожелаете, мама. Но если платье окажется непригодным, у меня имеется наряд из прекрасной розовой кисеи. Тетя Шоу подарила мне его за два-три месяца до свадьбы Эдит. Эта вещь не может пожелтеть.

– Да, но она может выцвести.

– Тогда я надену платье из зеленого шелка. У меня уже голова идет кругом от такого богатого выбора.

– Мне хочется знать, что ты наденешь, – обиженным тоном сказала миссис Хейл.

Поведение Маргарет тут же изменилось.

– Давайте я примерю платья одно за другим, а вы скажете, какое вам понравилось больше.

– Хм… Наверное, так будет лучше.

Маргарет подчинилась. Сначала ей хотелось устроить шутливое выступление. Переодеваясь в столь необычный час, она планировала подложить под белое шелковое платье пару подушек, чтобы оно раздулось, как головка сыра. Еще она могла бы дефилировать перед матерью, словно королева. Но потом девушка поняла, что эти причуды будут восприняты как помехи в важном деле и, безусловно, расстроят мать. Поэтому Маргарет выполнила ее просьбу со всей возможной серьезностью, хотя по-прежнему не понимала, как можно было волноваться из-за какого-то платья.

Встретившись вечером с Бесси Хиггинс, она заговорила о служанке, которую миссис Торнтон обещала подыскать для их семьи. При такой новости Бесси даже приподнялась на кушетке.

– Милая! Ты идешь на званый обед к Торнтонам? На фабрику Мальборо?

– Да, Бесси. Почему ты так удивлена?

– Не знаю. Но к ним ходят только первые люди Милтона.

– Ты думаешь, что мы не соответствуем первым людям Милтона?

Поняв, что ее мысли так легко прочитали, Бесси покраснела.

– Все фабриканты помешаны на деньгах, а я знаю, что у вас их немного.

– Да, это правда, – ответила Маргарет. – Но мы образованные люди и привыкли жить среди образованных людей. Разве это удивительно, что нас пригласил на обед мужчина, откровенно признающий превосходство моего отца, у которого он берет уроки? Я не хочу принижать мистера Торнтона. Немногие подмастерья, работавшие прежде в магазинах тканей, добиваются такого высокого положения.

– А вы сможете предложить им ответный обед? Дом Торнтонов в три раза больше вашего.

– Ты говоришь, ответный обед? Я думаю, мы что-нибудь придумаем. Пусть не в такой большой комнате и не с таким количеством других гостей. Но ведь это не так уж и важно.

– Я представить себе не могла, что ты будешь обедать с Торнтонами, – сказала Бесси. – К ним приходят члены парламента, вся знать и даже мэр города.

– Думаю, я как-нибудь переживу радость встречи с мэром Милтона.

– Их леди одеваются так роскошно, – произнесла Бесси, с беспокойством глядя на ситцевое платье подруги, которое, на ее милтонский взгляд, стоило не больше семи пенни за ярд ткани.

Маргарет весело рассмеялась. На ее щеках появились красивые ямочки.

– Спасибо, Бесси, за твои добрые предположения о том, как я буду выглядеть среди этих нарядных дам. Но у меня много элегантных платьев. Неделю назад я сказала бы, что они слишком великолепны для того, чтобы носить их в Милтоне. Но, поскольку мы с отцом отправимся на обед к Торнтонам и, возможно, встретим там мэра, я надену свое лучшее платье.

– Какое оно? – с облегчением спросила Бесси.

– Платье из белого шелка, – ответила Маргарет. – Год назад я была в нем на свадьбе кузины.

– Это хорошо! – откинувшись на подушки, воскликнула Бесси. – Я бы многое отдала, чтобы посмотреть на тебя в таком наряде.

– Его красота убережет меня от презрительных взглядов высшего милтонского общества.

– Хотела бы я посмотреть на тебя среди этой знати, – сказала Бесси. – Не думаю, что ты произведешь на них благоприятное впечатление. Ты не слишком румяная и недостаточно бледная, чтобы понравиться им. Знаешь, я видела тебя во сне задолго до того, как мы встретились.

– Это выдумки, Бесси!

– Нет, я видела тебя. Твое лицо, твои ясные, спокойные глаза. Твои волосы, отведенные с бровей и идущие, как лучи, вокруг лба – такие же гладкие и прямые, как сейчас… Ты всегда приходишь ко мне во сне, чтобы дать силы, которые я принимаю из твоих утешающих глаз… В прошлый раз ты была одета в сияющие одежды… похожие, наверное, на те, в которых ты пойдешь на званый обед. Поэтому, сама понимаешь, это была ты.

– Нет, Бесси, – мягко ответила Маргарет. – Ты видела сон о какой-то другой девушке.

– Неужели из-за своей болезни я не могу видеть вещие сны? Как у многих людей, описанных в Библии? Почему их видения могут быть признаны правдивыми, а мои нет? Даже мой отец много думает о сновидениях. Я еще раз говорю тебе, что видела тебя. Ты подошла ко мне. Твои волосы развевались за спиной от быстроты движений, и на тебе было белое сияющее платье. Разреши мне прийти и посмотреть на тебя в этой одежде. Я хочу увидеть тебя и прикоснуться к тебе, как в том сне.

– Моя милая Бесси, это просто твои фантазии.

– Фантазии или не фантазии, но с тех пор, как ты привиделась мне во сне, я ждала твоего появления. И теперь ты здесь, рядом со мной. Я чувствую облегчение. Ты утешаешь меня, как огонь в камине облегчает усталость человека в день страданий. Ты сказала, что тебя пригласили в гости на двадцать первое число? Клянусь Господом, я приду и взгляну на тебя.

– Бесси, дорогая! Конечно, приходи. Ты будешь принята с радостью. Но не говори с такой обреченностью. Это расстраивает меня.

– Тогда я прикушу язык и буду держать свои надежды при себе. Однако мои слова правдивы.

Помолчав какое-то время, Маргарет сказала:

– Мы можем говорить об этом иногда, но не сейчас. Скажи, твой отец участвует в стачке?

– Да, как и все другие рабочие с фабрики Хэмпера, – совершенно другим тоном ответила Бесси. – На этот раз бастуют даже женщины. Они озлоблены, как и мужчины. Цены на продукты растут, а им нужно кормить детей. Если бы Торнтоны дали рабочим деньги, которые они собираются потратить на свой званый обед, или купили бы их семьям по мешку картошки, это успокоило бы многие материнские сердца и помогло бы истощенным детям не плакать по ночам от голода.

– Не говори так! Ты заставляешь меня чувствовать вину за то, что я иду на их обед.

– Ты ни в чем не виновата, – сказала Бесси. – Просто некоторые люди заранее избраны для пышных пиров, пурпура и прекрасных стихов. Наверное, ты одна из них. Другие трудятся и страдают всю жизнь. А в наши дни эти подлецы управители не имеют сострадания, какое они иногда проявляли в дни Лазаря. Но если ты попросишь остудить твой язык кончиком моего пальца, я приду к тебе через огромную бездну из благодарности за то, что ты была здесь со мной….

– Бесси, ты вся горишь! Я чувствую это, прикасаясь к твоей руке. И твои слова становятся бредовыми. В судный день нас не будут делить на богачей и нищих. У нас лишь спросят, как верно мы следовали заповедям Христа.

Маргарет встала, смочила в воде носовой платок и положила его на лоб Бесси. Затем она растерла ее каменно-холодные ноги. Бесси закрыла глаза и, немного успокоившись, сказала:

– Ты, как и я, растеряла бы все свои пять умов, если бы к тебе домой один за другим приходили люди и просили совета у твоего отца. А потом бы они оставались и делились с тобой своими историями. Знаешь, как это бывает? Некоторые говорят о смертельной ненависти и заставляют мою кровь холодеть от тех ужасов, которые они рассказывают о наших хозяевах. Но больше всего меня расстраивают женщины. Они жалуются и жалуются, по их щекам беспрестанно текут слезы… Они говорят о высоких ценах на продукты и о детях, которые не могут спать по ночам от голода.

– Неужели они верят, что забастовка поможет исправить эту ситуацию? – спросила Маргарет.

– Да, они верят, – ответила Бесси. – Люди говорят, что торговля была на подъеме долгое время. Хозяева заработали кучу денег. Мой отец не знает, насколько возрос их капитал. Но Союзу рабочих все известно, и наши лидеры хотят свою долю прибыли, особенно теперь, когда продукты стали такими дорогими. Союз решил, что мы не будем работать на хозяев, пока те не отдадут нам положенную долю от их капитала. Но у фабрикантов всегда было превосходство, и я боюсь, что они сохранят его и сейчас, и в будущем. Такая ситуация напоминает мне великую битву Армагеддона – обе стороны, усмехаясь, сражаются друг с другом, а затем проваливаются в бездну.

Они не заметили, как в комнату вошел мистер Хиггинс. Услышав последние слова дочери, Николас с гордостью сказал:

– Я тоже буду бороться. На этот раз мы добьемся успеха. Нам не потребуется много времени, чтобы заставить их сдаться. У них много заказов по заключенным контрактам. Они вскоре поймут, что им лучше повысить нашу зарплату на пять процентов, чем потерять планируемую прибыль и нарваться на штрафы за невыполнение контрактов. Вот так-то, хозяева! Я знаю, кто победит.

По его словам и возбужденному поведению Маргарет поняла, что он был пьян. Эта догадка нашла подтверждение в очевидном беспокойстве, отразившемся на лице ее подруги.

– Двадцать первое число приходится на четверг, – смущенно сказала Бесси. – Я постараюсь прийти к тебе и посмотреть на твой наряд. А в какое время вы с отцом отправитесь на обед к Торнтонам?

Прежде чем Маргарет успела ответить, Хиггинс вспылил:

– Торнтоны! Ты идешь на обед к Торнтонам? Тогда попроси его поднять бокал за выполнение заказов. К двадцать первому числу, я думаю, он выжжет себе мозги, пытаясь придумать, как вовремя рассчитаться по контрактам. Скажи ему, что если он прибавит к зарплате рабочих пять процентов, то на следующее утро на фабрику Мальборо придут все его семьсот рабочих. И только так он сможет выполнить свои обязательства. Ты увидишь там всю их свору. Взять, к примеру, моего хозяина Хэмпера. Фабрикант старой закалки. Редко встретишь человека с таким набором ругательств и проклятий. Я думаю, что он умрет, если заговорит со мной вежливо. «Лает, да не кусает», – так сказал один из наших забастовщиков. Если хочешь, можешь передать ему эти слова. Да, ты встретишь у Торнтонов других владельцев фабрик. Хотел бы я поболтать с ними, когда перед обедом они начнут судачить о своих делах. Я бы высказал им свое мнение! Я рассказал бы им о трудностях, которые они нам устроили!

– До свидания, – торопливо сказала Маргарет. – Пока, Бесси. Если ты будешь чувствовать себя нормально, я с радостью увижусь с тобой двадцать первого.

Лекарства и лечение, которые мистер Дональдсон прописал для миссис Хейл, принесли ей значительное облегчение, поэтому и она сама, и Маргарет начали надеяться, что доктор мог ошибиться в постановке диагноза и что здоровье больной постепенно поправится. Что касается мистера Хейла, то он, не имея представления о серьезной причине их опасений, с заметным ликованием посмеивался над страхами дочери, и это, в общем-то, показывало, насколько сильными были его собственные тревоги. И только Диксон продолжала «каркать» в уши Маргарет, а та, отгоняя от себя «ворону», хранила надежды на лучшее.

Они нуждались в этом ожидании чуда, поскольку на улицах города царила мрачная атмосфера народного недовольства, ощущаемая даже такими неопытными в экономической борьбе людьми, как Хейлы. Мистер Хейл, знакомый с многими рабочими, был потрясен их историями о страданиях и иссякавшем терпении. Они не стали бы рассказывать о своих муках тем, кто мог бы понять их без слов. Но он был человеком из далекого южного графства. Работа милтонской системы, в центре которой он оказался, вызывала у него недоумение. Поэтому каждый стремился сделать его судьей и приводил ему свидетельства собственных причин для обострившейся ненависти к хозяевам фабрик. Естественно, мистер Хейл выкладывал обиды рабочих перед мистером Торнтоном, ведь тот обладал огромным опытом в улаживании подобных проблем. В своих объяснениях мистер Торнтон всегда исходил из экономических принципов. При ведении торговли, говорил он, происходит постоянное нарастание и убывание коммерческого процветания. При ослаблении торговли некоторые фабрики и связанные с ними рабочие могут разориться и выйти из рядов счастливых процветающих людей.

Судя по его словам, последствия подобных перепадов торговли были настолько логическими, что ни фабриканты, ни рабочие не имели права на жалобы, если этот жребий становился их судьбой. Работодатель отстранялся от гонки, в которой больше не мог участвовать. Пострадав в конкурентной борьбе, ощутив на себе все последствия неудачи, отвергнутый обществом, где он некогда был в чести, разорившийся фабрикант больше не принимал участия в распределении богатства и становился скромным просителем подачек. Конечно, такая участь могла постигнуть и мистера Торнтона, поэтому он не испытывал ни малейших симпатий к рабочим, которые, пройдя через безжалостные жернова прогресса, оставались лежать на поле боя. Мир больше не нуждался в них, и они тихо расползались по могилам, хотя и там не находили себе покоя из-за криков близких людей, обездоленных и оставленных ими без пропитания. Им оставалось лишь завидовать дикой птице, которая кормила птенцов кровью своего израненного сердца.

Душа Маргарет восставала против рассуждений мистера Торнтона. Казалось, что коммерция была для него всем, а гуманность – ничем. Она едва смогла поблагодарить его за доброту, когда он в тот вечер со всей деликатностью и участием предложил ей любые средства для облегчения болезни ее матери, какие только можно было добыть благодаря состоятельности их семьи и предусмотрительности миссис Торнтон. Он уже узнал у доктора Дональдсона, какие лекарства могли понадобиться миссис Хейл. Очевидно, мистер Торнтон не сомневался в скорой смерти больной женщины, которую Маргарет пыталась отвести от нее. Все это заставляло девушку сжимать зубы от гнева, пока она выслушивала его предложение. По какому праву он стал обладателем секрета, который она держала под замком в самом потаенном уголке своего сердца? Ведь кроме нее об этой тайне знали только доктор Дональдсон и Диксон. Не смея смотреть на него, она просила у небес побольше сил, чтобы стойко вынести приближавшееся горе, – скоро ей предстояло плакать навзрыд над усопшей матерью, не получая никаких ответов из глухой темноты. Однако мистер Торнтон знал все. Маргарет видела это в его жалостливых глазах. Она слышала это в серьезном тоне, которым он говорил с ней. Но как примирить его глаза и голос с твердой логикой и сухой безжалостностью, с которыми он излагал законы торговли и строго следовал им, игнорируя ужасные последствия?

Возникшие противоречия раздражали ее. К ним прибавлялись мысли о страданиях людей, о которых ей рассказывала Бесси. У Николаса Хиггинса имелась другая точка зрения. Его назначили в стачечный комитет, и однажды он сказал, что знает многие тайны, скрываемые от непосвященных. За день перед званым обедом у миссис Торнтон он развил эту тему более подробно. Когда Маргарет пришла навестить Бесси, она стала свидетельницей спора между Хиггинсом и Бушером, соседом, о котором Николас часто упоминал как о жалком неумелом работнике с большой семьей, зависевшей от его поддержки. Иногда вспыльчивый Хиггинс злился на Бушера из-за отсутствия у того силы духа и боевого настроя. Но в этот раз он был просто в гневе.

Бушер стоял, опираясь обеими руками о каминную полку, и время от времени покачивался, словно его не держали ноги. Мужчина с дикой безысходностью смотрел на огонь, и его отчаяние еще больше раздражало Хиггинса, хотя, конечно, и вызывало сочувствие. Бесси яростно раскачивалась в кресле-качалке, что говорило о ее сильном возбуждении (к тому времени Маргарет уже знала, как она ведет себя, когда чем-то взволнована). Мэри завязывала шляпку, собираясь в цех нарезки бумазеи. Большие неуклюжие банты путались в больших неуклюжих пальцах девушки, и она давилась слезами, желая побыстрее покинуть дом и не видеть ссоры отца и соседа. Маргарет минуту постояла на пороге, затем, прижав палец к губам, прокралась в комнату и села на кушетку рядом с Бесси. Николас приветствовал ее резким, но не злым кивком. Мэри торопливо выбежала из дома, закрыла за собой дверь и громко зарыдала, не страшась больше упреков отца. И только Джон Бушер не заметил, что кто-то вошел и кто-то вышел из дома.

– Это бесполезно, Хиггинс. Она не может больше так жить, она просто гибнет! Отказывается есть, потому что видит, как голодают малыши. Они доведены до истощения. Ты получаешь пять шиллингов в неделю, и у тебя только два лишних рта, причем одна из дочерей уже сама зарабатывает себе на пропитание. А мы голодаем. Скажу тебе честно, если она умрет – а мне кажется, что ее не станет со мной еще до того, как мы добьемся пятипроцентной надбавки, – я швырну деньги хозяину прямо в лицо и скажу ему: «Будь ты проклят! И будь проклят весь твой жестокий мир, отнявший у меня самую прекрасную жену, которая когда-либо рожала детей мужчине!» И знаешь, парень, я возненавижу тебя и всю твою свору из Союза. Я возненавижу всех вас, если вы обманете мои надежды. В среду на прошлой неделе ты сказал: «Бушер, жди!» Теперь наступил вторник! Ты обещал, что не пройдет и двух недель, как хозяева придут к нам и будут умолять вернуться на рабочие места, приняв наши требования. Время вроде бы пришло, а наш маленький Джек лежит на кровати и постоянно хнычет. Он слишком слаб, чтобы плакать, хотя его тело просит пищи… Наш бедный маленький Джек! Жена никогда не смотрела на него так с момента рождения… Она любит его, словно малыш – сама ее жизнь! А это так и есть! Ты бы знал, как я радовался его появлению… этому дару небесному. А как он будил меня каждое утро, тычась сладкими губками в мою щетину и выискивая гладкое место для поцелуя… И вот теперь он умирает от голода!

Хриплые рыдания душили бедного мужчину. Николас посмотрел на Маргарет. Его глаза блестели от набежавших слез. Наконец он нашел в себе силы ответить:

– Держись, парень. Твой маленький Джек не будет голодать. Я получил немного денег от Союза. Мы сейчас пойдем и купим для малыша суп, молоко и добрый четырехфунтовик хлеба. Не сомневайся, все, что у меня есть, я разделю с тобой. Только не теряй веры.

Он сунул руку в пустой чайник, в котором хранил деньги.

– Клянусь душой и сердцем, что на этот раз мы одержим победу. Надо потерпеть еще неделю, и ты увидишь, как хозяева пойдут к нам на поклон, умоляя вернуться на фабрики. А Союз, поверь мне, позаботится о твоей семье. Только не давай слабины и не иди к тиранам в поисках работы.

В этот момент Бушер повернулся к ним, и его бледное изможденное лицо, исчерченное полосками слез, заставило Маргарет заплакать.

– Ты прекрасно знаешь, что существуют худшие тираны, чем наши хозяева, – сказал Бушер. – Они говорят: «Умирайте с голоду и смотрите, как умирают другие, если они не идут к нам в Союз». Тебе это хорошо известно, Николас, потому что ты один из них. У вас могут быть добрые сердца – у каждого по отдельности. Но когда вы собираетесь вместе, у вас не больше жалости к человеку, чем у дикого, взбесившегося от голода волка.

Николас уже открывал дверь, когда услышал последние слова Бушера. Он повернулся к нему и сказал:

– Видит Бог, я хочу сделать что-то хорошее для тебя и для всех нас. Если я ошибаюсь, считая себя правым, это ваш грех, потому что вы избрали меня своим представителем, несмотря на мое невежество. Я много думал над ситуацией, пока мой мозг не начал кипеть. Поверь мне, Джон, все так и было. И я сказал себе: не существует иной помощи для нас, кроме веры в Союз рабочих. На этот раз они победят! Ты сам увидишь.

Маргарет и Бесси не проронили ни единого слова. Когда мужчины ушли, девушки с трудом выдохнули и, посмотрев друг на друга, молча кивнули. Их взаимопонимание исходило из глубины сердец. Наконец Бесси сказала:

– Я никогда не думала, что отец снова будет взывать к Богу. Но ты же слышала, как он сказал: «Видит Бог».

– Да, – ответила Маргарет. – Позволь мне дать тебе небольшую сумму денег, которой я могу поделиться. И разреши принести тебе еды для детей того несчастного мужчины. Только не говори им, от кого эта поддержка. Можешь сказать лишь своему отцу. Там будет не так уж много.

Бесси лежала, не обращая внимания на слова Маргарет. Она не плакала, просто дрожала всем телом.

– Мое сердце опустошено слезами, – прошептала она. – Бушер уже заходил к нам несколько дней назад. Он рассказал мне о своих страданиях и страхах. Я знаю, он слабый человек. Но если ты родился мужчиной, так делай же что-нибудь. Раньше я много раз сердилась на Бушера и его жену, хотя сама не знала, как справиться с такой ситуацией. Видишь ли, не все люди умны, как мудрый Соломон. Однако Бог позволяет им жить, любить и быть любимыми. И если горе приходит к тем, кого они любят, это огорчает их, как огорчало бы Соломона. Я не могу понять этого. Возможно, для таких людей, как Бушер, хорошо иметь Союз, который так или иначе присматривает за ними. Но мне хотелось бы, чтобы Союз ткачей однажды выслушал бы Бушера. Возможно, тогда они разрешили бы ему вернуться к хозяину и получить какую-то зарплату, пусть и не такую большую, как было намечено их лидерами.

Маргарет безмолвно сидела на кушетке. Она не могла успокоиться и забыть голос этого мужчины, в котором звучала невыразимая боль, говорившая о его страданиях больше, чем все слова. Она вытащила из кармана кошелек и достала деньги, которые у нее были с собой. Она молча вложила их в руку подруги.

– Спасибо, – сказала Бесси. – Здесь многие получают не больше Бушера, но они не находятся в такой ужасной ситуации, по крайней мере не показывают этого, как он. Союз выдает отцу небольшие суммы для помощи наиболее нуждающимся семьям. Понимаешь, Бушер тревожится из-за своих детей. У его жены очень слабое здоровье. За двенадцать последних месяцев они заложили все свое имущество. Но ты не думай о нас плохо. Мы не даем им голодать, хотя и сами устали от бедности. Если соседи не будут заботиться друг о друге, то я не знаю, куда тогда покатится мир.

Похоже, Бесси не хотела, чтобы Маргарет считала их бессердечными людьми, не желающими помогать тем, кому требовалась незамедлительная поддержка.

– Кроме того, – продолжила Бесси, – отец уверен, что через несколько дней хозяева уступят… что дольше они не продержатся. Но я все равно благодарю тебя – и за себя, и за Бушеров, потому что твои поступки все больше и больше согревают мое сердце.

Сегодня Бесси вела себя намного тише, но выглядела очень истощенной и слабой. Закончив говорить, она так сильно побледнела, что Маргарет встревожилась.

– Ничего страшного, – сказала Бесси. – Это еще не смерть. Прошлой ночью меня донимали кошмары и видения, похожие на сны, поэтому сегодня я пребываю в каком-то тумане… Лишь бедолага Бушер вернул меня в реальность. Но это еще не смерть, хотя она недалеко… Накрой меня, и я посплю, если кашель позволит. Спокойной ночи. Точнее, мне следовало бы сказать «доброго полудня», но день сегодня тусклый и туманный.

Глава 20

Простой народ и джентльмены

И стар, и млад – пусть все едят, у меня всего хватает;

Пусть у них будет по десять ободов зубов, меня это не задевает.

Джон Флетчер. Ролло, герцог Нормандский

Маргарет пришла домой, погруженная в печальные мысли и воспоминания о том, что случилось с ней на протяжении дня. Она не знала, как взбодрить себя и перейти к обязанностям, которые ожидали ее этим вечером. Ей нужно было подготовиться к веселой беседе с матерью. Та, не в силах выходить из дома, всегда ожидала возвращения Маргарет, даже с самых коротких прогулок, и расспрашивала ее о городских новостях.

– Твоя фабричная знакомая придет к нам в четверг, чтобы посмотреть на тебя в белом платье?

– Она так больна, что я не решилась расспрашивать ее, – грустно ответила Маргарет.

– Ах, дорогая, в наши дни все чем-нибудь больны, – сказала миссис Хейл с небольшой ревностью, которую одна больная особа питает к другой. – Хотя вдвойне печально болеть в лачуге на одной из этих маленьких черных улиц, покрытых сажей.

Ее добрая натура возобладала над мелкой завистью, и к ней вернулась прежняя «хелстонская» мягкость.

– Всему виной зловредный воздух Милтона. Чем мы можем помочь твоей знакомой? Пока тебя не было дома, мистер Торнтон прислал мне несколько бутылок выдержанного портвейна. Возможно, бутылка хорошего вина пойдет ей на пользу?

– Нет, мама, не думаю. Они очень бедны, хотя и не говорят об этом вслух. К тому же болезнь Бесси – это чахотка. Вино тут не поможет. Если ты не против, я могла бы отнести им немного варенья из фруктов, собранных в нашем милом Хелстоне. Нет, не для Бесси… Там живет другая семья, которой мне хотелось бы отдать варенье.

И тут Маргарет нарушила обещание, данное себе по возвращении домой. Она рассказала матери обо всем, что видела и слышала в доме Хиггинса.

– Ах, мама! – воскликнула она. – Как я смогу пойти в своем пышном наряде на светский прием после того, что видела сегодня?

Рассказ дочери расстроил миссис Хейл. Когда ее потрясение сменилось негодованием, она решила действовать. Первым делом она велела Маргарет принести в гостиную большую корзину и при ней собрать продукты для отправки «той семье». Когда дочь, рассказав ей о материальной поддержке Хиггинса и о том, что она оставила немного денег для безотлагательных потребностей Бушеров, заявила, что дело может потерпеть до утра, миссис Хейл разозлилась и обругала ее. Она назвала Маргарет бесчувственной и не успокоилась, пока полную корзину не отправили по нужному адресу.

– Хотя, возможно, мы совершили ошибку, – чуть позже сказала она. – В прошлый раз, когда мистер Торнтон навещал нас, он говорил, что люди, помогающие забастовщикам, не являются их истинными друзьями. Это лишь продлевает борьбу между фабрикантами и рабочими. А тот Бушер – забастовщик, верно?

Ее вопрос адресовался мужу, который недавно вернулся домой после урока с мистером Торнтоном, закончившимся их традиционной вечерней беседой. Маргарет нисколько не заботило, что их подарки могли продлить забастовку. В своем нынешнем возбужденном состоянии она не придавала этому значения.

Выслушав супругу, мистер Хейл постарался быть объективным судьей. Вспомнив слова мистера Торнтона, еще полчаса назад казавшиеся такими ясными и логичными, он нашел необходимый компромисс. В данном случае его жена и дочь поступили правильно. Он даже не мог представить себе других действий с их стороны. Но по большому счету рассуждения мистера Торнтона были верны. Дальнейшее продление стачки должно было закончиться привлечением иногородних «рук» – если только к тому времени, как это иногда бывало, инженеры не изобретут какую-нибудь чудо-машину, которая сократит потребность в рабочих. Поэтому самой наидобрейшей реакцией здравомыслящего населения мог быть только полный отказ от любой помощи, потакающей глупости забастовщиков. Мистер Хейл пообещал, что завтра он сам навестит этого Бушера и посмотрит, что можно сделать для его семьи.

На следующее утро он так и поступил. Поскольку Бушера не было дома, мистер Хейл поговорил с его женой и предложил ей испросить для нее место в городской лечебнице. Посмотрев на обилие продуктов, присланных миссис Хейл и уже отчасти использованных детьми, резвившимися в отсутствии отца, он вернулся назад с утешительным и веселым отчетом, на который Маргарет не смела и надеяться. Прошлым вечером ее мрачный рассказ подготовил отца к гораздо худшей ситуации, поэтому он, придя домой, описал свои впечатления в более светлых тонах, чем они были в реальности.

– Позже я снова схожу к ним и встречусь с главой семейства, – сказал мистер Хейл. – У них такой ужасный дом. Я не могу сравнить его ни с одним коттеджем Хелстона. Наши южные крестьяне и не подумали бы покупать ту мебель, которую используют милтонские рабочие. Их обычная пища считалась бы здесь роскошью. Но Бушерам, очевидно, не хватает денег. Все имущество давно сдано в ломбард, а теперь они лишились и заработка на фабрике. Мне иногда кажется, что люди в Милтоне говорят на другом языке и живут по иным стандартам.

В этот день Бесси чувствовала себя лучше, однако она была так слаба, что, казалось, полностью забыла о своем желании посмотреть на Маргарет в ее белом платье. Хотя, возможно, это желание объяснялось прежним лихорадочным и полубредовым состоянием.

Одеваясь для званого обеда, куда ей не хотелось идти с тяжелым сердцем от различных тревог, Маргарет вспоминала веселые примерки нарядов, которые они с Эдит устраивали чуть больше года назад. Единственным утешением была мысль, что мать получит удовольствие, любуясь ею в таком красивом платье. Она покраснела, когда Диксон, приоткрыв дверь гостиной, выразила свое восхищение:

– Мисс Хейл выглядит превосходно, не так ли, мэм? Кораллы миссис Шоу оказались очень кстати. Они придают лицу правильный оттенок, иначе мисс Маргарет казалась бы слишком бледной в этом платье.

Черные волосы Маргарет были чересчур густыми, чтобы заплетать их в косы. Пришлось закрутить их в шелковистый жгут и уложить кольцами вокруг головы, словно корону, а затем собрать в большой спиральный узел на затылке. Маргарет закрепила их двумя большими коралловыми заколками, по длине напоминавшими небольшие стрелы. Рукава были подвязаны тесемками того же цвета. На шее, прямо под ямочкой, оттеняя молочно-белую кожу, располагались тяжелые коралловые бусы.

– Ах, Маргарет, как бы я хотела сопровождать тебя на одном из прежних бэррингтонских балов! Меня в свое время выводила туда леди Бересфорд.

Маргарет поцеловала миссис Хейл за эту маленькую вспышку материнского тщеславия, но сдержала улыбку, потому что чувствовала себя не в духе.

– Давайте я останусь с вами, мама. Так будет лучше и для вас, и для меня.

– Не говори ерунду, дорогая! И постарайся запомнить все детали этого обеда. Я хочу знать, как в Милтоне устраивают такие встречи. Обрати особое внимание на вторую часть, отведенную для забав. Посмотри, как они развлекаются.

Миссис Хейл была бы очень удивлена, если бы увидела великолепие обеденного стола и его роскошную сервировку. Маргарет со своим утонченным лондонским вкусом могла бы сказать, что количество предложенных деликатесов выглядело деспотически чрезмерным – хватило бы и половины, а в результате возникло бы ощущение легкости и элегантности. Но строгие законы гостеприимства непререкаемой миссис Торнтон требовали, чтобы каждым отдельным блюдом можно было накормить всех присутствующих, если бы оно понравилось им. Она не заботилась об умеренности в пище даже в обычные дни, поэтому устроить пир для званых гостей было для нее предметом гордости. Ее сын был согласен с ней. Иногда он воображал себе светские рауты в Лондоне, но, по сути, не знал другого общества, кроме милтонской знати, которая оценивала обеды друг друга по денежным тратам и по количеству превосходной пищи на больших столах. И хотя мистер Торнтон ограничил личные расходы и с большим сожалением разослал приглашения на этот обед, он был рад видеть прежнюю роскошь.

Маргарет и ее отец прибыли первыми. Мистер Хейл всегда отличался пунктуальностью. В гостиной их ожидали миссис Торнтон и Фанни. Все покрывала были сняты с мебели, и комната, казалось, сверкала от желтой шелковой обивки и ярких цветастых ковров. Всевозможные статуэтки и украшения, стоявшие на полках и в каждом углу, утомляли глаза и создавали странный контраст с пустым пыльным фабричным двором, где широкие створчатые ворота были распахнуты настежь для проезда экипажей. С левой стороны из окон была видна многоэтажная фабрика, затемнявшая двор раньше времени.

– Мой сын до последнего момента занят делами. Он скоро придет, мистер Хейл. Могу я попросить вас присесть?

Мистер Хейл рассматривал из окна фабричный двор. Он повернулся к хозяйке и спросил:

– Вы не находите неприятным такое близкое соседство с фабрикой?

Она гордо выпрямила спину.

– С чего бы? Я еще не стала такой утонченной, чтобы забыть источник власти и дохода моего сына. Вы знаете, что это самая большая фабрика в Милтоне? Каждый ее цех занимает около двухсот двадцати квадратных ярдов.

– Я имел в виду громкий шум и постоянный дым из труб. А эти потоки входящих и выходящих рабочих. Неужели они вас не раздражают?

– Я согласна с вами, мистер Хейл, – сказала Фанни. – Меня уже тошнит от запахов пара и машинного масла. А от шума паровых двигателей глохнут уши.

– Мне доводилось слышать шум куда более гнетущий, чем звуки машин, – ответила миссис Торнтон. – У нас в доме он зовется музыкой. На самом деле машинное отделение находится в дальнем конце фабрики. Мы почти не слышим звуков оттуда, разве что летом, когда все окна открыты. Что касается гула голосов при пересменке рабочих, то он мешает мне не больше, чем жужжание пчел. А если иногда я замечаю голоса и шум, то связываю их с деятельностью моего сына. Я горжусь, что все это принадлежит ему. Он заправляет фабрикой. А сейчас и этих звуков не стало. Наши «руки» оказались столь неблагодарными, что устроили забастовку, о которой вы, возможно, уже слышали. Мой сын собирается предпринять кое-какие шаги, о чем я и говорила, когда вы вошли, чтобы поставить этих жуликов на место.

При последней фразе выражение ее лица, всегда чинное и строгое, потемнело от гнева. Оно не прояснилось и тогда, когда в комнату вошел мистер Торнтон. Мать тут же заметила груз тревог и беспокойства, который он не смог сбросить со своих плеч. Затем начали приезжать гости, и их семейству пришлось весело и радушно отвечать на приветствия. Но сначала мистер Торнтон пожал руку Маргарет. Он знал, что это их первое соприкосновение, хотя гордая девушка, по-видимому, не придавала данному факту особого значения. Он спросил о здоровье миссис Хейл и выслушал унылый ответ мистера Хейла. Взглянув на Маргарет, Джон понял, что она была согласна с отцом, – на ее лице не было и тени сомнения. Мистер Торнтон вновь был поражен удивительной красотой Маргарет. Она никогда раньше не появлялась перед ним в таком платье, но элегантность наряда настолько подходила к ее величественной фигуре и горделивой строгости лица, что складывалось впечатление, будто Маргарет всегда так одевалась.

Чуть позже она присоединилась к Фанни. Мистер Торнтон не слышал их беседы, но видел беспокойство своей сестры, постоянно поправлявшей какую-нибудь часть платья и бесцельно переводившей взгляд то в одну, то в другую сторону. Он невольно сравнил ее глаза с большими глазами Маргарет, спокойно смотревшими на свою собеседницу. Казалось, что исходившее от них сияние оказывало какое-то нежное воздействие на окружающих людей. Чуть приоткрытые красные губы выдавали интерес к тому, что говорила ей Фанни. Голова немного склонилась вперед, отчего свет, запутавшийся в блестящих черных волосах, мягко ложился на гладкие плечи цвета слоновой кости, округлые руки и тонкие ладони, неподвижно покоившиеся на коленях. Когда мистер Торнтон воспринял все это одним всеобъемлющим взглядом, с его уст сорвался краткий вздох. Затем он повернулся спиной к юным леди и с трудом, хотя всем сердцем и душой, вернулся к разговору с мистером Хейлом.

Все больше гостей прибывало в дом Торнтонов. Фанни, покинув Маргарет, помогала матери встречать визитеров. Мистер Торнтон заметил, что в этой суматохе никто не составил Маргарет компанию, и это явное пренебрежение обеспокоило его. Но он не отважился подойти к ней. Он даже не смотрел на нее. Однако мистер Торнтон знал, что она делала в тот или иной момент, хотя движения остальных людей казались ему туманом, клубившимся в комнате. В свою очередь Маргарет мало заботилась об одиночестве и с любопытством наблюдала за гостями. Через некоторое время кто-то проводил ее к столу. Она не запомнила имени этого джентльмена, и тот тоже не выказал большого желания общаться с ней. Здесь и там среди мужчин возникали оживленные разговоры. Леди по большей части молчали или обсуждали сервировку стола и наряды собравшихся людей. Определив наконец зачатки общей беседы, Маргарет прислушалась. Мистер Хорсфолл, важный промышленник, чей приезд в Милтон стал поводом для званого обеда, расспрашивал местную знать о торговле и проблемах производства, а остальные джентльмены, в основном предприниматели, давали ему необходимые объяснения.

Чуть позже возник небольшой спор, который проходил в приятной дружеской атмосфере. Мистер Торнтон, который до этого момента молчал, высказал свое мнение, и его доводы оказались такими основательными, что с ним согласились даже оппоненты. Маргарет решила присмотреться к хозяину дома. Развлекая друзей и разговаривая с гостями, он вел себя радушно и любезно, в умеренной, прямолинейной и вполне достойной манере. Она никогда еще не видела его в столь выгодном свете. Когда мистер Торнтон приходил к ним домой, в нем чувствовалась какая-то излишняя нетерпеливость, возможно, даже досада, которая, вероятно, возникла по той причине, что его несправедливо недооценили и он из гордости вынужден объяснять свою позицию. Но сейчас, среди друзей, ему не нужно было доказывать свое заслуженное место в обществе. К нему относились как к человеку сильного характера, как к знатоку своего дела. Ему не требовалось завоевывать их уважение. Он уже обладал им и не сомневался в этом. Такая безопасность отношений наделяла его огромным спокойствием, которого Маргарет не замечала прежде.

Он был неопытен в светском общении и беседовал с леди слишком формально. С Маргарет он вообще ни разу не заговорил. Это немного удивило ее, но обед ей все равно понравился. Она постепенно начала разбираться во многих местных делах и даже выучила несколько технических терминов, используемых фабрикантами. Маргарет с интересом прислушивалась к обсуждаемым темам. Милтонские промышленники говорили друг с другом с отчаянной убежденностью, а не в той вальяжной манере, которая так утомляла ее на лондонских раутах. Она удивлялась, что люди здесь обсуждали торговые площадки и цены на мануфактуру, но никто из них не говорил о продолжавшейся забастовке. Она еще не знала, с каким спокойствием фабриканты относились к таким явлениям, всегда имевшим одно возможное завершение.

Да, рабочие могли рвать глотки до посинения, как делали это много раз прежде. Но если они по глупости доверились мошенникам из Союза ткачей, то пусть теперь осознают последствия своих действий. Один или два промышленника думали, что Торнтон уже теряет терпение. Он нес большие потери от забастовки. Но что-то подобное могло случиться с каждым из них. Торнтон, будучи железным человеком, как и любой житель Милтона, мог справиться с забастовкой не хуже других фабрикантов. «Руки» ошибались, пытаясь перехитрить его, поэтому все гости весело посмеивались при мысли, что рабочие потерпят поражение и ни на йоту не изменят решений, принятых Торнтоном.

После обеда Маргарет стало скучно. Она была рада возвращению джентльменов из курительной комнаты – не только потому, что строгий взгляд отца развеял ее сонливость, но и потому, что ей довелось услышать нечто более важное и интересное, чем милые сплетни окружавших ее дам. Маргарет нравилась ликующая властность, читавшаяся в каждом взгляде и жесте милтонских промышленников. Эта сила могла казаться безудержной в своем проявлении и с естественным привкусом хвастовства, но фабриканты бросали вызов прежним ограниченным возможностям с таким прекрасным упоением от достигнутых результатов, что на них было приятно посмотреть. Конечно, с одной стороны, она не одобряла их дух предпринимательства во всех делах. Однако, с другой стороны, эмоциональной, ей нравилась беззаботность этих людей в условиях настоящего времени, а также их восторг от победы над неодушевленной материей в некоем скором будущем, до которого, возможно, никто из них и не доживет.

Маргарет вздрогнула от неожиданности, когда мистер Торнтон заговорил с ней, склонившись над ее плечом:

– Я заметил, что вы внимательно следили за нашей дискуссией. Не так ли, мисс Хейл?

– Да. Признаться, я почти не разбираюсь в подобных вопросах. Однако меня удивили слова мистера Хорсфолла. Он сказал, что есть особы, которые рассматривают проблемы торговли с совершенно иной точки зрения. Например, какой-то мистер Морисон. Наверное, этот человек не джентльмен?

– Я не могу судить о том, является ли он джентльменом, мисс Хейл. Мне не хватает для этого твердых критериев. Хотя я считаю мистера Морисона не вполне искренним человеком. Трудно сказать, кто он на самом деле. Ведь мы судим о нем по словам мистера Хорсфолла.

– Следует ли мне думать, что мое понятие «джентльмен» включает в себя и вашего «искреннего человека»?

– Это было бы ошибочным предположением. У меня другое мнение. Понятие «человек» является более совершенным и полным, чем «джентльмен».

– Что вы имеете в виду? – спросила Маргарет. – Неужели мы понимаем смысл слова по-разному?

– Для меня слово «джентльмен» описывает человека в отношении к другим людям. Говоря же о нем как о «человеке», мы учитываем не только его отношение к себе подобным, но и к собственной жизни, времени, вечности. Как можно назвать затерянного на одиноком острове Робинзона Крузо? Или пленника, пожизненно заточенного в подземелье? Или даже святого на Патмосе? Их терпение, сила и вера лучше всего описываются словом «человек». Я немного устал от слова «джентльмен», которое, по-моему, часто используется неуместно и порою граничит с явным лицемерием. В то же время наши современники почему-то гнушаются простотой существительного «человек» и прилагательного «человечный». Возможно, это объясняется пристрастием к современному жаргону.

Маргарет задумалась, но прежде чем она успела ответить, мистера Торнтона отозвал в сторону один из разгоряченных фабрикантов. Она не слышала их разговора, но догадывалась о его важности по кратким фразам, которые мистер Торнтон произносил уверенно и твердо. Судя по всему, они говорили о стачке – наверное, решали, какие действия им лучше предпринять. Она услышала, как мистер Торнтон сказал:

– Это уже сделано.

К этой паре присоединились еще два или три человека. Кто-то из них громко сказал:

– Мы готовы к их провокациям.

Мистер Сликсон начал высказывать сомнения, связанные с финансовыми затруднениями. Он взял мистера Торнтона под руку, надеясь придать своим словам бо́льшую значимость. Однако мистер Торнтон отодвинулся и, приподняв брови, ответил:

– А я рискну. Если вы так решили, можете не присоединяться к нам. Я понимаю ваши страхи.

– Больше всего меня страшит возможность поджога. В открытой борьбе я могу постоять за себя. И я могу гарантировать защиту людей, которые будут работать на моей фабрике. Моя решительность известна им так же хорошо, как и вам.

Мистер Хорсфолл отвел Джона в сторону. Маргарет думала, что он хотел задать ему еще один вопрос о забастовке, но на самом деле важный гость интересовался тем, кем была она сама – такая тихая, красивая и величественная.

– Неужели эта леди из Милтона? – спросил он, когда ему назвали ее имя.

– Нет, она с юга Англии, – с показным безразличием ответил мистер Торнтон. – Кажется, из Хэмпшира.

Миссис Сликсон расспрашивала Фанни о том же.

– Кто эта красивая девушка? Сестра мистера Хорсфолла?

– Ну что вы, уважаемая! Конечно нет! Ее отец, мистер Хейл, говорит сейчас с мистером Стивенсом. Он читает лекции рабочим и дает частные уроки. Мой брат ходит к нему дважды в неделю. Поэтому Джон упросил маму позвать их к нам – в надежде сделать мистера Хейла более известным в городе. Он оставил нам несколько своих программок. Если хотите, я могу дать вам одну.

– Мистер Торнтон берет у него уроки? Откуда он находит время на обучение? Ему что, своих дел и этой забастовки не хватает?

Фанни так и не поняла миссис Сликсон: одобряет она или порицает поведение ее брата. Будучи очень впечатлительной девушкой, она предположила худший вариант и густо покраснела от стыда. Ее настроение улучшилось только после ухода гостей.

Глава 21

Темная ночь

Никто на свете не знает, что улыбка

Не является сестрой горьких слез.

Эбенезер Эллиотт

Маргарет и ее отец шли домой. В этот прекрасный вечер улицы были пусты, и ей, словно Лиззи Линдсей из баллады, «подобравшей полы юбок к коленям», хотелось танцевать от возбуждающе свежего воздуха.

– Я думаю, мистер Торнтон обеспокоен этой забастовкой. Этим вечером он выглядел весьма озабоченным.

– Я бы удивилась, если бы он не тревожился. Но перед нашим уходом он вел беседу с другими фабрикантами, и его голос показался мне вполне обычным, без каких-либо следов волнения.

– То же самое могу сказать о разговоре, состоявшемся после обеда. Мне потребовалось много усилий, чтобы растормошить мистера Торнтона. Он продолжал говорить в спокойной манере, но его лицо было очень встревоженным.

– На его месте я тоже сходила бы с ума. Он знает о нарастающем гневе и ненависти рабочих. Они считают его «жестокосердным» – так в Библии называют справедливого, но бесчувственного человека, ясного в суждениях, однако настаивающего на своем. Мистер Торнтон действительно забыл, что все мы имеем одинаковые права перед лицом Всемогущего. И я рада, что он теперь волнуется. После полубезумной исповеди Бушера меня коробит от его холодной логики.

– В отличие от тебя я не так уверен в ужасных страданиях этого Бушера. Да, его семья оказалась в трудном положении. Но Союз ткачей всегда поддерживает таких бедняков. Просто этот мужчина, судя по твоим словам, имеет необузданный характер и склонен к публичной демонстрации своих чувств.

– Папа!

– Ладно. Я только хочу, чтобы ты была справедливой к мистеру Торнтону, который по своей натуре полностью противоположен Бушеру. Он слишком горд, чтобы показывать свои чувства. Раньше я думал, что тебе нравились такие целеустремленные люди.

– Мне и сейчас они нравятся. Я восхищалась бы мистером Торнтоном, если бы он был более чутким к людям. А так, конечно, это человек большой силы характера и острого ума – с учетом тех малых преимуществ, которые он имел.

– Они не такие уж и малые. Он с раннего возраста обеспечивал себя и свою семью. Соответственно, ему приходилось развивать рассудок и самоконтроль, а значит, и свой интеллект. Конечно, он нуждается в знании прошлого, которое дает верную основу для догадок о будущем. Но он осознает данный факт, и это уже кое-что! Маргарет, ты просто предвзято относишься к мистеру Торнтону.

– Он первый промышленник и всецело связанный с торговлей человек, которого я имела возможность изучать. Другими словами, папа, он – моя первая оливка, так что позвольте мне погримасничать, пока я разжевываю ее. Поскольку он хороший образчик своего вида, то, возможно, мне понравится и весь вид. Я думаю, кое-что в промышленниках мне уже начинает нравиться. Сегодня я с интересом слушала, о чем говорили джентльмены, хотя понимала из их слов чуть меньше половины. Я даже опечалилась, когда миссис Торнтон увела меня в другой конец комнаты, сказав, что девушке не следует скучать в столь многолюдной и шумной компании джентльменов. А у меня и мысли о скуке не было. Я с удовольствием следила за ходом их беседы. И знаете, папа, милтонские леди оказались невероятно глупыми! До ужаса глупыми! Впрочем, они могли и притворяться. Их обман напомнил мне старую игру, где в одну фразу нужно было вставлять как можно больше существительных.

– Что ты имеешь в виду, дорогая? – спросил мистер Хейл.

– Допустим, мы выбираем существительные, которые обозначают атрибуты богатства: гувернантки, садовники, размеры окон, ценные кружева, бриллианты и тому подобные вещи. Затем каждый из нас придумывает предложение, где эти слова используются в произвольном сочетании.

– «Глупые леди»? Ты будешь так же говорить и о нашей будущей служанке, которую порекомендовала нам миссис Торнтон? Хотя еще неизвестно, сумеешь ли ты завлечь ее в наш дом.

– Я думаю, смогу. Этим вечером я чувствовала себя непревзойденной лицемеркой, сидевшей там в своем белом платье и не знавшей, чем занять руки, в то время как дома меня ожидали стирка, глажка и мытье полов. Наверное, они приняли меня за настоящую леди.

– Дорогая, даже я по ошибке подумал, что ты выглядишь как истинная леди, – с веселым смехом сказал мистер Хейл.

Но их улыбки превратились в бледные испуганные гримасы, когда они увидели лицо Диксон, которая открыла им дверь.

– Ах, хозяин! Ах, мисс Маргарет! Слава Богу, что вы пришли. Мистер Дональдсон подоспел вовремя. Наша поденщица ушла домой, и мне пришлось попросить соседского слугу сбегать за доктором. Теперь ей лучше. Но… ох, что было, сэр! Час назад я думала, что она умрет.

Мистер Хейл упал бы, если бы не схватился за руку Маргарет. Он посмотрел на дочь, но увидел на ее лице лишь выражение крайней печали. Она не испытывала того ужаса, который, словно тисками, сжимал его неподготовленное сердце. Она знала больше, чем он, и слушала Диксон с безнадежным пониманием и неизбывной горечью.

– Я не должна была оставлять ее, – простонала Маргарет, догоняя отца на лестнице. – Я плохая дочь!

Доктор Дональдсон встретил их на лестничной площадке.

– Теперь ей лучше, – шепотом сказал он. – Опиум подействовал. Спазмы были очень сильные. Неудивительно, что служанка так перепугалась. Тем не менее на этот раз все обошлось.

– На этот раз? Разрешите мне пройти к ней.

Еще полчаса назад мистер Хейл был мужчиной средних лет. Теперь он походил на семидесятилетнего старика: его руки дрожали, походка стала нетвердой. Доктор Дональдсон взял его под руку и провел в спальню. Маргарет последовала за ними. Мать лежала на кровати, и ее мертвенно-бледное лицо предельно ясно показывало суть происходящего: возможно, теперь ей действительно стало лучше, но Смерть уже заявила свои права на нее и обещала скоро вернуться, чтобы забрать свою собственность. Какое-то время мистер Хейл смотрел на жену. Затем, покачнувшись, он отстранился от заботливых рук доктора и начал на ощупь искать дверь. Он не видел ее, хотя в комнате горело несколько свечей, принесенных сюда в первые минуты паники. Мистер Хейл, пошатываясь, вошел в гостиную и начал нащупывать руками стул. Доктор Дональдсон придвинул ему легкое кресло и, усадив шокированного мужчину, проверил его пульс.

– Поговорите с ним, мисс Хейл. Нам нужно привести его в чувство.

– Папа! – сквозь слезы произнесла Маргарет. – Скажите что-нибудь!

Его взгляд снова стал осознанным, и он хрипло спросил:

– Маргарет, ты знала об этом? Как это жестоко с твоей стороны.

– Нет, сэр, это не жестоко! – решительно заявил доктор Дональдсон. – Мисс Хейл выполняла мои указания. Возможно, я совершил ошибку, утаив информацию от вас, но не принимайте ее за жестокость. Уверяю вас, завтра ваша жена почувствует облегчение. Я предполагал, что у нее могут быть спазмы, хотя и не рассказывал мисс Хейл о своих опасениях. После приема успокоительного, которое я принес с собой, она проспит всю ночь, а завтра утром ее вид, который так встревожил вас, станет менее болезненным.

– Но болезнь не отступит?

Доктор Дональдсон посмотрел на Маргарет. Ее склоненная голова и лицо, на котором не было мольбы о временном молчании, подсказали этому наблюдательному человеку, что она больше не хотела утаивать правду.

– Болезнь не отступит. Здесь медицина бессильна, какие бы хвалебные речи мы ни произносили о нашем искусстве. Я могу лишь замедлить этот недуг и облегчить боль, которую он вызывает. Мужайтесь, сэр. Вы же христианин и верите в бессмертную душу, которой не могут навредить ни боль, ни смертельная болезнь.

В ответ он услышал только тихие слова:

– Вы никогда не были женаты, доктор Дональдсон. Вы не знаете, каково переносить такую потерю.

И безутешные мужские рыдания нарушили ночную тишину, как выражение невыносимого страдания. Маргарет опустилась рядом с ним на колени и с печальной нежностью стала поглаживать его по спине. Никто, даже доктор Дональдсон, не знал, как много времени прошло. Первым заговорил мистер Хейл:

– Что мы должны делать? – спросил он. – Расскажите нам. Маргарет – моя помощница. Моя правая рука.

Доктор Дональдсон дал им ясные и понятные указания. Никаких страхов по поводу того, как пройдет эта ночь. Начиная с завтрашнего утра и еще много дней больная будет чувствовать покой и облегчение. Но никаких надежд на восстановление. Он посоветовал мистеру Хейлу отправиться в постель, оставив только одну сиделку для наблюдения за сном его супруги. Доктор обещал приехать рано утром. С теплыми и добрыми рукопожатиями он оставил их. Отец и дочь произнесли лишь несколько слов. Они были очень измотаны страхом, чтобы обсуждать свои дальнейшие действия. Мистер Хейл решил сидеть всю ночь у постели супруги. Маргарет с трудом уговорила его прилечь на софе в гостиной. Диксон наотрез отказалась идти спать, а для Маргарет было просто невозможно покинуть мать в такой момент, пусть даже все доктора в мире просили бы ее «поберечь силы», утверждая, что «тут требуется только одна сиделка». Какое-то время Диксон сидела на стуле, мрачно смотрела на хозяйку, моргала и кивала, вырываясь из глубин дремы. Затем, признав поражение, она откинулась на спинку стула и громко захрапела.

Маргарет сняла нарядное платье, с нетерпеливым отвращением бросила его в сторону и надела свою повседневную одежду. Ей казалось, что она больше никогда не сможет заснуть. Все ее чувства невероятно обострились, и она с удвоенной силой воспринимала все вокруг. Каждый образ и звук, даже каждая мысль касались какого-то чуткого нерва. В течение двух часов она слышала беспокойные шаги отца в гостиной. Он постоянно подходил к двери спальни, останавливался и после долгой паузы продолжал ходить по комнате. В какой-то момент, вновь уловив его невидимое присутствие за дверью, она вышла и в ответ на вопросы, которые он пытался выговорить своими запекшимися губами, сообщила ему, что мать спит и все пока идет без изменений.

Наконец он тоже заснул и дом затих. Маргарет села у окна и погрузилась в размышления. Все интересы последних дней остались далекими во времени и в пространстве. Всего лишь тридцать шесть часов назад она заботилась о Бесси Хиггинс, и ее сердце разрывалось при виде слез Бушера. Теперь эти моменты стали мимолетными воспоминаниями о прошлой жизни. Любое событие вне стен их дома, казалось, разъединяло ее с матерью и поэтому становилось нереальным. Даже веселые дни в особняке на Харли-стрит утратили былую позолоту. Ей вдруг вспомнилось, как она радовалась, отмечая сходство черт у матери и тети Шоу… как приходившие письма заставляли ее скучать по дому. Но теперь и сам Хелстон стал тусклым прошлым.

Пасмурные серые дни предыдущей зимы и весны, такие неинтересные и монотонные, казались ей сейчас более дорогими, чем все остальное. Маргарет с радостью ухватилась бы за это уходящее время, умоляя его вернуться и отдать ей то, что она так мало ценила. Какой пустой оказалась Жизнь! Нереальной, мерцающей и порхающей! Словно на какой-то эфирной башне, высоко над суетой и ссорами земли, бил колокол, в звоне которого слышались слова: «Все есть тени! Все проходит! Все уже в прошлом!» Когда же наступило холодное серое утро, похожее на прежние, более веселые рассветы, и Маргарет посмотрела на спящих членов семьи, ей показалось, что эта ужасная ночь вдруг стала для нее такой же нереальной, как сон, – еще одной тенью. Она тоже превратилась в прошлое.

Проснувшись, миссис Хейл не помнила, насколько плохо ей было вчера вечером. Она удивилась раннему визиту доктора и смутилась при виде встревоженных лиц мужа и дочери. В этот день ей рекомендовали оставаться в постели. На следующий она настояла на том, чтобы ее выпустили из плена перин и подушек. Доктор Дональдсон разрешил ей вернуться в гостиную. Миссис Хейл испытывала большие неудобства в каждой позе. К вечеру она стала очень возбужденной, но мистер Хейл, погрузившись в глубокую апатию, не смог принять каких-либо решений. На третий день Маргарет спросила у доктора:

– Что нам делать? Мы должны уберечь маму от таких беспокойных ночей.

– В определенной мере это реакция после сильнодействующих успокоительных, которые мне пришлось использовать в ее случае. На мой взгляд, не все так страшно, как может выглядеть. Однако ей помог бы водяной матрац. Я не говорю, что вашей матери станет лучше прямо уже завтра, но она будет чувствовать себя примерно так, как перед приступом. Поэтому рекомендую вам достать водяной матрац. Мне известно, что у миссис Торнтон был такой. Я заеду к ней сегодня вечером. Хотя постойте…

Он с сочувствием посмотрел на Маргарет, уставшую и бледную после ночи, проведенной у постели больной.

– Сегодня мне не удастся заехать к ней. Намечено слишком много визитов. Возможно, вы сами прогуляетесь на Мальборо-стрит и поговорите с миссис Торнтон? Думаю, она одолжит вам водяной матрац.

– Конечно, – сказала Маргарет. – Я схожу к ней, когда мама будет спать после обеда. Не сомневаюсь, что миссис Торнтон одолжит нам его.

Предположения опытного доктора оказались верными. После обеда миссис Хейл, стряхнув с себя последствия приступа, выглядела лучше и свежее, чем дочь могла ожидать. Войдя в гостиную, Маргарет увидела своих родителей, сидевших рядом в легких креслах. Рука матери покоилась в ладонях отца. Мистер Хейл казался даже более измученным, чем его жена. Он улыбался вяло и устало, но пару дней назад Маргарет вообще не надеялась вновь увидеть его улыбку.

Она отправилась к миссис Торнтон. От их дома на Крэмптон-Кресент до Мальборо-стрит было около двух миль. При такой жаре ей приходилось идти неспешным шагом. В три часа дня лучи августовского солнца били прямо вниз, не щадя людей. Первую половину пути она была поглощена своими мыслями и не замечала ничего необычного. Время от времени Маргарет проталкивалась через небольшие группы горожан, которые встречались ей почти на каждой улице. Но затем она свернула на широкую дорогу и оказалась среди огромной толпы, заполнившей весь сквер. Атмосфера здесь казалась тяжелой и воинственной. Люди не двигались, они просто говорили друг с другом, и над ними к небу поднимался возбужденный гул. Некоторые, уступая ей дорогу, интересовались целью ее появления в этом месте, однако она была настолько поглощена своими тревогами и заботами, что почти не слышала их вопросов. Лишь выйдя на Мальборо-стрит, девушка вдруг поняла, что там, в толпе, ее окружало плотное грозовое облако человеческого негодования. Из каждого переулка, выходившего на Мальборо-стрит, доносился глухой отдаленный рев – шум большого количества яростных и возмущенных голосов. Обитатели бедных грязных жилищ собирались около дверей и окон или стояли посреди улицы. Их взгляды были направлены в одну точку – на ворота фабрики. Глаза людей выдавали разные чувства. Одни свирепо сверкали от гнева, другие выглядели угрюмыми от безжалостных угроз, остальные, широко раскрытые от страха, умоляли об умиротворении.

Когда Маргарет прошла вдоль длинной глухой стены фабричного двора и приблизилась к небольшой боковой калитке около ворот, собираясь позвать привратника, она услышала долгий рев, похожий на раскат грома. Оглянувшись, девушка увидела первую волну людей, медленно катившуюся с дальнего конца улицы. Угрожающий гребень процессии то опадал, то снова появлялся. Весь район, минуту назад наполненный рокочущим шумом, теперь погрузился в зловещую тишину. Все эти обстоятельства, конечно, привлекли внимание Маргарет, но не затронули ее сердца, уже занятого своим беспокойством. Девушка не знала, зачем собирались эти толпы, но интуитивно чувствовала, что ситуация давит на нее подобно острому кончику ножа, собираясь нанести смертельный удар и лишить ее матери. Она пыталась привыкнуть к этому чувству, чтобы быть готовой утешить отца, когда смерть придет в их дом.

Привратник осторожно приоткрыл дверь. Она не могла протиснуться в такую узкую щель.

– Это вы, мэм? – спросил он и, глубоко вздохнув, расширил проем.

Когда Маргарет вошла, он быстро задвинул засов.

– Народ уже идет? – спросил он.

– Я не знаю. Повсюду происходит что-то необычное, но эта улица пока пустая.

Она прошла через двор и поднялась по ступеням к двери хозяйского дома. На фабрике стояла тишина – не пыхтели паровые машины, не стучали ткацкие станки, не слышался многоголосый гул людских голосов. Лишь в отдалении нарастал зловещий рокот грозных криков.

Глава 22

Удар и его последствия

Работы мало, хлеб подорожал,

И жалованья не хватает.

Толпа ирландцев вместо нас

Работу нашу выполняет.

Эбенезер Эллиотт. Стихи против хлебных законов

Маргарет провели в гостиную, которая снова приобрела свой обычный вид: диваны и кресла были застелены покрывалами. Из-за жары окна были приоткрыты, а венецианские жалюзи приспущены, поэтому серый, отраженный от брусчатки свет отбрасывал неправильные тени и в сочетании с верхним светом зеленоватого оттенка придавал лицу Маргарет изнуренный, призрачно-бледный вид. Увидев себя в зеркалах, она села на стул. Никто не приходил. Время от времени казалось, что ветер приносил издалека тревожный переливающийся звук. Но за окнами не было ветра, и, попав в глухой конец двора, наполненный густой неподвижностью, звук быстро угасал.

Наконец в гостиную вошла Фанни.

– Мама скоро придет, мисс Хейл. Она попросила меня извиниться перед вами. Наверное, вы знаете, что мой брат привез «руки» из Ирландии, и это чрезмерно разозлило милтонских рабочих. Как будто наши бизнесмены не имеют права нанимать рабочих там, где им угодно! Сначала эти глупые негодяи не хотели работать на нас, а теперь пытаются запугать наших бедных ирландских заморышей своими грязными угрозами. Мы даже в город их не смеем выпускать. Брат поселил ирландцев в верхнем фабричном цехе. Им приходится там спать. Иначе мы не можем гарантировать их безопасность. Местные «руки» и сами не работают, и другим не дают. Мама заботится о питании ирландцев. Джон сейчас разговаривает с ними, потому что некоторые женщины уже плачут и хотят вернуться на родину. А вот и мама!

Миссис Торнтон вошла в гостиную с выражением мрачной суровости на землисто-сером лице. Маргарет тут же поняла, что явилась в неподходящее время и что хозяевам сейчас совершенно не до ее просьб. Однако миссис Торнтон сама говорила, что она может приходить к ним когда угодно и просить все, что требуется для помощи ее матери. Маргарет смущенно рассказала ей о тяжелом состоянии миссис Хейл и о водяном матраце, который, по мнению доктора Дональдсона, мог бы несколько облегчить ее боли. Миссис Торнтон нахмурилась и поджала губы. Когда Маргарет замолчала, она вдруг вскочила и воскликнула:

– Они у ворот! Фанни, зови Джона! Он на фабрике. Позови Джона, я сказала!

В тот же миг топот многочисленных ног, к которому она и прислушивалась, не обращая внимания на слова Маргарет, раздался прямо за стеной. Нараставший шум сердитых голосов слышался уже за деревянными воротами, и те содрогались под напором словно сошедшей с ума толпы, которая таранила их, то отступая на короткую дистанцию, то вновь нанося удар. Крепкие ворота дрожали, будто тростник на ветру. Потрясенные видом ужасающей сцены, женщины собрались около окон. Миссис Торнтон, служанки, Маргарет – все были здесь. Фанни с визгом взбежала по лестнице, будто ее преследовала по пятам свора свирепых забастовщиков. Истерически рыдая, она упала на софу. Миссис Торнтон, высунувшись из окна, высматривала своего сына, который все еще находился в фабричном здании. Наконец он вышел, оглянулся, бросив взгляд на бледные лица за его спиной, и с ободряющей улыбкой закрыл массивную дверь фабрики. Затем он велел одной из служанок открыть дверь дома, которую Фанни в безумной спешке заперла на засов. Миссис Торнтон сама спустилась к нему. Тем временем его хорошо знакомый командный голос был услышан за воротами, и толпа, будто взбесившись, возжаждала крови.

Прежде забастовщики сохраняли молчание. Им требовалась вся их сила, чтобы сломать ворота. Но теперь, услышав голос хозяина на фабричном дворе, они издали такой дикий многоголосый рев, что даже миссис Торнтон побледнела от страха. В комнату вошел ее сын – немного покрасневший от возбуждения, с глазами, сверкавшими в ответ на трубный зов опасности, с гордым пренебрежением, которое делало его лицо если не красивым, то весьма благородным. Маргарет всегда боялась, что при любой чрезвычайной ситуации отвага подведет ее и она окажется обычной трусихой. Но теперь, в мгновения разумного страха и близости ужаса, она забыла о себе и чувствовала только симпатию – до боли сильную сопричастность к этому моменту.

Мистер Торнтон подошел к ней.

– Мисс Хейл, мне жаль, что вы навестили нас в такое неподходящее время. Боюсь, вы можете подвергнуться риску, которого совсем не ожидали. Мама! Не лучше ли вам уйти в задние комнаты? Впрочем, если они прорвутся с Пиннерс-лейн в конюшенный двор, вы окажетесь там в еще большей опасности.

Он повернулся к старшей служанке:

– Джейн, ступайте туда и осмотритесь.

Та подчинилась, и за ней последовала остальная прислуга.

– Я останусь здесь! – заявила миссис Торнтон. – Где ты, там и я.

Как оказалось, отход в задние комнаты действительно не помог. Толпа уже обошла пристройки с тыльной стороны фабрики и теперь с грозным ревом приближалась к дому. Служанки с криком и визгом поднялись на чердак. Услышав их, мистер Торнтон презрительно улыбнулся. Он посмотрел на Маргарет, которая стояла у окна. Ее глаза блестели от возбуждения. На щеках появился румянец. Словно почувствовав его взгляд, она повернулась и задала вопрос, который, наверное, уже несколько минут вертелся у нее на языке:

– Где те рабочие, которых вы привезли? Они находятся в здании фабрики?

– Да! Я оставил их в комнате у задней лестницы, попросив избегать любого риска. Если начнется штурм дверей, они могут сбежать вниз, в складские помещения. Но толпа пришла не за ними. Забастовщикам нужен я.

– Когда нам можно ожидать солдат? – тихим, но твердым голосом спросила миссис Торнтон.

Ее сын посмотрел на часы с таким же выверенным хладнокровием, с каким вел себя все эти последние минуты. Он произвел в уме расчеты.

– Если допустить, что Уильямс ушел сразу после моего приказа, и если ему не пришлось прятаться от толпы, то нам осталось ждать еще минут двадцать.

– Двадцать минут! – вскричала миссис Торнтон, впервые выказав свой ужас.

– Мама, немедленно закрой все окна, – велел мистер Торнтон. – Ворота не выдержат другого такого толчка. Мисс Хейл, закройте ваше окно.

Маргарет быстро выполнила его просьбу и поспешила на помощь миссис Торнтон, у которой дрожали пальцы, не справляясь с оконными шпингалетами.

По какой-то неведомой причине шум на улице стих. Пауза длилась уже несколько минут. Миссис Торнтон с тревогой посмотрела на сына, желая получить от него объяснение внезапной тишины. Лицо Джона походило на маску, запечатлевшую высокомерное пренебрежение. На нем не читалось ни надежд, ни страха.

– Они ушли? – приподнявшись на кушетке, шепотом спросила Фанни.

– Не думаю, – ответил ей брат. – Вот! Началось!

Девушка повернулась к окну. Внезапно они услышали мощный напряженный вдох большой толпы. Треск дерева медленно перешел в громкий хруст и скрип железа, за которыми последовал грохот упавших ворот. Фанни нервно вскочила на ноги, сделала шаг или два к матери и упала на ее руки в обморок. Миссис Торнтон подхватила ее с силой, которая скорее объяснялась наличием волевого характера, чем ее физическими возможностями. Она понесла дочь наверх.

– Слава Богу! – сказал мистер Торнтон, глядя им вслед. – Мисс Хейл, не лучше ли вам тоже подняться на чердак?

Губы Маргарет прошептали «нет», но он не услышал ее ответа из-за топота многочисленных ног прямо под окнами дома. Свирепый рев сердитых голосов, смешанный с диким ворчанием, казался куда более страшным, чем воинственные крики, звучавшие несколькими минутами ранее.

– Не беспокойтесь! – сказал мистер Торнтон, желая подбодрить ее. – Мне очень жаль, что в пылу этого смятения вы оказались здесь, словно в ловушке. Но ждать осталось недолго. Еще несколько минут, и к нам на помощь придут солдаты.

– Господи! – внезапно закричала Маргарет. – Там Бушер! Я узнала его, хотя лицо этого мужчины искажено сильной яростью. Он в первом ряду. Смотрите! Смотрите!

– Какой еще Бушер? – спросил мистер Торнтон, подходя к окну, чтобы посмотреть на человека, к которому Маргарет проявляла такой интерес.

Как только рабочие увидели мистера Торнтона, тут же раздался вопль, не имевший в себе ничего человеческого. Это было демоническое рычание какого-то ужасного дикого зверя, который заметил жертву, так долго избегавшую его алчных клыков. Мистер Торнтон отступил на шаг, напуганный силой спровоцированной им ненависти.

– Пусть покричат, – сказал он. – Осталось пять минут, не больше. Надеюсь, мои бедные ирландцы не сойдут с ума от такого дьявольского шума. Сохраняйте отвагу, мисс Хейл. Еще пять минут, и все образуется.

– Не волнуйтесь за меня, – ответила она. – Но что будет с рабочими после этих пяти минут? Вы можете успокоить их? Ужасно видеть их в таком состоянии.

– Их образумит только появление солдат.

– Появление солдат образумит их? – переспросила Маргарет. – Что вы имеете в виду?

– Иногда разум возвращается к людям, превратившимся в диких зверей. О небеса! Они направляются к дверям фабрики!

– Мистер Торнтон, – дрожа от возбуждения, сказала Маргарет. – Немедленно спуститесь к ним, если вы не трус. Предстаньте перед ними как мужчина. Спасите бедных иностранцев, которых вы завлекли сюда своими обещаниями. Поговорите с рабочими по-человечески, по-доброму. Не дайте солдатам вырезать этих бедных существ, доведенных вами до бешенства. Я знаю, какими они были. И я вижу, какими они стали. Если вы обладаете мужеством и благородством, выйдите к ним и поговорите с ними честно и открыто.

Мистер Торнтон смотрел на девушку, и с каждым ее словом его лицо все больше мрачнело. Он так сжал челюсти, что она услышала скрип зубов. Затем он ответил:

– Хорошо, я пойду. Не могли бы вы сопроводить меня вниз и запереть за мной дверь на засов? Моя мать и сестра нуждаются в защите.

– О, мистер Торнтон! Я не знаю… Возможно, я не права… Вы сами решайте…

Однако он вышел из комнаты, спустился по лестнице в холл и снял засов с двери. Ей оставалось лишь последовать за ним и, закрыв дверь, снова подняться в гостиную. Ее сердце стучало как бешеное, голова кружилась от страха и возбуждения. Заняв место у дальнего окна, она увидела Джона на ступенях крыльца. На него смотрели сотни глаз, полыхающих гневом, но она слышала только удовлетворенные раскаты сердитого первобытного ропота. Маргарет быстро открыла окно. Большую часть толпы составляли мальчишки, оборванные и грязные, словно беспризорники. Остальные забастовщики, исхудавшие мужчины, походили на голодных хищников, почуявших дичь. Дома их ждали голодные дети. Они, как и Бушер, надеялись на окончательный успех в своих попытках добиться пятипроцентной надбавки к зарплате. Узнав об ирландцах, которые могли отнять у них последний кусок хлеба, они разозлились сверх всякой меры. Глядя на Бушера, чье лицо было искажено отчаянием и яростью, Маргарет, казалось, читала его мысли.

Если бы мистер Торнтон сказал им что-то и они услышали его голос, это было бы лучше для них, чем дикий гнев в ответ на непроницаемое молчание хозяина фабрики, который не удостоил забастовщиков ни словом, ни даже упреком. Но в следующее мгновение толпа отозвалась кратким всплеском нечленораздельных голосов – возможно, он заговорил с ними. Маргарет сняла шляпку и высунулась из окна, чтобы послушать реплики обеих сторон. Но она могла только видеть. Едва мистер Торнтон попытался обратиться к рабочим с разъяснениями, как у тех мгновенно пропало желание слушать его. Наоборот, люди разозлились еще больше. Он стоял, скрестив руки на груди, неподвижный, будто статуя. Его лицо побледнело от волнения, которое он не хотел показывать и всячески подавлял. Кто-то из мужчин, желая запугать фабриканта, предложил ему убежать от них. Некоторые побуждали друг друга к незамедлительным насильственным действиям. Маргарет интуитивно чувствовала, что ситуация через секунду взорвется. Первые прикосновения и удары вызовут вспышку ярости, и сотни разгневанных мужчин и беспечных подростков накинутся на мистера Торнтона и разорвут его на части. Еще одно мгновение, и бушующие страсти перельются через край, сметая все барьеры благоразумия и заставляя не думать о грядущих последствиях.

Внезапно она увидела, что парни в задних рядах нагнулись, чтобы снять свои тяжелые деревянные башмаки – готовые метательные снаряды. Их хулиганские действия могли стать искрой для бочки пороха. С криком, который никто не услышал, она выбежала из комнаты, спустилась вниз по ступеням, подняла – даже не заметив, каким образом, – большой тяжелый засов и широко распахнула дверь. В один миг она оказалась перед морем разгневанных мужчин. Ее глаза метали в них огненные стрелы. Башмаки остались в руках воинственных парней. Их лица, такие свирепые секунду назад, теперь выглядели нерешительными. Они как будто задались вопросом, что все это означает, и не понимали, почему между ними и их врагом оказалась девушка. Не в силах пока говорить из-за сбившегося дыхания, Маргарет протянула к ним руки:

– Прошу вас! Не нужно насилия! Он один, а вас много!

Но в ее голосе не было силы, и ее едва ли услышали, поскольку с губ сорвался только хриплый шепот. Мистер Торнтон отступил немного в сторону и вышел вперед из-за ее спины. Он не мог позволить, чтобы кто-то стоял между ним и опасностью.

– Уходите! – с мольбой в голосе сказала Маргарет. – Скоро сюда придут солдаты. Через пять минут начнутся аресты. Уходите по-хорошему. Все ваши жалобы будут рассмотрены в законном порядке.

– А ирландских подлецов отправят назад? – угрожающим тоном спросил мужчина из толпы.

– Нет, пока вы будете предъявлять свои претензии! – заявил мистер Торнтон.

И тут разразилась буря. Воздух завибрировал от криков и улюлюканья. Маргарет не обращала на них внимания. Она следила за группой парней, которые прежде целились в мистера Торнтона деревянными башмаками. Девушка увидела, как они обменялись жестами. Она догадалась, что задумали эти подонки. Еще секунда, и мистер Торнтон мог оказаться под ударом – человек, которого она стремилась спасти от опасности. Нужно было что-то придумать! Обвив его шею руками, она превратила свое тело в щит. Ее спина закрывала мистера Торнтона от ярости и башмаков озверевших людей.

Джон оттолкнул ее сложенными на груди руками.

– Уходите, – тихо сказал он. – Здесь вам не место.

– Не уйду! – ответила она. – Вы еще не знаете того, что видела я.

Она ошиблась, полагая, что забастовщики пожалеют женщину. С таким же успехом Маргарет могла зажмуриться и отвернуться от ужасного гнева этих мужчин в надежде на то, что, снова повернувшись, она увидит опустевший двор фабрики. К сожалению, их безрассудная ярость зашла слишком далеко. Они уже не могли остановиться, по крайней мере некоторые из них. Как это всегда бывает, в толпе нашлись привыкшие к грубым поступкам мужчины, которым по душе любой бунт, где может пролиться кровь. Первый башмак просвистел в воздухе. Она зачарованно наблюдала за его полетом. Он не попал в цель. Маргарет едва не стошнило от испуга, но она не сдвинулась с места, лишь прижалась лицом к руке мистера Торнтона. Затем, повернувшись, девушка снова обратилась к рабочим:

– Ради Бога! Не омрачайте ваше дело насилием. – Теперь она старалась говорить отчетливо и громко: – Вы не знаете, к чему приведут ваши действия…

Острый камень попал ей в висок, оцарапав кожу и вызвав сноп ослепительных искр перед глазами. Она упала, словно подкошенная, и мистер Торнтон, тотчас разжав сложенные на груди руки, едва успел подхватить ее.

– Что, герои, довольны? – крикнул он. – Вы пришли избить и изгнать невинных ирландцев. Сотни вас, будто стая, напали на меня одного, и, когда женщина встала перед вами, взывая к вашему благоразумию, вы трусливо направили свой гнев на нее! Вы сделали все, что было в ваших силах!

Толпа молчала, пока он говорил. Люди с выпученными глазами и открытыми ртами смотрели на струйки темно-красной крови. Это зрелище вывело их из транса. Те забастовщики, которые находились ближе к воротам, начали стыдливо выходить с фабричного двора. Толпа пришла в обратное движение. И только кто-то один прокричал:

– Этот камень предназначался тебе, но ты спрятался за женщиной!

Мистер Торнтон задрожал от ярости. Кровотечение привело Маргарет в чувство, хотя ее сознание почти не прояснилось. Он нежно усадил девушку на пороге, прислонив ее голову к дверному косяку.

– Прошу вас, отдохните здесь.

Не дожидаясь ее ответа, мистер Торнтон медленно спустился по ступеням – прямо в середину толпы.

– Теперь убейте меня, если таково ваше жестокое желание. Я больше не нахожусь под защитой женщины. Можете бросать в меня свои камни и бить до смерти палками. Но, что бы вы ни делали, я никогда не изменю принятого решения. Вы не заставите меня!

Сложив на груди руки, он стоял среди них в такой же позе, как и на крыльце.

Но обратное движение к воротам продолжалось – столь же беспричинное и бездумное, какими прежде были их ярость и гнев. Возможно, людей отпугнул слух, что скоро тут появятся солдаты, или отрезвил вид бледного, как мрамор, лица девушки, глаза которой были закрыты, а с ресниц стекали не слезы, а более густые и медленные капли – капли крови. Даже самые отчаявшиеся забастовщики, например Бушер, потянулись назад, спотыкаясь о брошенные камни, хмурясь и ворча проклятия в адрес хозяина, пока тот, не меняя позы, с вызывающим видом смотрел на их отступление. Однако в тот момент, когда отход толпы превратился в трусливое бегство (что было продиктовано слухом о возможном убийстве девушки), он поднялся по ступеням к Маргарет. Она уже пыталась встать на ноги.

– Ничего серьезного, – с болезненной улыбкой сказала Маргарет. – Камень рассек кожу и немного оглушил меня. Я так рада, что они ушли!

Она больше не сдерживала слез.

Мистер Торнтон не разделял ее радости. Осознав, что непосредственной опасности больше нет, он, наоборот, еще больше разозлился. Через пять минут послышалось отдаленное бряцанье солдатской амуниции – слишком поздно, чтобы заставить убегавшую толпу ощутить на себе силу власти и закона. Он надеялся, что, завидев солдат, забастовщики поймут наконец, что наказание неотвратимо. Пока эти мысли крутились в его голове, Маргарет, цепляясь за косяк, пыталась подняться. Однако черная пелена застила ей глаза, и мистер Торнтон вновь едва успел подхватить девушку на руки.

– Мама! – закричал он. – Мама! Спускайся вниз. Они ушли, а мисс Хейл ранена!

Мистер Торнтон внес ее в столовую и уложил на софу – очень нежно и мягко. Взглянув на ее бледное лицо, он подумал о том, как она смело пришла ему на помощь. Его чувства были настолько сильными, что в порыве страсти он прошептал:

– О, моя Маргарет! Моя милая Маргарет! Никто не знает, что ты для меня значишь. Пока ты лежишь здесь, словно мертвая, я хочу признаться тебе в любви. Ты единственная женщина, которую я когда-либо любил. О, моя Маргарет! Маргарет!

Мистер Торнтон опустился перед ней на колени и тихо застонал. Затем, услышав шаги на лестнице и устыдившись своей позы, он быстро вскочил на ноги. В комнату вошла его мать. Она ничего не заметила, разве только то, что сын был бледнее и суровее, чем обычно.

– Мама, мисс Хейл ранена. Камень попал ей в висок. Боюсь, она потеряла много крови.

– Да, выглядит она неважно, – встревожившись, сказала миссис Торнтон. – Я сначала даже подумала, что она умерла.

– Это обморок. Она недавно говорила со мной.

Но при последних словах матери вся его кровь, казалось, вдруг прилила к сердцу. Он невольно покачнулся.

– Иди и позови Джейн, – велела миссис Торнтон. – Пусть она принесет сюда все, что необходимо для обработки ран. А потом сходи к своим ирландцам, которые так кричат и плачут, будто сошли с ума от страха.

Мистер Торнтон ушел. В эти мгновения ему казалось, что к его ногам подвесили тяжелые гири. Он позвал Джейн и свою сестру. Маргарет сейчас нуждалась в максимальной заботе и нежном присмотре. Однако с каждым ударом пульса он снова и снова вспоминал, как она выбежала на крыльцо и заслонила его от грозившей опасности. Маргарет Хейл хотела спасти его! Он отталкивал ее и говорил с ней грубо, не понимая, почему она идет на такой необдуманный риск. А она спасала его!

Его нервы были напряжены до предела, когда он думал о Маргарет и ее поступке, но ему приходилось успокаивать напуганных до смерти ирландцев. В ответ они заявили, что не желают оставаться в Милтоне. Они требовали вернуть их обратно на родину. Поэтому ему пришлось ублажать их, обещать, убеждать, говорить…

Миссис Торнтон промыла висок Маргарет одеколоном. Когда спирт коснулся раны, которую ни миссис Торнтон, ни Джейн еще не успели разглядеть, девушка открыла глаза. Было ясно, что она не узнавала их и не понимала, где находится. Затем ее глаза закатились, губы задрожали и она вновь потеряла сознание.

– Удар был очень сильным, – сказала миссис Торнтон. – Кто из вас пойдет за доктором?

– Только не я, мэм, прошу вас, – отступив назад, испуганно произнесла Джейн. – Эти бунтовщики могут поджидать повсюду. Я думаю, что ее рана не такая глубокая, как кажется.

– Я не хочу рисковать. Девушку ранили в моем доме. Если ты трусиха, Джейн, то я не такая. Сама пойду!

– Прошу вас, мэм! Позвольте мне послать кого-нибудь из полицейских. Их теперь на фабрике так же много, как и солдат.

– А ты все равно боишься идти! Я не желаю отвлекать их нашими поручениями. У полиции и без нас хватает работы. Им нужно переловить всех зачинщиков нападения. Надеюсь, у тебя хватит смелости остаться здесь? В хорошо защищенном доме?

Она высокомерно посмотрела на служанку и добавила:

– Кто-то же должен заботиться о мисс Хейл. Вытирать кровь и приводить ее в чувства. Меня не будет минут десять.

– Может, Ханна сходит, мэм?

– Почему Ханна? Почему кто-то, а не ты? Нет, Джейн, если ты не пойдешь, то за доктором отправлюсь я.

Миссис Торнтон прошла в комнату, где она оставила Фанни. Та лежала на кровати, накрывшись одеялом. Она испуганно вскрикнула:

– Мама! Как ты напугала меня! Я подумала, что какой-то бунтарь пробрался в наш дом.

– Чушь! Все рабочие ушли. Фабричный двор заполнен солдатами. Они опоздали и теперь не знают, что им делать дальше. Мисс Хейл серьезно ранена. Она лежит в гостиной. Я иду за доктором.

– Ой, мама, не ходи! Тебя убьют!

Она вцепилась в платье матери. Миссис Торнтон грубо отбросила ее руку.

– А кто еще пойдет, кроме меня? Эта девушка не должна умереть от потери крови.

– Кровь! Не выношу таких ужасов! Как она получила ранение?

– Не знаю. Не было времени расспрашивать. Сходи к ней, Фанни. Окажи какую-нибудь помощь. Сейчас с ней сидит Джейн. Я думаю, что рана не такая серьезная, как кажется на первый взгляд. Джейн, трусливая женщина, отказалась выходить из дома! А мне не хочется выслушивать отказы других служанок. Поэтому я сама пойду за доктором.

– О господи! – всхлипнула Фанни.

Она решила, что ей лучше выполнить просьбу матери, чем остаться одной с мыслями о ранах и крови, проливаемой в их доме.

– Джейн, что тут происходит? – спросила она, прокравшись в гостиную. – Мисс Хейл выглядит такой бледной! Как она получила ранение? Бунтари бросали камни в гостиную?

Маргарет действительно выглядела бледной и измученной, хотя постепенно приходила в себя. Болезненная слабость после обморока не позволяла ей открыть глаза. Она осознавала движение людей вокруг себя, освежающее действие одеколона и страстное желание смыть с себя кровь. Но когда две женщины перестали говорить, она не смогла окликнуть их и попросить еще раз освежить ее виски. Она находилась в положении людей, пребывающих в неподвижности транса – тех, кто не может подать голос и задержать ужасные приготовления к их погребению. Такие несчастные полностью осознают происходящее, понимают действия окружающих и даже мотивы подобных действий.

Джейн перестала протирать ей лоб и ответила на вопрос мисс Торнтон:

– С ней ничего бы не случилось, если бы она осталась в гостиной или поднялась к нам. Мы были на чердаке и все видели из окна.

– И где же она была? – спросила Фанни, медленно подходя к софе и понемногу привыкая к мертвенно-бледному лицу Маргарет.

– На крыльце дома, – многозначительно ответила Джейн. – С хозяином!

– С Джоном? С моим братом? Как она там оказалась?

– Мисс, не мне об этом говорить, – покачав головой, сказала Джейн. – Но Сара…

– Что Сара? – нетерпеливым тоном спросила Фанни.

Джейн продолжила омовение, словно ей не хотелось повторять слова какой-то младшей служанки.

– Что Сара? – настойчиво повторила Фанни. – Объясни толком! Я не понимаю тебя.

– Во время нападения на фабрику, мисс, нам пришлось подняться на чердак. Мы прильнули к окнам, и Саре досталось лучшее место – с правой стороны. Она сказала… еще тогда сказала, что мисс Хейл бросилась хозяину на шею перед всеми этими людьми.

– Я не верю ни одному твоему слову, – сердито произнесла Фанни. – Конечно, она вьется вокруг моего брата, это каждый заметит. Я думаю, она готова на все, лишь бы Джон женился на ней, но он никогда этого не сделает. И я не верю, что она настолько бесцеремонная, чтобы вешаться ему на шею.

– Бедная юная леди! Если она и обняла его, то заплатила за это сполна. Мне кажется, что удар вызвал очень сильный прилив крови к ее голове, от которого она теперь не оправится. Она уже сейчас выглядит, как труп.

– Скорее бы мама пришла! – заломив руки, воскликнула Фанни. – Я раньше никогда не находилась в одной комнате с мертвецами.

– Перестаньте, мисс. Она не умерла. Ее веки подрагивают. А вот и слезинка покатилась по щеке. Поговорите с ней, мисс Фанни.

– Тебе уже лучше? – дрожащим голосом спросила мисс Торнтон.

Ответа не последовало – ни одного признака понимания. Тем не менее губы Маргарет слегка порозовели, хотя остальная часть лица оставалась пепельной.

В комнату торопливо вошла миссис Торнтон. Ее сопровождал хирург, живший неподалеку от фабрики.

– Джейн, как она? Тебе уже лучше, моя дорогая?

Маргарет открыла затуманенные глаза и сонно посмотрела на нее.

– Сейчас мистер Лоу осмотрит тебя.

Миссис Торнтон говорила громко и отчетливо, словно обращалась к глухой. Маргарет попыталась встать и инстинктивно прикрыла рану растрепавшимися волосами.

– Мне уже лучше, – тихо сказала она слабым голосом. – Только немного кружится голова.

Она позволила доктору проверить ее пульс. Когда он попросил разрешения осмотреть рану, румянец на мгновение вернулся к ее щекам. Маргарет посмотрела на Джейн и сжалась от ее взгляда больше, чем от прикосновений доктора.

– Похоже, ничего серьезного. Если вы не против, я лучше пойду домой.

– Нет! Сначала я закрою рану пластырем, а затем вы немного отдохнете.

Маргарет без лишних слов дала ему произвести осмотр.

– Позвольте мне пойти домой, – сказала она. – Надеюсь, мама не увидит раны. Она закрыта волосами, верно?

– Да, никто не догадается.

– Я никуда вас не отпущу, – властно произнесла миссис Торнтон. – Вы не дойдете до дома.

– Мне очень нужно, – решительно ответила Маргарет. – Подумайте о маме. Если она узнает… Нет, я должна идти. Мне больше нельзя задерживаться здесь. Могу я заказать кеб?

– Вы вся горите от жара и дрожите, – заметил мистер Лоу.

– Это только потому, что мне необходимо вернуться домой, – взмолилась она. – Свежий воздух поможет мне больше всего остального.

– Хорошо, – ответил мистер Лоу. – Будь по-вашему.

Он повернулся к миссис Торнтон:

– По пути сюда вы говорили, что ее мать серьезно больна. Если она узнает о бунте, а ее дочь не вернется домой к положенному времени, это может вызвать большие осложнения. Рана неглубокая. Раз уж ваши служанки боятся выходить на улицу, я сам посажу ее в кеб.

– Спасибо, – поблагодарила Маргарет. – Вы окажете мне большую услугу. Я хотела бы оказаться на свежем воздухе.

Она откинулась на спинку софы и закрыла глаза. Фанни жестом попросила мать выйти из комнаты и рассказала ей о болтовне служанок. Это побудило миссис Торнтон ускорить отъезд Маргарет из их дома. Хотя она и отнеслась к словам дочери с большим недоверием, однако при прощании с Маргарет ее тон был очень прохладным и натянутым.

Мистер Лоу вернулся и сообщил, что кеб ожидает у разбитых ворот.

– Мисс Хейл, если вы позволите, я сопровожу вас до вашего дома. Настроение на улицах очень тревожное.

Маргарет уже успела прийти в себя, поэтому слова доктора встревожили ее. Она не хотела волновать родителей. Ей как-то нужно было избавиться от мистера Лоу и кеба, прежде чем они доберутся до Крэмптон-Кресент. Дальше этой цели она не заглядывала. Противный сон, в котором о ней и ее поведении говорили оскорбительно, никак не выходил из ума. Но ей следовало забыть о нем, пока она не станет сильнее. Да, Маргарет ощущала себя очень слабой, и ее ум искал какое-то событие в настоящем, чтобы вновь не потерять сознания и не оказаться в еще одном опасном и тошнотворном обмороке.

Глава 23

Ошибки

Его мать, узнав об этом,

Душевный покой потеряла,

Не зная, что и думать.

Эдмунд Спенсе. Королева Фей. Книга IV

Не прошло и пяти минут после отъезда Маргарет, как в гостиную вошел мистер Торнтон. Его лицо было багровым от возбуждения.

– Я не мог прийти быстрее. Суперинтендант полиции… Где она?

Он окинул взглядом комнату и, насупившись, повернулся к матери, которая спокойно расставляла сдвинутую мебель по своим местам. Поскольку она не ответила ему, мистер Торнтон повторил свой вопрос:

– Где мисс Хейл?

– Уехала домой, – коротко сказала миссис Торнтон.

– Домой?

– Да. Ей стало лучше. Я сразу поняла, что рана была несерьезной. Только слабые женщины падают в обморок из-за такой ерунды.

– Зачем ты отправила ее домой? – сказал он, в волнении зашагав по комнате. – Она была еще слаба.

– Мисс Хейл сказала, что чувствует себя нормально, а мистер Лоу подтвердил ее слова. Между прочим, я сама ходила за доктором.

– За это тебе отдельное спасибо.

Он протянул руку для благодарного рукопожатия, но миссис Торнтон сделала вид, что не заметила этого жеста.

– Что ты будешь делать с ирландцами?

– Послал в «Дракон» за хорошим ужином. Пусть немного порадуются, бедолаги. Я встретил отца Грэди и попросил его поговорить с ними. Возможно, он разубедит их уезжать на родину. А мисс Хейл пошла домой пешком? По-моему, она слишком слаба для пешей прогулки.

– Мы вызвали ей кеб. Я даже оплатила поездку. Давай поговорим о чем-нибудь другом. Она и без того вызвала слишком много беспокойства.

– Не знаю, что со мной было бы, если бы не она.

– Ты стал таким беспомощным, что тебе потребовалась защита девушки? – презрительно спросила миссис Торнтон.

Он покраснел.

– Не многие девушки решились бы закрывать меня от ударов камней, причем, заметь, намеренно.

– Влюбленные девушки способны на многое, – проворчала миссис Торнтон.

– Мама!

Он сделал шаг вперед, но затем остановился, задыхаясь от кипевших в нем чувств.

Миссис Торнтон немного испугалась, заметив, какие усилия прилагает сын, чтобы сохранить спокойствие. Она сомневалась в природе его эмоций, но их интенсивность была очевидной. Его глаза метали молнии, грудь тяжело вздымалась от участившегося дыхания. Миссис Торнтон не могла понять, чем вызваны эти трепетные чувства: смесь радости и гнева, гордости и удивления. Она разволновалась, не зная, как отнестись к этому – одобрить или попытаться укорить. Миссис Торнтон подошла к шкафу, открыла ящик и вытащила щетку, которая служила ей для разных целей. Увидев каплю одеколона на полированном подлокотнике софы, она аккуратно вытерла ее. Но она стояла спиной к сыну дольше, чем требовалось. И когда миссис Торнтон вновь заговорила, ее голос звучал необычно сдержанно:

– Я полагаю, ты предпринял меры против бунтовщиков? Ты же не допустишь новых проявлений насилия? Где была полиция? Почему ее всегда нужно ждать, когда она необходима?

– Когда ворота упали, я видел трех полицейских, отчаянно разгонявших толпу. Но, конечно, им никто не подчинился. После того как забастовщики покинули фабричный двор, сюда прибежало еще больше полицейских. Если бы я лучше соображал в тот момент, то мог бы обвинить нескольких зачинщиков. Однако с этим не будет затруднений. Многие могут назвать их имена.

– Они не вернутся к нам ночью?

– Я позабочусь об охране фабрики. Через полчаса у меня назначена встреча с капитаном полиции Хэнбари.

– Сначала выпей чаю.

– Чай? Он не помешал бы. Сейчас половина седьмого, и у меня остается еще немного времени. Я вернусь поздно. Не жди меня, мама.

– Ты думаешь, я пойду в постель, не повидавшись с тобой?

– Наверное, нет.

Он о чем-то задумался.

– После того как я улажу дела с полицией и встречусь с Хэмпером и Кларксоном, мне нужно будет заехать в Крэмптон.

Их взгляды встретились. Они смотрели друг на друга около минуты. Наконец миссис Торнтон спросила:

– Зачем тебе нужно ехать в Крэмптон?

– Хочу убедиться, что мисс Хейл в порядке.

– Я могу послать слугу. Уильямс отнесет водяной матрац, за которым она приходила, и заодно расспросит о ее здоровье.

– Я должен поехать сам.

– Вероятно, не только для того, чтобы спросить, как чувствует себя мисс Хейл?

– Нет, не только для этого. Я хочу поблагодарить ее за то, что она встала между мной и толпой бунтовщиков.

– Что вообще заставило тебя спуститься на крыльцо? Тебе захотелось сунуть голову в пасть льва?

Мистер Торнтон посмотрел на мать и понял, что она не знает о его разговоре с Маргарет в гостиной. Поэтому он ответил вопросом на вопрос:

– Тебе не страшно оставаться дома без меня, пока я буду улаживать дела в полиции? Может, лучше послать Уильямса за парой постовых? Они будут здесь к тому времени, когда мы закончим чаепитие. Нельзя терять ни минуты. Я должен уйти через четверть часа.

Миссис Торнтон вышла из комнаты. Слуги удивлялись тому, что ее указания, обычно решительные и четкие, теперь были сбивчивыми и неясными. Сын остался в столовой, пытаясь обдумать перечень вопросов, которые он хотел обсудить в полицейском участке. Впрочем, на самом деле он думал о Маргарет. Все казалось неважным и смутным, кроме прикосновений ее рук, обнимавших его шею… А это мягкое ощущение прильнувшего к нему тела! Одно воспоминание об этом заставило его покраснеть.

Во время чаепития говорила только Фанни. Девушка беспорядочно описывала свои переживания: как она была напугана, как сначала подумала, что бунтовщики ушли, а потом, услышав их крики под окнами, вдруг почувствовала слабость и дрожь во всем теле.

– Достаточно фантазий, – встав из-за стола, сказал мистер Торнтон. – Мне хватает и реальности.

– Я говорю правду, – проворчала Фанни.

Когда он был готов покинуть комнату, мать придержала его за руку.

– Постарайся заехать домой, прежде чем отправишься к Хейлам, – тихо произнесла она.

– Зачем? – спросил мистер Торнтон. – Чтобы задержать меня и не позволить мне увидеться с мисс Хейл?

– Джон, побудь дома нынешним вечером. Поздний визит будет в тягость миссис Хейл. И даже не в этом дело. Завтра ты сам все поймешь. Прошу тебя, вернись домой пораньше.

Миссис Торнтон редко просила сына о чем-то. Она была слишком гордой, и ни одна из ее просьб не была пустой.

– Я вернусь домой сразу, как только покончу с делами. Надеюсь, ты справишься о них? О ней?

Пока ее сын отсутствовал, у миссис Торнтон никак не получалось оставаться милой собеседницей для Фанни. Однако по возвращении Джона ее зрение и слух обострились, и она подмечала все подробности, касающиеся предпринятых им шагов по обеспечению их безопасности и предотвращению новых нападений на фабрику. Он ясно видел сложившуюся ситуацию. Рабочих, принимавших участие в бунте, ожидало неминуемое наказание – только так можно было защитить собственность фабрикантов и укрепить власть хозяев, которые должны безжалостно отстаивать свои границы.

– Мама! Знаешь, что я собираюсь сказать мисс Хейл завтра утром?

Вопрос застал ее врасплох. Она уже успела забыть о Маргарет. Тем не менее миссис Торнтон, посмотрев на сына, смиренно ответила:

– Да, знаю. Ты вряд ли сможешь поступить иначе.

– Иначе? Я не понимаю тебя.

– Я хочу сказать, что после того, как она выставила напоказ свои чувства, столь истощившие ее силы, ты счел своим долгом сохранить ее честь…

– Сохранить ее честь? – переспросил он. – При чем тут ее честь? И «чувства, истощившие ее»? О каких чувствах ты говоришь?

– Джон, не нужно сердиться. Разве она не сбежала вниз по лестнице и не повисла у тебя на шее, спасая от опасности?

– Да, она спасала меня, – перестав ходить по комнате, ответил он. – Но, мама, я даже не смел надеяться на это. Никто и никогда не называл меня мягкосердечным. Однако я не могу поверить, что такая девушка вдруг позаботилась обо мне.

– Не будь глупцом, Джон. «Такая девушка!» Как будто она дочь герцога. И какое доказательство ее чувств тебе еще нужно? Я полагаю, она боролась со своими аристократическими привычками… Но в конце концов показала себя. И мне понравилась ее напористость. Это о многом сказало.

Миссис Торнтон печально улыбнулась, и в ее глазах блеснули слезы.

– Отныне я стала второй. Несколько часов назад мне хотелось, чтобы ты был мой. Полностью мой. Поэтому я просила тебя остаться со мной до завтрашнего утра!

– Дорогая мама!

(Все же любовь эгоистична – в момент, когда он поведал матери о всех своих страхах и надеждах, холодная тень закрыла сердце миссис Торнтон.)

– Теперь мне стало ясно, что она питает ко мне симпатию. Я брошусь к ее ногам… Я должен! Пусть это будет один шанс из тысячи – из миллиона – я не упущу его!

– Не бойся! – сказала мать, подавляя обиду.

Ее материнские чувства кипели от ревности и недооценки своей любви.

– Не бойся, – спокойно повторила она. – Если она действительно полюбила тебя, то будет достойной избранницей. Наверное, ей потребовалось много усилий, чтобы побороть свою гордость. Не волнуйся, Джон.

Поцеловав сына в лоб, она пожелала ему доброй ночи. Затем медленно и величественно вышла из комнаты. Чуть позже, заперев дверь своей спальни, она села на кровать, чтобы выплакать свои столь непривычные слезы.

Маргарет, все еще бледная, вошла в гостиную, где ее родители вели мирную беседу. В надежде, что голос не выдаст ее, она приблизилась к ним.

– Сегодня или завтра миссис Торнтон пришлет нам водяной матрац.

– Милая, какой усталой ты выглядишь! – заметила миссис Хейл. – Наверное, было очень жарко?

– Да, жарко. И улицы полны грубиянов из-за этой забастовки.

На щеках Маргарет появился яркий румянец, но он тут же потускнел.

– Тебе принесли записку от Бесси Хиггинс, – сказала миссис Хейл. – Она просила повидаться с ней. Но, дорогая, думаю, ты слишком устала.

– Да, – согласилась Маргарет. – Я не смогу пойти к ней сегодня.

Разливая чай в чашки, она пыталась унять дрожь в руках. К счастью, отец был так поглощен заботой о матери, что не заметил ее болезненного состояния. Когда миссис Хейл пошла в свою спальню, он последовал за супругой, чтобы почитать ей перед сном. Маргарет осталась одна.

– Теперь я могу подумать о событиях дня. Вспомнить, как все было. Прежде я не могла… не смела.

Она села в кресло, сложив руки на коленях. Ее губы сжались, взгляд стал рассеянным, как у тех людей, которые грезят наяву. С губ Маргарет сорвался долгий вздох.

– Обычно мне не нравятся драматические сцены, и я презираю людей, выказывающих эмоции из-за неумения контролировать себя. А тут я спустилась на крыльцо и бросилась в свалку, словно романтическая дура! Можно подумать, что это принесло кому-то пользу. Они ушли бы и без меня.

Впрочем, последний вывод противоречил ее взвешенной логике.

– А может, и не ушли бы. Значит, я совершила хороший поступок. Но что заставило меня защищать этого мужчину, словно беспомощного ребенка? Ах!

Она сцепила руки.

– Неудивительно, что эти люди считают меня влюбленной в него. Какой позор! Я? Влюблена? В него?

Ее прежде бледные щеки запылали румянцем. Маргарет закрыла лицо руками. Когда она опустила их, ее ладони были влажными от жгучих слез.

– Как низко я пала! Что люди будут говорить обо мне! Он абсолютно безразличен мне. Вот почему я так храбро вступилась за него. Он никогда не нравился мне. В тот момент меня тревожило только одно – необходимость честной игры для каждой из сторон. Я должна была настаивать на честности.

– Разве было бы честно, – страстно произнесла она, – если бы он оставался в защищенном доме, ожидая солдат? Неужели было бы справедливо, если бы армейский гарнизон схватил всех этих бедных обезумевших людей, чтобы потом, как он сказал, «образумить» их без всяких усилий с его стороны? Однако и они вели себя нечестно, угрожая и нападая на него. Пусть обо мне говорят что угодно, но, повторись такая ситуация, я поступила бы так же. Если бы я не приняла удар на себя, гнев довел бы этих несчастных до убийства. Значит, я выполнила свой святой женский долг. Они могут оскорблять мою девичью гордость, но перед Богом я чиста!

Она встала, и благостное умиротворение снизошло на нее, успокоив сердце и душу. Как пишут в книгах, ее лицо стало «спокойным, будто выточенным из мрамора». В гостиную вошла Диксон.

– Разрешите, мисс Маргарет? Слуга миссис Торнтон принес водяной матрац. Наверное, поздно беспокоить хозяйку. Я думаю, она уже заснула. Но завтра эта вещь прекрасно ей послужит.

– Хорошо, – согласилась Маргарет. – Передай посыльному нашу благодарность.

Диксон покинула комнату, но вскоре вернулась.

– Извините, мисс Маргарет, он говорит, что ему велено разузнать, как вы себя чувствуете. Я поначалу думала, что он имеет в виду хозяйку. Но парень сказал, что миссис Торнтон интересовало именно ваше самочувствие.

– Мое? – выпрямив спину, спросила Маргарет. – Со мной все в порядке. Передай ему, что я чувствую себя прекрасно.

Вопреки ее словам, лицо девушки было мертвенно-бледным, как носовой платок, а голова нещадно болела.

Мистер Хейл вернулся в гостиную. Жена уснула, и ему захотелось, чтобы Маргарет развлекла его забавными историями и новостями. Она с ласковым терпением, не жалуясь на боль и усталость, выискивала интересные темы для беседы, ни словом не обмолвившись о бунте на фабрике Мальборо. Воспоминания о столкновении с забастовщиками вызывали у нее тошноту.

– Спокойной ночи, Маргарет, – наконец сказал отец. – Я использую каждую возможность, чтобы выспаться. Мне ведь нужно работать. Но ты выглядишь очень бледной. Наверное, сказываются твои ночные дежурства у постели матери. Если ей что-то понадобится, я разбужу Диксон. Ступай в кровать и как следует выспись. Мне кажется, что тебе это очень нужно.

– Спокойной ночи, папа.

Маргарет вновь поникла. Вымученная улыбка угасла, глаза потускнели от сильной боли. Девушка позволила себе расслабиться. До утра она могла чувствовать себя больной и усталой.

Она легла в постель и замерла в неподвижной позе. Чтобы пошевелить хотя бы пальцем, требовалось неимоверное усилие, на которое она была не способна. Утомленная, потрясенная до глубины души, Маргарет не могла уснуть. Какие-то пустые мысли лихорадочно кружились в ее голове, тревожа ее на грани сна и яви. Изможденная до предела, она по-прежнему была не одна. Незнакомые люди с искаженными от гнева лицами свирепо смотрели на нее, угрожая лишить ее жизни, а она переживала глубокий стыд, оттого что стала объектом общего внимания. Ее стыд был настолько острым, что она была готова зарыться в землю, но ей никак не удавалось убежать от немигающих взоров этих сотен глаз.

Глава 24

Ошибки проясняются

Пленившись поначалу красотой твоей,

Что сердце неустрашимое завоевала,

Теперь томлюсь, изнемогая в муках,

Жестокий получив отказ.

И все ж слугой твоим останусь верным,

Не позабыв жестокости и гордого молчания.

Уильям Фаулер

На следующее утро Маргарет с трудом заставила себя подняться, благодаря небеса, что эта ночь наконец миновала. Она проснулась совершенно не отдохнувшая. Для других обитателей дома утро выдалось хорошим. Мать уже занималась своими делами в гостиной. Слабый бриз разгонял горячий воздух, и хотя рядом не было деревьев и Маргарет не могла видеть, как ветер играет с листвой, ей нравилось воображать, что где-то у обочины дорог, в густых зеленых зарослях, звучит приятный шелест, мысль о котором пробуждала в сердце эхо доброй и далекой радости.

После обеда она занималась рукоделием в комнате миссис Хейл. После полуденного сна матери она должна была помочь ей переодеться, а затем сходить к Бесси Хиггинс. Кроме прочего, ей нужно было изгнать все воспоминания о семействе Торнтонов, хотя они по-прежнему донимали ее. Время от времени горячий румянец заливал ее бледное лицо, словно солнечный луч, скользивший по облакам, быстро летящим над морем.

Диксон тихо открыла дверь и прокралась на цыпочках к Маргарет, сидевшей у зашторенного окна.

– Мисс, к вам пришел мистер Торнтон. Он в гостиной.

Маргарет выронила шитье из рук.

– Он спрашивает меня? А папа дома?

– Да, ему нужны вы. А хозяин ушел.

– Ладно, я выйду, – тихо ответила Маргарет, но пошла не сразу.

Мистер Торнтон стоял у окна спиной к двери. Казалось, что он наблюдал за какой-то уличной сценой. Но, по правде говоря, он пытался преодолеть свой страх. Его сердце бешено билось в груди при одной лишь мысли о появлении Маргарет. Он не мог забыть прикосновений ее рук и те свои чувства. А воспоминания о том, как ее тело прижималось к нему, пульсировали в нем горячими волнами. Вся его решимость и самообладание плавились в них, словно воск на огне. Он боялся обернуться, пойти ей навстречу и, протянув руки, приветствовать ее с безмолвной просьбой укрыться в его объятиях, как она сделала это днем раньше, пусть даже по воле обстоятельств. Пульс громко отдавался в ушах. Будучи сильным мужчиной, он тем не менее страшился того, что хотел сказать, – и еще больше того, что мог услышать в ответ. Возможно, она снова прильнет к нему и, покраснев, затрепещет в его руках, позволит даровать ей покой и приют. Мистер Торнтон пылал от нетерпения при мысли, что она так и поступит, но уже в следующее мгновение боялся страстного отказа, одна только мысль о котором иссушала его будущее таким мертвенным унынием, что он отказывался думать об этом. Джон вздрогнул и обернулся, почувствовав присутствие другого человека в комнате. Маргарет вошла так тихо, что он не услышал ее. Уличный шум помешал ему уловить шорох мягкого муслинового платья.

Она стояла у стола. Большие ресницы наполовину прикрывали ее глаза. Слегка раскрытые губы обнажали белую полоску зубов. Медленное дыхание расширяло тонкие ноздри, и это было единственным видимым движением на ее лице. Прекрасная гладкая кожа, мягкая линия скул и яркий контур рта, в уголках которого находились забавные ямочки, – все это было сегодня омрачено усталостью и непривычной бледностью, которая усиливалась тенью волос, зачесанных на виски, чтобы скрыть заклеенную пластырем рану. Несмотря на поникший взор, ее голова по-прежнему была гордо откинута немного назад. Длинные руки неподвижно свисали по бокам. В целом Маргарет выглядела как узница, ложно обвиненная в преступлении и испытывающая по этому поводу такое сильное негодование, что даже не желала оправдываться.

Мистер Торнтон торопливо шагнул ей навстречу, но, опомнившись, решительно подошел к приоткрытой двери и затворил ее. Затем он вернулся и встал напротив Маргарет, любуясь ее красотой. Возможно, он боялся испортить этот момент словами, которые хотел сказать.

– Мисс Хейл, я проявил вчера неблагодарность…

– Вам не за что благодарить меня, – ответила она, взглянув на него. – Я полагаю, вы неправильно оценили мой поступок.

Несмотря на гнев, густой румянец залил ее лицо. В глазах сверкнули бунтарские искры.

– Это был естественный порыв. Любая женщина поступила бы так же. В минуты опасности мы чувствуем святость нашего пола и используем ее как высшую привилегию. Скорее я должна просить у вас прощения за то, что по глупости заставила вас спуститься на крыльцо и подвергнуть жизнь столь необдуманному риску.

– Это не было глупостью. Ваши слова несли в себе правду и взывали к моему благородству. Поэтому умоляю вас, не уклоняйтесь от моей глубокой благодарности, от моей внезапно вспыхнувшей…

Он был на грани признания. Ему не следовало так поспешно говорить о своих чувствах. Он должен был взвешивать каждое слово. Если все будет сделано правильно, его воля познает триумф. Поэтому он остановился на середине фразы.

– Я не пытаюсь от чего-то уклоняться, – холодно произнесла Маргарет. – Я просто хочу сказать, что вы ничем мне не обязаны. Ваша надуманная благодарность будет плохо воспринята мною, поскольку я абсолютно не заслуживаю ее. Но если вам от этого станет легче, говорите.

Ее пренебрежительный тон задел мистера Торнтона.

– Я не желаю быть освобожденным от своего долга, – сказал он. – Вы говорите «надуманная благодарность»? А я не сомневаюсь в ней! Я убежден, что обязан вам жизнью. Улыбайтесь сколько хотите! Можете думать, что это преувеличение. Но моя вера поднимает цену той жизни, о которой я мечтаю. Ах, мисс Хейл!

Джон понизил голос до нежного страстного шепота, от которого она задрожала.

– Обстоятельства сложились так, что в будущем, вспоминая о нынешнем времени, я буду говорить: «Всей радостью моей жизни, всей честной гордостью за прошлые свершения, всем этим чувствам бытия я обязан ей!» И мое счастье удваивается. Эта мысль заставляет меня сиять от гордости. Она обостряет мои ощущения до такой невероятной силы, что я больше не знаю, боль это или удовольствие. Я обязан этим кое-кому… Нет-нет! Вы должны услышать!

Он шагнул вперед с непреклонной решимостью.

– Я обязан этим той девушке, которую люблю. Люблю так сильно, как ни один мужчина еще никогда не любил женщину.

Он сжал ее руку, едва сдерживая жаркое дыхание. Но холодный тон Маргарет заставил мистера Торнтона с негодованием отпустить ее запястье. Хотя девушка запиналась, словно не могла найти подходящих слов, ее ответ обрушился на него ледяным потоком.

– Почему вы так говорите со мной? Это возмутительно. Я не верю своим ушам! Наверное, я не возмущалась бы подобным образом, если бы разделяла те чувства, которые вы описываете. И, пожалуйста, говорите тише. Моя мама спит. Не хочу обижать вас, мистер Торнтон, но ваши манеры оскорбляют меня…

– Как? – воскликнул он. – Мои манеры оскорбляют вас? Тогда я самый несчастный человек на свете.

– Да! – с достоинством сказала она. – Я чувствую себя оскорбленной. И это справедливый упрек. Вы, видимо, нафантазировали себе, что мое вчерашнее поведение… – на ее щеках снова появился румянец, но на этот раз в глазах Маргарет вспыхнул огонь негодования, а не стыда, – было выражением личной симпатии. Вы решили прийти ко мне со своими благодарностями, вместо того чтобы понять, как и полагается джентльмену… – она, вероятно, ссылалась на их прежнюю беседу, – да, джентльмену… что, несмотря на свою беззащитность, любая женщина вышла бы вперед, чтобы защитить человека, которому угрожала толпа разгневанных людей.

– И, исходя из этого, спасенный джентльмен не может выразить свою благодарность? – возмутился мистер Торнтон, голос которого теперь звучал высокомерно. – Вы хотите лишить меня права на выражение чувств?

– Я уважаю ваше право, но говорю, что вы унижаете меня подобным разговором, – гордо ответила Маргарет. – Ведь вы вообразили, будто я руководствовалась не просто женским инстинктом, а… – Внезапно долго сдерживаемые слезы подступили к ее глазам, отчего голос стал звучать несколько глуше: – Вы думаете, что меня побуждали какие-то особые чувства! Но любой мужчина в той толпе, любой бедолага бунтарь вызывал у меня столько же сострадания, сколько и вы. Я сделала бы для них все, что смогла бы.

– Вы можете не продолжать, мисс Хейл. Я уже понял, что вы не питаете ко мне никаких симпатий. Теперь я знаю, что ваш благородный поступок был продиктован чувством справедливости, поскольку даже презираемый вами хозяин фабрики может подвергаться притеснениям. Однако позвольте сказать: вы ошибаетесь, потому что совершенно неправильно судите обо мне.

– Я вас не сужу, – ответила она, опираясь руками о стол. – Вы мне не интересны.

Его грубые намеки вызвали у Маргарет такую сильную волну негодования, что она почувствовала слабость.

– Вы просто пристрастны ко мне и несправедливы.

Она поджала губы. Ей не следовало отвечать на такие обвинения. А он, несмотря на свои грубые слова, готов был броситься к ногам Маргарет, чтобы умолять ее о прощении за раненную им гордость. Мистер Торнтон ждал ответа, но она молчала и не двигалась. Он вытерпел бы ее слезы и даже насмешки, однако молчание было невыносимым. Он взял свою шляпу.

– Еще одно слово. Прошу вас выслушать меня. Даже если бы мне захотелось избавиться от своей любви, я не смог бы сделать этого. Я никого не любил в своей жизни – был слишком занят, мои мысли всегда вращались вокруг других дел. Но теперь я люблю. И буду любить вас всегда. Не бойтесь. Я не собираюсь преследовать вас.

– А я и не боюсь, – выпрямив спину, ответила она. – Никто еще не смел быть дерзким со мной! И такого никогда не будет. Но поскольку вы всегда по-дружески относились к моему отцу, давайте не будем сердиться друг на друга.

Ее голос звучал по-женски мягко.

– Умоляю вас, не срывайте на нем злость.

Очевидно, он не обратил внимания на ее слова. Разгладив поля шляпы и не заметив протянутую руку Маргарет, он резко повернулся и вышел из комнаты. Впрочем, перед уходом Маргарет успела бросить взгляд на его лицо. И когда мистер Торнтон ушел, ей подумалось, что она увидела блеск непролитых слез в его глазах. Ее гордая неприязнь сменилась добрым, но каким-то болезненным чувством, возникшим как упрек за горькую обиду другого человека.

– Но чем я могу помочь? – спросила она себя. – Он никогда не нравился мне. Я была вежливой, но не скрывала своего безразличия. У меня и мыслей не было о нашем возможном союзе, я всегда была с ним искренна. Он ошибся в том, что произошло вчера. Однако это не моя вина. Я снова поступила бы так же, несмотря на последующие затруднения и девичий стыд.

Глава 25

Фредерик

…и за страдальцев месть восстала.

Отмщения требуют уставы;

Поруганы предания флотской славы…

Джордж Г. Байрон. Остров

Маргарет недоумевала – неужели все предложения руки и сердца были такими неожиданными и неприятными, как в ее случае? Она невольно сравнивала мистера Леннокса с мистером Торнтоном. Оставалось лишь сожалеть, что Генри принял ее дружбу за выражение другого чувства. И это сожаление возникало всякий раз, когда она вспоминала их последнюю встречу. Однако теперь, когда голос мистера Торнтона все еще отдавался эхом в гостиной, она чувствовала себя ошеломленной, точнее, впечатленной. Мистер Леннокс лишь однажды и, можно сказать, слегка переступил границу между дружбой и любовью. В следующий момент он сожалел об этом так же сильно, как она сама, хотя и по другим причинам. В отношениях с мистером Торнтоном у Маргарет не было предварительной дружбы. Наоборот, их общение сопровождалось продолжительной серией пикировок и противостояния. Из-за столкновения мнений она всегда считала, что мистер Торнтон не прислушивался к ней и не воспринимал ее как личность. Маргарет бросала вызов его силе характера, его необузданному духу предпринимательства, и он с презрением игнорировал ее протесты до тех пор, пока она не почувствовала усталость от бесполезных усилий.

Но сегодня он пришел известить ее о своей любви – в такой же странной и дикой манере. Поначалу Маргарет подумала, что его предложение было продиктовано острой жалостью в ответ на ее поведение, когда она выставила себя перед людьми в неподобающем свете, – именно так и он, и все остальные могли понять ее благородный искренний порыв. Но еще до того, как мистер Торнтон ушел, она поняла – словно какое-то озарение снизошло на нее, – что он любил ее… любил… любил! Она вздрогнула, почувствовав очарование великой силы, несовместимой со всей ее предыдущей жизнью. Маргарет попыталась спрятаться от нее, но это было бесполезно. Пародируя строку из «Тассо» Фейрфакса, можно было сказать: «Его образ бродил в ее мыслях».

Мистер Торнтон вызвал у нее еще большее неприятие тем, что подчинил ее внутреннюю волю. Как он смел сказать, что все равно будет любить ее, если она с презрением отвергла его притязания? Сейчас она сожалела, что не сказала ему что-нибудь более резкое. Решительные фразы возникали в ее уме, но теперь было слишком поздно произносить их вслух. Разговор с мистером Торнтоном произвел на нее такое же сильное впечатление, как чудовищный кошмар, воспоминания о котором не проходят даже после пробуждения, когда страшные образы по-прежнему стоят перед глазами и вызывают на губах оцепенелую улыбку. Страх был тут: он корчился в углу комнаты, невнятно бормоча и глядя на нее застывшими глазами, смеясь и подслушивая, не осмелится ли она прошептать о его присутствии кому-то другому. И она, трусиха, знала, что не посмеет!

Поэтому ей стало тошно от угрозы его вечной и терпеливой любви. Что он имел в виду? Неужели она не найдет в себе сил укротить его? «Ладно, – подумала Маргарет, – посмотрим. Какой же он дерзкий, чтобы угрожать мне подобным образом! И какие фантазии он навыдумывал после вчерашнего дня?» Если бы пришлось, она сделала бы нечто похожее и сегодня – для нищего инвалида, добровольно и смело, с радостью и отвагой, несмотря на домыслы и нелепые сплетни глупых женщин. Она вновь совершила бы этот поступок, потому что спасение людей было правильным действием, даже попытка спасения. «Fais ce que dois, advienne que pourra». Как говорят французы: «Делай что должен, и будь что будет».

Маргарет по-прежнему стояла на том месте, где он оставил ее. Ничто не могло вывести ее из задумчивости, в которую она была погружена его последними словами. Горящие глаза мистера Торнтона все еще жгли ее разум. Она подошла к окну и распахнула его, чтобы рассеять уныние, охватившее ее. Затем Маргарет открыла дверь, желая избавиться от воспоминаний о событиях прошлого часа. Ей нужна была компания других людей или какое-то активное занятие. Но дом погрузился в безмолвие полуденной дремы. Больная хозяйка пыталась уснуть, поскольку в ночное время сон зачастую ускользал от нее, лишая возможности отдохнуть. Маргарет не хотела оставаться одна. Что она могла сделать? «Пойду к Бесси Хиггинс», – подумала девушка, вспомнив о записке, присланной прошлым вечером.

Когда Маргарет вошла в дом Хиггинсов, Бесси лежала на софе, придвинутой к камину, хотя день был знойный и душный. Она лежала навзничь, будто отдыхая после приступов кашля и боли. Маргарет поняла, что девушке нужно больше свежего воздуха, и она без лишних слов приподняла Бесси, подложив ей под спину несколько подушек. Бесси с трудом открыла глаза.

– Я думала, что больше не увижу тебя, – сказала она, с грустью посмотрев на Маргарет.

– Боюсь, тебе стало хуже. Я не могла прийти вчера. Моя мать больна… Ну и… по другим причинам.

Ее щеки покраснели от стыда.

– Наверное, ты решила, что если Мэри принесла тебе записку, то я умираю. Нет, просто громкие споры мужчин довели меня до безумия, и, когда отец ушел, я подумала, что было бы прекрасно услышать твой голос, и представила, как ты читаешь мне главы из Библии – о покое и доброй надежде. Мне хотелось заснуть, как умиротворенное дитя засыпает под колыбельную песню матери.

– Ты хочешь, чтобы я почитала тебе главу из Писания?

– Да! Наверное, сначала я не пойму смысл некоторых фраз… наверное, он ускользнет от меня. Но когда ты дойдешь до моих любимых слов – до утешений убогих и сирых, – смысл вернется ко мне и накатит волной, как это всегда бывает.

Маргарет начала читать. Голова Бесси покачивалась из стороны в сторону. Какое-то время она внимательно прислушивалась. Затем ее тело охватила дрожь, едва не перешедшая в конвульсии. Наконец она вскричала:

– Не надо больше читать! Это бесполезно. Я все время богохульствую в своих мыслях. Сержусь на то, что не могу исправить. Ты слышала о бунте, который случился вчера на фабрике Мальборо? На фабрике, которой управляет Торнтон?

– Надеюсь, твоего отца там не было? – покраснев от смущения, спросила Маргарет.

– Не было. Он отдал бы правую руку, чтобы этого не произошло. Вот что мучает меня. Он места себе не находит. Бесполезно говорить ему, что глупцы всегда теряют разум. Ты вряд ли видела мужчину, настолько подавленного, как он.

– Но почему? – спросила Маргарет. – Я не понимаю.

– Видишь ли, он член комитета этой забастовки. Мне нельзя раскрывать такие детали, но Союз назначил отца, потому что посчитал его серьезным человеком, правдивым до мозга костей. Он и другие члены комитета полагались на подготовленный план. Они вместе шли через удачи и поражения, думая, что остальные рабочие будут беспрекословно выполнять их приказы. Главным условием было решение не преступать закон. Народ шел за ними, видя, как они молча терпят страдания и голодают вместе с другими. Комитетчики знали, что, если начнутся бунты и стычки, даже со штрейкбрехерами, все закончится так же бесплодно, как и при многих прежних попытках. Комитет старался договориться со штрейкбрехерами, вразумляя их и привлекая на свою сторону. Союз призвал своих членов лечь и умереть, если понадобится, но обойтись без насилия. И они верили, что рабочие будут с ними заодно. Комитетчики не сомневались, что их дело правое. Они не хотели, чтобы их требования сопровождались незаконными действиями. Но ведь и я не могу отделить вкус лекарства от желе, который мне дают в пастилках. Желе там больше, но вкус порошка все равно пробивается. Что-то я ушла в сторону, наверное, устала. Ты просто представь, каково теперь моему отцу. Он проделал огромную работу, а такой глупец, как Бушер, пошел против указаний комитета и сорвал всю забастовку. Поступил, как Иуда. Эх! Отец отругал его прошлым вечером. Он пригрозил ему пойти в полицию и рассказать о нем как о зачинщике бунта… или сдать его владельцам фабрик для быстрой расправы. Отец хотел доказать, что реальные лидеры рабочих не такие, как Бушер, что они разумные люди, хорошие рабочие и граждане, уважающие закон и порядок. Что они хотят честно зарабатывать… что не будут работать за пенни, даже умирая от голода. Союз и члены комитета хотели добиться своего, но они не планировали наносить вред чужой собственности или покушаться на жизнь других людей.

Помолчав, она тихо добавила:

– Говорят, что Бушер бросил камень в сестру Торнтона. Он едва не убил ее.

– Нет, – сказала Маргарет. – Это не Бушер бросил камень.

Она сначала покраснела, затем побледнела.

– Ты тоже там была? – вяло спросила Бесси.

Она говорила с частыми паузами, как будто разговор давался ей с трудом.

– Да. Но не останавливайся. Продолжай. Не Бушер бросал тот камень. Что он ответил твоему отцу?

– Он не произнес ни слова. Соседа так трясло от истощения и злобы, что я даже не могла смотреть на него. Я услышала его учащенное дыхание и подумала, что он рыдает. Но после слов о полиции Бушер гневно закричал, ударил отца кулаком по лицу и молнией вылетел из дома. Отец сначала был ошеломлен и оглушен. Он не ожидал такого от истощенного Бушера. Закрыв глаза руками, он посидел немного у камина, а затем направился к двери. Не знаю, откуда у меня взялись силы, но я бросилась следом за ним и вцепилась в него. «Отец, – сказала я, – ты не должен доносить на этого бедного, обезумевшего от голода человека. Я не отпущу тебя, пока ты не поклянешься, что не пойдешь в полицию». «Не глупи, – ответил он. – Слова действуют на некоторых мужчин сильнее, чем реальные поступки. Я и не думал сдавать его полиции, хотя, клянусь Богом, он этого заслуживает. Лично я был бы не против, если бы кто-то другой разобрался с ним за всех нас. Но теперь он ударил меня, и я вообще не могу идти в полицию, потому что люди подумают, что виной всему была ссора. Может быть, со временем, когда Бушер перестанет голодать и поправится, мы схлестнемся с ним в доброй драке, и тогда я посмотрю, на что он способен». Затем отец оттолкнул меня. Я, слабая, больная девушка, не могла удержать его. Он выглядел таким бледным, что мне было больно смотреть на него. Не знаю, спала я или бодрствовала, а может, находилась в обмороке… Потом пришла Мэри, и я попросила ее позвать тебя. Но хватит разговоров. Прошу тебя, почитай мне главу из Библии. Я чувствую себя лучше… Головокружение прошло. Теперь мне хотелось бы подумать о мире, который так далек от всех этих навязчивых тревог. Только не нужно глав с заповедями. Почитай историю с величественными образами, которые я вижу, когда закрываю глаза. Почитай о Новых небесах и Новой земле, чтобы я забылась в грезах.

Маргарет читала ей мягким, тихим голосом. Хотя глаза Бесси были закрыты, она какое-то время слушала текст «Откровения», и слезы собирались каплями на ее ресницах. Наконец она задремала, вздрагивая и моля о чем-то во сне. Маргарет укрыла девушку пледом и ушла, беспокоясь о том, что ее заждались дома. До этого момента ей не хотелось покидать умирающую Бесси.

Вернувшись домой, она присоединилась к матери, сидевшей в гостиной. Миссис Хейл чувствовала себя отдохнувшей и воздавала похвалы водяному матрацу. Она сравнивала его с перинами в доме сэра Джона Бересфорда, о которых у нее остались самые приятные воспоминания. Миссис Хейл считала, что люди разучились создавать удобные постели, которые использовались в дни ее юности. А ведь если подумать, вся разница заключалась в обработке перьев. И, однако, до прошлой ночи она уже не помнила, когда спала так хорошо. Мистер Хейл предположил, что многие заслуги перин прошлых дней объяснялись активностью юности, которая придавала отдыху особый привкус. Его жена приняла эту идею с прохладцей.

– Нет, мистер Хейл! Все объяснялось удобством кроватей в доме сэра Джонса. Пусть Маргарет нас рассудит. Вот ты молода и весь день на ногах. Скажи, наши кровати удобные? Когда ты лежишь на них, они дают тебе ощущение идеального отдыха? Или ты мечешься на них, пытаясь найти удобную позу, а утром просыпаешься такой же уставшей, какой была вечером?

Маргарет засмеялась.

– Сказать по правде, мама, я никогда не думала об удобствах постели. К ночи я чувствую себя настолько сонной, что, как только ложусь, тут же засыпаю. Поэтому меня нельзя считать компетентной свидетельницей. К тому же, как вы знаете, я не имела возможности опробовать кровати сэра Джона Бересфорда. Я никогда не была в Оксенхэме.

– Разве? Ах да, конечно. Со мной тогда был маленький Фред. После свадьбы я лишь однажды приезжала в Оксенхэм – на бракосочетание твоей тети Шоу. Фред был тогда еще ребенком. В то время Диксон сердилась, что мы превратили ее из горничной в няньку. Я боялась, что она, вернувшись в старый особняк и оказавшись среди близких ей людей, оставит меня навсегда. Но в Оксенхэме у бедного мальчика начали резаться зубки, а на меня навалилась куча забот перед свадьбой Анны. Поэтому Диксон заботилась о нем еще больше прежнего. Это заставило ее полюбить Фредерика. Она была такой счастливой и гордой, когда он прибегал откуда-то после своих игр и цеплялся за ее юбки. Тогда я поверила, что Диксон не оставит меня, хотя мы не могли обеспечить ей условия, к которым она привыкла. Бедный Фред! Все так его любили. Он родился с даром завоевывать сердца. Вот почему я плохо думаю о капитане Рейде, который возненавидел моего дорогого мальчика. И это лишний раз доказывает, что у него было дурное сердце. Ты видишь, Маргарет? Твой отец ушел из комнаты. Он терпеть не может, когда при нем говорят о Фреде.

– А я люблю слушать о брате. Мама, рассказывайте о нем все, что хотите. Вы редко вспоминаете о Фредерике в моем присутствии. Как он выглядел, когда был ребенком?

– Не обижайся, Маргарет, но он был более симпатичным, чем ты. Помню, когда я впервые увидела тебя в руках Диксон, то сказала: «Боже, какое некрасивое дитя!» А она ответила мне: «Не каждый может сравниться с мастером Фредом, благослови его Господь!» Я как сейчас это помню. В ту пору я могла носить Фреда на руках весь день, и его кроватка стояла рядом с моей кроватью. Теперь же… О, Маргарет! Теперь я не знаю, где мой сын, и иногда мне кажется, что мы с ним больше не увидимся.

Маргарет сидела на маленьком стуле рядом с софой матери. Для утешения она взяла ее ладонь в свои руки и прижала к губам. Миссис Хейл безудержно плакала. Наконец она выпрямила спину и, повернувшись к дочери, почти торжественно произнесла:

– Маргарет, если мне и станет лучше, если Бог позволит мне побороть болезнь, то это произойдет лишь благодаря встрече с моим Фредериком. Только такая встреча может пробудить во мне остатки сил и здоровья.

Миссис Хейл помолчала, собираясь сказать что-то более важное. Когда она продолжила, ее приглушенный голос дрожал:

– Дочь, если я умру… Если мне суждено умереть через несколько недель, я сначала должна увидеть моего сына. Не знаю, как это можно устроить. Подумай, пожалуйста, над тем, как вызвать Фреда сюда, чтобы я могла благословить его. Хотя бы на пять минут. Пять минут не подвергнут его опасности. Ах, милая, заклинаю тебя! Позволь мне увидеть его перед смертью!

Просьба матери была неблагоразумной, но Маргарет не думала об этом – страстная мольба смертельно больных людей часто лишена смысла и логики. Нас жалят воспоминания о тысячах случаев, когда мы с легкостью могли бы выполнить желания тех, кому суждено скоро умереть. Попроси они у нас все будущее счастье нашей жизни, мы безропотно принесли бы его к их ногам. Просьба миссис Хейл казалась такой естественной, справедливой и правильной, что Маргарет приняла решение – ради Фредерика и матери она должна пренебречь любыми опасностями и сделать все возможное для осуществления этого желания. Миссис Хейл не сводила с дочери настойчивого тоскливого взгляда. Ее бледные губы дрожали, как у ребенка. Маргарет медленно поднялась и встала напротив матери, чтобы та, увидев ее спокойное и решительное лицо, могла увериться в исполнении своей просьбы.

– Мама, этим вечером я напишу письмо Фредерику и передам ему ваши слова. Клянусь своей жизнью, он тут же приедет к вам. Успокойтесь, мама. Я обещаю, что вы увидите его.

– Ты напишешь письмо? Ах, Маргарет! Почту забирают в пять часов. Ты успеешь к этому времени? Мне осталось жить всего несколько недель. Дорогая, я чувствую, что не оправлюсь от болезни, хотя твой отец убеждает меня в обратном. Ты не могла бы написать письмо прямо сейчас? Чтобы мы не упустили ни одной отправки почты? Будет жаль, если из-за такой малости я не успею встретиться с ним.

– Может, дождемся возвращения папы?

– Зачем? Ты хочешь сказать, что он откажет мне в этом последнем желании? Разве я не больна… не умираю? Если бы он не увез меня из Хелстона в этот нездоровый дымный город, все было бы иначе!

– Мама! – воскликнула Маргарет.

– Да, это так. Он сам все знает и много раз говорил, что выполнит любую мою просьбу. Ты же не думаешь, что он откажет мне в моей мольбе. Только желание увидеть Фредерика отделяет меня от Бога. Пока оно не исполнено, я не успокоюсь. Даже на том свете! Не теряй время, дорогая. Напиши письмо до этой почтовой отправки. Тогда он сможет приехать ко мне… через двадцать два дня. Он обязательно приедет. Ни угрозы, ни цепи не удержат его. Через двадцать два дня я увижу своего мальчика.

Она откинулась на подушки и некоторое время не замечала Маргарет, которая неподвижно сидела рядом с ней, прикрыв глаза рукой.

– Ты не пишешь? – наконец спросила мать. – Принеси мне перо и бумагу. Я сама попробую написать.

Она села, дрожа от лихорадочного нетерпения. Маргарет взяла мать за руку и с печалью посмотрела на нее.

– Давайте подождем папу. Давайте спросим его, как все лучше сделать.

– Ты обещаешь, Маргарет? Ни четверти часа промедления после его возвращения. Ты говорила, что он скоро придет.

– Он придет, мама, не плачьте. Я напишу письмо прямо сейчас, в вашем присутствии. Если папа решит, что все написано правильно, письмо уйдет с этой почтовой отправкой. Если ему захочется переписать его, оно задержится только на один день. Мама, не плачьте так жалобно! У меня сердце разрывается.

Миссис Хейл не могла остановить своих слез. По правде говоря, она и не пыталась сдерживать рыдания. В этот момент она вспоминала сцены счастливого прошлого и представляла себе картины возможного будущего – например, себя в гробу и сына, которого так жаждала увидеть при жизни. Он плакал над ней, а она уже не осознавала его присутствия. Эти образы переплавили ее жалость к себе в настоящую истерику. Напуганная Маргарет собралась позвать Диксон, но миссис Хейл все-таки сумела успокоиться и с нетерпением поглядывала на дочь, приступившую к написанию письма. Девушка быстро изложила просьбу больной женщины и торопливо запечатала конверт, боясь, что мать захочет ознакомиться с текстом. Затем по просьбе миссис Хейл и для большей гарантии она сама отнесла письмо в почтовое отделение. Когда Маргарет возвращалась домой, ее нагнал отец.

– Где ты была, моя девочка? – спросил он.

– Ходила на почту. Относила письмо, написанное для Фредерика. Ах, папа, возможно, я поступила неправильно, но мамой овладело страстное желание увидеть его. Она сказала, что это улучшит ее самочувствие. А потом она добавила, что должна повидаться с Фредом перед смертью. Я просто не могу передать вам, какой настойчивой она была! Я поступила неправильно?

Мистер Хейл выдержал долгую паузу, затем угрюмо ответил:

– Ты могла бы подождать моего возвращения, Маргарет.

– Я пыталась убедить ее…

Она замолчала.

– Даже не знаю, – задумчиво произнес мистер Хейл. – Она должна увидеть его, если так сильно хочет. На мой взгляд, это принесет ей больше пользы, чем лекарства доктора Дональдсона. Надеюсь, что встреча с Фредом поставит ее на ноги. Но опасность для мальчика будет очень велика.

– После мятежа прошло много лет, – напомнила Маргарет.

– Правительство принимает строгие меры для подавления всех выступлений против власти. Это особенно необходимо на флоте, где команда корабля должна осознавать, что у власти достаточно полномочий, чтобы вернуть их домой, рассмотреть любое дело в трибунале и наказать за малейшую провинность. Суду не важно, что офицеры занимались тиранией и доводили подчиненных до бешенства. Если происходит бунт, первых всегда оправдывают, а вторых объявляют в розыск. Для этого не жалеют денег. Военные корабли утюжат моря, стараясь задержать мятежников. Никакие сроки давности не стирают памяти о восстании – такие преступления всегда свежи и живы в книгах Адмиралтейства, пока их не смывают кровью.

– Папа, что же я наделала! Но мы все равно должны были известить Фредерика. Я уверена, что он сам пошел бы на риск.

– Он так и сделает, можешь не сомневаться. Но я рад, что ты сообщила ему о болезни Марии. Сам бы я не отважился на это. Хорошо, что так получилось. Иначе я колебался бы до тех пор, пока не стало бы слишком поздно. Дорогая, ты совершила правильный поступок. К сожалению, последствия нам не подвластны.

Отец успокоил Маргарет, но его рассказ о неумолимой расправе военных с бунтовщиками заставил ее задрожать от страха. Неужели она завлекла брата на родину лишь для того, чтобы он «смыл свое преступление кровью»? Несмотря на ободряющие слова отца, она чувствовала его глубокое беспокойство. Мистер Хейл взял ее под руку, и они печально зашагали домой.

Глава 26

Мать и сын

Я поняла, что святое место покоя

Все еще не занято другой.

Миссис Хеманс

Когда этим утром мистер Торнтон вышел из дома Хейлов, он был почти ослеплен своим гневом. Его изумлению не было предела. Маргарет, эта нежная, грациозная, воспитанная девушка, вела себя словно грубая торговка рыбой. У него было такое ощущение, будто он получил затрещину. Он даже чувствовал физическую боль: его голова гудела, в висках пульсировала кровь. Его тошнило от шума, яркого света, от грохота телег и движения людей на улицах. Он называл себя глупцом, достойным подобных страданий, однако не видел их причину и даже не понимал, насколько его мнимая вина соответствовала возникшим последствиям. Ему было бы легче, если бы он мог сесть на пороге и поплакать, как маленький ребенок, которого обидели до слез. Мистер Торнтон говорил себе, что ненавидит Маргарет, но исступленное, подобное молнии чувство любви расщепляло его самообман, когда он пытался оформить в слова эту якобы заявленную ненависть. Его утешало лишь то, что он не стал говорить ей о своих душевных муках. Он правильно сделал, когда сказал, что она может отвечать ему презрением, вести себя с гордым и высокомерным безразличием, но это ни на йоту не изменит его чувств. Она не заставит его отказаться от них. Он любит ее и будет любить! Он отбросит прочь эту жалкую телесную боль.

Мистер Торнтон остановился на миг, чтобы принять окончательное и твердое решение. Мимо проезжал омнибус – пассажирская карета, направлявшаяся в сельскую местность. Очевидно, кондуктор подумал, что он хотел занять место, и остановил омнибус у обочины. Мистеру Торнтону не хотелось извиняться и объяснять свои действия, поэтому он сел в карету и поехал – мимо длинных улиц с унылыми домами, мимо роскошных особняков с ухоженными садами, мимо деревенских оград, пока они не въехали в небольшой поселок. Все пассажиры вышли, и то же самое сделал мистер Торнтон. Люди пошли в направлении рынка, и он поначалу следовал за ними. Но потом он свернул на широкие поля. Быстрая походка и подъем на холм освежили его рассудок.

Теперь он понимал, каким жалким выглядел в глазах Маргарет; какой абсурдный способ был выбран им для объяснения в любви. Ведь он и раньше знал, что это будет самым глупым поступком в его жизни. И вот ему пришлось столкнуться с последствиями, которые, будь он в здравом уме, мог бы предсказать. Неужели он был околдован ее прекрасными глазами и мягким полуоткрытым ртом, еще вчера прижимавшимся к его плечу? Он не мог избавиться от этого воспоминания. Руки Маргарет обвивали его шею – в первый и последний раз. Он получил лишь поверхностное представление о ней, но не понял ее. Вот почему она казалась то храброй, то робкой, то нежной, то высокомерной и царственно-гордой. И тогда мистер Торнтон подумал, что со временем его впечатления сотрутся, превратившись в тлен, и он забудет о ней. Он видел ее в разных нарядах, в разном настроении и не знал, какое состояние души подходило ей лучше всего. Даже этим утром она выглядела такой величественной… Как сверкали от возмущения ее глаза! Еще вчера она делила с ним опасность, а сегодня совершенно не заботилась о нем!

Если утром мистер Торнтон вел себя до крайности глупо – так он говорил себе по меньшей мере раз двадцать, – то вечером его поведение не стало мудрее. После шестипенсового путешествия на омнибусе он еще больше убедился в том, что на свете не было и никогда не будет женщины, похожей на Маргарет. Она не любила его – и, вероятно, никогда не полюбит. Но ни она, ни даже целый мир не смогут помешать ему любить ее! В таком настроении он вернулся на маленькую рыночную площадь и сел в омнибус, направлявшийся в Милтон. Поздним вечером он вышел из пассажирской кареты около своего склада. Знакомые места вернули его к прежним привычкам и мыслям. Он знал, как много нужно сделать – больше обычного из-за вчерашних волнений. Прежде всего ему следовало повидать своих коллег из городского магистрата. Затем он должен был завершить приготовления, начатые утром, для обеспечения безопасности вновь прибывших ирландских рабочих. Нужно было уберечь их от любых столкновений с недовольными милтонскими рабочими. И наконец, он должен был вернуться домой и встретиться с матерью.

Миссис Торнтон весь день просидела в столовой, каждую секунду ожидая новостей о том, как мисс Хейл приняла ее сына. При любом внезапном шуме в доме она вздрагивала, подхватывала свое рукоделие и начинала усердно работать иглой, хотя стекла очков туманились от слез, а рука предательски дрожала. Время от времени дверь открывалась и какие-то ненужные люди входили по каким-то неважным делам. Чуть позже непреклонное выражение, застывшее на ее лице, сменилось расслабленным унынием, столь непривычным для суровых черт. Отбросив мысли о мрачных переменах, которые должны были произойти после женитьбы сына, она погрузилась в размышления о привычных домашних делах.

Новобрачным потребуется новый запас льняного белья. У миссис Торнтон имелось множество корзин, наполненных тканями, скатертями и салфетками. Она принесла их в комнату и принялась перебирать рулоны и отдельные вещи. На некоторых из них были вышиты буквы Д. Х. Т. (Джордж и Ханна Торнтоны). Другие, принадлежавшие сыну и купленные за его деньги, были помечены инициалами Д. Т. Вещи с буквами Д. Х. Т. были сделаны из голландского дамаста старого производства, изысканно прекрасного и не имеющего ничего общего с нынешним текстилем. Миссис Торнтон долго стояла и смотрела на них. Когда она вышла замуж, все это было ее гордостью. Затем она нахмурилась, плотно сжала губы и аккуратно отпорола буквы Д. Х. Она долго искала красную маркировочную нить, чтобы вышить другие инициалы, но та, похоже, была полностью использована. Миссис Торнтон не нашла в себе мужества, чтобы послать служанку за новой катушкой. Она печально смотрела на пустоты, оставшиеся после срезанных букв, и перед ее внутренним взором проносились видения, связанные с сыном. Джон всегда был ее гордостью, ее собственностью.

Он до сих пор не пришел, потому что, без сомнения, задержался у мисс Хейл. Новая любовь заменила прежнюю, согнав мать с первого места. Укол напрасной ревности пронзил ее сердце. Она не знала, была ли эта боль физической или психической, поэтому на всякий случай села на стул. Но через миг миссис Торнтон снова стояла на ногах – такая же прямая и непреклонная, как всегда. Впервые за этот день на ее лице появилась мрачная улыбка. Она была готова к возвращению триумфатора, который никогда не поймет ее сожалений по поводу его брака. О будущей невестке миссис Торнтон почти не думала. Став женой Джона, она, естественно, займет место хозяйки дома. Более того, она получит множество других привилегий: славу их фамилии, дом и комфорт, пурпурные и тонкие льняные ткани, честь, любовь, подчинение и толпу друзей. Все это перейдет к ней так же естественно, как драгоценности на королевской мантии, а значит, вряд ли будет оценено по достоинству.

Выбор Джона сделал бы королевой даже простую кухарку. А мисс Хейл была не так уж и плоха. Родись она в Милтоне, миссис Торнтон полюбила бы ее без лишних слов. Эта девушка была остра на язык, имела вкус, характер и даже изюминку. Конечно, она вела себя ужасно предвзято и невежественно, но что еще можно было ожидать от этой южной породы? Сравнив ее с Фанни, миссис Торнтон внезапно огорчилась и потому, увидев дочь, говорила с ней неоправданно резким тоном, обругав за лень и медлительность. Затем она раскаялась, взяла в руки «Комментарии Генри» и попыталась сосредоточиться на чтении, вместо того чтобы с гордостью и удовольствием продолжать осмотр скатертей и салфеток.

Наконец раздались его шаги! Она следила за ними, дочитывая фразу из книги. Пока ее взгляд скользил по строкам, а память механически повторяла слова, она отмечала, что Джон уже идет по коридору. Ее обостренные чувства улавливали каждый звук, доносившийся из холла: вот он подошел к шляпной стойке, вот он почти у дверей. Почему он медлит? Пусть скажет ей самое худшее.

Тем не менее она не приподняла голову и не отвела взгляда от книги. Мистер Торнтон подошел к столу и остановился там, ожидая, пока она закончит читать абзац, который так поглотил ее внимание. Переборов себя, она посмотрела на сына.

– Ну, Джон?

Он знал, что означал ее короткий вопрос. Но он будто окаменел. Ему хотелось ответить какой-нибудь остротой. Его злость могла бы породить фривольную шутку, но мать заслуживала большего. Он обошел стол и встал за ее спиной, чтобы она не могла видеть его. Склонившись к бледному застывшему лицу миссис Торнтон, Джон поцеловал ее в щеку и тихо прошептал:

– Никто не любит меня, кроме тебя, дорогая мама.

Он отвернулся и, прислонившись к каминной полке, опустил голову, чтобы скрыть набежавшие слезы. Миссис Торнтон встала. Ее всю трясло. Впервые в жизни эта сильная женщина чувствовала себя слабой. Опустив ладони на плечи сына, она заставила его посмотреть ей в глаза.

– Материнская любовь дается Богом, Джон. Со временем она становится прочнее и сильнее. Девичья любовь похожа на клуб дыма – она меняется при каждом порыве ветра. Она отвергла тебя, мой мальчик, верно?

Миссис Торнтон сжала зубы и оскалилась, как собака. Он покачал головой.

– Я не гожусь для нее. Да, мама. Я знал, что не гожусь.

Она выдавливала слова сквозь сжатые зубы. Джон не слышал, что она говорила. Но блеск ее гневных глаз не оставлял сомнений в том, что это были проклятия. Однако сердце миссис Торнтон подпрыгнуло от радости, когда она осознала, что сын снова принадлежал только ей.

– Мама! – сказал он торопливо. – Я не могу слышать грубых слов в ее адрес. Пощади меня, пожалуйста! Мне и так сейчас тошно. Я все еще люблю ее. Люблю больше, чем когда-либо.

– А я ненавижу ее, – тихим свирепым голосом ответила миссис Торнтон. – Я старалась не питать к ней ненависти, когда она встала между мной и тобой. Мне верилось, что она сделает тебя счастливым. Я отдала бы всю кровь моего сердца, чтобы так оно и было. Но теперь я ненавижу ее за твои страдания. Джон, не нужно скрывать от меня израненных чувств. Я носила тебя в своей утробе, поэтому твоя печаль является моей. И если ты не можешь ненавидеть эту женщину, то я буду ненавидеть ее.

– Мама, ты просто заставишь меня любить ее еще сильнее. Если ты начнешь относиться к ней несправедливо, мне придется как-то уравновесить это. Но почему мы говорим о любви и ненависти? Я не интересен Маргарет, и этого достаточно… даже с избытком. Давай не будем возвращаться к этой теме. Так ты мне действительно поможешь. Просто никогда не произноси ее имя.

– С огромным удовольствием. Я только хочу, чтобы она и вся ее семья были изгнаны туда, откуда они приехали.

Он стоял неподвижно, глядя на огонь в камине. При виде его печали сухие потускневшие глаза матери наполнились слезами, хотя со стороны казалось, что она, как и прежде, выглядела мрачной и грозной.

– Выписаны ордера на арест троих заговорщиков, – сказал Джон. – Вчерашний бунт помог закончить забастовку.

Имя Маргарет больше не упоминалось в их разговоре. Они перешли к обычным темам, обсуждая факты, а не мнения и чувства. Их голоса были спокойными и бесстрастными. Сторонний человек мог бы подумать, что ему еще ни разу в жизни не доводилось наблюдать столь холодное и безразличное общение двух близких родственников.

Глава 27

Натюрморт с фруктами

Всегда уместно и приятно все,

Что нам поднесено чистосердечно.

Уильям Шекспир. Сон в летнюю ночь

На следующее утро мистер Торнтон занялся фабричными делами. В последнее время к готовым товарам хлопчатобумажной промышленности предъявлялись не столь жесткие требования, поэтому он, желая превратить данные уступки в преимущество, согласился на несколько трудных заказов. В час дня у него состоялась встреча с коллегами из магистрата, на которой – благодаря его сметливому уму и дальновидности – они быстро пришли к необходимым решениям. Пожилые члены муниципального совета, давно управлявшие городом, – люди большего достатка, по традиции скупавшие землю, в то время как он вкладывал свободный капитал в производство, – охотно полагались на его поддержку и мудрые суждения. По их общему согласию, мистер Торнтон обеспечивал взаимодействие магистрата с полицией. Такое уважение общества заботило его не больше, чем слабый западный ветер, который едва отклонял дым, поднимавшийся из самой высокой фабричной трубы. Он не замечал повсеместного почтения, которое оказывали ему окружающие люди, – а если бы и замечал, то считал бы это помехой на пути к поставленным целям. Мистера Торнтона интересовало только ускоренное осуществление задуманных планов. Хотя, конечно, уши его матери жадно впитывали все, что говорили женщины из семейств богатых торговцев и членов муниципального совета: например, о том, как высоко ценили ее сына мистер Этот и мистер Тот, или о том, что дела в городе шли бы совершенно иначе, то есть очень-очень плохо, не будь мистера Торнтона в магистрате.

Наконец он разобрался со всеми своими делами и его рабочий день завершился. Казалось, что глубокое вчерашнее разочарование и бесцельное блуждание в последующие часы прояснили его затуманенный интеллект. Он снова наслаждался силой разума. Он мог пренебречь сердечными страданиями. И если бы мистер Торнтон знал слова из песни мельника, жившего у речки Ди, он мог бы пропеть: «Я не забочусь ни о ком, и обо мне никто не заботится».

В полицейском участке ему были представлены доказательства против Бушера и других зачинщиков. Троих задержанных бунтовщиков не удалось привлечь за тайный сговор. Мистер Торнтон призвал представителя полиции к осторожности, поскольку, объявив заговорщиков виновными, рука закона должна была подготовиться к накалу забастовки. Он вышел из душного и задымленного помещения на «свежий воздух» душной задымленной улицы. Его настроение испортилось. Апатия вернулась с прежней силой, и он перестал контролировать мысли. Они возвращались к Маргарет; они высвечивали сцены – не того злополучного часа, когда он получил отказ на предложение в любви, а в день бунта. Он шел по переполненным улицам, механически уклоняясь влево и вправо от приближавшихся людей – на самом деле не замечая их, не осознавая окружающего мира. Его душила тоска о том счастливом получасе: о кратком промежутке времени, когда ее тело прижималось к нему, когда их сердца стучали в унисон… что вряд ли повторится вновь.

– Мистер Торнтон, я должен сказать, что не понимаю столь прохладного отношения к своей персоне. Вы даже не ответили на мое приветствие. Как поживает миссис Торнтон? Пусть она будет внимательна к нынешней погоде. Нам, докторам, не нравится такая жара.

– Прошу прощения, доктор Дональдсон. Я не заметил вас. И спасибо за заботу. Моя мать чувствует себя хорошо. Что касается погоды, этот день хорош для урожая. Если зерновые уродятся, в следующем году мы получим оживление торговли, что бы вы, доктора, ни говорили народу.

– Да-да. Каждый человек отстаивает свои интересы. Ваша плохая погода и трудные времена приносят мне доход, поэтому я считаю их хорошими. Когда торговля идет на спад, люди Милтона начинают тревожиться о здоровье и думать о смерти – причем больше, чем вы можете себе представить.

– От меня вы такого не дождетесь, доктор. Я выкован из железа. Мой пульс не изменился даже при новости о крупной задолженности. Эта забастовка затронула меня больше, чем любого другого фабриканта в Милтоне, – больше, чем Хэмпера, – но и ей не удалось испортить мне аппетит. Так что ищите себе пациента где-нибудь еще.

– Кстати, вы рекомендовали мне хорошую пациентку. Бедная леди! Не хотелось бы казаться бессердечным, но я уверен, что миссис Хейл, та леди из Крэмптона, не проживет и нескольких недель. Я уже говорил вам, что ее болезнь неизлечима. И после сегодняшнего осмотра у меня не осталось никаких сомнений – она в очень плохом состоянии.

Мистер Торнтон молчал. Его хваленый пульс участился.

– Доктор, я могу чем-нибудь помочь? – после паузы спросил он заметно изменившимся голосом. – Вы же понимаете… Вы знаете, что денег у них мало. Может быть, ей требуются какие-то удобства или некая особая диета?

– Нет, – покачав головой, ответил доктор. – Хотя я слышал, что она просила фруктов. У нее постоянный жар, и лучше всего подойдут груши-скороспелки. Между прочим, они уже появились на рынке.

– Если что-то будет нужно, сообщите мне об этом, – сказал мистер Торнтон. – Я полагаюсь на вас.

– О, не беспокойтесь. Я не пощажу ваш кошелек. Надеюсь, он достаточно глубокий. Хотел бы я получить от вас такой же карт-бланш для всех моих пациентов и их скромных желаний.

Но мистер Торнтон не отличался щедростью. Его благотворительность была строго индивидуальной. Немногие могли бы поверить, что он способен на сильные чувства. Тем не менее он направился к единственному фруктовому магазину в Милтоне, купил отменные сочные персики и зрелые грозди крупного фиолетового винограда. Все это уложили в корзину, украшенную свежими виноградными листьями.

– Куда их отправить, сэр? – спросил продавец.

Не дождавшись ответа, он высказал свое предположение:

– Я полагаю, на фабрику Мальборо?

– Нет, – сказал мистер Торнтон. – Дайте корзину. Я сам отнесу ее.

С корзиной в руке он вышел на одну из самых оживленных улиц города. Здесь располагалось множество женских салонов. Знакомые молодые леди недоуменно оборачивались и смотрели ему вслед, не понимая, почему он сам несет свою ношу, будто простой слуга или посыльный. А он думал: «Меня не смутят их взгляды, потому что я поступаю так ради нее. Я с удовольствием отнесу эти фрукты больной женщине и совершу тем самым правильный поступок. Она не станет порицать меня за доброе дело. Было бы смешно, если бы я из-за страха перед высокомерной дочерью не оказал бы услугу ее бедной матери. Тем более что мистер и миссис Хейлы нравятся мне. Пусть она считает это вызовом».

Мистер Торнтон ускорил шаг и вскоре добрался до Крэмптона. Преодолевая за раз по две ступени, он взбежал по лестнице и вошел в гостиную еще до того, как Диксон доложила о его прибытии. С раскрасневшимся лицом и взглядом, полным доброго энтузиазма, он предстал перед миссис Хейл, которая, горячая от жара, лежала на софе. Мистер Хейл читал ей вслух. Маргарет сидела на низкой скамеечке рядом с матерью и занималась шитьем. Ее сердце затрепетало при виде мистера Торнтона. Но он, казалось, не замечал ее – впрочем, как и мистера Хейла. Подойдя с корзиной в руках к миссис Хейл, он обратился к ней тихим и мягким голосом, который звучал очень трогательно (так всегда бывает, когда крепкий мужчина в полном здравии говорит со слабой больной женщиной):

– Мэм, я встретил доктора Дональдсона, и он сказал, что потребление фруктов весьма полезно при высокой температуре. Я взял на себя смелость принести вам то, что показалось мне наиболее достойным…

Миссис Хейл была удивлена и очень довольна. Она буквально дрожала от нетерпения. Мистер Хейл высказал слова благодарности, а затем отдал несколько распоряжений:

– Маргарет, принеси тарелку… Возьми корзину… Сделай что-нибудь…

Но Маргарет замерла у стола, боясь пошевелиться и произвести какой-то шум, который заставил бы мистера Торнтона обратить на нее внимание. Она знала, что даже краткий обмен взглядами мог вызвать обоюдную неловкость. И еще она гадала, почему их гость не замечал ее, – возможно, сначала из-за низкой скамеечки, а потом из-за отца, который теперь стоял перед ней. Хотя, вероятнее всего, мистер Торнтон намеренно игнорировал ее присутствие. Он даже не смотрел в ее сторону.

– Мне пора идти, – сказал гость. – Я не могу задерживаться. Если вы простите мою вольность – а мои манеры, боюсь, выглядят излишне грубыми, – то в следующий раз я постараюсь быть более воспитанным. Вы позволите мне время от времени приносить вам фрукты, если я увижу что-то подходящее? Желаю вам доброго вечера, мистер Хейл. До свидания, мэм.

И он ушел. Ни одного слова для Маргарет! Ни одного взгляда! Неужели он действительно не заметил ее? Она сходила на кухню за тарелкой, а затем выложила на нее аппетитные фрукты, мягко приподнимая их кончиками тонких пальцев. «Все-таки хорошо, что он принес эту корзину, – подумала девушка. – Особенно после вчерашнего дня!»

– Просто восхитительно! – слабым голосом воскликнула миссис Хейл. – Как мило с его стороны, что он подумал обо мне! Маргарет, любимая, попробуй виноград! Какой добрый человек, не так ли?

– Да, – тихо ответила дочь.

– Маргарет, – проворчала миссис Хейл, – тебе не нравится все, что делает мистер Торнтон. Я никогда не видела столь предубежденной девушки.

Мистер Хейл очистил персик для жены, отрезал маленький кусочек для себя и, посмаковав сладкий плод, произнес:

– Если бы у меня имелись к нему какие-то предубеждения, то такой изысканный дар расплавил бы их навсегда. Я не пробовал ничего подобного даже в Хэмпшире – с тех пор, как был маленьким мальчиком. Хотя для детей все фрукты хороши. С каким удовольствием я ел терновые ягоды и дикие яблоки! Маргарет, ты помнишь кусты смородины, которые росли в саду у западной стены?

Разве она могла забыть такое? Она помнила все: каждое пятнышко на старой каменной ограде, серый и желтый мох, превращавший стену в сказочную карту, маленький журавельник, прораставший в трещинах. События последних двух дней настолько потрясли душу Маргарет, что эти беспечные слова отца о счастливых былых временах заставили ее вскочить и бросить рукоделие на пол. Она торопливо вышла из гостиной и вбежала в свою комнату. Когда ее первые сдавленные рыдания начала прорываться наружу, она вдруг заметила Диксон, искавшую что-то в шкафу.

– О боже, мисс! Как вы меня напугали! Хозяйке стало хуже? Или случилось что-то еще?

– Нет, ничего серьезного. Просто мне стало дурно. Диксон, принеси стакан воды. А что ты ищешь? Мои муслиновые платья в том ящике.

Диксон молча продолжала рыться в белье. Комнату наполнил запах лаванды. Наконец она нашла то, что искала. Маргарет не видела, что именно. Диксон обернулась и мрачно произнесла:

– Я не хотела говорить вам, что искала. Вы и так намучились в последнее время. Мне ли не знать, как вас может огорчить такое известие. Лучше я придержу его до завтра или до конца недели.

– Что случилось? Прошу тебя, Диксон. Немедленно рассказывай!

– Та молодая женщина, которую вы навещали… Хиггинс, кажется.

– Что с ней?

– Она умерла этим утром, и ее сестра пришла со странной просьбой. Перед смертью молодая женщина изъявила желание быть погребенной с каким-нибудь предметом из вашей одежды. Вот ее сестра и попросила об этом. Я решила отдать ей ваш ночной чепец, который стал не слишком хорош.

– Ах, позволь мне найти более достойную вещь, – расплакавшись, сказала Маргарет. – Бедная Бесси! Кто мог подумать, что я больше не увижу ее.

– Я должна сказать вам кое-что еще. Эта девочка внизу просила узнать у вас, не захотите ли вы повидать умершую подругу?

– Умершую подругу? – побледнев, повторила Маргарет. – Я никогда не видела мертвых людей. Нет, я не пойду.

– Я не задала бы этот вопрос, если бы вы не вошли. Сказала бы ей, что вы не можете, и все дела.

– Я спущусь и поговорю с ней, – сказала Маргарет, испугавшись, что грубые манеры Диксон ранят душу бедной девушки.

Взяв с полки новый чепец, она пошла на кухню. Лицо Мэри опухло от слез. Увидев Маргарет, она зарыдала.

– Ах, мэм, как Бесси любила вас! Как сильно она вас любила!

Какое-то время Маргарет не могла добиться от нее других слов. Но в конце концов ее утешительный голос и мрачное брюзжание Диксон развязали девушке язык. Она сообщила им несколько фактов. Утром Николас Хиггинс ушел по своим делам и Бесси, как обычно, осталась дома в полном одиночестве. Днем одна из соседок прибежала в цех, где работала Мэри. Она сказала, что ее сестра при смерти и что никто не знает, где найти их отца. Мэри вернулась домой за несколько минут до того, как Бесси умерла.

– За пару дней до этого она попросила, чтобы ее похоронили в какой-нибудь вашей одежде. Она все время говорила о вас. Повторяла, что вы самая милая девушка, которую ей доводилось видеть. Она любила вас, и ее последние слова были такими: «Передай ей мой нижайший поклон и не позволяй отцу напиваться». Может быть, придете и взглянете на нее, мэм? Она приняла бы это как знак уважения.

Маргарет медлила с ответом.

– Да, наверное, я смогу, – наконец сказала она. – Я приду. Около пяти часов. А где твой отец?

Мэри покачала головой и встала из-за стола, чтобы уйти.

– Мисс Хейл, – тихо произнесла Диксон, – нужно ли вам смотреть на труп бедной девушки? Я и слова не сказала бы против, если бы это как-то помогло ей. Давайте я сама схожу к ним. Эти простые люди думают, что, навестив покойную, они отдают ей дань уважения.

Она резко повернулась к Мэри:

– Эй, послушай! Я приду и взгляну на твою сестру. Мисс Хейл занята. Как бы ей ни хотелось, она не сможет выделить на это время.

Девушка с грустью посмотрела на Маргарет. Визит Диксон, несомненно, был бы честью для их семейства, но для Мэри он не имел большой ценности, поскольку еще при жизни ее сестры она не раз переживала маленькие уколы ревности, вызванные близкой дружбой Бесси и этой леди.

– Нет, Диксон, – решительно заявила Маргарет. – Я должна пойти и попрощаться с Бесси. Мэри, увидимся вечером.

Боясь поддаться трусости, она ушла в свою комнату, чтобы не оставлять себе шансов изменить решение.

Глава 28

Утешение в печали

Через крест к короне!

И пусть душа твоя

Подвергается несказанным нападкам,

Веселись! Веселись!

Скоро закончатся злые раздоры

И ты будешь править миром рядом с Христом.

Людвиг Козегартен

Да, воистину в счастье мы чувствуем себя слишком сильными

И не нуждаемся в Тебе на своем пути к усладам;

Но горе приходит, и та душа, что не взывает к Богу, немеет от бессилия.

Миссис Браунинг

Тем вечером она быстрым шагом направилась к дому Хиггинсов. Мэри ожидала ее во дворе, наполовину не веря, что она придет. Маргарет приободрила ее печальной улыбкой. Они прошли через нижнюю комнату и поднялись по лестнице наверх – в маленькую спальню Бесси. Маргарет была рада, что пришла. Лицо ее подруги, столь часто искаженное от боли и постоянно обеспокоенное тревожными мыслями, теперь было отмечено мягкой улыбкой вечного покоя. На глазах у Маргарет заблестели слезы, но в душе она чувствовала глубокий покой. Так вот она какая, смерть! Бесси выглядела гораздо умиротвореннее, чем в жизни. Маргарет вспомнились красивые фразы из Писания. «Они успокоятся от трудов своих». «Там отдыхают истощившиеся в силах». «Как возлюбленному своему Он дает сон». Она медленно отвернулась от постели. Мэри смиренно рыдала за ее спиной. Они без лишних слов спустились по лестнице.

Внизу в центре комнаты стоял Николас Хиггинс. Он опирался руками о стол и, судя по испугу в округлившихся глазах, был ошарашен новостью, которую услышал от собравшихся во дворе соседей. В его взгляде копилась свирепая ярость. Он обводил глазами комнату, постепенно приходя к пониманию того, что ее привычное место у камина навсегда останется пустым. Бесси болела так долго, что он убедил себя в ее бесконечной выносливости. Он верил, что его дочь никогда не умрет и будет «нести свой крест и дальше».

Маргарет почувствовала свою неуместность. Казалось, что она бесцеремонно вошла в пространство смерти, присутствие которой бедный Николас лишь начинал осознавать. Увидев отрешенный взгляд Хиггинса, она на мгновение остановилась на ступенях лестницы, а затем бесшумно проскользнула мимо погруженного в горе отца.

Мэри села на стул и, сняв через голову передник, заплакала навзрыд. Ее рыдания пробудили Николаса, заставив отвлечься от горьких дум. Он схватил Маргарет за руку и, собираясь с мыслями, потянул ее к себе. Его слова звучали невнятно. Он произносил их сдавленным хриплым голосом:

– Ты была с ней? Ты видела, как она умерла?

– Нет, – ответила Маргарет.

Она с величайшим терпением сохраняла неподвижную позу. После долгой паузы он вновь заговорил, по-прежнему держа ее за руку.

– Все люди умирают, – произнес он со странной серьезностью, которая привела Маргарет к мысли, что Хиггинс был уже пьян (не до потери рассудка, но вполне достаточно, чтобы его разум помрачился). – Мне только обидно, что она ушла раньше меня.

Не глядя на Маргарет и не отпуская ее руку, он обдумывал возникшую ситуацию. Внезапно он посмотрел на нее с дикой надеждой во взгляде.

– Ты точно уверена, что она мертва, а не находится в забытье или обмороке? С ней такое бывало.

– Бесси умерла, – ответила Маргарет.

Она не чувствовала страха, разговаривая с ним, хотя Хиггинс больно сжимал ее руку и хмурил брови в пьяном негодовании.

– Она умерла, – повторила Маргарет.

Какое-то время Николас смотрел на нее вопрошающим взглядом, но надежда уже угасала в его глазах. Затем он отпустил руку Маргарет и с яростными рыданиями навалился на стол. Через несколько мгновений он отбросил его от себя и начал расшвыривать стулья. Мэри, дрожа от страха, подошла к нему.

– Уйди от меня! – закричал он, оттолкнув ее в сторону. – Мне сейчас не до тебя!

Маргарет взяла ее за руку и мягко обняла за плечи. Хиггинс рвал на себе волосы, бился головой о стену и выкрикивал проклятия. Затем, истощенный и опустошенный, он упал на пол. Его дочь и Маргарет замерли в ожидании. Мэри дрожала всем телом.

Спустя четверть часа или, возможно, час он наконец поднялся на ноги. Его глаза налились кровью, и он, похоже, забыл о том, что в комнате находились женщины. Увидев их, Николас нахмурился, тяжело повел плечами, затем бросил на дочь мрачный взгляд и молча направился к двери.

– Отец! – закричала Мэри, метнувшись к нему и вцепившись в его руку. – Только не сегодня. Мэм, помогите мне! Он снова напьется! Отец, я не отпущу тебя. Можешь бить меня, если хочешь. Бесси просила напоследок, чтобы я не давала тебе пить.

Маргарет, молчаливая и непреклонная, встала в дверном проеме. Он посмотрел на нее с хмельным презрением.

– Это мой дом! Уйди с дороги, девочка, или я выкину тебя во двор.

Он с яростью отбросил Мэри на середину комнаты и занес руку, словно собирался ударить Маргарет. Она не сдвинулась с места и не отвела глаз. Он ответил ей мрачным свирепым взглядом. Сделай она хотя бы одно движение, Хиггинс отшвырнул бы ее в сторону с еще большей силой, чем свою дочь, лицо которой было теперь в крови после падения на стул.

– Почему ты так смотришь на меня? – спросил он, укрощенный строгим спокойствием Маргарет. – Она любила тебя… Но если ты попытаешься удержать меня от того, что я задумал… в моем доме, где никто мне не указ… у тебя ничего не получится. Когда мужчина хочет прибегнуть к единственному оставшемуся утешению, он не позволит кому-то останавливать себя.

Маргарет почувствовала, что он признал ее силу. Но что ей было делать дальше? Хиггинс сел на стул, наполовину побежденный, однако с явным намерением уйти, как только она освободит дверной проем. Он просто не желал прибегать к насилию, которым угрожал ей пять минут назад. Маргарет взяла его за руку.

– Идите за мной, – сказала она. – Посмотрите, какая она у вас красивая!

Ее голос звучал тихо и торжественно. В нем не было ни страха, ни сомнений. Хиггинсу пришлось уступить. Он с угрюмым видом встал и замер на месте. На его лице появилось выражение упрямства и нерешительности. Маргарет терпеливо ждала, когда он найдет в себе силы двигаться, а он получал странное удовольствие от того, что заставлял ее ждать. Наконец они поднялись по лестнице в спальню Бесси и склонили головы над ее телом.

– Мэри сказала, что перед смертью Бесси попросила ее: «Удерживай отца от выпивки».

– Мое пьянство ей теперь не навредит, – ворчливо ответил он. – Ей теперь ничто не навредит.

Повысив голос до воющего крика, он продолжил:

– Мы можем ссориться и ругаться, мы можем мириться и быть друзьями, мы можем голодать, пока от нас не останутся только кожа да кости, – но ничто из этого не затронет Бесс. Она уже получила свою долю страданий – сначала тяжелую работу, затем ужасную болезнь. Ей досталась собачья жизнь. Она умерла, так и не узнав за все свои дни ни радости, ни счастья! Нет, девочка, что бы ни говорила Бесс, она теперь ничего не узнает обо мне. Ей не будет стыдно. А я просто немного выпью, чтобы справиться с горем.

– Нет, – мягко ответила Маргарет. – Вы не должны спиваться. Если ее жизнь была такой, как вы ее описали, Бесси показала себя достойным человеком. Она не страшилась смерти, как некоторые люди. И вы слышали ее слова о грядущей жизни – о жизни с Богом в небесном граде, куда она теперь ушла.

Взглянув на нее, Хиггинс разочарованно покачал головой. Его бледное измученное лицо поразило Маргарет.

– Вы ужасно устали, Николас. Где вы были весь день? На работе?

– Только не на работе, – ответил он с коротким мрачным смехом. – Разве это можно назвать работой? Я был в комитете, до тошноты пытаясь заставить дураков прислушаться к голосу разума. Но прежде, около семи утра, я навестил жену Бушера. Болезнь приковала ее к постели, однако она словно с цепи сорвалась! Бесилась и бушевала, выпытывая у меня, куда подевался ее чертов болван. Как будто я удерживаю его в каком-то подвале. Как будто у меня есть дело до него! Этот глупец вытер ноги о наши планы! Часть дня я ходил по секретным явкам и общался с людьми, которых ищет полиция. Закон теперь поднялся против нас. Знала бы ты, как у меня болело сердце от неудач с забастовкой. Потом я встретил друга, и он, предложив угостить меня выпивкой, сообщил, что моя дочь лежит при смерти… Бесс, девочка, поверь, я сразу бросился к тебе!

Повернувшись к безмолвному неподвижному телу, он спросил с отчаянной мольбой:

– Ты же веришь мне, правда?

– Вы ни в чем не виноваты, – мягко произнесла Маргарет. – Все случилось внезапно. Но теперь ситуация изменилась: вы видели ее на смертном ложе, вы слышали слова, которые она сказала на последнем дыхании. Вы не можете обмануть ее ожидания.

Хиггинс промолчал. И действительно! Где еще он мог найти утешение?

– Пойдемте со мной, – сказала она со смелой удалью, хотя через миг испугалась собственных слов. – По крайней мере вам предложат ужин, в котором, как мне кажется, вы нуждаетесь.

– Твой отец священник? – спросил Николас с внезапным интересом.

– Он был им, – коротко ответила Маргарет.

– Я пойду и выпью с твоим отцом чаю, раз ты просишь меня. Мне часто хотелось побеседовать со священником. Я не особенно привередлив, и мне все равно, проповедует он сейчас или нет.

Маргарет смутилась. Естественно, ее отец был не готов к встрече с таким визитером. К тому же следовало учитывать состояние матери. Все казалось неправильным, но если бы она взяла свое приглашение обратно, это привело бы к худшему результату – Хиггинс точно отправился бы за джином в харчевню. Если же он придет к ней домой, с ним не случится ничего непредвиденного, и это будет огромным достижением.

– Прощай, Бесс! Мы наконец расстались с тобой. Ты с самого рождения была для меня подарком судьбы. Благослови Бог твои побледневшие губы, девочка… Они улыбаются сейчас. И я рад видеть это, хотя чувствую себя одиноким и навеки несчастным.

Он склонился и поцеловал дочь, затем накрыл ее лицо покрывалом и повернулся, чтобы следовать за Маргарет. Она торопливо спустилась по ступеням и рассказала Мэри о своем приглашении. Это был единственный способ удержать ее отца от распивочной. Она пыталась уговорить Мэри пойти с ними – ее сердце болело при мысли о том, чтобы оставить эту бедную девушку одну. Но Мэри сказала, что к ней придут соседи и подруги; они посидят с ней сколько понадобится; все будет хорошо, лишь бы папа… Она замолчала, когда к ним подошел ее отец. Он хмурился и играл желваками, словно стыдился своих эмоций. Хиггинс даже попытался изобразить бесшабашное веселье, похожее на «треск тернового хвороста под котлом»[4].

– Пойду, дочка, попью чайку с ее отцом!

Выйдя во двор, Николас надвинул кепку на брови и зашагал рядом с Маргарет. Он не оглядывался по сторонам, все время смотрел себе под ноги и, похоже, боялся окончательно раскиснуть от сочувствующих слов и взглядов соседей. Они шли молча. Однако, свернув на улицу, на которой жила Маргарет, Хиггинс осмотрел свою одежду, руки и ботинки.

– Может, мне сначала почиститься?

Конечно, это было бы желательно. Маргарет сказала, что, пройдя во двор, он получит полотенце и мыло. Она не могла позволить ему выскользнуть из ее рук.

Следуя за служанкой по коридору и дальше, через кухню, Хиггинс старательно наступал только на темные фрагменты узора, украшавшего линолеум. Ему хотелось скрыть отпечатки своей грязной обуви. Маргарет взбежала по ступеням лестницы. На верхней площадке она встретила Диксон.

– Как себя чувствует мама? Где папа?

Миссис Хейл устала и ушла в свою комнату. Она хотела лечь спать, но Диксон уговорила хозяйку полежать на софе в ожидании чая – это было лучше, чем долгое пребывание в постели, от которого у нее уже болела спина.

Пока все складывалось удачно. Но где был отец? Маргарет нашла его в гостиной. Она торопливо и сбивчиво рассказала ему об обстоятельствах возникшей ситуации. Естественно, он был не в восторге от ее настойчивой просьбы. Ему не хотелось пить чай в кабинете с каким-то пьяным ткачом. Конечно, мягкий и добросердечный мистер Хейл не мог отказать в утешении человеку, которого постигло горе, но дочь излишне убедительно рассказала ему и о пьянстве рабочего, тем самым объяснив, что она привела его к ним домой, чтобы удержать от очередной попойки. Излагая события, Маргарет слегка перестаралась: одна часть рассказа сложилась с другой нежелательным образом. В результате, увидев гримасу отвращения на лице отца, она вдруг поняла, что совершила большую ошибку.

– Ах, папа, он хороший человек! И он понравится вам, если вы согласитесь пообщаться с ним.

– Но, дорогая, привести в наш дом пьяного человека… когда твоя мать так больна!

Маргарет изменилась в лице.

– Простите меня, папа. Он очень тихий, хотя и немного подвыпивший. Поначалу он может показаться вам странным, но сегодня у него умерла дочь… Бедная Бесси.

Глаза Маргарет заблестели от слез. Нежно сжав ладонями лицо приунывшей дочери, мистер Хейл поцеловал ее в лоб.

– Все будет хорошо, дорогая. Я утешу его, как смогу. А ты позаботься о матери. И еще я буду рад, если позже ты присоединишься к нашей беседе.

– Да, я приду. Спасибо.

Когда мистер Хейл покинул комнату, она побежала за ним.

– Папа, только вы не удивляйтесь его словам. Он говорит, что не приемлет нашу веру.

– О господи! – уныло проворчал мистер Хейл. – Пьяный неверующий ткач! – И, повернувшись к дочери, мрачно добавил: – Если твоя мать уже спит, немедленно спускайся к нам.

Маргарет вошла в комнату матери. Ее шаги вывели миссис Хейл из дремоты.

– Милая, когда ты отправила письмо Фредерику? Вчера или днем раньше?

– Вчера, мама.

– Вчера… Письмо ушло?

– Да, я сама относила его на почту.

– Ах, Маргарет, я так боюсь, что он приедет. А вдруг кто-то узнает его? Что, если Фредерика арестуют? И после всех этих лет, которые он провел на чужбине, его казнят как мятежника! Я засыпаю и вижу, что его поймали… Что его пытают!

– Мама, не нужно бояться. Конечно, будет риск, но мы уменьшим его, насколько это возможно. К тому же он не велик. Если бы мы жили в Хелстоне, то риск был бы в двадцать или даже в сто раз больше. Там каждый помнит его. Появись в нашем пасторате незнакомец, все тут же подумали бы, что к нам приехал Фредерик. Здесь же его никто не знает, и никому не интересно, что происходит в нашем доме. Пока брат будет гостить у нас, Диксон станет огнедышащим драконом и возьмет дверь под личную охрану.

– Не знаю, каким нужно быть хитрым, чтобы проскочить мимо меня, – оскалив зубы, ответила Диксон.

– К сожалению, он сможет выходить наружу только в сумерки. Бедняга!

– Бедняга! – повторила миссис Хейл. – Я жалею о том, что ты написала это письмо. Может быть, отправить ему еще одно? Или теперь уже слишком поздно?

– Боюсь, что поздно, – ответила Маргарет, вспоминая настойчивость, с которой мать умоляла Фредерика приехать как можно быстрее, если он хочет увидеть ее живой.

– Мне всегда не нравилось делать что-то в такой спешке, – произнесла миссис Хейл.

Маргарет промолчала.

– Успокойтесь, мэм, – сказала Диксон с напускным весельем. – Встреча с мастером Фредериком будет лучшим событием, о котором вы только мечтали. Я рада, что мисс Маргарет без всяких колебаний написала письмо. Я сама подумывала сделать то же самое. И мы надежно спрячем его, уж можете поверить! Нам нужно лишь отделаться от Марты. Пусть она съездит к своей матери, у которой недавно случился сердечный приступ. Марта пару раз говорила мне, что хотела бы повидать ее. Она просто боится просить у вас разрешения. Но как только мы получим весточку от мастера Фредерика, я позабочусь, чтобы она уехала. Ах, благослови его Бог! Возьмите ваш чай, мэм, и доверьтесь мне.

Миссис Хейл действительно доверяла Диксон больше, чем своей дочери. Слова служанки успокоили ее на какое-то время. Маргарет молча налила себе чай. Она пыталась найти тему, уместную для разговора. Как назло, ее мысли замерзали на лету, воплощая фразу Даниеля О’Рурка, которую тот произнес в момент, когда человек с Луны велел ему убраться с лунного серпа: «Чем больше вы просите нас, тем дольше мы не пошевелим и пальцем». Чем больше она пыталась не думать об опасности, которой подвергал себя Фред, тем сильнее ее воображение развивало эту идею. Мать была увлечена разговором с Диксон. Наверное, она уже забыла о том, что Фредерика могли поймать и казнить. Она забыла, что это по ее желанию, а не по прихоти Маргарет его вызвали в Англию. Миссис Хейл относилась к тому типу безответственных женщин, которые с легкостью отбрасывают любые ужасные перспективы, плохие допущения и опасные варианты. Примерно так же ракета отбрасывает искры. Но если искры попадают на горючий материал, то они сначала тлеют, а затем возгораются пугающим пламенем. Поэтому Маргарет, выполнив свои дочерние обязанности, без сожаления покинула комнату, спустилась по лестнице и вошла в отцовский кабинет. Ей было интересно посмотреть, как мистер Хейл и Хиггинс поладили друг с другом.

С самого начала разговора порядочный, добросердечный и старомодный джентльмен своей вежливостью и утонченностью манер неосознанно пробудил в собеседнике до сих пор дремавшую вежливость. Мистер Хейл обращался с людьми одинаково – ему никогда не приходило в голову менять стиль беседы из-за социального статуса человека. Он предложил гостю кресло и настоял, чтобы тот сел. В течение всего разговора он неизменно называл своего собеседника «мистером Хиггинсом», а не «Николасом» или «Хиггинсом», к чему привык этот «пьяный неверующий ткач». Впрочем, его гость не был горьким пьяницей и стопроцентным безбожником. Он пил, по собственному выражению, только для того, чтобы «утопить в спиртном горе», и был неверующим, потому что не нашел пока той формы религии, которая покорила бы его сердце и душу.

Маргарет была немного удивлена и весьма довольна тем, что оба мужчины вели серьезную беседу. Несмотря на столкновение мнений, они обращались друг к другу с мягкой вежливостью. Николас – чистый, опрятный и тихо говоривший – казался ей совсем другим человеком, совершенно не похожим на того бунтаря, которого она видела в его доме. Он пригладил волосы, слегка смочив их водой, привел в порядок шейный платок и, позаимствовав у служанки маленький огарок свечи, до блеска отполировал свои ботинки. Теперь Хиггинс убеждал ее отца в каком-то мнении – с тем же сильным даркширским акцентом, – но он говорил, не повышая тона и с доброй искренней улыбкой на лице. Мистер Хейл с интересом слушал своего собеседника. Когда Маргарет вошла, он обернулся и тихо придвинул ей кресло, затем быстро сел и кивком извинился перед гостем за то, что перебил его. Хиггинс тоже кивнул, приветствуя Маргарет. Она же поставила на стол корзинку с рукоделием и приготовилась к участию в разговоре.

– На мой взгляд, сэр, вы не слишком верите в себя, если поселились в Милтоне, то есть если вы приехали сюда. Я прошу прощения, если использую не те слова, но вера для меня – это размышления, высказывания, афоризмы и обещания каких-то людей, которых вы никогда не видели. Они рассуждали о своей жизни в ту эпоху, которую ни вы, ни наши современники не застали. И вот теперь вы говорите, что это верные слова и правильная жизнь. А я спрашиваю: где доказательства? В нашем городе и в нашей стране живет множество мудрых людей. Они гораздо образованнее меня. Они полжизни провели в размышлениях, пока я зарабатывал себе на пропитание. И я видел этих людей. Их жизнь проходила перед моими глазами. Они реальные люди. И вряд ли они верят догмам Библии. Да, они могут говорить, что верят, – но это для проформы и приличия. Вы же не думаете, сэр, что они, просыпаясь по утрам, вопрошают: «Каким добрым делом мне заслужить вечную жизнь?» Скорее всего, они думают о другом: «Как бы наполнить мой кошель в этот благостный день? Куда пойти? Какие выгодные сделки заключить?» Монеты, золото и банкноты – это реальные вещи. К ним можно прикасаться. Их можно копить. Они – реальность. А вечная жизнь – это болтовня, которую могут использовать… прошу прощения, сэр… только священники, обирающие паству. Вот такая ситуация! Мне не хочется обижать человека, который находится в таком же положении, что и я. Но я все-таки задам вам вопрос. Только, сэр, не отвечайте на него, как это делают религиозные авторитеты, когда они раскуривают трубку, задумчиво дымят, а потом называют людей, не верящих в их Писание, дураками и необразованными дикарями. Если спасение души и грядущая жизнь являются правдой – не словами красноречивых людей, а болью человеческих сердец, – почему нам все время говорят о проблемах политической экономии? Почему нас так мощно оболванивают этой областью знаний? Ведь если вечная жизнь существовала бы, тут велись бы другие, более значимые беседы, верно?

– Потому что хозяева фабрик не имеют ничего общего с религией, их интересует только торговля. Именно так они думают, и, чтобы навязать вам свое мнение, эти люди используют экономические науки.

– Я рад, сэр, что вы вставили слова «так они думают», – сказал Хиггинс, подмигнув собеседнику. – Иначе я счел бы вас ханжой, несмотря на то, что вы были священником, – или как раз по той причине, что вы были священником. Если бы вы говорили о религии как о чем-то верном, но отстраненном от людей – как о знании, которое не может и не должно привлекать внимание каждого человека превыше всех остальных дел на грешной земле, – я посчитал бы вас мошенником, бывшим когда-то священником, или скорее глупцом, чем плутом. Надеюсь, вы не обиделись, сэр?

– Нисколько. Вы полагаете, что я не прав. А как по мне, так это вы фатально ошибаетесь. Конечно, я не смогу убедить вас за один день – в продолжение одной беседы. Давайте сначала узнаем друг друга, потом обсудим вопросы религии, и, я уверен, в конечном счете истина восторжествует. Я не верил бы в Бога, если бы сомневался в спасении души. Мистер Хиггинс, мне кажется, что, даже отказываясь от религии, вы верите…

Его голос стал более почтительным от благоговения.

– Вы верите в Него.

Внезапно Николас вскинул голову и поднялся. Маргарет вскочила с кресла. Взглянув на лицо Хиггинса, она подумала, что у того начались конвульсии. Мистер Хейл посмотрел на нее в смятении, но к тому времени их гость нашел необходимые слова:

– Послушайте! Я чувствую, что вы хотите соблазнить меня своей гладкой речью. Но почему вы навязываете мне ваши сомнения? Подумайте о моей умершей дочери. Она лежит на смертном ложе из-за той жизни, которую провела. А вы отказываете мне в единственном утешении, хотя могли бы сказать, что Бог существует и что это Он уготовил ей такую жизнь. Я не верю, что теперь ей будет даровано вечное существование.

Николас снова сел и мрачно продолжил свою мысль. В его голосе чувствовалась безутешная печаль.

– Я не верю, что нас ждет другая жизнь, кроме этой. Моя дочь провела ее в бесконечном труде… в страданиях и боли. Как мне относиться к идее, что человеческая судьба – это набор шансов, который может меняться при любом дуновении ветра? У меня часто возникает вопрос: верю ли я в Бога? Я никогда не рассуждал об этом вслух, как это делают некоторые люди. Мне смешны оголтелые атеисты, бравирующие своим особым мнением. Но время от времени я осматриваюсь по сторонам и наблюдаю за ситуацией. Мне хочется понять, слышит ли Он меня, есть ли Он на самом деле. Сегодня, когда умерла моя дочь, я не хочу слушать ваши вопросы и сомнения. В нашем шатком мире имеется только одна надежная и спокойная сила – разумная или неразумная, – и я цепляюсь за нее как могу. Возможно, счастливым людям хорошо и без нее…

Маргарет мягко коснулась его руки. Она пока не сказала ни слова, и Хиггинс не заметил, как девушка подошла к нему.

– Николас, мы не хотим переубеждать вас в чем-то. Вы неправильно поняли моего отца. Мы верим в Бога, но не говорим другим о своей вере. Так же поступаете и вы. В такие тяжелые времена вера остается единственным утешением.

Он повернулся и пожал ее руку.

– Да, это так… – И тыльной стороной ладони Хиггинс смахнул набежавшие слезы. – Сейчас она лежит там мертвая. Я ошеломлен печалью и почти не понимаю, о чем говорю. Как будто слова, которые произносили люди – умные красивые слова, – вдруг проросли и расцвели в моем сердце. Узнав, что забастовке пришел конец, я направился домой… пошел к дочери за утешением, словно нищий, каким и являюсь. А по пути мне сказали, что она умерла… просто умерла. Всего одна фраза, но для меня это было крушением мира.

Хозяин дома прокашлялся и встал, чтобы снять нагар свечей. Он пытался скрыть свои эмоции. Приблизившись к Маргарет, мистер Хейл прошептал:

– Этот человек не безбожник. Как ты могла сказать такое? Я охотно почитал бы ему четырнадцатую главу из Йова.

– Пока не стоит, папа. Я думаю, вообще не нужно ничего читать. Давайте расспросим его о забастовке и дадим ему то утешение, которое он надеялся получить от Бесси.

Так они и сделали: задавали вопросы и слушали ответы.

Расчеты рабочих (как и многих владельцев фабрик) основывались на ложных предпосылках. Стачечный комитет считал рабочих бездушными механизмами. Никто не учитывал их чувства. Никто не предполагал, что тяжелые условия могли довести людей до бунта, как в случае с Бушером и его последователями. Члены комитета верили, что страдания рабочих затронут сердца горожан с такой же силой, как несправедливость фабрикантов (реальная и вымышленная) воздействовала на них самих. Но многих людей удивило и возмутило появление бедных ирландцев, которые согласились занять их рабочие места. Этот гнев до некоторой степени сдерживался презрением к «никчемным ирландским увальням» и радостью, что глупость и невежество неумелых штрейкбрехеров приводили в ужас незадачливых хозяев фабрик. По городу уже ходили смешные и преувеличенные истории о бракованных партиях товаров и сломанных станках. Но случилась беда. Часть милтонских рабочих не подчинилась командам Союза. Они отказались проводить мирную забастовку и устроили организованный бунт. Ответные меры полиции и городских властей вызвали панику и раскол в Союзе ткачей.

– Значит, забастовка закончилась? – спросила Маргарет.

– Да, мисс. Мы проиграли там, где могли победить. Завтра двери фабрик широко раскроются и впустят всех, кто придет просить работу. Это лишний раз докажет, что рабочие не знают чувства меры. Без правильного руководства они обречены на поражение. Ведь если бы они следовали нашим указаниям, их заработная плата вернулась бы к уровню десятилетней давности.

– А вы получите работу? – поинтересовалась Маргарет. – Вы же опытный ткач, не так ли?

– Хэмпер пустит меня на свою фабрику только после того, как отрежет себе правую руку, – тихо ответил Николас. – Ни раньше, ни позже.

Маргарет печально поморщилась.

– Кстати, говоря о заработной плате, – воодушевленно произнес мистер Хейл. – Вы не обижайтесь, мистер Хиггинс, но мне кажется, ваш комитет допустил несколько серьезных ошибок. Я хотел бы прочитать вам пару страниц из руководства по ведению бизнеса.

Он встал и пошел к книжным полкам.

– Не утруждайте себя, сэр, – сказал Николас. – Книжная мудрость влетает мне в одно ухо и вылетает в другое. Я уже сталкивался с этим. Перед нашей ссорой с Хэмпером надсмотрщик доложил ему, что я подбивал народ на составление петиции об увеличении окладов. Однажды хозяин встретил меня во дворе, протянул мне небольшую книгу и сказал: «Хиггинс, я тут узнал, что ты один из тех чертовых идиотов, которые собираются давить на меня и требовать увеличения заработной платы. Я хочу испытать тебя и посмотреть, имеешь ли ты какой-нибудь разум. Вот книга, написанная моим другом. Если ты прочитаешь ее, то поймешь, что заработок сам находит свой уровень. Ни хозяева, ни рабочие не влияют на этот процесс. И те люди, которые рвут себе глотки, призывая рабочих к забастовкам, являются просто тупыми придурками».

Николас презрительно хмыкнул.

– Сэр, я рассказал вам это как священнику, некогда читавшему проповеди и желавшему научить людей правильному способу мышления. Разве вы, начиная богослужение, называли членов вашей паствы дураками? Разве вы не произносили добрые слова, чтобы заставить их слушать вас и укрепляться в вере? И я думаю, что в ваших проповедях вы не останавливались раз за разом и не говорили им: «Какое же вы стадо идиотов! Наверное, я зря стараюсь, стремясь вложить смысл в ваши головы». Я был не в самом лучшем настроении, взяв книгу, написанную другом Хэмпера. Мне не понравился способ хозяина, которым он хотел воздействовать на меня. Но в моей голове промелькнула мысль: «Хорошо, я понимаю намерение хозяина. Давай посмотрим, кто из нас является придурком». Я взял книгу и полистал ее вечером. Боже мой! В ней говорилось о капитале и работе, а затем о работе и капитале. В конечном счете она усыпила меня. Я так и не смог уяснить, о чем в ней говорилось. Мне подсовывали суждения о достоинствах и пороках, а я хотел узнать о правах людей, независимо от их богатства и состояния… просто людей.

– Судя по всему, вас оскорбили глупые и нехристианские слова, которые мистер Хэмпер говорил вам, рекомендуя книгу, написанную его другом, – сказал мистер Хейл. – Но если в ней на самом деле объяснялся механизм, согласно которому заработная плата находит свой уровень, то эта книга была весьма полезной. Видите ли, успешная забастовка действительно может повысить оклады на короткое время, но потом, нанеся ущерб торговле, она обрушит заработную плату на еще большую величину.

– Любую книгу можно назвать толковой или бестолковой, – упрямо заявил Хиггинс. – Тут мы имеем два противоположных мнения. Не сомневаюсь, что та брошюра показалась бы вам очень полезной и ценной. А для меня это была чушь, которую я не мог принять. Вот посмотрите! На ваших полках множество латинских книг. Вы находите в них истину, но мне они будут казаться бессмысленными. Конечно, если какой-то знающий и терпеливый человек придет и научит меня латыни, объяснит, что означает каждое слово, и надает тумаков, заметив, что я ленюсь или забываю буквы, то через некоторое время суть этих книг раскроется мне. Но и тогда я вряд ли буду думать, как вы. Мне не верится, что истину можно облечь в слова, – так же аккуратно и чисто, как вырезаются железные листы в литейном цеху. Не все могут глотать одни и те же кости. У одного они застревают в горле. У другого – проходят. Для одного человека истина может оказаться невыносимой. Для другого – слишком простой для понимания. Люди, собравшиеся менять мир своей правдой, должны по-разному подходить к умам людей. Им нужно быть нежнее в способах доставки, иначе бедные больные дураки начнут плевать им в лицо. Вот и Хэмпер сначала вешал мне лапшу на уши, а потом обиженно говорил, что не сомневался в таком результате, поскольку знал, что я полный болван и никакие умные книги не пойдут мне на пользу.

– Мне хотелось бы, чтобы несколько добрых и мудрых фабрикантов встретились с представителями рабочего класса и обсудили тему забастовок и зарплаты. Такое общение лучше всего решило бы ваши разногласия, по большому счету возникающие из-за невежества обеих сторон. Вы не обижайтесь на меня, мистер Хиггинс, но темы, которые представляют интерес для рабочих и хозяев фабрик, должны адекватно пониматься обеими сторонами.

Он повернулся к дочери:

– Вот бы мистер Торнтон взялся за подобное дело!

– Папа, вспомните, что он однажды говорил об управлении фабрикой, – тихо ответила Маргарет.

Ей не хотелось разъяснять свой намек. К тому же она заметила, как их гость насторожился, услышав имя этого предпринимателя.

– Торнтон! Это тот парень, который привез на свою фабрику ирландцев и тем самым вызвал недовольство, сорвавшее нашу забастовку. Даже Хэмпер при его злом нраве подождал бы какое-то время. Но Торнтон воспринял наши требования как вызов. И теперь, когда Союз поблагодарил бы этого типа за преследование Бушера и его приспешников – ведь они нарушили наши приказы, – Торнтон заявил, что забастовка закончилась и он, как пострадавшее лицо, решил отозвать свои обвинения против бунтовщиков. А я думал, ему хватит мужества. Я надеялся, он настоит на своем и открыто отомстит обидчикам. Но нет! Один мой знакомый из городского совета повторил мне его слова, сказанные на судебном заседании: «Им хорошо известно, что они в любом случае будут наказаны за ущерб, нанесенный моей фабрике. Их ждут огромные трудности при поиске работы. Никто не возьмет к себе таких бунтовщиков». А мне хотелось бы, чтобы Бушера поймали и приволокли к Хэмперу. Я охотно посмотрел бы, что сделал бы с ним старый тигр! Думаете, он отпустил бы его? Нет, только не он!

– Мистер Торнтон прав, – сказала Маргарет. – Вы просто сердиты на Бушера, Николас. Иначе вы первый увидели бы, что там, где ожидаются суровые административные меры, любое другое наказание будет похоже на банальную месть.

– Моя дочь не является большой поклонницей мистера Торнтона, – заметил мистер Хейл.

Он с улыбкой посмотрел на Маргарет, которая, покраснев, как гвоздика, с двойным усердием занялась шитьем.

– Тем не менее я считаю, что ее слова верны. Мне тоже нравится поступок мистера Торнтона.

– Для меня эта забастовка была слишком утомительной. Конечно, я сильно расстроился, когда она сорвалась. Ведь столько людей проявили твердость духа. Они молча страдали и гордо переносили лишения.

– Простите, – сказала Маргарет. – Я почти не знала Бушера. Но единственный раз, когда я видела его, он говорил не о своих страданиях, а о больной жене и маленьких детях.

– Это верно. Парню не хватает стойкости, в нем нет железного стержня. Он все время ноет о своих печалях. Не мог потерпеть еще несколько дней.

– Почему вы приняли его в Союз? – невинным голосом спросила Маргарет. – Похоже, он не пользуется вашим уважением. Что хорошего вы получили, включив его в свои ряды?

Хиггинс нахмурил брови. Помолчав минуту или две, он ограничился кратким ответом:

– Я не могу говорить о Союзе. Его представители выполняют важные функции. Рабочие должны держаться вместе. Если кто-то из них не желает следовать за остальными, у Союза имеются пути и средства для того, чтобы их образумить.

Мистер Хейл понял, что Хиггинсу не нравится новый поворот беседы, поэтому он промолчал. Маргарет понимала чувства гостя не хуже отца, но ей не хотелось менять тему. Ей почему-то хотелось, чтобы Николас выразил свои мысли более ясно, – только тогда можно будет продолжать их спор о правильности и справедливости.

– А какие у Союза пути и средства?

Хиггинс мрачно посмотрел на девушку, не желая потакать ее любопытству. Но ее спокойное и доверчивое лицо заставило его ответить на вопрос.

– Если человек не является членом Союза, все рабочие за соседними станками получают приказ не разговаривать с ним – даже если он получает травму или корчится на полу от какой-то болезни. Он для нас никто. Человек ходит среди нас, работает с нами в одном цеху, но он не наш. Я, как представитель комитета, могу оштрафовать любого, кто перекинется с ним хотя бы одной фразой. Ты бы, девочка, попробовала пожить год или два среди людей, которые бойкотируют тебя. Они всего в двух ярдах от твоего станка, но ты знаешь, что их сердца настроены против тебя. Ты начнешь рассказывать им о своем счастье, а их губы не дрогнут, и глаза не посветлеют от радости за тебя. Если ты в печали и в беде, они нарочно не будут замечать твоих вздохов и горестных взглядов – хотя человек, который стонет и ищет у других сочувствие, и без того мужчиной не считается. Вот поживи так по десять часов все триста рабочих дней в году, и ты поймешь, что такое Союз.

– Но зачем? – возмутилась Маргарет. – К чему такая тирания? Наверное, мои слова вызовут ваш гнев. Заранее прошу прощения. Но мне известно, что вы не можете сердиться на меня, а если и могли бы, я все равно сказала бы вам правду. Ни в одной истории, которую я слышала, ни в одной книге, которую мне доводилось читать, не говорилось о более ужасной, медленной и изощренной пытке, чем эта. И вы, представитель Союза, еще смеете говорить о тирании фабрикантов?

– Ты можешь говорить что хочешь, – ответил Хиггинс. – Между тобой и каждым моим грубым словом стоит мертвая Бесси. Ты думаешь, я забуду, как она любила тебя? Но если Союз – это грех, то именно хозяева сделали нас грешниками. Возможно, не нынешнее поколение, а их отцы. Они втаптывали наших отцов в грязь и пыль, а затем сминали их в порошок. Священник, я помню, как моя мать читала текст: «Отцы ели кислый виноград, а у детей на зубах оскомина». Так было и полвека назад. В те тяжелые времена всеобщего угнетения образовался Союз ткачей – образовался, как злободневная необходимость. На мой взгляд, нам и теперь не обойтись без него. Так рабочие противостоят несправедливости – прошлой, настоящей и будущей. Это может выглядеть как война. Во время бунтов и забастовок совершаются преступления. Но я думаю, что еще бо́льшим преступлением было бы наше бездействие. Союз объединяет людей одним общим интересом. Это единственный шанс сохранить человеческое достоинство. Среди нас имеются трусы и отъявленные дураки. Однако они могут влиться в нашу колонну и примкнуть к всеобщему маршу, сила которого – численность.

– Да, – со вздохом сказал мистер Хейл. – Ваш Союз воплощает в себе красивую и величественную идею. Таким же было раннее христианство. К сожалению, вместо претворения добра на нашей земле мы получили противостояние двух социальных классов.

Когда часы пробили десять, Хиггинс поднялся.

– Сэр, мне пора идти, – сказал он.

– Домой? – тихо произнесла Маргарет.

Он понял вопрос и с благодарностью пожал протянутую ему руку.

– Домой, мисс. Ты можешь доверять моим словам, потому что я представитель Союза.

– Я всецело доверяю вам, Николас.

– Подождите! – сказал мистер Хейл, торопливо направляясь к книжным полкам. – Мистер Хиггинс! Я надеюсь, вы присоединитесь к нашей семейной молитве?

Хиггинс с сомнением посмотрел на Маргарет. Красивые глаза девушки встретили его взгляд. В них не было принуждения, только искренняя просьба. И поэтому он остался.

Маргарет – сторонница Церкви, ее отец – отщепенец, Хиггинс – безбожник, но они вместе преклонили колени. Это не причинило им вреда.

Глава 29

Луч солнечного света

Пришедшие на ум желания лишь слабо утешали.

Одно или два скромных удовольствия

В бледном свете остывшей надежды,

Серебрившем их тонкие крылья, пролетели мимо,

Как мотыльки в сиянии луны!

Сэмюэль Тейлор Кольридж

На следующее утро пришло письмо от Эдит. Оно было таким же непоследовательным и страстным, как и женщина, написавшая его. Однако пыл этого послания очаровывал чуткую и нежную природу Маргарет. Она росла вместе с непоследовательностью чувств Эдит и воспринимала ее как должное. Текст гласил:

«О, Маргарет, ты должна увидеть моего мальчика, и, поверь, это достойно отъезда из Англии! Он такой восхитительный в своих чепчиках, особенно в том, который ты прислала для него, моя добрая, трудолюбивая леди с искусными и ловкими пальчиками. Заставив всех местных матрон завидовать мне, я хочу показать его кому-то новому и услышать свежие слова восхищения. Возможно, в этом вся причина, а может быть, и нет. Конечно нет! Потому что ты должна учесть любовь своей кузины. Я так сильно хочу, чтобы ты приехала к нам, Маргарет. И захвати с собой тетю Хейл. Наш климат поправит ее здоровье. Здесь каждый молод и здоров, небеса всегда безоблачные и синие, сияет солнце, оркестры играют с утра и до вечера, поэтому, возвращаясь к припеву песни, мой мальчик постоянно улыбается. Я хочу, чтобы ты нарисовала его портрет.

Знаешь, Маргарет, не имеет значения, что он делает. Мой малыш наимилейший, наикрасивейший и лучший из всех детей. Мне кажется, я люблю его больше, чем мужа, который в последнее время стал упрямым, сварливым и якобы «занятым». Нет-нет, он больше не занят делами. Он только что вошел с известием о веселом пикнике, который устраивают офицеры «Опасности». Их корабль недавно встал на якорь в бухте. Ну а поскольку он принес приятные новости, я беру назад все слова, которые прежде писала о нем. Некоторые леди обжигают руку, сказав или сделав то, о чем потом сожалеют. Но я не могу обжигать свою ладонь, потому что это будет больно и со временем останется отвратительный шрам. Я просто возьму назад свои слова, и мой муж ничего не заметит. Космо милый, как ребенок. Он совершенно не упрямый и не угрюмый. Замечательный муж, хотя иногда бывает занят своими делами. Где бы я была без его любви и своих домашних обязанностей? Однажды я расскажу тебе о любви что-то очень особенное и интересное.

Ах, дорогая Маргарет, ты должна приехать и повидаться со мной. Как я уже говорила, тете Хейл это тоже пойдет на пользу. Пусть доктор назначит ей курортный сезон на Средиземноморье. Подскажи ему, что она болеет из-за дыма милтонских фабрик. Я ни капли в этом не сомневаюсь. Три месяца прелестного климата (и не рассчитывай на меньшее) – с солнечным светом и виноградом, который здесь так же обычен, как в Англии черная смородина, – быстро поправят ее здоровье. Я не приглашаю дядю… (Здесь письмо стало более сдержанным и последовательным: мистера Хейла нужно поставить в угол, как непослушного мальчика, за то, что он отказался от церковной службы.) И потом дядя Хейл не одобряет войну. Ему вряд ли понравятся солдаты и оркестры. Еще я слышала, что многие раскольники являются членами Мирного общества, поэтому, боюсь, ему не захочется приезжать в расположение военного гарнизона. Но, милая моя, если он согласится, скажи ему, что мы с Космо сделаем все возможное, чтобы создать для него приятную обстановку. Я спрячу в шкаф красный плащ мужа и его саблю, и мы уговорим оркестр играть что-то траурное и торжественное, а если эти парни снова вернутся к веселым мелодиям, я заставлю их замедлить темп в два раза.

Дорогая Маргарет, если дядя согласится сопровождать вас с тетей Хейл, мы постараемся сделать его жизнь счастливой, хотя я боюсь любого, кто ради успокоения своей совести ломает жизнь родным и близким. Надеюсь, ты никогда так не поступишь. Пусть тетя Хейл не берет с собой теплые вещи. Наверное, вы сможете приехать только в последней четверти года. Но ты не представляешь, как тут жарко! Однажды я взяла на пикник мою прекрасную индийскую шаль. Я старалась убедить себя поговоркой: «Гордость должна терпеть», использовала другие убеждения, но это не помогло. Помнишь мамину собачку Тини, с слоновой попоной на ней? Вот и я была такая – придушенная, накрытая, почти убитая моим пышным нарядом. Поэтому я превратила шаль в коврик, на котором мы сидели. А вот мне принесли моего мальчика! Маргарет, если ты, получив письмо, тут же не соберешь свои вещи, чтобы приехать к нам и посмотреть на него, я буду думать, что в твоих жилах течет кровь царя Ирода!»

Маргарет мечтала провести хотя бы один день в обстановке, окружавшей Эдит, – насладиться свободой от забот, порадоваться веселому дому и солнечным небесам. Если бы желание могло переместить ее к кузине, она бы уже улетела – пусть даже на короткое время. Ей хотелось ощутить ту силу, которая приходит с переменой места, и, проведя несколько часов среди веселых счастливых людей, вновь почувствовать себя юной. Ей не было еще и двадцати, а она настолько износилась от жестокого гнета тревог, что чувствовала себя почти старухой. Это первое впечатление после прочтения письма не устроило ее. Она перечитала текст заново и забыла о своих печалях. Непосредственность изложения воскресила в ее памяти образ любимой кузины. Две-три фразы показались ей такими смешными, что она рассмеялась. Именно в этот момент в гостиную, опираясь на руку Диксон, вошла миссис Хейл. Маргарет подбежала к софе и поправила подушки. Ее мать выглядела слабее, чем обычно.

– Над чем ты смеялась, Маргарет? – спросила она после того, как отдышалась и устроилась на софе.

– Над письмом, которое я получила этим утром от Эдит. Прочитать его вам, мама?

Она перечитала послание вслух, и ее мать, проявив живой интерес, начала гадать, как Эдит назвала своего мальчика. Она перечисляла различные имена и причины, по которым те могли даваться. В самой середине ее рассуждений в комнату вошел мистер Торнтон. Он принес миссис Хейл еще одну корзину с фруктами. Отвергнутый поклонник настойчиво – и, скорее всего, вопреки своим убеждениям – использовал любую возможность увидеться с Маргарет. Он не мог отказать себе в этом удовольствии, хотя подобное упрямство не вязалось с его прежним образом разумного и уравновешенного мужчины. Войдя в гостиную и посмотрев на Маргарет, мистер Торнтон сдержанно приветствовал ее кивком, а затем с напускным безразличием отвел взгляд в сторону. Он преподнес миссис Хейл отборные персики, сказал ей несколько добрых слов, после чего перевел обиженный взор на Маргарет и, мрачно попрощавшись, покинул комнату. Она сидела молчаливая и бледная.

– Знаешь, дорогая, – произнесла миссис Хейл, – мистер Торнтон начинает мне нравиться.

После небольшой паузы ее дочь сделала усилие и тихо спросила:

– Да? Почему?

– Он вежлив, и у него хорошие манеры.

Голос Маргарет окреп. Она поддержала мнение матери:

– Он действительно очень добрый и внимательный. В этом нет никаких сомнений.

– Интересно, почему миссис Торнтон не приходит к нам? Она же знает, что я больна. Ведь она сама прислала мне водяной матрац.

– Я полагаю, что мистер Торнтон рассказывает ей о состоянии вашего здоровья.

– Мне все же хотелось бы увидеть ее. У тебя здесь так мало подруг и знакомых.

Дочь догадывалась, о чем думала ее мать. Больная женщина желала заручиться помощью какой-нибудь влиятельной особы, которая в случае ее скоропостижной смерти могла бы позаботиться о Маргарет. При этой мысли у девушки перехватило дыхание.

– Скажи, дорогая, – после краткой паузы продолжила миссис Хейл, – ты не могла бы сходить и попросить миссис Торнтон навестить меня? Всего один раз. Я не хочу затруднять ее подобными визитами.

– Я сделаю все, что вы скажете, мама. Но если Фредерик приедет…

– Да, конечно! Мы будем держать двери закрытыми. Не впустим никого. Я уже не смею ждать его приезда. Иногда мне хочется, чтобы он не подвергал себя такому риску. В последнее время я вижу пугающие сны.

– Ах, мама, не волнуйтесь. Мы обо всем позаботимся. Я скорее засуну руку в скобы дверного косяка, чем пропущу кого-то в дом. Доверьте мне заботу о нем, и никто не причинит ему вреда. Я буду присматривать за братом, как львица за львенком.

– Когда мы можем ждать от него весточку?

– Не раньше чем через неделю. Возможно, даже через две.

– К тому времени мы должны отослать Марту к ее матери. Нехорошо получится, если Фредерик приедет, а она останется здесь и нам придется в спешке отсылать ее к родителям.

– Диксон обо всем позаботится. А если ей понадобится помощь по хозяйству, пока брат будет гостить у нас, мы можем позвать Мэри Хиггинс. Она не очень расторопна в работе, но послушна и готова выполнять любые указания. К тому же она будет спать у себя дома. Я знаю ее как хорошую и скромную девушку. Она не станет подниматься наверх из-за пустого любопытства и интересоваться нашими семейными делами.

– Как хочешь. Пусть Диксон решает, нужна нам эта Мэри или нет. Только, дорогая, не используй больше этих ужасных милтонских слов! «Нерасторопна в работе»! Какой провинциальный жаргон! Что сказала бы тетя Шоу, если бы услышала от тебя подобное выражение?

– Ах, мама, не делайте гоблина из тети Шоу, – со смехом произнесла Маргарет. – Эдит переняла от капитана Леннокса военный сленг, и тетя не сделала ей ни одного замечания.

– Но у тебя фабричный сленг!

– Если я живу в промышленном городе, у меня и должен быть фабричный разговорный язык. Между прочим, мама, я могу удивить вас множеством слов, которые вы прежде никогда не слышали. К примеру, вы знаете, что такое штрейкбрехер?

– Нет, дитя, не знаю. Но это слово звучит настолько грубо, что я не хочу больше слышать его из твоих уст.

– Хорошо, дорогая мама. Я воздержусь от данного термина. Хотя мне придется заменять его длинной маловразумительной фразой.

– Не нравится мне этот Милтон, – сказала миссис Хейл. – Эдит была права, написав, что моя болезнь была вызвана фабричным дымом.

Услышав эти слова, Маргарет опечалилась. Мистер Хейл только что вошел в комнату, и она испугалась, что жалоба по поводу милтонского воздуха, испортившего здоровье ее матери, могла ввергнуть его в состояние глубокой депрессии. Впрочем, он вел себя как обычно. Маргарет решила, что он просто не услышал слов супруги. Тем не менее она торопливо перешла на другую тему, не заметив, что следом за отцом в гостиную прошествовал и мистер Торнтон.

– Мама говорит, что после переезда в Милтон моя речь стала излишне вульгарной.

Говоря о «вульгарности», она подразумевала частое использование местных слов и выражений. Это было ответвление предыдущего разговора. Но, увидев нахмуренные брови мистера Торнтона, Маргарет поняла, что ее фраза могла быть неправильно понята. Следуя естественному желанию не причинять ненужной боли, она заставила себя перейти к дальнейшим объяснениям и продолжила свою мысль:

– Скажите, мистер Торнтон, как вы относитесь к слову «штрейкбрехер»? Оно звучит не очень благозвучно, но зато какое выразительное! Могу ли я обойтись без него, говоря о людях и явлении, с которыми оно связано? И знаете, мама, если использование местных слов является вульгарностью, я была ужасно вульгарна, проживая в хелстонском лесу.

Маргарет не привыкла навязывать людям свои темы для разговора. Однако в данном случае она пыталась развеять раздражение гостя от случайно услышанных слов. Впрочем, через несколько мгновений она покраснела, осознав, что мистер Торнтон не понял сути ее объяснений. Он неторопливо прошел мимо нее и завел беседу с миссис Хейл. Взглянув на него, она вспомнила о желании матери повидаться с миссис Торнтон и попросить ее заботиться о ней.

Она погрузилась в мрачное молчание и, сев на стул, обругала себя за неумение держать язык за зубами. Пытаясь унять свое непокорное сердце, терявшее спокойствие в присутствии мистера Торнтона, Маргарет услышала тихую просьбу матери. Миссис Хейл выразила желание, чтобы миссис Торнтон пришла к ней завтра утром, если это возможно. Гость обещал поспособствовать этому, затем, немного побеседовав с больной хозяйкой, собрался уходить. Мышцы и голос Маргарет, казалось, тут же освободились от невидимых оков. Мистер Торнтон не смотрел на нее, но тот способ, которым его взгляд избегал любой встречи с ее глазами, определенно свидетельствовал о том, что он знал, где она находилась. Когда Маргарет делала какое-то замечание, он нарочито пропускал ее слова мимо ушей. Но в следующей фразе, обращенной к другому собеседнику, он прямо или фигурально давал ответ на ее возражения. Эти плохие манеры объяснялись не грубостью и невежеством, а упрямством, вызванным глубокой обидой. Обычно о таком поведении со временем жалеют. Но в данный момент, переживая душевные страдания, он позволял себе подобную вольность. Маргарет заметила, что она думала о нем больше, чем прежде. Однако в ее мыслях не было каких-либо оттенков любви – скорее, сожаление. Его показное безразличие ранило девушку, и она с мягким терпением пыталась вернуть их прежнюю, полную противоречий дружбу – то доброе расположение, при котором он относился к ней с таким же уважением, как и к другим членам ее семьи. В его присутствии она вела себя с нарочитым смирением. Оно как бы являлось ее безмолвным извинением за слишком сильные слова, сказанные в минуты нервного срыва на следующий день после бунта рабочих.

Но мистер Торнтон действительно обиделся. Слова Маргарет по-прежнему звучали в его ушах, и он гордился собой за то чувство справедливости, которое заставляло его заботиться о ее родителях. Он находил удовольствие, принуждая себя смотреть на нее равнодушным взглядом. Он замечал, как его доброта к ее матери трогала Маргарет. Поначалу мистер Торнтон думал, что не сможет находиться в одной комнате с той девушкой, которая так сильно оскорбила его. Но он ошибался. В ее присутствии он чувствовал странную радость, переходившую в сладкую муку. К сожалению, мистер Торнтон не был объективным, анализируя мотивы своих поступков.

Глава 30

Наконец он дома

Даже печальные птицы иногда поют.

Роберт Саутвелл

Никогда не прячь под мантией затаенную боль,

Никогда не тяготись туманами памяти.

Не склоняй голову! Ты возвращаешься домой!

Миссис Химанс

На следующее утро миссис Торнтон пришла навестить миссис Хейл. Здоровье последней намного ухудшилось. В ту ночь случился кризис – предвестник скорой смерти, – и ее семья была напугана, каким серым и впалым стало лицо больной женщины за эти двенадцать часов страданий. Миссис Торнтон, не видевшая ее несколько недель, сразу же смягчилась. Она пришла по личной просьбе сына, сохранив все гордые и злые чувства в отношении семьи, к которой принадлежала Маргарет. Следует отметить, что она сомневалась в болезни миссис Хейл. Она негодовала, что из-за какого-то пустого и сиюминутного каприза со стороны этой леди ее оторвали от дел, задуманных на сегодняшний день. Миссис Торнтон так и сказала своему сыну, что она сожалеет о приезде этого семейства в их город и что лучше бы он никогда не знакомился с ними. И добавила, что такие языки, как латынь и греческий, совершенно бесполезны. Сын выслушал ее с терпеливым молчанием, но когда она закончила бранить латынь и другие мертвые языки, он тихо, кратко и вежливо повторил свою просьбу пойти и встретиться с миссис Хейл в назначенное время, которое было удобно для больной женщины. Миссис Торнтон подчинилась, хотя и выказала свое неодобрительное отношение к желанию сына. С другой стороны, она еще сильнее любила его за такие проявления чувств, преувеличенно расхваливая необычайную доброту и упорство, с какими он сохранял свою дружбу с Хейлами.

Великодушие и добросердечность сына (как и прочие его мягкие черты характера), по мнению миссис Торнтон, граничили со слабостью. Неуважение к семейству Хейлов и абсолютная неприязнь к Маргарет были ее определяющими эмоциями, пока она не почувствовала всю их ничтожность перед темной тенью крыльев неумолимого ангела смерти. Миссис Хейл – мать, как и она сама, но намного моложе ее – лежала в постели, с которой ей уже было не суждено подняться. Несчастная женщина не различала оттенков света в затемненной комнате. У нее не осталось сил для движений – даже для простого поворота головы. Ее слух улавливал только чередование шепчущих голосов, которые сменялись зловещей тишиной, и эта монотонность предсмертных часов казалась ей невыносимой! Когда цветущая жизнью и силой миссис Торнтон вошла в спальню, миссис Хейл не шелохнулась. Однако по ее лицу было видно, что она обрадовалась гостье. Она открыла глаза и облегченно вздохнула. На ее ресницах собирались слезы. Посмотрев на миссис Торнтон, она медленно вытянула руку, нащупала ладонь посетительницы и слабо прикоснулась к ее большим твердым пальцам. С ее уст сорвалось несколько тихих слов. Миссис Торнтон пришлось склониться, чтобы их услышать.

– Позаботьтесь о Маргарет… У вас ведь тоже имеется дочь… Моя сестра в Италии… Девочка останется без матери… в незнакомом городе… Если я умру… помогите ей…

Блуждающий взгляд женщины остановился на лице миссис Торнтон. Какое-то время она строго и пристально смотрела на гостью. Затем ее глаза помутнели от собравшихся слез. Миссис Торнтон нахмурилась. Ее лицо омрачилось, и сердце отозвалось болью, но не из жалости к миссис Хейл, не от мысли о Джоне или Фанни, а от внезапного воспоминания, навеянного обстановкой комнаты, – воспоминания о маленькой дочери, умершей во младенческом возрасте много лет назад. Казалось, что солнечный луч, прорвавшийся сквозь тучи, расплавил ледяную корку, за которой пряталась реальная миссис Торнтон – нежная мать и чувственная женщина.

– Вы хотите, чтобы я позаботилась о мисс Хейл? – спросила она бесстрастным голосом, который не смягчился, как ее сердце, и остался холодным как лед.

Миссис Хейл, не отрывая взгляда от лица миссис Торнтон, слегка пожала ее руку, лежавшую на покрывале. Она не могла говорить. Миссис Торнтон вздохнула.

– Хорошо. Если обстоятельства потребуют, я буду ей верной помощницей. Не нежной подругой, которой я никогда не стану (она хотела добавить «для нее», но смягчилась при виде несчастного и встревоженного лица миссис Хейл). Не в моем характере показывать привязанность, и я вообще не люблю давать другим людям советы. Тем не менее, если это успокоит вас, я обещаю выполнить вашу просьбу.

Затем наступила пауза. Совесть не позволяла миссис Торнтон давать обещание, которое она не собиралась выполнять. Разве она могла быть доброй к Маргарет, если едва терпела ее?

– Я обещаю, – произнесла она с мрачной серьезностью, которая наполнила умиравшую женщину верой в нечто более прочное и стабильное, чем сама жизнь, чем ее трепетное и улетающее прочь существование. – Обещаю, что, если мисс Хейл окажется в трудной ситуации…

– Прошу вас, называйте ее Маргарет, – прошептала миссис Хейл.

– …и обратится ко мне за помощью, я сделаю для нее все то, что сделала бы для своей дочери. Я также обещаю, что, если она совершит неправильный поступок…

– Маргарет не совершает плохих поступков, – попыталась убедить ее миссис Хейл. – Возможно, иногда… неумышленно…

Миссис Торнтон будто не услышала ее слов.

– Если она, по моему мнению, поступит неправильно – в том случае, когда ее поведение не будет задевать меня или мою семью, иначе кто-то обязательно сочтет это за предвзятость и личную заинтересованность, – я выскажу ей свое суждение с такой же прямотой и откровенностью, как собственной дочери.

Наступило долгое молчание. Миссис Хейл чувствовала, что данное обещание не было полным, но включало в себя гарантию помощи. Оно имело оговорки, которые ее слабый утомленный ум не воспринимал. А миссис Торнтон предусмотрела все случаи, при которых ее обязательства вступали бы в действие. Она испытывала злое удовлетворение от возможности высказывать Маргарет нелестную правду, оправдывая это выполнением обещания.

– Я благодарю вас, – прошептала миссис Хейл. – Благослови вас Бог. Мне говорили, что вы никогда не нарушали своих клятв. Возможно, это мои последние слова… Спасибо, что вы обещали проявлять доброту к моей девочке.

– Только не доброту, – без снисходительности поправила ее миссис Торнтон.

Она не сожалела о сказанных словах. Главное, что ее совесть была теперь чиста. Она пожала вялую руку миссис Хейл и, не повидавшись с Маргарет, покинула дом.

Пока миссис Торнтон общалась с миссис Хейл, Маргарет и Диксон, почти соприкасаясь головами, составляли план, который позволил бы им сохранить приезд Фредерика в секрете. Письмо от него ожидалось со дня на день. Следом мог явиться и он сам. Марту нужно было отправить к родителям. Диксон брала на себя охрану передней двери. Они решили принимать лишь некоторых посетителей, которые приходили к мистеру Хейлу, и всегда проводили встречи с ним в кабинете под лестницей. Серьезная болезнь миссис Хейл служила объективной причиной для этого. Если Диксон потребуется помощь Мэри Хиггинс, девушка будет работать только на кухне. Возможно, она и увидит Фредерика, но тогда они представят его ей как мистера Дикинсона – дальнего родственника Хейлов. Впрочем, ее медлительная и апатичная натура защитит их от излишнего любопытства. Они решили, что Марта должна уехать этим вечером. Маргарет хотела отправить ее к родителям еще накануне. Но затем она поняла, что соседи найдут это странным, ведь больной хозяйке требовался постоянный уход.

Бедная Маргарет! Весь этот вечер она заботилась об отце и делилась с ним силами, которых почти не осталось. Мистер Хейл старался не впадать в отчаяние. Каждый раз, когда между приступами боли у его жены наступало кратковременное облегчение, он пытался убедить себя, что начинается окончательное восстановление. И поэтому, когда приходил очередной приступ – еще более суровый, чем прошлая агония, – он расстраивался и терял надежду. Этим вечером мистер Хейл, не найдя занятий для времяпровождения и не в силах вынести одиночества в своем кабинете, перебрался в гостиную. Сложив руки на столе, он опустил на них голову. При виде его печали у Маргарет заныло сердце. Однако он молчал, и ей не хотелось навязывать ему слова утешения. Марта уехала. Диксон сидела у постели миссис Хейл и оберегала ее сон. Дом погрузился в молчание. Темнота за окнами сгущалась, и пора было ставить свечи.

Маргарет сидела у окна, смотрела на уличные фонари, но на самом деле ничего не видела – она прислушивалась к тяжелым вздохам отца. Ей не хотелось спускаться за свечами и нарушать безмолвную сдержанность своего присутствия. В любую минуту отец мог дать волю более сильным эмоциям, и, если бы она вышла из комнаты, его никто бы не утешил. В то же время Маргарет нужно было спуститься вниз и проверить огонь в кухонной печи, за которым ей приходилось присматривать. Внезапно она услышала трель дверного звонка. Казалось, что этот звук наполнил весь дом, хотя на самом деле он был не очень громким. Девушка вскочила на ноги, прошла мимо отца, который никак не отреагировал на настойчивый звонок, затем вернулась и поцеловала его в щеку. Он не пошевелился, словно не заметил ее нежности. Она спустилась вниз по лестнице и в полной темноте подошла к входной двери. В таких случаях Диксон всегда устанавливала дверную цепочку, но Маргарет, занятая своими мыслями, без всякого страха открыла замок.

Перед ней на пороге стоял высокий мужчина. На фоне освещенной улицы она видела только его силуэт. За миг до этого он осматривал двор. Теперь же, повернувшись к ней, мужчина спросил приятным и знакомым голосом:

– Это дом мистера Хейла?

Маргарет задрожала. Сначала она ничего не ответила, но уже в следующее мгновение, облегченно вздохнув, воскликнула:

– Фредерик!

Протянув к нему руки, она обняла его и втащила в прихожую.

– Маргарет! – произнес он, обнимая ее за плечи.

Они поцеловали друг друга. Даже в темноте он пытался рассмотреть ее лицо и найти в нем ответ на свой еще не высказанный вопрос.

– Как мама? Она жива?

– Да, она жива, милый брат! Она очень больна, но еще жива!

– Слава Богу!

– Папа в абсолютной прострации от горя.

– Вы ожидали меня?

– Нет. Мы не получили от тебя письма.

– Значит, я опередил его. Но мама знала, что я приеду?

– Мы все знали, что ты приедешь. Подожди немного! Заходи в эту комнату. Дай руку. Что тут у тебя? Дорожный саквояж? Диксон закрыла ставни, поэтому так темно. Мы в папином кабинете. Сейчас я подведу тебя к креслу. Отдохни несколько минут. Я поднимусь наверх и расскажу ему о твоем приезде.

Маргарет нащупала свечу и спички. Когда слабый свет рассеял темноту, она почувствовала внезапную робость. Лицо брата удивило ее сильным загаром. Его красивые, слегка удлиненные голубые глаза сначала украдкой рассматривали ее. Затем они весело заискрились от осознания того, что сестра тоже изучает его. И хотя взгляды Маргарет и Фредерика выражали обоюдную симпатию, оба сохраняли молчание. В сердце девушки вернулись прежние чувства. Она снова любила брата – и как друга, и как близкого родственника.

Взбежав вверх по лестнице, Маргарет с облегченной душой вошла в гостиную. На самом деле печаль осталась прежней. Однако в присутствии брата, который разделял ее горе, эта горечь казалась менее угнетающей. Даже подавленность отца не обескуражила ее. Раскинув руки, он беспомощно полулежал на столе. Но Маргарет теперь обладала чарами, способными вывести его из депрессивного состояния. Хотя, наверное, она использовала их слишком настойчиво.

– Папа, – сказала она, обвив руками его шею.

Она нежно, но настойчиво приподняла его тяжелую голову и посмотрела ему в глаза, пытаясь зарядить их своей силой.

– Догадайтесь, кто приехал!

Отец взглянул на нее, и она почувствовала, как в своей туманной печали он отбросил верную догадку, посчитав ее диким плодом воображения. Мистер Хейл снова склонился вперед, спрятал лицо в ладонях и опустил голову на стол. Она с трудом разобрала его шепот:

– Не знаю, о ком ты говоришь. Это не Фредерик. Только не он. Я не вынесу этого. Не тревожь меня. Я слишком ослаб. И его мать умирает!

Он начал плакать и скулить, как ребенок. Маргарет не ожидала такой реакции. Ей стало тошно от разочарования. Какое-то время она хранила молчание. Затем заговорила снова, по-другому – не так радостно, но по-прежнему нежно и деликатно.

– Папа, это Фредерик! Вы только подумайте, как мама обрадуется! И ради нее мы должны выглядеть веселыми и счастливыми! Мы должны показать нашу радость бедному Фредерику.

Отец не изменил своей позы, но, похоже, прислушался к ее словам.

– Где он? – спросил мистер Хейл, не поднимая головы.

– В вашем кабинете. Я зажгла свечу и побежала к вам. Он там один и, наверное, гадает, почему его оставили…

– Я пойду к нему, – произнес отец.

Он встал и взял дочь за руку, полагаясь на ее руководство. Маргарет отвела его к двери кабинета, но не стала входить в комнату. Она была слишком взволнована и чувствовала, что не выдержит этой встречи. Девушка взбежала вверх по ступеням и тихо заплакала, впервые за несколько дней позволив себе избавиться от ужасного напряжения. К ним приехал Фредерик! Ее драгоценный брат был снова с ними! Она едва могла поверить в это. Перестав плакать, Маргарет открыла дверь своей спальни. Ее встревожила тишина. Не услышав голосов, звучавших снизу, она испугалась, что видит сон. Страх заставил ее спуститься по лестнице и прильнуть ухом к двери кабинета. Оттуда доносились голоса отца и брата. Этого было достаточно. Она прошла в кухню, пошевелила дрова в очаге, зажгла свечи в доме и приготовила ужин. Как хорошо, что ее мать спала. Маргарет знала об этом по слабому свету свечи, который пробивался через замочную скважину двери родительской спальни. Фредерик мог освежиться и отдохнуть. «Пусть возбуждение брата от встречи с отцом немного уляжется, – подумала она, – прежде чем мама узнает о его приезде».

Когда ужин был готов, Маргарет открыла дверь кабинета и вошла, словно служанка, с тяжелым подносом на вытянутых руках. Она с радостью прислуживала бы Фредерику. Но он, увидев сестру, тут же вскочил с кресла и освободил ее от ноши. Это было продолжение того вновь пришедшего облегчения, которое принес его приезд. Брат и сестра вместе накрыли стол. Их руки часто соприкасались, они общались взглядами, столь понятными для людей одной крови. Огонь в камине погас. Маргарет начала разжигать его снова, стараясь не шуметь, чтобы не потревожить покой миссис Хейл.

– Диксон говорит, что для разведения огня в камине требуется дар и что никакое обучение тут не поможет.

– Poeta nascitur, non fit, – прошептал мистер Хейл. – «Поэтами не рождаются, ими становятся».

Маргарет была рада услышать эту цитату в его исполнении, как бы слабо ни звучал его голос.

– Старая добрая Диксон! – произнес Фредерик. – Как мы расцелуем друг друга! Раньше она всегда целовала меня, а потом смотрела мне в лицо, будто хотела убедиться, что я тот самый «мастер Фред». Затем она снова начинала обнимать и целовать меня! Маргарет! Что ты за «трубочист»! Когда к твоему телу пришили такие неуклюжие и бесполезные руки? Беги и вымой их! Лучше намажь масло на хлеб, а с камином я сам управлюсь. Разжигание каминов – это одна из моих врожденных способностей.

Маргарет вновь ушла на кухню, потом вернулась и начала ходить взад и вперед по комнате с радостным беспокойством, которое не позволяло ей сидеть на одном месте. Она с огромным наслаждением выполняла любую просьбу брата. Они с Фредериком понимали друг друга с полуслова. В доме скорби появился источник нежной радости. Но ситуация усугублялась тем, что в глубине сердец они понимали, какая непоправимая трагедия ожидала их в ближайшие дни.

Посреди беседы они услышали скрип ступеней на лестнице. До этого момента мистер Хейл, вяло развалившийся в кресле, с полусонной улыбкой наблюдал за детьми, как будто они являлись исполнителями некой доброй нереалистичной, но счастливой пьесы, которую было приятно смотреть и в которой он не принимал участия. Заслышав шаги, он вскочил с кресла и с внезапным беспокойством направился к двери, желая защитить Фредерика от любого постороннего человека, проникшего в их дом. По телу Маргарет пробежал озноб, напомнив ей о новом страхе, появившемся в их жизни. Она сжала руку брата и нахмурила брови, отгоняя тревожные мысли. Это были шаги их верной служанки, которая спустилась вниз и пошла на кухню.

– Я пойду и расскажу Диксон, что ты приехал, – сказала Маргарет. – А затем посмотрю, не проснулась ли мама.

Миссис Хейл проснулась. Какое-то время больная женщина говорила бессвязно, но затем, когда ее напоили чаем, она немного оживилась, хотя и не проявила желания к общению. Семейный совет постановил, что лучше пока не говорить ей о приезде сына. Кроме того, визит доктора Дональдсона, назначенный на этот вечер, мог еще больше взволновать миссис Хейл. Доктор уже был в гостиной, ожидая приглашения к миссис Хейл, и мог быть вызван в любой момент. Хозяин дома расспрашивал его, как подготовить супругу к долгожданной встрече с сыном.

Маргарет не могла сидеть спокойно. Она с большой охотой помогала Диксон во всех ее приготовлениях по «обустройству мастера Фредерика». Казалось, что она забыла об усталости. Каждый взгляд на дверь кабинета, где брат беседовал с отцом, – она даже не хотела знать, о чем именно, – увеличивал запас ее сил. Маргарет знала, что у нее еще будет время для разговоров с ним, и поэтому находилась в приятном предвкушении предстоящей беседы с Фредериком. Маргарет оценила внешность Фредерика и осталась довольной увиденным. Ее брат имел утонченные черты лица, утратившие нежность из-за смуглости кожи и весьма решительного вида. Иногда его глаза и очертания рта внезапно менялись, что создавало впечатление подавленности, вызывая у нее дрожь. Но такие перемены были редкими и быстротечными. Они не говорили об упрямстве или мстительности. Скорее, в них проявлялась свирепость, которую он перенял от представителей диких южных стран, – их ярость, обрамленную очаровательной детской мягкостью, в чьей красоте расплавляется лед любого женского сердца. Поначалу Маргарет опасалась жестокости столь сильной импульсивной натуры – пусть даже и случайно вызванной. Но в нем не было и намека на насилие, которое могло бы вызвать ее недоверие и заставить отвернуться от вновь обретенного брата. Наоборот, их взаимоотношения с самого начала привлекали ее своей душевной теплотой и легкостью.

Осознав неописуемое облегчение, которое она испытывала в присутствии брата, Маргарет поняла, какой огромный груз ответственности был возложен на ее плечи. Брат знал все достоинства и слабости родителей. Он всегда вел себя с ними с беспечной свободой, хотя и старался не ранить их чувства. Казалось, что Фредерик инстинктивно угадывал моменты, когда его природная живость манер не раздражала отца и облегчала страдания матери. Он чувствовал, когда веселье и шутки были не ко времени, и тогда в игру вступали его наблюдательность и терпеливая преданность. Он становился превосходным братом милосердия. Кроме прочего, Маргарет восхищалась им почти до слез, когда он вспоминал их детские дни в Нью-Форесте. Брат помнил о ней и о Хелстоне. Он не забывал ее, скитаясь по морям среди дальних чужеземных стран. Она могла говорить с ним о детстве, не опасаясь утомить его своими воспоминаниями.

До этого дня она скучала по Фредерику и боялась, что восемь лет разлуки сильно изменят их. Сколько в ней осталось от той Маргарет? Как поменялись ее вкусы и мнения? Но ведь она жила в уюте и безопасности. А что же говорить о влиянии на брата его морской карьеры и последующего существования, о котором она почти ничего не знала? В какого человека превратился тот высокий юноша в мичманской форме, на которого она когда-то смотрела с благоговейным восхищением? Такое долгое расставание почти сравняло их по возрасту, как и во многом другом. И то, что рядом находился родной человек, близкий ей по духу, помогало Маргарет в это печальное время. Другой помощи, кроме понимания и сочувствия брата, она не имела.

Несколько часов сна позволили матери собраться с силами, и теперь она могла увидеть сына. Полдня она сидела, держа его за руку, ни на минуту не желая расставаться с ним. Даже во время дневного сна она продолжала сжимать его ладонь. Чтобы не тревожить ее покой, Маргарет приходилось кормить брата с ложки, как ребенка. Когда миссис Хейл проснулась, она застала их за этим занятием. С трудом повернув голову на подушке, она все тут же поняла и печально улыбнулась детям.

– Я так эгоистична, – прошептала она. – Но это не продлится долго.

Фредерик склонился и поцеловал руку матери, пленившую его ладонь.

Днем доктор Дональдсон напомнил Маргарет, что это состояние безмятежности могло продлиться только пару дней или, возможно, несколько часов. После того как он удалился, девушка пришла к Фредерику, который во время визита доброго доктора тихо сидел в малой гостиной на первом этаже. Эта комната прежде являлась спальней Диксон. Теперь она стала его временным пристанищем. Маргарет передала ему слова мистера Дональдсона.

– Я не верю ему, – заявил брат. – Она действительно очень больна… возможно, опасно больна… но я не могу согласиться с таким мнением. Мать в ясном сознании… Она не может быть такой на грани смерти. Маргарет, нам нужно получить другую консультацию. Давай пригласим какого-нибудь лондонского доктора. Ты не думала о подобной возможности?

– Да, и не раз, – ответила она. – Но это ничего не изменит. Понимаешь, у нас не так много денег, чтобы приглашать из Лондона одного из известных хирургов. Тем более я уверена, что доктор Дональдсон будет вторым после лучшего из них, если таковой вообще найдется.

Фредерик начал расхаживать по комнате.

– У меня имеется кредит в Кадисе, – сказал он. – Но я не могу использовать его здесь, потому что мне пришлось изменить фамилию. Ах, зачем только отец уехал из Хелстона? Это была серьезная ошибка.

– Не считай его решение ошибкой, – мрачно ответила Маргарет. – И, прежде всего, не говори отцу того, что ты сейчас сказал. В последнее время он терзается мыслью, что мама была бы здорова, если бы мы остались в Хелстоне. Ты просто не знаешь, как он изводит себя подобными размышлениями.

Фредерик прохаживался по маленькой комнате, словно был на юте корабля. Наконец он остановился перед сестрой и взглянул на ее опечаленное лицо.

– Моя маленькая Маргарет! – сказал он, погладив ее по плечу. – Давай надеяться на лучшее. Бедняжка, что это такое? Ты снова плачешь? Поверила словам какого-то доктора? А я буду верить, что наша мама поправится. Несмотря на тысячи докторов! Держись, Маргарет. Не поддавайся унынию.

Маргарет хотела что-то сказать, но закашлялась.

– Я постараюсь соответствовать тебе в надежде и вере, – тихо произнесла она после непродолжительной паузы. – О, Фредерик! Мама проявляла ко мне такую любовь. Я тоже начала понимать ее с полуслова. И вот теперь смерть хочет разлучить нас.

– Перестань! Перестань, сестра! Давай поднимемся наверх и сделаем что-нибудь для нее. Не будем тратить драгоценное время впустую. Грустные мысли часто печалили меня, дорогая. Но поступки всегда придавали мне новых сил. Мой девиз является пародией на поговорку: «Честно зарабатывай деньги, сын мой, но если не будет получаться, то добывай их откуда только возможно». Поэтому я даю тебе совет: «Поступай, сестра моя, по правилам и чинно, но если не можешь, то делай хотя бы что-нибудь».

– Не нанося вреда остальным, – улыбаясь сквозь слезы, добавила Маргарет.

– Естественно. И не терзаясь потом угрызениями совести. Если тебя печалят твои плохие поступки, исправь их каким-то хорошим делом. Так мы поступали в школе у грифельной доски. Когда наши расчеты выдавали неверный результат, мы его стирали с доски и исправляли вычисления. Ты же не смачивала губку своими слезами, верно? Исключив из действий слезы и сэкономив время, ты быстро получала нужный результат.

Сначала Маргарет нашла теорию брата немного грубоватой, но затем увидела, что ее практическое применение приносило много пользы. После трудного ночного дежурства у постели матери (на котором он сам настоял) Фредерик на следующее утро сделал для Диксон небольшую подставку для ног, – приглядывая целыми днями за больной хозяйкой, та уставала от долгого сидения на стуле. Во время завтрака он развлекал мистера Хейла захватывающими рассказами о своих приключениях в Мексике и Южной Америке. Отчаявшаяся Маргарет уже отказалась от попыток вывести отца из подавленного состояния (которое начало влиять и на ее самочувствие). Но Фред, верный своей незамысловатой теории, делал за столом все, что мог, и разговор был единственным возможным действием, кроме обычного приема пищи.

Поздним вечером того же дня подтвердились опасения, высказанные доктором Дональдсоном. У миссис Хейл начались конвульсии, а когда они закончились, она впала в беспамятство. Муж встал на колени и навалился грудью на постель, содрогаясь всем телом в рыданиях. Сын нежно приподнял мать и усадил ее в удобную позу. Дочь обтирала лицо умиравшей влажным полотенцем. Но та не узнавала ни супруга, ни детей. И было понятно, что она узнает их только при встрече на Небесах.

Перед наступлением утра все закончилось.

Маргарет, забыв об отчаянии и общем упадке сил, превратилась в ангела утешения для отца и брата. Фредерик был сломлен горем, и все его теории стали бесполезными. Он закрылся в своей маленькой комнате и принялся так громко стенать, что Маргарет и Диксон пришлось спуститься вниз и попросить его вести себя потише. Перегородки в доме были тонкими. Соседи могли удивиться, услышав его страстные рыдания, столь не похожие на тихие и трепетные муки приученных к горю людей, которые не смели бунтовать против безжалостной судьбы, зная, кем она определяется.

Маргарет сидела вместе с отцом у постели умершей матери. Если бы он плакал, она бы успокоилась. Но мистер Хейл сидел очень тихо. Время от времени он касался покрывала, нежно гладил волосы усопшей жены и издавал мягкие нечленораздельные звуки, напоминавшие урчание зверя, ласкавшего своего детеныша. Казалось, он даже не замечал присутствия дочери. Она пару раз подходила и целовала его в щеку. Мистер Хейл подчинялся этому, затем мягко отталкивал Маргарет, как будто ее забота отвлекала его от общения с мертвой супругой. Однажды, услышав горестные крики Фредерика, он вздрогнул и печально покачал головой.

– Бедный мальчик! – прошептал мистер Хейл. – Какой это для него удар!

Сердце Маргарет разрывалось от горя. Переживая за отца, она не могла дать волю своим чувствам. Ночь подходила к концу, и начинался день, когда внезапно тишину, царившую в комнате, нарушил голос Маргарет – настолько ясный и звучный, что напугал ее саму:

– Да не смущается сердце ваше, – сказала она, после чего процитировала всю эту библейскую главу, исполненную невыразимого утешения.

Глава 31

Должно ли быть забыто старое знакомство?

Покажи не эту манеру и не эти черты,

А хитрость змея и падение грешника.

Джордж Крэбб. Жизнь Блэнли

Наступило прохладное октябрьское утро – не деревенское, с мягким серебристым туманом, исчезающим еще до того, как солнечные лучи возвращают пышность красок окружающей природе, а хмурое милтонское утро, окутанное дымным мраком. Солнце, пробиваясь сквозь темную пелену, лишь слегка освещало мрачные улицы. Маргарет вяло бродила по комнатам, помогая Диксон наводить порядок в доме. Ее глаза постоянно заволакивало от слез, но она не позволяла себе расслабляться. Она не могла уединиться и дать волю слезам. От нее зависели отец и брат: пока они предавались горю, она должна была вести хозяйство и следить за тем, чтобы все необходимое было сделано. Все приготовления к похоронам легли на ее плечи.

Когда дрова в камине затрещали и огонь стал ярким, когда все было готово к завтраку и чайник запел на плите, Маргарет еще раз окинула взглядом комнату перед тем, как позвать отца и Фредерика. Она хотела, чтобы обстановка выглядела приветливо и уютно. Однако контраст между этим желанием и собственными мыслями заставил ее заплакать. Она встала на колени у софы и спрятала лицо в подушки, чтобы никто не мог услышать ее рыданий. Внезапно на ее плечо легла рука Диксон.

– Успокойтесь, мисс Хейл. Успокойтесь, милая. Вы не должны сдаваться. Иначе где мы тогда все окажемся? Сейчас в доме нет другого человека, который мог бы давать указания. А нам так много нужно сделать. Кто-то должен спланировать и провести похороны, пригласить людей и священника. Но мастер Фредерик вне себя от горя. Хозяин вообще никогда не мог ничего уладить. Бедный джентльмен, он сейчас ходит взад и вперед, словно потерянный. Я знаю, дорогая, как вам тяжело. Однако смерть приходит ко всем, и это просто счастье, что вам до сих пор не доводилось терять друзей и близких.

Возможно, она была права, хотя потеря матери казалась Маргарет несопоставимой с любыми другими событиями в мире. Слова Диксон не утешили ее, но необычная нежность чопорной служанки тронула сердце девушки. Желая выразить свою благодарность, она улыбнулась в ответ на встревоженный взгляд Диксон и, поднявшись, пошла к отцу и брату, чтобы сообщить им, что завтрак уже готов.

Мистер Хейл двигался, будто во сне. Он вошел в гостиную медленной походкой лунатика, чьи глаза и ум воспринимают вещи, далекие от реальности. Фредерик переступил порог с напускной бодростью, пожал руку Маргарет и, посмотрев ей в глаза, внезапно расплакался. Во время завтрака она старательно переводила разговор на такие темы, которые могли бы отвлечь домочадцев от мыслей о последней совместной трапезе, когда они постоянно прислушивались к звукам, доносившимся из комнаты больной.

После завтрака Маргарет решила поговорить с отцом о предстоявших похоронах. Мистер Хейл кивал и соглашался со всем, что она предлагала, хотя многие пункты ее плана противоречили друг другу. Не получив реальной поддержки, девушка удрученно направилась к двери, чтобы найти Диксон и посоветоваться с ней. В этот момент отец попросил ее вернуться.

– Напиши мистеру Беллу, – произнес он сдавленным голосом. – Он поможет.

– Мистеру Беллу? – с удивлением переспросила Маргарет. – Из Оксфорда?

– Да, мистеру Беллу, – повторил отец. – Он был шафером на моей свадьбе.

Маргарет поняла, чем объяснялась такая просьба.

– Я напишу ему сегодня же, – сказала она.

Мистер Хейл снова погрузился в молчание.

Все утро Маргарет трудилась по хозяйству, тоскуя об отдыхе, но намеренно вовлекаясь в постоянный вихрь домашних дел. К вечеру Диксон сказала ей:

– Вот что я сделала, мисс. Мне было страшно, что хозяин сойдет с ума от горя. Весь день он просидел с покойницей, и один раз, подойдя к двери, я услышала, как мистер Хейл говорил с ней, будто с живым человеком. Когда я вошла в комнату, он замолчал и недовольно посмотрел на меня. Мне подумалось, что ему не хватало доброй встряски, что, если хорошо напугать его какой-нибудь историей, он выйдет из своего подавленного состояния. Поэтому я осталась и завела разговор о том, что мастеру Фредерику было бы лучше побыстрее уехать из города. И я нисколько не преувеличивала. В нынешний вторник на улице мне встретился человек из Саутгемптона – первый знакомый, которого я увидела после нашего переезда в Милтон. Не многих южан привлекает этот край. А тут смотрю, навстречу мне идет Леонардс – сын старого торговца тканями. Надо сказать, что молодой Леонардс был самым большим бездельником, которого я знала. Он довел бы своего отца до смерти, если бы тот не выгнал его из дома. Поэтому парень удрал за моря. Мне он всегда не нравился. Кстати, этот Леонардс служил на «Орионе» – в то же время, что и мастер Фредерик, хотя я не знаю, участвовал ли он в бунте.

– Леонардс узнал тебя? – спросила Маргарет.

– Да, тут я сама виновата. Вряд ли он узнал бы меня, но я по своей глупости окликнула его по имени. Это же был парень из Саутгемптона. В таком странном месте. Иначе я никогда не назвала бы земляком такого никчемного человека. Он тут же заворковал: «Мисс Диксон! Вот уж не думал увидеть вас здесь. Но, возможно, я ошибаюсь и вы больше не мисс?» Тогда я сказала, что он по-прежнему может обращаться ко мне как к незамужней леди. Признаться, у меня имелись все шансы отхватить себе супруга, но я была слишком разборчивой. Он был достаточно вежливым: «Смотрю на вас и глазам своим не верю!» Но меня вокруг пальца не обведешь. Я же знаю, какой он на самом деле. Короче, я так ему и сказала, а заодно спросила о здоровье отца – того джентльмена, который выставил его из дома. И тогда, чтобы досадить мне – мы же с самого начала подкалывали друг друга в вежливой форме, – он сменил тему и начал рассказывать о мастере Фредерике. Парень притворно сожалел о беде, в которую попал ваш брат (как будто подобные сожаления могли отмыть репутацию Джорджа Леонардса и сделать его не таким омерзительным). Этот негодяй наговорил мне кучу гадостей: что если мастера Фредерика поймают, то повесят как бунтовщика; что за его поимку назначена награда в сто фунтов; что своим предательством он принес бесчестие своей семье. Ему хотелось позлить меня. Понимаете, мисс, ведь это я помогала старому мистеру Леонардсу изгонять Джорджа из Саутгемптона. В ответ я сказала, что многим семьям удается вести честную жизнь, поэтому им не приходится краснеть за своих безалаберных сыновей и выгонять их из своих домов. Тогда Джордж, бесстыдник и плут, сообщил мне, что он выполняет конфиденциальное задание. Он сказал, что, если я знаю какого-нибудь молодого человека, плывшего раньше ошибочным курсом и теперь желающего получить стабильную работу, он мог бы взять его под свое покровительство. Это он-то! Младший Леонардс! Да он любого святого испортит напрочь! Я годами не чувствовала себя так плохо, как в тот день, когда общалась с ним. Даже едва не расплакалась, оттого что не смогла найти для него слов пообиднее. А он просто улыбался мне, как будто принимал мои любезности за чистую монету. Я не понимала его истинного отношения к моим колкостям, потому что уже разозлилась сверх меры.

– Ты что-нибудь говорила ему о нас или о Фредерике?

– Конечно нет, – ответила Диксон. – Ему не хватило такта спросить, где я остановилась. А если бы он и спросил, то я бы не сказала. Мне хотелось разузнать о его важном задании, но он ждал омнибус. Перед тем как уехать – и чтобы довести меня вконец, – он весело сказал: «Мисс Диксон, если вы поможете мне заманить лейтенанта Хейла в ловушку, я по-честному поделюсь с вами наградой. Вы же не против нашего сотрудничества, верно? Скажите «да», моя прелесть! Не стесняйтесь!» С этими словами он запрыгнул в омнибус и, обернувшись, посмотрел на меня с мерзкой ухмылкой. Наверное, наслаждался тем, что последнее слово осталось за ним.

Выслушав рассказ, Маргарет встревожилась.

– Ты говорила об этом Фредерику? – спросила она.

– Нет, – ответила Диксон. – Конечно, я обеспокоилась, что мерзавец Леонардс объявился в Милтоне. Но у меня было столько неотложных дел по дому, что я отбросила свои тревоги в сторону. Потом, увидев хозяина с остекленевшими от печали глазами, я решила немного растормошить его, чтобы он задумался о безопасности сына и вышел наконец из своего депрессивного состояния. Поэтому я рассказала ему о встрече с Леонардсом, хотя мне было стыдно говорить, как нагло молодой нахал беседовал со мной. Моя история пошла хозяину на пользу. А мастеру Фредерику нужно уехать перед тем, как приедет мистер Белл. Мы не сможем прятать его несколько дней в задней комнате.

– Я боюсь не мистера Белла, а этого Леонардса. Мне придется рассказать о нем брату. Как выглядит Леонардс?

– Отвратительный парень, можете поверить мне на слово, мисс. Густые рыжие бакенбарды, которые я постеснялась бы носить. Выполняя свое секретное задание, он маскируется под работягу. Одет в простую бумазею.

Фредерик должен был уехать – в момент, когда он снова занял свое место в семье; когда отец и сестра так нуждались в его поддержке; когда заботы о живой матери и скорбь об умершей связали его с близкими и родными людьми нерушимыми узами. Маргарет сидела в гостиной у камина и думала об этом. Ее отец, обеспокоенный вновь обретенным страхом, мерил шагами комнату. Чуть позже к ним присоединился Фредерик. Он по-прежнему выглядел мрачным и опечаленным, но уже овладел собой и справился с отчаянием. Он подошел к сестре и поцеловал ее в лоб.

– У тебя усталый вид, – тихо сказал он. – Ты думаешь о каждом, кроме себя. Отдохни на софе. Все дела уже сделаны.

– Вот это как раз и плохо, – с печалью в голосе прошептала Маргарет.

Она легла на софу, и брат накрыл ее ноги шалью. Фредерик сел на пол рядом с ней, и они начали тихую беседу. Маргарет рассказала ему о встрече Диксон с молодым Леонардсом. Губы брата уныло вытянулись в тонкую линию.

– Я с удовольствием избил бы этого парня. На борту нашего корабля не было худшего матроса… и более подлого человека. Если помнишь, Маргарет… Тебе известны обстоятельства бунта?

– Да, мама рассказала мне.

– Так вот, когда все матросы были возмущены поведением капитана, этот Леонардс заискивал перед ним. Тьфу! И надо же! Он в Милтоне! Если бы ему сказали, что я нахожусь в двадцати милях от него, он искал бы меня сутками, чтобы расплатиться за старые обиды. И в случае ареста я предпочел бы, чтобы кто-то другой, а не этот мошенник получил ту сотню фунтов, в которую меня оценили. Жаль, что Диксон не согласится идти в полицию. Она могла бы сдать меня властям и обеспечить себе безбедную старость.

– Фредерик, замолчи! Зачем ты так говоришь?

К ним подошел мистер Хейл. Наверное, он слышал обрывки их разговора. Сжав руку сына дрожащими пальцами, он произнес умоляющим голосом:

– Мой мальчик, ты должен уехать. Я понимаю твои чувства, но тебе нужно покинуть Англию. Ты сделал все, что было в твоих силах. Ты утешил ее перед смертью.

– Папа, неужели он не может провести с нами еще несколько дней? – вопреки собственным убеждениям спросила Маргарет.

– Я заявляю, что намерен вынести все испытания и предстать перед судом. Если бы мне только удалось собрать свидетельства моих сторонников! Я не могу отдать себя во власть такого подлеца, как Леонардс. И при других обстоятельствах я радовался бы этому тайному визиту. В нем было очарование, которое француженки обычно приписывают запретным удовольствиям.

– Одним из моих ранних воспоминаний, – сказала Маргарет, – было твое наказание, Фред, за кражу яблок. Деревья в нашем саду ломались под весом спелых плодов. Но кто-то сказал тебе, что украденный плод вдвойне вкуснее, и ты, поверив этим словам, решился на воровство. С тех пор ты мало изменился.

– Сынок, ты должен уехать, – повторил мистер Хейл, отвечая на ранее заданный вопрос Маргарет.

Он был сосредоточен на своих мыслях, и ему требовались усилия, чтобы уследить за разговором детей. Он оказался неспособным к этому.

Брат и сестра посмотрели друг на друга. Расставшись, они потеряют это мгновенное взаимопонимание. Они могли сказать взглядами больше, чем словами. Одна и та же мысль ввергла их в уныние. Фредерик попытался отогнать ее от себя:

– Знаешь, Маргарет, мы с Диксон здорово перепугались этим вечером. Я был в своей спальне, когда услышал звонок в дверь. Прошло некоторое время, и я подумал, что посетитель, завершив свой визит, уже ушел. Мне захотелось подняться в гостиную. Однако, как только я вышел в коридор, Диксон, спускавшаяся по лестнице, бросилась ко мне и втолкнула меня обратно в мою комнату. Сразу после этого я услышал голос какого-то мужчины, который выходил из кабинета отца. Попрощавшись, он удалился. Кто это был? Посыльный или коммивояжер?

– Наверное, торговый агент, – равнодушно ответила Маргарет. – Около двух часов дня к нам иногда заходит тихий невысокий человек, который принимает заказы на продукты.

– Значит, это был не он. Я выглянул украдкой и увидел рослого сильного мужчину. Его визит завершился после четырех часов дня.

– Это был мистер Торнтон, – сказал отец.

Они были рады, что втянули его в беседу.

– Мистер Торнтон? – удивившись, спросила Маргарет. – Я думала…

– И что ты думала, сестричка? – поинтересовался Фредерик, когда она не закончила фразу.

– Я думала, – заметно покраснев, ответила она, – что ты говорил о человеке другого социального класса. Не о джентльмене. О каком-то посыльном.

– А он и выглядел как простолюдин, – беспечно произнес ее брат. – Я принял его за торгаша. Никогда бы не подумал, что он фабрикант.

Маргарет промолчала. Ей вспомнилось, как в самом начале – до того, как она лучше познакомилась с мистером Торнтоном, – с ее уст тоже слетали слова, похожие на колкости Фредерика. У брата сложилось вполне естественное мнение, но оно расстроило ее. Маргарет хотела рассказать, каким умным и благородным был мистер Торнтон. Но непонятное смущение сковало ее.

– Наверное, он приходил, чтобы предложить мне любую помощь, которая доступна ему при его социальном статусе, – продолжил мистер Хейл. – Но у меня не было сил, чтобы встретиться с ним. Поэтому я попросил Диксон узнать у него, не захочет ли он пообщаться с тобой. Я даже велел ей найти тебя. Я не знаю, какое решение принял мистер Торнтон.

– Он ваш знакомый? – спросил Фредерик, адресовав вопрос любому, кто пожелал бы ответить.

Когда отец промолчал, Маргарет сказала:

– Наш добрый друг.

После некоторой паузы Фредерик вновь заговорил:

– Сестра, мне очень жаль, что я не могу поблагодарить тех людей, которые проявляют к тебе симпатию и заботу. Но твои и мои знакомые не должны знать друг друга, во всяком случае, пока я скрываюсь от трибунала или пока вы с отцом не приедете ко мне в Испанию.

Его последнее предложение напоминало пробный шар. Затем он сделал еще один азартный ход.

– Знали бы вы, как я хочу, чтобы вы приехали ко мне. У меня там хорошее положение и имеются шансы, что оно станет еще лучше.

Он внезапно покраснел, как девушка.

– Я уже рассказывал тебе, Маргарет, о Долорес Барбур. Мне хочется познакомить вас друг с другом. Я уверен, она тебе понравится. Точнее, ты ее полюбишь – вот правильное слово! И вы полюбите ее, отец, как только увидите. Ей еще не исполнилось восемнадцати лет. Но если в течение следующего года она не передумает, мы поженимся. Мистер Барбур не разрешил нам помолвиться. В их стране это не принято. Но если вы приедете, вас будут окружать только друзья. Подумайте об этом, отец. Маргарет, будь на моей стороне.

– Нет, с меня достаточно переездов, – ответил мистер Хейл. – Последний стоил мне жены. В этой жизни я больше никуда не поеду. Моя супруга будет покоиться здесь, и я останусь рядом с ней до назначенного мне времени.

– Фредерик, расскажи нам больше о Долорес, – попросила Маргарет. – Я никогда не думала об этом, но очень рада, что у тебя появился человек, которого ты любишь и о котором будешь заботиться. Расскажи нам о ней.

– Во-первых, она католичка. Пока это единственное препятствие, которое мне придется преодолеть. Но перемена мнений моего отца предполагает… Сестра, не нужно так вздыхать!

Маргарет не раз вздыхала в течение этой беседы. Фактически Фредерик уже стал католиком, хотя пока еще не сменил вероисповедание. Вот почему в его письмах они не видели ни малейшего огорчения по поводу того, что отец оставил церковную службу. Сначала Маргарет объясняла это беспечностью моряка, но истина заключалась в том, что ее брат сам отказался от религии, в которой был крещен. Тем не менее его мотивация радикально отличалась от убеждений отца. Даже Фредерик не мог сказать, сколько любви потребовалось для таких изменений. Прежде Маргарет не решалась говорить с родителями на данную тему, но теперь, когда речь уже шла о скорой свадьбе, она начала рассматривать этот вопрос в совершенно ином свете.

– Ради нее, Фред, ты должен снять с себя обвинения, выдвинутые против тебя адмиралтейством, – пусть даже твое участие в бунте подтвердится. Если бы был трибунал и ты смог бы найти свидетелей, то судьи поняли бы, что твое неподчинение было вызвано недостойным поведением капитана.

Мистер Хейл приподнялся, чтобы выслушать ответ сына.

– Во-первых, Маргарет, кто будет искать моих свидетелей? Все они моряки и уже давно ходят по морям на других кораблях. Показания многих матросов отвергнут на том основании, что они либо сами участвовали в мятеже, либо симпатизировали взбунтовавшейся команде. Во-вторых, извини, но ты не знаешь, что собой представляет военно-морской трибунал. Ты оцениваешь его как ассамблею, где торжествует справедливость. На самом деле это суд, где решения на девять десятых определяются в пользу властей и на одну десятую формируются показаниями свидетелей. При таком подходе свидетели испытывают на себе огромное давление. В любой момент они могут быть переквалифицированы в подсудимых.

– Но разве тебе не хочется выяснить, скольких свидетелей ты можешь привлечь к своей защите на суде? Сейчас твои прежние знакомые верят в навет на тебя. Ты не пытался оправдаться, поэтому мы не знаем, где искать доказательства твоей невиновности. Но теперь ради мисс Барбур ты должен восстановить свое честное имя. Она может не тревожиться об этом, так как полностью доверяет тебе, как и все мы. Но ты должен понимать, что она вступит в брак с человеком, на котором лежит груз серьезных обвинений. Тебе нужно представить миру полную картину инцидента. Ты не подчинился капитану – это плохо. Но ты не мог стоять в стороне и бездействовать, пока старший офицер грубо использовал власть и совершал должностные преступления. Люди знают о твоем поступке, но им не понятны мотивы, подтолкнувшие тебя к противостоянию и к героической защите подчиненных. Ради Долорес они должны это узнать.

– Но как мне это сделать? Я совершенно не уверен в честности и справедливости тех, кто будет меня судить. Они подпишут мне смертный приговор, даже если я приведу им целое войско свидетелей. Кроме того, я не могу нанимать глашатаев, которые будут ходить по площадям и улицам, рассказывая людям о моем так называемом героизме. Никто не будет слушать самооправдательный памфлет после стольких лет, прошедших после бунта.

– Ты консультировался с адвокатом о шансах на твое оправдание? – внезапно покраснев, спросила Маргарет.

– Сначала мне нужно найти адвоката и посмотреть, понравится ли он мне. Только тогда я могу сделать его своим доверенным лицом. Многие начинающие адвокаты могут обмануть свою совесть, решив, что проще сдать меня властям и заработать сотню фунтов.

– Чепуха, Фредерик! Я знаю адвоката, на чью честность можно положиться. Люди очень ценят его профессиональные качества. Он… друг тети Шоу и обязательно окажет помощь одному из ее родственников. Я говорю о Генри Ленноксе, папа.

– Я думаю, это хорошая идея, – сказал мистер Хейл. – Только не предлагай ничего, что может задержать Фредерика в Англии. Прошу тебя именем твоей матери.

– Завтра вечером ты уедешь в Лондон на вечернем поезде, – вдохновившись новой идеей, продолжила Маргарет. – Папа, мне очень жаль, но он должен уехать завтра. Это продиктовано визитом мистера Белла и появлением в городе того неприятного типа из Саутгемптона, который повстречался нашей Диксон.

– Да, я уеду завтра, – решительно произнес Фредерик.

Мистер Хейл застонал.

– Я не вынесу разлуки с тобой. С другой стороны, мое сердце леденеет от страха за тебя, пока ты остаешься здесь.

– Тогда послушайте мой план, – сказала Маргарет. – В пятницу утром Фредерик приедет в Лондон. Там… ты мог бы… Нет! Лучше я напишу письмо, а ты передашь его мистеру Ленноксу. Его контора находится в Темпле.

– Я могу составить список всей команды «Ориона» – фамилии, возраст. Возможно, он согласится найти этих людей. Ты говоришь о брате мужа Эдит, верно? Я помню, что ты упоминала о нем в своих письмах. Мои деньги хранятся у Барбура. Если появятся шансы на успех в судебном разбирательстве, я смогу оплатить любые издержки. Но эти деньги, дорогой отец, были предназначены для другой цели. Поэтому на первом этапе я могу рассчитывать только на ту сумму, которую вы с Маргарет одолжите мне.

– Деньги не понадобятся, – сказала Маргарет. – Ты ничем не будешь рисковать, обращаясь к Ленноксу. Поездка в столицу опасна, но попытаться стоит. Ты можешь отплыть из Лондона или нужно будет снова возвращаться в Ливерпуль?

– Конечно, смогу, сестричка. Там, где вода плещется под днищем корабля, я чувствую себя как дома. Устроюсь на какое-нибудь судно и покину Англию. Не волнуйся. Я задержусь в Лондоне на день или два. Затем между нами будет только море.

Пока она писала письмо для мистера Леннокса, Фредерик все время заглядывал через ее плечо. Странно, но благодаря этому Маргарет чувствовала себя гораздо спокойнее. Не будь она под таким наблюдением, ей вряд ли удалось бы составить столь краткое и аккуратное послание. Она колебалась бы в выборе слов и выражений, возобновляя общение, неловко прерванное обеими сторонами. Прежде чем она смогла перечитать текст, брат забрал письмо и сунул его в записную книжку, из которой выпал длинный локон черных волос. Взглянув на этот знак симпатии, Фредерик горделиво улыбнулся.

– Тебе тоже понравился мой оберег? – спросил он. – Но лучше пока не смотри на него. Сначала приезжай и познакомься с Долорес. Она слишком прекрасна, чтобы с ней знакомились по частям. Нельзя по одному кирпичу судить о строительстве всего дворца.

Глава 32

Неудачи

Что ж! Оставайся обвиненным

И скованным цепями.

Вернер

Весь следующий день они провели втроем. Мистер Хейл почти не говорил, но дети, постоянно задавая ему вопросы, заставляли его возвращаться в реальность. Фредерик ничем не выдавал своего горя. Первый приступ отчаяния прошел. Теперь он стыдился, что поддался эмоциям. И хотя его скорбь о потере матери была глубоким чувством, омрачившим всю его жизнь, он больше не проявлял ее прилюдно. Маргарет, вначале сохранявшая показную бесстрастность, теперь дала волю чувствам. Она много плакала и, даже обсуждая какие-то пустяки, сохраняла в голосе траурную нежность, которая углублялась при каждом взгляде на Фредерика. Размышляя о его отъезде, она, с одной стороны, радовалась, понимая, что так отцу будет гораздо спокойнее. С другой стороны, ей было горестно расставаться с братом. Поэтому, закрывшись в своей комнате, она горевала о неизбежной разлуке. Мистер Хейл переживал ужасное время. Он тревожился, что его сына обнаружат и схватят. Эти опасения перевешивали те удовольствия, которые он получал от его присутствия. После смерти жены его нервозность увеличилась вдвое. Он непрестанно жил в страхе, пугался каждого резкого звука и все время пытался заслонить сына от любого человека, входившего в комнату.

Вечером он подозвал к себе дочь.

– Маргарет, ты не могла бы проводить Фредерика на вокзал? Я хотел бы знать, что он благополучно уехал. Ты сообщишь мне о его отбытии из Милтона?

– Конечно, папа, – ответила Маргарет. – Мне тоже хотелось бы проводить его, если вам не будет скучно без меня.

– Нет-нет, я потерплю. Иначе меня будут терзать фантазии, что его узнали и арестовали. Я не успокоюсь, пока ты не скажешь мне, что сама видела, как он уехал на поезде. Идите на станцию Аутвуд. Она ближе к нам, и там всегда мало людей. Возьмите кеб. Так меньше риска, что Фредерика кто-нибудь опознает. – Он повернулся к Фредерику: – Сынок, когда уходит твой поезд?

– В десять минут седьмого. Будет почти темно. Маргарет, а как ты потом доберешься домой?

– Я справлюсь. Жизнь в Милтоне научила меня храбрости. Дорога от станции хорошо освещается. Что касается темноты, то на прошлой неделе я приходила домой гораздо позже.

Она благодарно вздохнула, когда расставание закончилось, – расставание ее брата с мертвой матерью и живым отцом. Фредерик захотел еще раз взглянуть на мать, и мистер Хейл сопроводил его наверх. Предположив, что прощание будет очень эмоциональным и болезненным, Маргарет решила сократить его и вызвала кеб раньше времени. В результате этого и частично из-за ошибки в расписании «Железнодорожного путеводителя» они приехали на небольшую станцию Аутвуд за двадцать минут до прибытия поезда. Касса была еще закрыта, поэтому они не могли купить билет. Брат с сестрой спустились по широкой лестнице на площадку, расположенную ниже железнодорожных путей. Рядом с дорогой, по которой проезжали экипажи, находилось широкое поле. Его по диагонали пересекала аллея. В ожидании поезда Маргарет и Фредерик прогуливались по ней несколько минут.

– Маргарет! – внезапно сказал брат. – Я последую твоему совету и проконсультируюсь с мистером Ленноксом насчет своих шансов на оправдание. Вероятно, мне придется еще раз вернуться в Англию. Я сделаю это ради тебя, а не ради кого-то другого. Мне не хочется, чтобы ты осталась одна, если с отцом случится какая-нибудь беда. Он выглядит больным. Смерть матери, так потрясшая отца, ужасно сказалась на нем. Уговори папу переехать в Кадис. Что ты будешь делать, если он умрет? У тебя здесь нет друзей. Все наши родственники в дальних странах.

Маргарет едва не расплакалась. Ее тронуло нежное беспокойство, с которым брат упомянул о возможной смерти отца. Она сама уже думала об этом, поскольку беды прошлых месяцев оказались слишком суровыми для мистера Хейла. Тем не менее она попыталась отшутиться:

– За последние два года в моей жизни было столько странных и неожиданных перемен, что я больше не смею составлять планы на будущее, пусть даже на самое близкое. Я теперь думаю только о настоящем.

Подойдя к ограде, за которой начиналась дорога, они остановились и посмотрели друг на друга. Лучи багряного заката освещали их лица. Сжимая в ладонях тонкую руку сестры, Фредерик с печальным беспокойством читал в ее глазах тревоги и заботы, которые она таила в себе.

– Обещаю, что буду почаще писать тебе, – продолжила Маргарет. – Чтобы ты не беспокоился обо мне. Папа…

Она вдруг замолчала, и Фредерик почувствовал, что ее рука задрожала. Он повернулся в сторону дороги и увидел всадника, медленно проезжавшего мимо. Маргарет поклонилась ему. Мужчина на лошади ответил ей церемонным кивком.

– Кто это? – спросил Фредерик, когда удалившийся всадник уже не мог услышать их.

Маргарет выглядела немного приунывшей. Она, краснея, ответила:

– Мистер Торнтон. Ты видел его в нашем доме.

– Только со спины. Он произвел на меня неблагоприятное впечатление. У него такой хмурый взгляд!

– Наверное, что-то рассердило его, – смущенно ответила Маргарет. – Ты не думал бы о нем плохо, если бы видел его рядом с мамой.

– Пора возвращаться на станцию. Нужно купить билет. Если бы я знал, что будет так темно, то попросил бы кебмена задержаться.

– Не беспокойся об этом. Если будет нужно, я возьму кеб на станции или доеду на поезде до Милтонского вокзала. А там центр города – магазины, толпы людей и уличные фонари до самого нашего дома. Не волнуйся обо мне. Лучше думай о себе. Меня бросает в дрожь при одной лишь мысли, что вы с Леонардсом можете оказаться в одном поезде. Прежде чем садиться, внимательно осмотри вагон.

Они вернулись на станцию. Маргарет вошла в зал ожидания, ярко освещенный газовыми светильниками. Пока она покупала в кассе билет, несколько молодых людей, подпиравших спинами колонны, нацелили на нее восхищенные взоры. Она уже видела одного из них раньше. Бросив на него гордый, полный достоинства взгляд, девушка торопливо вернулась к брату, который стоял на самом затемненном участке платформы.

– Ты не забыл саквояж? – спросила она, немного волнуясь при мысли, что скоро ей придется идти домой в темноте и одиночестве. – Давай пройдемся по перрону.

Храбрость выветривалась из нее гораздо быстрее, чем Маргарет хотела признавать. Она услышала шаги за спиной. Кто-то шел за ними, замедляя шаг, когда они останавливались, чтобы посмотреть на пути и прислушаться к гудкам приближавшегося поезда. Они молчали. Их сердца переполняли эмоции. Еще минута, и поезд будет здесь. Еще одна, и он уедет. Маргарет жалела о том, что настояла на поездке брата в Лондон. Было слишком много шансов, что его арестуют в пути. Если бы он отплыл в Испанию из Ливерпуля, то через два-три часа оказался бы уже за границей.

В ожидании поезда Фредерик повернулся лицом к фонарю. К нему тут же метнулся человек, одетый в форму станционного носильщика, – мерзкий на вид мужчина, который казался подвыпившим, но идеально сохранял координацию движений.

– Позвольте, мисс, – сказал он, грубо оттолкнув Маргарет в сторону.

Схватив Фредерика за воротник, мужчина язвительно спросил:

– Узнаешь меня, Хейл?

В одно мгновение – Маргарет не увидела этого, поскольку все поплыло перед ее глазами, – Фредерик каким-то ловким приемом отшвырнул нападавшего от себя, и тот, перелетев через ограждение перрона, упал с высоты трех-четырех футов на мягкий газон, располагавшийся сбоку от железнодорожной платформы. Он лежал там, не двигаясь.

– Беги! – выдохнула Маргарет. – Беги! Поезд уже подходит. Это был Леонардс? Скорее! Вот твой саквояж!

Несмотря на слабость, она подтолкнула его к вагону. Дверь открылась. Он запрыгнул на ступени и, склонившись, сказал:

– Благослови тебя Господь, сестра!

Поезд проехал мимо нее, и она осталась одна. У нее кружилась голова. Маргарет вернулась в зал ожидания, зашла в дамскую комнату и провела там какое-то время. Сначала она просто сидела, ловя ртом воздух. Все случилось так быстро, что она никак не могла отогнать тошнотворную тревогу – слишком близкой оказалась опасность ареста. Если бы поезд не подъехал вовремя, мужчина мог бы запрыгнуть на платформу и вызвать подмогу. Ей стало интересно, поднялся ли тот человек. Маргарет пыталась вспомнить, шевелился ли он после падения. А вдруг Леонардс серьезно ранен? Помедлив, она все же рискнула выйти на перрон. Пустая платформа была по-прежнему освещена. Маргарет подошла к ограде и осмотрела газон. Там никого не было. Она обрадовалась, что заставила себя совершить эту проверку, иначе ее сны превратились бы в кошмары. Тело сотрясалось от дрожи. Оценив свое состояние, девушка поняла, что не сможет идти домой по пустой и темной дороге, – во всяком случае, отсюда, с платформы освещенной станции, та казалась очень зловещей. Маргарет решила дождаться встречного поезда и доехать на нем до Милтонского вокзала. Но что она будет делать, если Леонардс узнает в ней спутницу Фредерика? Девушка осторожно вошла в зал ожидания и, осмотревшись по сторонам, рискнула подойти к кассе. Рядом стояли станционные служащие, громко говорившие друг с другом.

– Так Леонардс опять напился? – спросил один мужчина, на вид главный в их группе. – Ему потребуется все его хваленое влияние в службе тайной полиции, чтобы удержаться на работе.

– А где он сейчас? – поинтересовался другой, пока Маргарет, стоя к ним спиной, забирала дрожащими пальцами сдачу.

Она не смела повернуться, слушая их разговор.

– Не знаю. Пять минут назад Леонардс пришел ко мне, ужасно ругаясь, и рассказал дурацкую историю о падении с перрона. Он хотел занять у меня денег и поехать в Лондон на следующем поезде. Раздавал свои пьяные обещания, но у меня и без него хватало дел, поэтому я велел ему вернуться к работе. Он вышел через переднюю дверь.

– Клянусь, Леонардс сейчас в ближайшей распивочной, – сказал один из станционных служащих. – Если бы вы сваляли дурака и отдали ему свои деньги, они ушли бы на выпивку.

– Меня не проведешь! Уж я-то знаю, что означает его Лондон. Этот мерзавец так и не отдал мне пять шиллингов…

Мужчины ушли. Маргарет с тревогой ожидала прибытия поезда. Она снова зашла в дамскую комнату. Каждый шорох за дверью казался ей шагами Леонардса. Каждый голос, звучавший в зале ожидания, пугал ее до глубины души. Но когда поезд пришел, никто не бросился к ней с угрозами и криками. Один из носильщиков вежливо помог ей сесть в вагон. Она побоялась посмотреть ему в лицо. Но потом дверь закрылась, Маргарет взглянула на него, и оказалось, что это был не Леонардс.

Глава 33

Покой

Пусть, не тревожась, спит она,

Хотя постель и холодна!

Прощай и жди минуты той,

Когда приду я за тобой.

Генри Кинг. Траурная элегия

После пережитого ужаса и волнений дом казался непривычно тихим и мирным. Ее отец позаботился о том, чтобы, вернувшись, она могла освежиться и поужинать. Он, как всегда, сидел в своем любимом кресле, погрузившись в мир печальных грез. Диксон с руганью отправила Мэри Хиггинс на кухню. Ее брань была не столь выразительной и произносилась сердитым шепотом, потому что громкий крик сочли бы признаком неуважения, пока в доме находилась покойная хозяйка. Маргарет решила не рассказывать отцу о завершающем этапе расставания с Фредериком и своем неописуемом испуге. Никакой пользы от этого не было бы, тем более что все закончилось хорошо. Ее пугало только то, что Леонардс мог занять у кого-то деньги и продолжить преследование Фредерика в Лондоне. Но подобный план не имел больших шансов на успех. Маргарет не стала мучить себя мыслями о возможных событиях, которые не могла предотвратить. Фредерик последует ее совету и проявит максимальную осторожность, а затем через день или два покинет Англию. С ним ничего плохого не случится.

– Надеюсь, что завтра мы получим весточку от мистера Белла, – сказала она.

– Я тоже на это надеюсь, – ответил отец.

– Если не случится ничего непредвиденного, он приедет завтра вечером.

– Если он не приедет, я попрошу мистера Торнтона сопровождать меня на похоронах. Мне одному будет трудно. Я абсолютно сломлен.

– Папа, не просите мистера Торнтона, – произнесла Маргарет. – Позвольте мне пойти с вами.

– Ты пойдешь со мной на кладбище? Дорогая, женщины обычно не участвуют в похоронах.

– Да, они не могут контролировать своих чувств. Светские дамы не участвуют в похоронах, потому что они, с одной стороны, не способны сдерживать эмоции, а с другой – стыдятся проявлять их в общественных местах. Простолюдинки ходят на кладбище. Эти женщины не заботятся о том, что кто-то увидит, насколько они потрясены горем. Но я обещаю вам, папа, что не стану для вас обузой. Только позвольте мне пойти. Не нужно приглашать постороннего человека. Не пренебрегайте мной! Папа, если мистер Белл не сможет приехать, я пойду вместе с вами. Но если он приедет, вы не услышите от меня ни одной жалобы.

Мистер Белл не приехал. С ним случился приступ подагры. Он прислал очень трогательное письмо, в котором выражались искренние сожаления о его неспособности участвовать в похоронах. Он надеялся в скором времени нанести им визит, если они смогут принять его в своем доме. Милтонская собственность мистера Белла требовала определенного присмотра. Более того, агент по недвижимости написал ему, что его присутствие необходимо для решения важных вопросов. Старый джентльмен шутил, что иначе, будь его воля, он не приближался бы к Милтону до конца своих дней. И добавил, что теперь он обязательно приедет, чтобы повидаться с добрым другом и утешить его в трудную минуту.

Маргарет с большим трудом убедила отца не приглашать мистера Торнтона. Она испытывала необъяснимое отвращение к снисходительной помощи, предлагаемой этим семейством. Вечером перед похоронами пришла сдержанная, но вежливая записка от миссис Торнтон. Она сообщала, что ее сын пожелал, чтобы их экипаж был использован для похорон, если мисс Хейл найдет это приемлемым и необходимым. Маргарет передала записку отцу.

– Папа, не принимайте такие подачки, – сказала она. – Мы пойдем на кладбище одни. Вы и я! Мистер Торнтон не заботится о нас, иначе он написал бы о своем желании участвовать в церемонии, а не посылал бы пустой экипаж.

– Я думал, ты не расположена к его компании, – с удивлением заметил мистер Хейл.

– Да, не расположена! Я не хочу, чтобы он приходил на кладбище. И мне не нравится идея, что вы будете просить его об этом. Их экипаж кажется мне насмешкой над нашим трауром. Я не ожидала такого от мистера Торнтона.

Ее внезапные рыдания напугали мистера Хейла. В последние дни она была очень сдержанной в своем горе, заботливой к домочадцам и терпеливой к их чувствам. Но этим вечером отец не мог понять ее раздражения. Дочь казалась взволнованной и беспокойной. Чем больше он пытался утешить ее, тем сильнее она плакала.

Маргарет провела бессонную ночь и утром встала больной и невыспавшейся. Письмо Фредерика принесло ей дополнительное беспокойство. Брат написал, что мистера Леннокса не было в городе. Клерк сказал ему, что адвокат вернется в следующий вторник, не раньше. Во всяком случае он будет дома только в понедельник. Фредерик, поразмыслив, решил задержаться в Лондоне на день или два. Он хотел вернуться в Милтон. Искушение было очень сильным, но мысль о мистере Белле, остановившемся в доме отца, и тревога, вызванная событием на железнодорожной станции, заставили его остаться в Лондоне. Фредерик обещал сестре предпринять все мыслимые меры предосторожности, чтобы его не выследил Леонардс. Маргарет тихо порадовалась, что получила письмо в тот момент, когда отец находился в комнате матери. Если бы он узнал о нем, то попросил бы прочитать письмо вслух, и это довело бы его до состояния нервного срыва, с которым она не справилась бы.

В письме имелись намеки на причины, объяснявшие чрезмерную задержку брата в Лондоне: ссылку на инцидент, случившийся на станции, и возможность дальнейшего преследования. Этот случай до сих пор холодил ее кровь, а на отца он повлиял бы намного сильнее. Маргарет уже раскаивалась в том, что предложила Фредерику проконсультироваться с мистером Ленноксом. В тот момент их встреча казалась маленькой отсрочкой, с минимальным риском на возможный арест. Но с тех пор случились события, которые делали нежелательным любое промедление с отъездом Фреда из Англии. Маргарет понимала, что не может исправить возникшую ситуацию. Все ее сожаления были бесполезными. Теперь она осознала, насколько ее планы оказались пустыми и глупыми. Пора было становиться мудрее.

Ее отец впал в такую депрессию, что она начала волноваться за состояние его ума и тела. Он не справился бы с новой тревогой и измучил бы себя болезненными переживаниями. Поэтому Маргарет помогала ему, как только могла. К счастью, этим утром отец забыл о том, что к ним должно было прийти письмо от Фредерика. Он терзался идеей, что последний осязаемый знак присутствия его жены будет отнят у него и скрыт из виду. Он едва не упал в обморок, когда помощник гробовщика повязал ему траурную ленту. Печально взглянув на Маргарет, мистер Хейл прильнул к дочери и тихо, едва слышно произнес:

– Молись за меня, Маргарет. Мне не хватает сил. Я не могу вынести этого. И не могу помешать расставанию с любимой супругой. Как мне это пережить? Нет, я пытаюсь. Я знаю, это Божья воля. Но мне не понятно, почему нужно было забирать именно ее. Молись за меня, Маргарет, чтобы я нашел в себе силы сохранить веру. Она мне сейчас очень нужна.

Маргарет села с ним в экипаж и, нежно поддерживая отца, стала шептать величественные строки святого утешения, а также тексты, побуждающие человека к вере. Ее голос ни разу не дрогнул, и, цитируя главы Писания, она тоже обрела внутреннюю силу. Губы отца двигались в такт, повторяя хорошо заученные слова. Ужасно было видеть, как он терпеливо старался обрести смирение, которое не мог принять в свое сердце.

Стойкость Маргарет почти иссякла, когда Диксон легким движением руки указала ей на Николаса Хиггинса и его дочь, стоявших немного в стороне, но внимательно наблюдавших за церемонией. Николас был одет в обычную рабочую одежду. Тем не менее он повязал вокруг шляпы черную ленту – знак траура, который посчитал излишним во время похорон любимой Бесси. Мистер Хейл не замечал ничего. Он продолжал механически повторять всю погребальную службу, которую проводил приглашенный священник. Когда та закончилась, он два-три раза вздохнул и тяжело оперся на руку Маргарет, безмолвно умоляя ее отвезти его домой. Со стороны казалось, будто он был слепым, а она выполняла обязанности его проводника.

Диксон громко рыдала. Закрыв лицо платком, она была настолько поглощена своим горем, что не заметила, как толпа, привлеченная погребением, рассеялась. Внезапно с ней заговорил стоявший рядом мужчина. Это был мистер Торнтон. Он тоже присутствовал на похоронах, но стоял с опущенной головой позади толпы и поэтому оставался никем не узнанным.

– Прошу вашего прощения, но не могли бы вы сказать мне, как чувствует себя мистер Хейл? И мисс Хейл тоже? Я хотел бы узнать, в каком они состоянии?

– Конечно, сэр. Они в том состоянии, которое и ожидалось. Хозяин сломлен. Мисс Хейл переносит несчастье чуть лучше.

Мистер Торнтон охотно послушал бы, как Маргарет страдает от горя. Во-первых, он был достаточно эгоистичен и получал удовольствие при мысли, что его огромная любовь могла бы принести ей утешение. Примерно такое же странное наслаждение испытывает материнское сердце, когда ее слабый ребенок прижимается к ней и во всем зависит от нее. Но эта прекрасная и желанная мечта, которая, несмотря на отказ Маргарет, вдохновляла его всего лишь пару дней назад, была жестоко разрушена воспоминанием об их встрече близ станции Аутвуд. «Жестоко разрушена» – это еще слабо сказано! Его преследовал образ того красивого молодого человека, который стоял рядом с ней и нежно держал ее за руку.

Воспоминание пронеслось через него, как волна агонии, и, чтобы успокоить боль, ему пришлось сжать кулаки. Она была там в такой поздний час! Так далеко от дома! Ему потребовалось огромное усилие воли, чтобы снова восстановить веру – столь прежде незыблемую – в чистоту и непорочность Маргарет, в их возможную совместную жизнь. Но как только усилие ослабло, его доверие упало наземь мертвым и бездыханным.

Дикие фантазии налагались друг на друга, словно кошмарные сны. И вот еще одно обидное подтверждение: она «переносит несчастье чуть лучше» отца. Очевидно, Маргарет питала какие-то надежды. И они были настолько яркими, что, вопреки страстной натуре, облегчили страдания дочери, недавно потерявшей мать. Да, мистер Торнтон знал, как она могла любить. Он не делал бы ей предложения руки и сердца, если бы интуитивно не чувствовал, какие силы и способности таились в этой девушке. Душа Маргарет наполнилась бы солнечным светом, если бы какой-то достойный мужчина силой своей любви завоевал ее сердце. Даже в своей скорби она нашла бы покой, уверенная в его симпатии. «В его симпатии»? В чьей симпатии? Того другого мужчины! Этого ответа было достаточно, чтобы мрачное лицо мистера Торнтона стало выглядеть еще более бледным и суровым.

Выслушав Диксон, он холодным тоном произнес:

– Возможно, я скоро нанесу визит в ваш дом. Естественно, чтобы повидаться с мистером Хейлом. Надеюсь, он сможет принять меня послезавтра.

Он говорил так небрежно, словно ответ не представлял для него интереса. Однако это было не так. Вопреки себе он скучал по Маргарет. Вспоминая о ее близких отношениях с незнакомым молодым мужчиной и всех сопутствующих обстоятельствах, он иногда испытывал к ней чувство ненависти. Но ему все время хотелось обновлять ее облик в своем воображении. Он желал дышать с ней одним воздухом. Оказавшись в водовороте страстей, он волей-неволей был вынужден кружить вблизи фатального центра.

– Конечно, сэр. Хозяин примет вас. В прошлый раз он очень сожалел, что пришлось отложить вашу встречу. Но обстоятельства тогда были неблагоприятными.

По каким-то неведомым причинам Диксон не рассказала Маргарет об этом разговоре с мистером Торнтоном. Возможно, все объяснялось случайностью, но девушка не знала, что он присутствовал на похоронах ее матери.

Глава 34

Ложь и правда

Правда не подведет тебя никогда!

И пусть твой корабль будет бурей гоним,

И ветер повалит каждую мачту,

Правда понесет тебя на своих плечах!

Неизвестный автор

Для того чтобы «переносить несчастье чуть лучше», Маргарет прилагала невероятные усилия, подвергая себя ужасному напряжению. Иногда она думала, что сдастся и заплачет, – например, когда во время беседы с отцом внезапная мысль о смерти матери пронзала ее сердце острой болью. Молчание Фредерика тоже вызывало беспокойство. С воскресной почтой пришло два письма из Лондона, но отправителями были другие люди. Во вторник Маргарет начала удивляться. Ее пугало отсутствие вестей от брата. Она ничего не знала о его планах. Такая неопределенность сводила с ума и мистера Хейла. В последнее время он немного успокоился и приобрел привычку проводить полдня с дочерью, сидя в любимом кресле. Теперь же он снова мерил комнату шагами или выходил на лестничную площадку, бесцельно открывая и закрывая двери спален. Она пыталась отвлечь его чтением вслух, но он мог слушать ее только несколько минут. Как же мудро она поступила, утаив от него еще одну причину для беспокойства, порожденную их встречей с Леонардсом.

Она обрадовалась, услышав, что к ним в гости пришел мистер Торнтон. Его визит мог перевести мысли отца в другое русло. Молодой фабрикант приблизился к мистеру Хейлу, молча взял его руки в свои и, с сочувствием глядя ему в лицо, подержал их минуту-другую. Его взгляд выражал больше симпатии, чем любые слова. Затем он повернулся к Маргарет. Судя по ее виду, она не «переносила несчастье чуть лучше». Ее величественная красота потускнела от ночных бдений и выплаканных слез. Выражение на лице девушки можно было бы назвать нежной терпеливой печалью, но без явных признаков страданий. Мистер Торнтон собирался приветствовать Маргарет с напускной сдержанностью, но, увидев ее – такую робкую и напуганную его прохладными манерами, – подошел к ней и произнес несколько утешительных слов. Его искренний и ласковый голос заставил ее глаза наполниться слезами. Она отвернулась, чтобы скрыть свои эмоции, взяла со стола рукоделие и тихо села у окна. Сердце фабриканта забилось так сильно, что на какое-то время он забыл об их встрече на дороге около станции Аутвуд. Он завел беседу с мистером Хейлом. Маргарет видела, что его присутствие благотворно влияет на ее отца. Мистер Хейл находил приятными силу, быстрые решения и верные суждения гостя.

В этот момент Диксон заглянула в гостиную и сказала:

– Мисс Хейл, вас спрашивают.

У Диксон был такой взволнованный вид, что сердце Маргарет дрогнуло. Наверное, что-то случилось с Фредом. Она не сомневалась в этом. Хорошо, что отец и мистер Торнтон были заняты беседой.

– Что такое, Диксон? – спросила она, закрыв дверь гостиной.

– Идите сюда, мисс, – сказала Диксон, указав на спальню миссис Хейл, теперь ставшую личной комнатой Маргарет.

После смерти жены отец наотрез отказался там спать.

– Вы не пугайтесь, – немного задыхаясь, добавила Диксон. – К нам пришел инспектор полиции. Он хочет повидаться с вами. Я попыталась разузнать, что привело его в наш дом, но он мне ничего не сказал.

– Он называл имя Фредерика? – тихо спросила Маргарет.

– Нет, мисс, никаких имен. Он только спросил, здесь ли вы живете и можно ли ему задать вам несколько вопросов. Марта впустила его и провела в кабинет хозяина. Я тут же прибежала к нему и начала выяснять детали… Но он хочет разговаривать только с вами.

Маргарет не проронила ни слова, пока не подошла к кабинету отца. Затем она внезапно повернулась и прошептала:

– Позаботься, чтобы папа не спустился вниз. Сейчас с ним мистер Торнтон.

Когда она вошла, инспектор был обескуражен высокомерием ее манер. На лице девушки было написано негодование, но она сдерживалась и контролировала себя, что придавало ее надменности некий величавый оттенок. Она не проявляла ни удивления, ни любопытства – просто стояла в ожидании его разъяснений. Он не услышал от нее ни одного слова.

– Прошу вашего прощения, мэм, но мой долг обязывает меня задать вам несколько вопросов. Пару дней назад в больнице умер мужчина. Его смерть была вызвана падением с платформы на станции Аутвуд, которое, по словам свидетелей, произошло в четверг, двадцать шестого числа, около шести часов вечера. В то время его падение не предполагало серьезных последствий, но, как сказали доктора, оно привело к смерти из-за наличия некоторых внутренних болезней и пристрастия этого человека к выпивке.

Большие темные глаза, смотревшие прямо на инспектора, немного расширились. Опытный взгляд полицейского не обнаружил никаких других движений. Из-за вынужденного напряжения лицевых мышц ее губы изогнулись больше, чем обычно. Но инспектор видел Маргарет в первый раз и поэтому не понимал, что в твердых и красивых линиях ее лица проступали эмоции сердитого неповиновения. Она не вздрагивала и не дрожала. Девушка пристально смотрела на него. Затем, когда инспектор сделал небольшую паузу, она сказала, будто бы подбадривая его:

– Продолжайте!

– Этот факт потребовал проведения полицейского расследования. Мы имеем одно свидетельское показание, доказывающее, что удар или толчок, вызвавший падение, был спровоцирован самим этим мужчиной. Находясь в состоянии опьянения, он нагло обошелся с юной леди, шагавшей вместе с мужчиной, который столкнул его с платформы. Очевидно, пара не придала большого значения этому падению, поскольку оно не привело к каким-то видимым последствиям. Второй свидетель, мэм, опознал в той юной леди вас, и поэтому я должен…

– Меня там не было, – сказала Маргарет, по-прежнему не сводя прямого бесстрастного взгляда с его лица.

Фактически она смотрела на него, как сомнамбула. Инспектор молча склонил голову. Леди, стоявшая перед ним, не выказывала эмоций, не проявляла трепещущего страха, не выражала беспокойства и желания закончить разговор. Информация, которой он обладал, была очень скудной. Один из носильщиков, вышедший из здания вокзала к моменту прибытия скорого поезда, якобы видел стычку на другом конце платформы. Леонардс сцепился с джентльменом, которого сопровождала леди. Позже, когда поезд отошел от станции, разъяренный и подвыпивший Леонардс, грязно ругаясь, едва не сбил носильщика с ног. Этот парень уже забыл о случившемся, но его свидетельские показания понадобились полиции. Инспектор, проведя дальнейшие расспросы, услышал от начальника станции, что юная леди, сопровождавшая джентльмена, была очень красивой. Помощник бакалейщика, присутствовавший при их разговоре, добавил, что вышеуказанной леди была мисс Хейл, живущая в Крэмптоне. Члены их семьи часто покупали товары в его магазине. Он мог и ошибаться, но тут была большая вероятность в правильном опознании личности.

Сам Леонардс, безумный от ярости и боли, направился в ближайшую распивочную, чтобы утешить раненое самолюбие. Занятые своими делами официанты не обратили внимания на его пьяные россказни, однако они вспомнили, как он ругал себя за то, что не воспользовался электрическим телеграфом для какой-то неизвестной цели. По их словам, он хотел вернуться на станцию. На обратном пути из-за боли и изрядного количества выпивки он упал в обморок. Полицейский экипаж, нашедший Леонардса на дороге, отвез его в больницу. Там он так и не пришел в сознание и не смог рассказать о своем падении, хотя раз или два у него возникали моменты просветления. Дежурный доктор послал за представителем власти, чтобы тот записал показания умирающего человека. Но когда член магистрата пришел, Леонардс уже бредил о море и невнятно перемешивал фамилии капитанов и лейтенантов с именами станционных носильщиков. Его последними словами были проклятия «того корнуэльского приема, из-за которого он стал на сотню фунтов беднее».

Инспектор прокрутил эти факты в уме, добавив к ним ненадежное свидетельство о том, что мисс Хейл была на станции, и ее непреклонное отрицание подобного предположения. Она же, сохраняя хладнокровие, ожидала от него дальнейших вопросов.

– Значит, мэм, вы не признаете, что были той леди, которая сопровождала джентльмена, столкнувшего несчастного человека с платформы, в результате чего бедняга скончался в больнице?

Острая боль пронзила мозг Маргарет. «О боже! Если бы я знала, что Фредерик в безопасности!» Большой знаток человеческих лиц мог бы заметить мелькнувшее в ее темных глазах страдание существа, загнанного в угол. Но инспектор, несмотря на всю его проницательность, не был таким знатоком. Конечно, его немного удивил последовавший ответ, который, по сути, являлся механическим повторением – чуть измененной формой ответа на первый вопрос.

– Меня там не было, – почти по слогам произнесла она.

Все это время мисс Хейл смотрела на него каким-то полусонным, остекленевшим взглядом. Тусклое эхо предыдущего отрицания вызвало у инспектора смутное подозрение. Казалось, что она принуждала себя говорить неправду или была так ошеломлена его вопросами, что не могла подобрать нужных слов. Он нарочито закрыл блокнот и выжидательно приподнял голову. Девушка, словно египетская статуя, не сдвинулась с места.

– Надеюсь, вы не сочтете меня дерзким, если я снова наведаюсь к вам. Возможно, для доказательства вашего алиби мне придется вызвать вас на очную ставку с несколькими свидетелями (на самом деле у него имелся только один человек, якобы узнавший мисс Хейл на платформе). Они настаивают, что вы присутствовали при том несчастном случае.

Он посмотрел ей в глаза. Девушка сохраняла идеальную неподвижность. Цвет лица не изменился. Ни тени вины на гордом лице. Ему показалось, что она вздрогнула. Но инспектор не знал Маргарет Хейл. Он был несколько сконфужен ее величественным самообладанием. Очевидно, его свидетель ошибся.

– Хотя вряд ли мне придется прибегать к данным мерам, – продолжил он. – Надеюсь, вы извините меня за беспокойство. Я просто выполняю свой долг, как бы назойливо это ни выглядело.

Когда он встал из-за стола, Маргарет вежливо склонила голову. Ее плотно сжатые губы пересохли, и она не смогла произнести даже нескольких слов на прощание. Тем не менее мисс Хейл вышла в коридор и проводила инспектора до двери, которую любезно открыла для него. Бросив вслед полицейскому тусклый безжизненный взгляд, она закрыла дверь, прошла полпути к кабинету отца, затем вернулась, будто движимая неким страстным импульсом, и заперла дверь изнутри на засов. Только после этого Маргарет вошла в кабинет, остановилась, сделала шаг вперед и снова остановилась. Качнувшись пару раз, она потеряла сознание и упала на пол.

Глава 35

Искупление

Если в тонкой пряже есть дефект,

Он быстро проявит себя на солнце.

Мистер Торнтон засиделся в гостях. Он знал, что мистеру Хейлу нравилась его компания, и поэтому раз за разом поддавался грустным уговорам задержаться еще на несколько минут. Эти жалостные слова «Не уходите, я прошу вас», которые вставлял в разговор его несчастный друг, неизменно трогали сердце молодого фабриканта. Он гадал о причине, помешавшей Маргарет вернуться, хотя его задерживало не только желание увидеть ее. Около часа – рядом с тем, кто так полно чувствовал бренность бытия, – он сохранял благоразумие и контроль над собой. Он проявлял интерес к словам бедного мистера Хейла, говорившего «о смерти и мрачном спокойствии, о мозге, ставшем бессильным».

Любопытно, что присутствие мистера Торнтона побудило его собеседника раскрыть некоторые тайны, которые он прятал даже от своей дочери. Возможно, сочувствие Маргарет было таким острым и явным, что он боялся своей реакции. Или, может, тонкому и чуткому мистеру Хейлу было больно видеть, как дочь сдерживала слезы, чтобы не огорчать его еще больше. Что бы ни послужило причиной, но из-за всех своих мыслей, фантазий и страхов, заполнявших его ум до нынешнего времени, он нашел более легким довериться мистеру Торнтону.

Его гость говорил очень мало, но каждая фраза, которую он произносил, повышала степень уважения к нему. Иногда мистер Хейл замолкал, охваченный каким-то ярким воспоминанием, и два-три слова мистера Торнтона завершали фразу, показывая, как близко к сердцу он принимал страдания друга. Сомнения, страхи, ослепленные слезами глаза, неуверенность, которая искала покоя, но не находила его, – ничто не пугало мистера Торнтона. Он разделял любое состояние мыслей несчастного мистера Хейла и советовал ему, где именно найти тот луч света, который помог бы рассеять тьму в его сознании. Он был человеком действия, сражавшимся в великих битвах мира. Несмотря на сильное упрямство, его связывала с Богом глубинная религия, о которой мистер Хейл мог только мечтать. Позже они никогда не говорили о подобных вещах, но эта беседа сблизила их друг с другом больше, чем какой-нибудь иной разговор о священных темах. Когда все допускается, разве может быть Святая святых?

Все это время Маргарет – неподвижная и бледная как смерть – лежала на полу кабинета! Она не выдержала бремени, оказавшегося слишком тяжелым для нее. Какой бы кроткой и терпеливой она ни была, ее вера однажды ослабела. Девушка тщетно искала помощи у близких людей. Кроме ее прекрасных бровей, хмурившихся от страданий, ничто не выдавало признаков сознания. Рот, еще недавно столь сердитый в своем пренебрежении, был расслабленным и мертвенно-бледным.

«E par che de la sua labbia si mova

Un spirito soave pien d’amore,

Che va dicendo a l’anima: Sospira»[5].

Первым симптомом вернувшихся чувств была дрожь в уголках губ – небольшая попытка что-то сказать. Но веки не открылись, и дрожь сменилась неподвижностью. Затем, опершись на слабые руки, Маргарет собралась с силами и села. Гребень выпал из волос. Она, интуитивно желая предать забвению следы минувшей слабости и привести себя в порядок, начала искать его, часто замирая на месте, чтобы восстановить силы. Ее подбородок склонился на грудь. Руки кротко легли на колени. Она пыталась вспомнить слова инспектора, которые вызвали такой смертельный испуг, но память изменяла ей. Маргарет осознавала только два факта: Фредерик был в опасности и его могли арестовать в Лондоне не только как зачинщика мятежа, но и как человека, совершившего убийство. Спасая его, она дала ложные показания. У нее имелось небольшое оправдание. Она солгала, чтобы спасти брата, пытаясь дать ему дополнительное время на выезд из Англии. Если инспектор придет завтра, а их семья к тому моменту получит столь долгожданное письмо – то есть Фредерик уже будет в безопасности, – она храбро повинится и проявит горькое раскаяние. Она, высокомерная Маргарет, признается в заполненном толпой судейском зале, что поступила непорядочно. Но если инспектор придет раньше, чем они получат весточку от Фредерика, если он вернется через несколько часов, как и обещал ей в их беседе, – она снова солжет ему. После стольких размышлений и угрызений совести Маргарет пока не знала, как она сделает это, но ее ложь, сказанная еще раз, поможет выиграть время для Фредерика.

Услышав шаги Диксон, Маргарет с трудом поднялась. Служанка сообщила ей, что гость покинул их дом.

Не успел мистер Торнтон пройти и десяти шагов по улице, как рядом с ним остановился омнибус. Вышедший из него пассажир подошел к фабриканту и, вежливо коснувшись шляпы, поздоровался. Это был инспектор. В свое время мистер Торнтон помог ему устроиться в полицию. Он иногда слышал об успехах в карьерном росте своего протеже, однако они редко встречались, поэтому мистер Торнтон не сразу узнал его.

– Сэр, моя фамилия Уотсон. Джордж Уотсон, сэр, которого вы…

– Да-да, я вспомнил. Мне говорили, что вы добились больших успехов.

– Рад стараться, сэр. И этим я обязан вам. Извините мою смелость, но мне нужно обсудить с вами маленькое дело. Это вы были тем членом магистрата, который приходил в больницу принимать показания умиравшего человека?

– Да, – ответил мистер Торнтон. – Меня вызвали ночью, и когда я пришел в больничную палату, то услышал лишь несколько бессвязных фраз, которые не имели никакого смысла. Боюсь, он был пьян, хотя доктора утверждали, что его смерть была насильственной. Одна из служанок моей матери была обручена с этим мужчиной. Теперь она в большой печали. Так почему вы спрашиваете о нем?

– Сэр, его смерть странным образом связана с дамой, живущей в том доме, из которого вы только что вышли. Это дом мистера Хейла, не так ли?

– Да, – ответил мистер Торнтон, повернувшись к инспектору и с внезапным интересом посмотрев ему в глаза. – И в чем состоит эта связь?

– Сэр, мне кажется, я нашел несколько серьезных доказательств, свидетельствующих не в пользу молодого джентльмена, который сопровождал мисс Хейл. Вечером того дня на станции Аутвуд он столкнул Леонардса с платформы, чем вызвал его смерть. Однако юная леди отрицает, что была на станции в то время.

– Мисс Хейл отрицает, что она была на станции Аутвуд? – изменившимся голосом спросил мистер Торнтон. – Скажите, когда случилось это происшествие? В какое время?

– Около шести часов вечера. В четверг, двадцать шестого числа.

Минуту или две они шли в полном молчании. Затем инспектор продолжил свои рассуждения:

– Понимаете, сэр, тут нужно провести коронерскую экспертизу. Я нашел надежного свидетеля, который – по крайней мере вначале – был достаточно уверен в своих показаниях. Однако, услышав об отрицательном свидетельстве молодой леди, он сказал, что не будет давать клятву в суде. Тем не менее он действительно видел мисс Хейл на станции, когда за пять минут до прибытия поезда она шагала по платформе вместе с неким джентльменом. Более того, один из носильщиков заметил стычку на перроне, которую он списал на наглость Леонардса. Это привело к падению пьяного хама и его последующей смерти. Увидев вас, я осмелился обсудить с вами детали дела… Понимаете, всегда неловко рассматривать случаи спорной идентификации. Мне не хотелось бы сомневаться в словах респектабельной женщины, пока у меня не имеется серьезных доказательств против нее.

– Значит, она говорит, что в тот вечер ее не было на станции? – задумчиво повторил мистер Торнтон.

– Да, сэр. Она дважды отрицала это. Я сказал ей, что приду к ним вечером для нового опроса. Поговорив с молодым человеком, который повторно указал на нее, я поспешил в дом Хейлов, но, завидев вас, решил спросить вашего совета – и как члена магистрата, который видел Леонардса на смертном ложе, и как джентльмена, который помог мне устроиться в полицию.

– Вы поступили правильно, обратившись ко мне, – сказал мистер Торнтон. – Не предпринимайте никаких шагов, пока мы снова не увидимся.

– Молодая леди ожидает моего визита. Я предупредил ее, что вернусь для дальнейшей беседы.

– Отложите вашу встречу. Сейчас три часа. Приходите в мою контору в четыре.

– Как скажете, сэр!

На этом они расстались. Мистер Торнтон поспешил на склад и строго запретил клеркам беспокоить его. Войдя в свой кабинет и закрыв дверь на ключ, он погрузился в мрачные размышления. Как он мог быть таким доверчивым, растрогавшись два часа назад ее печальной внешностью? Тоскуя о ней, он забыл о своей свирепой ревности, вызванной тем неизвестным мужчиной, с которым Маргарет едва не обнималась – в такое время и в таком уединенном месте! Как могла столь невинная леди забыть о своих благородных манерах и пристойном поведении? И было ли прежде это поведение пристойным? Он обругал себя за мысль, которую впустил в свой ум лишь на мгновение. Но она осталась в его голове.

Тем не менее мистер Торнтон по-прежнему чувствовал влечение к прекрасному образу Маргарет. Зачем же она солгала? Очевидно, боялась, что ее тайна раскроется. Леонардс, возбужденный алкоголем, спровоцировал ее спутника. Он сам полез в драку. Этого факта было достаточно для оправдания любого человека, который обратился бы в полицию и без всяких оговорок заявил об обстоятельствах происшествия. Но ползучий страх разоблачения склонил правдивую Маргарет ко лжи! Мистер Торнтон начинал жалеть ее. Чем все это закончится? Она не знает, во что ввязалась. Если начнется расследование, ее связь с молодым человеком все равно будет выявлена и обнародована в суде.

Внезапно он вскочил на ноги. Никакого расследования не будет! Он должен спасти мисс Хейл. Он может повлиять на коронерскую экспертизу. Составленное медицинское свидетельство, с которым его ознакомил дежурный хирург, было весьма неопределенным. Вскрытие трупа показало запущенную болезнь внутренних органов. Как сказал хирург, падение и удар о землю, а также последующее употребление алкоголя и охлаждение организма вызвали обильное внутреннее кровоизлияние. Если бы мистер Торнтон знал, что в этом деле замешана Маргарет – и если бы можно было предвидеть, что она запятнает себя ложью при даче свидетельских показаний, – он мог бы спасти ее одним словом, поскольку в ту ночь вопрос о необходимости расследования находился в шатком равновесии. Мисс Хейл могла любить другого мужчину… могла быть безразличной к нему… Но он окажет ей услугу, о которой она никогда не узнает. Ее ложь заслуживала презрения. Однако он некогда любил эту женщину. Он не допустит ее позора. Она не будет лжесвидетельствовать на суде, какие бы причины ни заставили ее предпочесть тьму неправды.

Когда мистер Торнтон вышел из своего кабинета, его суровый и мрачный вид напугал конторских служащих. Он отсутствовал примерно полчаса и, вернувшись, выглядел не менее хмуро, хотя успешно справился с поставленной задачей. Он написал две строчки на листе бумаги, вложил записку в конверт и, запечатав, отдал его старшему клерку.

– В четыре часа ко мне должен прийти мистер Уотсон. Этот человек когда-то работал у нас упаковщиком на складе. Теперь он инспектор полиции. Я назначил ему встречу, но по пути сюда повстречал знакомого из Ливерпуля, и тот попросил меня о встрече перед его отъездом из Милтона. Передайте этот конверт мистеру Уотсону, когда он придет.

Текст вложенной записки был следующим: «Прекращайте расследование по делу Леонардса. Данные медицинского свидетельства противоречивы и недостаточны для судебного разбирательства. Не предпринимайте дальнейших шагов. Я не вижу затруднений, но в любом случае беру всю ответственность на себя».

«Ладно, – подумал Уотсон, – это освобождает меня от неприятной работы. Никто из моих свидетелей ни в чем не уверен, кроме молодой женщины. Только она отчетливо и ясно сказала «нет». Станционный носильщик якобы видел драку. Но когда его вызовут в суд, он может изменить показания, и драка окажется неуклюжей шуткой, во время которой Леонардс сам налетел на ограду и упал с платформы. Он же был пьян и едва держался на ногах. Дженнингс, помощник бакалейщика, был бы неплохим свидетелем. Однако я вряд ли уговорю этого парня выступить в суде под присягой – особенно после того, как он узнал, что мисс Хейл категорически опровергает его утверждения. В любом случае расследование было бы трудным. Оно не принесло бы мне никакого удовольствия. Теперь я должен сообщить свидетелям, что их показания больше не понадобятся».

Тем же вечером инспектор снова навестил дом Хейлов.

Отец и Диксон уговаривали Маргарет пойти в постель. Они не понимали, почему она постоянно отказывалась уходить в свою комнату. Диксон знала лишь часть правды. Маргарет не рассказала ей о расспросах инспектора. И она скрыла от нее историю о фатальном падении Леонардса с платформы. Поэтому, руководствуясь любопытством, помноженным на преданность, Диксон предложила Маргарет отдохнуть на софе – судя по виду девушки, ей действительно требовался отдых. Однако Маргарет не желала откровенничать и вступала в разговор только тогда, когда ее о чем-то спрашивали. Она пыталась улыбаться в ответ на встревоженные взгляды отца, но вместо улыбки с ее бледных уст срывались лишь печальные вздохи. Мистер Хейл выглядел настолько обеспокоенным, что Маргарет наконец согласилась уйти в свою комнату и подготовиться ко сну. Было уже десять часов, и она не верила, что инспектор мог прийти так поздно.

Подойдя к отцу, сидевшему в кресле, дочь тихо спросила:

– Папа, вы скоро пойдете в постель? Не сидите тут долго.

Она не услышала ответа. Его слова потерялись в звуке, усилившем ее страхи и заполнившем все ее мысли. Это было тихое треньканье дверного звонка. Она поцеловала отца и сбежала вниз по ступеням с быстротой, которую никто не ожидал бы от нее минутой раньше. Она нагнала Диксон в коридоре.

– Возвращайся в кухню. Я сама открою дверь. Я знаю, это он… Мне хватит сил… Я сама должна разобраться с этим.

– Как угодно, мисс, – раздраженно ответила Диксон. – Хотя насчет сил вы явно преувеличиваете. Иногда покойники выглядят живее, чем вы.

– Правда? – повернувшись к ней, спросила Маргарет.

Ее глаза горели странным огнем, щеки пылали румянцем, но сухие губы оставались мертвенно-бледными. Она открыла дверь и провела инспектора в кабинет отца, затем поставила свечу на стол, аккуратно сняла с нее нагар и только после этого посмотрела на полицейского.

– Вы припозднились, – сказала девушка. – С чем вы пришли?

Она задержала дыхание, ожидая ответ.

– Мне жаль, что я принес вам столько ненужных хлопот. Мое начальство решило не продолжать расследование. Я был занят другой работой: встречался с людьми и проводил разыскные мероприятия. Иначе, поверьте, мэм, я пришел бы раньше.

– Значит, все закончилось? – спросила Маргарет. – Дальнейшего расследования не будет?

– Этим днем я получил записку от мистера Торнтона, – сказал инспектор, листая свой блокнот.

– Мистера Торнтона?

– Да, он член магистрата. Куда же я ее дел? Вот она!

Маргарет не могла читать текст, хотя стояла рядом со свечой. Строки плыли перед ее глазами. Тем не менее она держала записку в руке, словно внимательно изучала ее.

– Поверьте, мэм, мой ум освободился от большого груза. Свидетельские показания были очень неопределенными. Доктор не мог сказать точно, от чего скончался тот мужчина. Путаница в идентификации вообще усложнила бы дело. Я так и сказал мистеру Торнтону…

– Мистеру Торнтону? – вновь переспросила Маргарет.

– Я встретил его, когда он выходил из вашего дома. Он мой старый друг и, кроме того, член магистрата. Мистер Торнтон видел, как умирал Леонардс. Поэтому я рассказал ему о своих затруднениях.

Маргарет устало вздохнула. Ей не хотелось больше слушать инспектора. Она боялась того, что он мог рассказать. Девушка желала одного – чтобы полицейский ушел. Она с трудом произнесла несколько слов:

– Спасибо за визит. Но уже очень поздно. Где-то больше десяти часов.

С удивлением взглянув на его вытянутую руку, она вдруг поняла смысл этого жеста.

– Вот ваша записка. Какой неразборчивый почерк. Я половины слов не разобрала. Вы не могли бы прочитать мне текст?

Он выполнил ее просьбу.

– Спасибо. Вы сказали мистеру Торнтону, что меня там не было?

– Конечно, мэм. Мне жаль, что я действовал, основываясь на информации, которая оказалась ошибочной. Сначала молодой человек давал твердые показания. Теперь он сам сомневается в своих словах и надеется, что его ошибка не вызовет у вас большого раздражения. Он боится, что ваше семейство перестанет покупать продукты в их магазине. Спокойной ночи, мэм.

– Спокойной ночи.

Она позвонила в колокольчик и попросила Диксон проводить инспектора до двери. Когда служанка вернулась, Маргарет быстро прошла мимо нее.

– Все в порядке! – сказала она, не обращая внимания на Диксон, которая последовала за ней, чтобы задать свои назойливые вопросы.

Девушка взбежала вверх по лестнице, вошла в свою комнату и закрыла дверь на замок. Затем, не раздеваясь, она бросилась на кровать. Сил на размышления уже не осталось. Прошло полчаса, прежде чем неудобная поза и озноб, вызванный большой усталостью, вывели ее из оцепенения. Она начала вспоминать, сопоставлять и гадать. Прежде всего Маргарет подумала, что ужасная тревога о Фредерике закончилась и теперь ее нервное напряжение уменьшится. У нее возникло желание вспомнить каждое слово инспектора, связанное с мистером Торнтоном. Когда он виделся с ним? Что сказал? Что мистер Торнтон ответил? Какими были точные слова в записке? Но пока она вспоминала, вставляя или опуская фразы и слова, использованные в тексте, ее ум загнал себя в тупик. Она вдруг пришла к ужасному выводу. В тот фатальный вечер мистер Торнтон видел ее около станции Аутвуд. Позже ему рассказали, что она отрицала свое пребывание там. В его глазах она оказалась лгуньей. Она и была обманщицей. Но сейчас она не думала о раскаянии перед Богом. В хаосе мыслей перед ней маячил мрачный факт – она низко пала в оценке мистера Торнтона. Она даже не стала перечислять свои оправдания. Они не касались его. В эти мгновения Маргарет и подумать не могла, что кто-то начнет подозревать ее в недостойном поведении. Ведь она была вместе с братом! Но мистер Торнтон знал, что она солгала, и он был прав, осуждая ее.

– О, Фредерик! – со слезами на глазах воскликнула она. – Я пожертвовала бы всем ради тебя!

Даже во сне мысли Маргарет бежали по одному и тому же кругу, пугая ее преувеличенными намеками на чудовищные последствия.

Когда она проснулась, яркий утренний свет принес ей новую идею. Она поняла, что мистер Торнтон, перед тем как идти к коронеру, уже знал о ее лживом ответе. Это подтверждало догадку, что он хотел уберечь ее от повторных ложных показаний. Маргарет с упрямством ребенка отбросила прочь подобную мысль. Она не чувствовала благодарности за такое заступничество, показывавшее, что мистер Торнтон считал ее опозоренной. Он предпринял определенные действия, но только для того, чтобы не допустить ее публичного осуждения. А она прошла бы через все унижения. Она совершила бы клятвопреступление, чтобы спасти Фредерика, – причем гораздо охотнее, если бы мистер Торнтон ничего не знал и не вмешивался в ход событий, тем самым спасая ее. Какой злой рок свел его с инспектором полиции? Почему именно он оказался тем членом магистрата, которого попросили заверить слова умиравшего Леонардса? Что при нем сказал Леонардс? Как много мистер Торнтон знал о прежнем обвинении, выдвинутом против Фредерика? Что сообщил ему мистер Белл – их общий знакомый?

Возможно, он просто решил спасти человека, который вопреки закону вернулся в Англию, чтобы повидаться с умиравшей матерью. В этом случае она могла бы испытывать к нему благодарность. Но не теперь! У нее по-прежнему оставались подозрения, что его вмешательство было продиктовано презрением к ней. Ах! Разве у него не имелось других причин для недовольства ее поведением? Ведь до нынешнего времени она смотрела на мистера Торнтона с высокомерной гордостью. И вот сейчас, пав в его глазах, она была подавлена подобным поворотом событий. Пройдя немалый путь от предпосылок к заключению, Маргарет призналась, что всегда ценила его уважение и хорошее мнение. Однако всякий раз, возвращаясь на эту аллею мыслей, она прерывала поток размышлений. Ей не хотелось верить в свое влечение к нему.

Оказалось, что из-за тревог прошлого вечера она проспала почти до полудня. Мало того, что Маргарет забыла завести часы, так еще и мистер Хейл велел прислуге не будить ее, пока она сама не проснется. Время от времени дверь спальни осторожно приоткрывалась и в комнату заглядывала Диксон. Заметив, что Маргарет проснулась, она вошла к ней с ласковой улыбкой.

– Вот кое-что хорошее для вас! Письмо от мастера Фредерика.

– Спасибо, Диксон. Неужели я проспала полдня?

Она выглядела очень вялой. Когда Диксон положила письмо на покрывало, девушка даже не протянула к нему руку.

– Хотите позавтракать, мисс? Сейчас я принесу поднос. Хозяин уже подготовил его.

Маргарет не ответила и жестом отпустила служанку. Ей хотелось побыть одной. Наконец она вскрыла конверт и тут же отметила, что письмо было датировано двумя днями ранее его отправки. Брат, как и обещал, написал его в понедельник. Их тревога оказалась напрасной. Но сначала нужно было прочитать текст и убедиться в безопасности Фредерика. Почерк выглядел торопливым, но вполне разборчивым. Брат встретился с Генри Ленноксом. Тот был достаточно наслышан о его деле. Поначалу мистер Леннокс покачал головой и сказал, что Фредерик поступил излишне смело, вернувшись в Англию, – особенно при таком обвинении, выдвинутом могущественным адмиралтейством. Когда они начали обсуждать возможность оправдания, адвокат отметил, что шансы на это имеются, – требовалось лишь подкрепить его утверждения показаниями нескольких свидетелей. Представ перед судом без должных подтверждений, Фредерик подвергнет свою жизнь неоправданному риску. Мистер Леннокс обещал приложить все старания, чтобы найти подходящих свидетелей.

«Меня поразило, – писал ее брат, – что твоя рекомендация, моя прекрасная сестричка, произвела такой эффект. Ты наложила на него волшебные чары? Поверь, мистер Леннокс задавал мне много вопросов, в том числе и о тебе. Он произвел на меня благоприятное впечатление как умный специалист, с хорошей практикой – я сужу об этом по количеству клерков и папок в его конторе. Хотя это может быть только адвокатской уловкой. Я договорился о месте на почтовом судне. Отплываю через несколько минут. Возможно, мне придется еще раз вернуться в Англию для обсуждения деталей уголовного дела, поэтому сохрани мой визит в секрете. Я посылаю отцу пару бутылок старого шерри, которого он не купит в Англии (точно такой же напиток сейчас находится в кружке, стоящей передо мной)! Ему нужно что-то подобное для маленькой радости – например, моя любовь. Благослови его Господь! А вот и мой кеб. P.S. Какой побег мы устроили на станции! Позаботься, чтобы никто не узнал о моем визите, даже семейство Шоу».

Маргарет перевернула конверт. На нем стояла печать: «Принесено на почту с опозданием». Беспечный посыльный, которому было доверено письмо, забыл отнести его на почту вовремя. Подумать только! Какая паутина шансов стоит между людьми и Искушением! Фредерик благополучно уехал из Англии двадцать или тридцать часов назад. И лишь семнадцать часов прошло с тех пор, как она дала ложные показания, стараясь отвести погоню от брата. Напрасный обман. Какой напуганной она была! Куда подевался ее гордый лозунг: «Делай что должен, и будь что будет»? Если бы она храбро сказала правду, если бы открыто отказалась говорить о человеке, которого сопровождала на перроне, как легко было бы сейчас на ее сердце! Не потребовались бы извинения перед Богом, как душе, не оправдавшей Его доверия. Она не пала бы так низко в глазах мистера Торнтона. Внезапно вздрогнув, Маргарет поймала себя на том, что она приравняла его низкое мнение о себе с недовольством Бога. Почему он так упорно будоражил ее воображение? В чем дело? Почему вопреки своей гордости она заботилась о том, что он думал о ней? Маргарет знала, что безропотно вынесет недовольство Всевышнего, потому что Он мог видеть ее раскаяние и слышать плач о помощи в грядущем времени. Но мистер Торнтон… Почему она дрожит и прячет лицо в подушку? Какое чувство завладело ею?

Встав на колени у постели, она долго и искренне молилась. Это смягчило и утешило ее сердце. Но как только она подумала о положении, в котором оказалась, ее душа вновь наполнилась горечью. Ей не удалось очиститься от греха. Она была слишком уязвима, чтобы не замечать презрительного мнения другого человека. Ее ранила мысль, что отныне некто будет смотреть на нее с неизменным презрением. Маргарет оделась и взяла со стола письмо, чтобы показать его отцу. В тексте был легкий намек на тревожный инцидент, случившийся на железнодорожной станции. Но мистер Хейл не обратил на него внимания. На самом деле из всего письма он вынес только одно: Фредерик благополучно покинул Англию. Сейчас мистера Хейла беспокоил бледный вид его дочери. Казалось, что она постоянно находилась на грани срыва.

– Ты переутомилась, Маргарет. Это неудивительно. Позволь мне поухаживать за тобой.

Он настоял, чтобы дочь легла на софу, и накрыл ее ноги шалью. Нежная забота отца заставила ее расплакаться.

– Несчастный ребенок! – говорил мистер Хейл, ласково глядя на нее, пока она лежала лицом к стене и содрогалась от рыданий. – Бедное дитя!

Через некоторое время Маргарет перестала плакать и задумалась о том, посмеет ли она рассказать отцу всю правду. Доводов «против» было больше, чем «за». С одной стороны, она почувствует облегчение, с другой – отец сойдет с ума от нервозности, если Фредерик опять приедет в Англию. Кроме того, он будет терзаться мыслью, что его сын – пусть даже сам того не зная – стал причастным к смерти человека. Постепенно простая истина начнет искажаться и возвращаться к нему в преувеличенных формах. Что касается ложных показаний Маргарет, он будет разочарован отсутствием у нее отваги и веры, хотя тут же попытается найти извинения для трусливого поведения дочери. Раньше она обязательно рассказала бы ему о своем искушении и грехе – как священнику и отцу. Но в последнее время они не говорили на такие темы, и после его отказа от церковной службы она не знала, что бы он ответил ей, если бы ее душа воззвала к нему как к советчику. Нет, она будет нести свое бремя в полном одиночестве. Она одна предстанет перед Богом и будет умолять Его о прощении. Она готова терпеть презрение мистера Торнтона.

Маргарет была невыразимо тронута нежными попытками отца развлечь ее разговором. Он старался отвести ее мысли от недавних печальных событий. Мистер Хейл давно уже не выглядел таким разговорчивым, как в этот день. Он не позволил ей заняться рукоделием и довел Диксон до обиды, настаивая, что сам позаботится о дочери. И когда дочь наконец улыбнулась, ее слабая улыбка принесла ему искреннее удовольствие.

– Странно, что девушка, которая может стать членом нашей семьи, носит имя Долорес, – сказала Маргарет.

Ее замечание скорее соответствовало натуре отца, но сегодня они будто поменялись ролями.

– Судя по вероисповеданию, ее мать была испанкой. Насколько мне известно, ее отец является непреклонным пресвитерианцем. Но у девушки действительно красивое имя.

– Как она молода! Моложе меня на четырнадцать месяцев. В этом возрасте Эдит была помолвлена с капитаном Ленноксом. Папа, мы съездим навестить их в Испании?

Он покачал головой и мрачно ответил:

– Если хочешь, можем съездить. Но только давай вернемся сюда. Иначе это будет выглядеть нечестно – не по-доброму к твоей матери. Ей всегда не нравился Милтон, а тут и мы еще покинем его. Она останется совсем одна… Нет, дорогая, лучше сама съезди и посмотри на них. А затем вернешься и расскажешь мне о нашей испанской родне.

– Папа, я никуда без вас не поеду. Кто тогда будет заботиться о вашем здоровье и досуге?

– Интересно, кто это о ком тут заботится? Но если бы ты действительно отправилась в Испанию, я попросил бы мистера Торнтона удвоить количество уроков. Мы прошли бы многих знаменитых классиков. На это потребовалось бы немало времени. Если хочешь, можешь съездить в Корфу к Эдит.

Маргарет долго молчала, затем мрачно ответила:

– Спасибо, папа, но я никуда не поеду. Будем надеяться, что мистер Леннокс добьется оправдания Фредерика и тот после свадьбы привезет Долорес к нам. Что касается Эдит, полк ее мужа скоро передислоцируют из Корфу. Возможно, к концу года мы повидаемся с их семейством в Лондоне.

Веселые темы мистера Хейла подошли к концу. Какие-то болезненные образы всплыли в его памяти, и он погрузился в молчание. После довольно продолжительной паузы Маргарет спросила:

– Папа, вы видели Хиггинсов на похоронах? Николаса и Мэри? Они там были. Бедные люди! Это был их способ выказать нам свою симпатию. У Хиггинса доброе сердце, хотя он прячет его за грубыми манерами.

– Я не сомневался в этом, – ответил мистер Хейл. – Я знал, что он добряк, хотя ты убеждала меня в обратном. Давай завтра сходим и навестим их, если только тебе хватит сил для такой дальней прогулки.

– Хорошо. Я с удовольствием повидаюсь с ними. Кстати, мы еще не заплатили Мэри. Точнее, как сказала Диксон, она сама отказалась брать деньги. Нам нужно прийти к ним сразу после обеда, прежде чем Николас уйдет на работу.

Вечером мистер Хейл печально сказал:

– Я ожидал визита мистера Торнтона. Он вчера говорил об интересной книге, и мне захотелось посмотреть на нее. Он сказал, что попытается принести ее сегодня.

Маргарет вздохнула. Она знала, что мистер Торнтон не придет. Этот деликатный мужчина не желал встречаться с ней, пока ее ложь была слишком свежа в его памяти. Одно лишь его имя вновь пробудило в ней беспокойство и вызвало чувство депрессивной усталости. Маргарет пыталась подавить свою апатию. Ее вдруг поразило, что она, проявляя подобную слабость, уже целый день поощряет отца заботиться о ней. Она смутилась и спросила, не почитать ли ему вслух. Глаза мистера Хейла уже ослабели, и он с радостью принял ее предложение. Маргарет читала хорошо – отчетливо и с выражением. Но если бы кто-то поинтересовался, о чем именно она читала, девушка вряд ли смогла бы ответить. Ее терзала собственная неблагодарность к мистеру Торнтону, поскольку этим утром она отказалась принять проявленную им доброту – он уговорил докторов изменить результаты медицинской экспертизы и тем самым остановил уголовное расследование. Хотя на самом деле она была благодарна ему! Да, она вела себя трусливо и лживо, но в глубине души Маргарет питала к нему некое нежное чувство…

Это признание заставило ее сердце забиться сильнее. Она действительно была благодарна человеку, который презирал ее. Основания для такого пренебрежения были настолько справедливыми, что она перестала бы уважать мистера Торнтона, если бы он не чувствовал к ней презрения. Она уважала его, и это уважение доставляло ей удовольствие. Он не мог лишить ее такого светлого чувства, ибо оно было единственным утешением среди скопища несчастий.

Поздним вечером посыльный принес книгу «с добрыми пожеланиями от мистера Торнтона и его желанием узнать, как себя чувствует мистер Хейл».

– Диксон, пусть он скажет, что мне уже гораздо лучше, хотя вот мисс Хейл…

– Папа! – возмущенно прервала его Маргарет. – Не упоминайте обо мне ничего! Он же не спрашивал!

– Мое дитя, ты дрожишь, – сказал отец минуту спустя. – Немедленно отправляйся в постель. Ты очень побледнела!

Маргарет подчинилась, хотя ей не хотелось оставлять отца одного. После дня тяжелых дум и печального раскаяния она нуждалась в спокойном уединении. На следующее утро она выглядела свежей и отдохнувшей. В дни юности скорбная печаль и мрачная серьезность надолго не задерживаются. Однако восстановление ее здоровья было пропорционально усиливающейся депрессии мистера Хейла, снова погрузившегося в абстрактные размышления о потерянной жене и о прошлом этапе своей жизни, с которым он окончательно простился.

Глава 36

Союз не всегда является силой

За гробом вослед провожатые шли,

И плакальщиц стоны звучали вдали.

Перси Шелли

Как и было оговорено накануне днем, мистер Хейл и Маргарет пошли повидаться с Николасом Хиггинсом и его дочерью. В своем траурном одеянии, напоминавшем о недавней потере, они испытывали странное смущение. Но впервые за много недель они шагали вместе по улицам города, и чувство невыразимой симпатии притягивало их друг к другу.

Николас сидел у камина на своем обычном месте, однако у него в руке не было знакомой трубки. Его подбородок покоился на ладонях. Локти упирались в колени. Он не встал, увидев их, но Маргарет прочитала в его глазах угрюмое приветствие.

– Садитесь, – сказал он, энергично ткнув кочергой дымившееся полено. – Сейчас огонь разгорится.

Казалось, он хотел отвлечь внимание гостей от себя. Вид у него был неопрятный. Черная щетина недельной давности придавала его бледному лицу изможденный вид. Потрепанная куртка нуждалась в починке.

– Мы подумали, что можем застать вас в обеденное время, – произнесла Маргарет.

– С тех пор, как мы виделись, у нас тоже случилась беда, – добавил мистер Хейл.

– Да. Бед сейчас больше, чем еды на столах. А мой обеденный час растянулся на весь день. Так что вы можете застать меня дома в любое время суток.

– Вы по-прежнему не работаете? – спросила Маргарет.

– Да, – коротко ответил Николас. И, немного помолчав, приподнял голову. – Только не думайте, что я нуждаюсь в деньгах. Бесс, бедная девчушка, имела небольшой запас монет под подушкой. Наверное, в последний момент хотела отдать их мне в руки. Мэри снова устроилась в цех по нарезке бумазеи. А я сижу без работы.

– Мы должны Мэри некоторую сумму денег и хотим… – сказал мистер Хейл.

Маргарет поспешила сжать руку отца, остановив его на полуслове.

– Если она возьмет их, я выставлю ее за дверь. Буду жить в доме, а она останется снаружи. Вот так.

– Тем не менее мы должны поблагодарить ее за добрую службу, – снова начал мистер Хейл.

– Я не благодарил вашу дочь за ее любовь к моей бедной девчушке. За ее заботу о Бесс. Я никогда не находил нужных слов… Но я постараюсь найти другие, если вы начнете говорить мне, сколько малышка Мэри заработала на службе у вас.

– Вас не принимают на работу из-за той забастовки? – мягко спросила Маргарет.

– Забастовка закончилась. На этот раз! Я без работы, потому что не прошу ее. И никогда не попрошу, потому что добрых слов мало, а плохих – много.

Пребывая в своем угрюмом настроении, он получал удовольствие, отвечая на вопросы загадками. Однако Маргарет видела, что ему нравится их интерес к его персоне.

– Добрые слова?

– Это когда кто-то просит работу. Я думаю, что это лучшие слова, которые могут сказать люди. Фраза «Дайте мне работу» означает «Я сделаю ее по-человечески». Какие добрые слова!

– А плохие – это те, когда вам отказывают в работе, верно?

– Да. Плохие слова – это когда говорят: «Ага, дружок! Ты был верен своим правилам, а я буду верен моим. Ты делал все, что мог, для своих товарищей, когда им требовалась помощь. Ты выражал верность рабочему классу. А я буду защищать мой социальный класс. Ты оказался в дураках, потому что не понял, как нелепо быть преданным глупцом. Поэтому иди к черту. У меня не будет для тебя работы». Это плохие слова, и их много. Но я не глупец, а если когда-то и был им, то люди, после их вывертов, научили меня мудрости. Я быстро учусь, когда мне дают уроки.

– Но разве не стоило прийти к вашему прежнему хозяину и спросить, не захочет ли он взять вас на работу? – поинтересовался мистер Хейл. – Пусть шанс невелик, однако, может, что-то и получится.

Хиггинс снова вскинул голову и, бросив взгляд на собеседника, разразился злым смехом.

– Мистер, только без обид. Можно я задам вам два вопроса?

– Да, – ответил мистер Хейл. – Всегда пожалуйста.

– Я думаю, вы как-то зарабатываете себе на хлеб. Люди редко живут в Милтоне ради удовольствия, если могут поселиться в других местах.

– Вы совершенно правы. У меня имеется небольшой доход от личной собственности. Но я переехал в Милтон для того, чтобы стать частным учителем.

– Чтобы учить людей. Хорошо. Но они ведь платят вам за обучение?

– Да, – с улыбкой произнес мистер Хейл. – Я беру за обучение плату.

– А эти ученики говорят вам, что нужно делать с деньгами, которые они дают вам за ваш честный труд?

– Конечно нет!

– Они не говорят: «Мы знаем, что у вас имеются братья и близкие друзья, нуждающиеся в деньгах для целей, которые вы с ними считаете верными. Но вы должны пообещать нам, что не дадите им ни одного пенни. Сейчас вам кажется, что, поддержав их деньгами, вы совершите хорошее дело. Однако мы считаем это неправильным. И если вы потратите хотя бы монету на помощь вашим друзьям, мы разорвем с вами все отношения». Они не говорят вам такого?

– Нет, конечно нет!

– Что бы вы сделали, если бы ваши ученики поставили вам такое условие?

– Я задумался бы о том, стоит ли мне подчиняться такому жесткому диктату.

– Никакое принуждение не заставило бы меня покориться условиям, нарушающим мои права, – сказал Хиггинс. – Но вы поняли меня и попали в самое яблочко. Хэмпер, мой прежний хозяин, заставил своих рабочих подписать обязательства. Он заставил их поклясться, что они больше не будут помогать Союзу и поддерживать бастующих людей, чтобы спасти их от голодной смерти. Фактически, оказав давление и получив необходимые обещания, Хэмпер превратил своих рабочих в лжецов и лицемеров. Однако их грех ничтожно мал в сравнении с преступлением жестокого хозяина, который заставляет человеческие сердца быть черствыми, не позволяя им делать добро своим сородичам, когда это нужно, и мешая правому и справедливому делу. Однако я не отрекусь от совести ради какой-то работы, пусть даже ее мне даст сам король. Я – член Союза, а это единственная организация, которая отстаивает права рабочих. Мне не раз доводилось быть забастовщиком, и я знаю, что такое голод. Поэтому, если я получу шиллинг, я отдам шесть пенсов в казну Союза. Хотя сейчас мне негде заработать этот шиллинг.

– Неужели такие обязательства против поддержки Союза теперь требуются на всех фабриках? – спросила Маргарет.

– Точно не знаю. Это их новая затея, хотя я думаю, что никакие бумажные обещания не приведут ни к чему хорошему. Сейчас их принуждение действует на людей, но постепенно они поймут, что тирания порождает лжецов.

Наступила небольшая пауза. Маргарет не решалась задать вопрос, который волновал ее. Девушке не хотелось раздражать и без того слишком мрачного Хиггинса. Но в конце концов она заговорила. Мягкий тон девушки и ее смущенная манера показывали, что она не желает поднимать неприятные темы.

– Помните, как бедный Бушер назвал Союз жестоким тираном? Кажется, он сказал, что это худший тиран из всех возможных. И в тот момент я согласилась с ним.

Ее слова не расстроили Николаса, но ввели его в небольшое оцепенение. Прошло какое-то время, прежде чем он ответил. Мужчина снова опустил подбородок на ладони и задумчиво посмотрел на огонь. Маргарет не видела его лица.

– Я не отрицаю, что Союз иногда принуждает людей выполнять свои требования. Но это ради их блага! Я говорю вам правду. Рабочий человек ведет ужасную жизнь, если он не состоит в Союзе. Однако как только он входит в ряды организации, о его интересах начинают заботиться многие люди. Только объединившись вместе, рабочие могут отстаивать свои права. Чем больше численность Союза, тем больше шансов у каждого члена найти справедливость в своей жизни. Правительство заботится о глупцах и безумных: если какой-то человек ведет себя странно и причиняет неудобства своим соседям, властные органы подвергают его проверке, хочет он того или нет. То же самое мы осуществляем в Союзе. Мы не можем посадить упрямого рабочего в тюрьму, но наша организация способна сделать его жизнь невыносимо тяжелой. Он все равно будет вынужден вступить в наши ряды – даже вопреки себе. Бушер всегда был глупцом, но нет ничего хуже глупца, который верит в свою исключительность.

– Он причинил вам вред? – спросила Маргарет.

– Да, причинил. Общественное мнение было на нашей стороне, пока он со своими подельниками не начал бунт и не пошел на нарушение законов. Его действия привели к окончанию забастовки.

– Тогда зачем вам нужно было привлекать его в Союз? Если бы вы оставили его в покое, он ничем не навредил бы вам. А так вы довели его до безумия.

– Маргарет, – тихо произнес мистер Хейл.

Увидев, как нахмурился Хиггинс, он решил предупредить ее о возможных осложнениях.

– Ваша дочь нравится мне своей прямотой, – внезапно сказал Николас. – Она ясно выражает свои мысли. Но при всем своем уме она не понимает, что Союз – великая сила. Наша единственная сила! Недавно я читал стихотворение о том, как плуг срезает маргаритку, и слезы лились из моих глаз, хотя обычно меня не заставишь всплакнуть даже по серьезным причинам. Однако я вам гарантирую! Пахарь никогда не остановит плуг, как бы ему ни было жаль маргаритку. Им управляют не чувства, а здравый смысл. Плуг Союза тоже вспахивает землю для будущего урожая. Такой человек, как Бушер, разумеется, не маргаритка, а скорее сорняк, который надо было срезать под корень. Я очень зол на него, поэтому не могу сейчас говорить о нем справедливо. Но я с удовольствием смял бы его плугом.

– Почему? Он снова сделал что-то плохое?

– Конечно, сделал. Этот парень всегда был творцом неприятностей. Сначала этот идиот взбесился и подбил людей на бунт. Затем он спрятался в какой-то дыре, где и сидел бы сейчас, если бы Торнтон продолжал преследовать его как зачинщика беспорядков. Но Торнтон, по неведомым мне причинам, отозвал исковое заявление, и через некоторое время Бушер прокрался в свой дом. День или два он и носа оттуда не высовывал. Наверное, ему было стыдно. А затем куда, вы думаете, он направился? К Хэмперу! Черт бы его побрал! Он шел на фабрику с таким приторным лицом, что меня чуть не стошнило от его вида. Бушер шел просить работу, хотя прекрасно знал о новом правиле – о клятве не давать Союзу и пенни на помощь голодающим забастовщикам. Скажите, почему, когда он голодал, Союз помогал его семье? А тут он шел, готовый клясться и подписывать любые правила, готовый рассказать фабрикантам все, что ему было известно о наших планах! Стопроцентный Иуда! Но я признателен Хэмперу. В свой смертный час я поблагодарю его за то, что он выгнал Бушера и даже не стал слушать его – ни одного слова! Хотя люди, стоявшие рядом, рассказывали, что предатель плакал, как ребенок.

– Это ужасно! – воскликнула Маргарет. – Мне жаль его! Хиггинс, я не узнаю вас сегодня. Разве не вы сделали Бушера таким, затащив его силой в Союз? Он с самого начала был против, но вы навязали ему свою волю!

– Ах, вот как! Значит, Союз сделал его таким? А кем он был?

Внезапно с улицы донеслись приглушенные ритмичные звуки, привлекшие к себе их внимание. Голоса соседей во дворе затихли. Шаги под окнами замерли или, точнее, начали медленно перемещаться к воротам. Послышался отчетливый топот, который рассек образовавшуюся тишину и проник в дом Хиггинса. То была размеренная поступь людей, переносивших тяжелую ношу. Словно по сигналу, Николас, Маргарет и мистер Хейл бросились к двери. Их влекло во двор не любопытство. Это был священный порыв.

Шесть человек шли посреди узкой дороги – трое из них полицейские. Они несли на своих плечах снятую с петель дверь, на которой лежало тело мертвого мужчины. С каждой стороны двери что-то постоянно капало. Вся улица вышла посмотреть на это зрелище, уже сопровождавшееся небольшой процессией. Многие люди приставали к носильщикам с расспросами, и те неохотно давали ответы – слишком часто им приходилось рассказывать одну и ту же историю.

– Мы нашли его на поле. В ручье.

– В ручье? Там и воды-то нет, чтобы утопиться.

– Видно, очень уж ему хотелось. Он лежал лицом вниз. Наверное, устал жить и нашел хорошую причину для смерти.

Хиггинс, стоявший рядом с Маргарет, спросил дрожащим голосом:

– Это же не Бушер, верно? У него не хватило бы мужества. Конечно, это не Джон Бушер! Почему они идут к его дому? Эй! Что такое? У меня звенит в ушах. Я ничего не слышу.

Мужчины аккуратно положили дверь на камни, и все увидели утопленника: его остекленевшие глаза – один наполовину открытый и другой, смотревший прямо в небо. Он сохранял ту позу, в которой его нашли. Лицо распухло, кожа приобрела странный цвет, поскольку ручей использовался для слива отходов из красильных цехов. Передняя часть головы оставалась лысой, но сзади волосы росли длинными тонкими прядями, с которых теперь стекала вода. Несмотря на обезображенный вид, Маргарет узнала Джона Бушера. Всеобщее любопытство к его искаженному лицу казалось ей таким кощунственным, что она вышла вперед и мягко накрыла голову мертвеца своим носовым платком. Взгляды всех присутствующих перешли на нее. Когда она, выполнив свой набожный долг, вернулась к Хиггинсу, который будто бы врос ногами в землю, соседи зашептались и один из них подошел к Николасу, чтобы высказать свое мнение.

– Хиггинс, ты знал его. Кому, как не тебе, извещать его жену. Сделай это мягко, но быстро. Мы не можем оставлять его здесь долго.

– Я не могу, – ответил Хиггинс. – Не просите меня. Я не могу сообщить ей о смерти мужа.

– Ты знаешь ее лучше нас, – настойчиво произнес мужчина. – Мы сделали свое дело и принесли его сюда. Теперь твоя очередь.

– Я не могу быть вестником смерти, – повторил Николас. – Меня и так уже подкосил его нынешний вид. Мы не были друзьями. А теперь он к тому же и мертв.

– Ну, если не можешь, значит, не можешь. И все же кто-то должен пойти к его жене. Это ужасная обязанность. Ей повезло, что она не услышала вестей о смерти мужа от грубого человека, потому что такое сообщение нужно сделать мягко и тактично.

– Папа, может быть, вы сходите к ней? – тихо спросила Маргарет.

– Если бы я мог… Если бы у меня было время, чтобы подумать и найти нужные слова… Но вот так сразу…

Дочь поняла, что ее отец действительно не сможет справиться с подобным поручением. Волнуясь, он дрожал всем телом.

– Тогда я пойду, – сказала она.

– Благослови вас Бог, юная леди. Это будет добрый поступок, так как женщина очень больна и мало кто из соседей знает ее.

Маргарет постучала в закрытую дверь, но из дома донесся лишь громкий шум, создаваемый сворой маленьких, плохо воспитанных детей.

Не услышав разрешения войти, она поняла, что его и не будет. Каждый миг отсрочки усиливал ее страх, поэтому она решительно открыла дверь и, переступив порог, защелкнула железный засов. Миссис Бушер сидела в кресле-качалке у едва горевшего камина. Судя по беспорядку, в доме не убирали несколько дней. Маргарет придвинула к себе шаткий табурет. От волнения в горле у нее пересохло, а детский шум стал настолько громким, что первое приветствие осталось неуслышанным. Она попробовала еще раз:

– Как поживаете, миссис Бушер? Выглядите вы неважно.

– Как я могу поживать? – ворчливо ответила женщина. – Хуже некуда! Муж оставил на меня детей, а мне нечего дать им, чтобы утолить их голод. Я сижу без пенни, такая слабая и несчастная.

– Он давно ушел?

– Четыре дня назад. В Милтоне его никто не жалует, поэтому он отправился искать работу в Гринфилд. Уже должен был вернуться или отправить мне словечко, что устроился там. Этот бездельник мог бы…

– Не вините его, – сказала Маргарет. – Я уверена, он тяжело переживал за вас…

– Чертов ребенок! Ты можешь не орать и дать мне послушать, что говорит эта леди? – закричала миссис Бушер, обращаясь к годовалому ребенку.

Повернувшись к Маргарет, она извиняющимся голосом продолжила свои жалобы:

– Этот малыш постоянно просит у меня «папочку» и «хлебушка», а мне нечего дать ему. Джон, подлец, ушел и забыл о нас. А он у нас папочкин любимчик.

С внезапной нежностью женщина приподняла ребенка с пола и усадила его к себе на колени. Она начала нежно целовать малыша. Маргарет опустила ладонь на руку женщины, привлекая ее внимание. Их глаза встретились.

– Бедный мальчик! – медленно произнесла девушка. – Он был любимцем папы.

– Он и есть его любимец, – ответила женщина, торопливо поднимаясь на ноги. – Почему вы так говорите?

Наступила долгая пауза. Через минуту миссис Бушер перешла на ворчливый и яростный крик:

– Я сказала, что Джон души не чает в моем сыне. Бедные люди могут любить своих чад не хуже богачей. Почему вы говорите о моем муже в прошедшем времени?

Добиваясь ответа, она встряхнула Маргарет за плечи.

– О господи! – прошептала миссис Бушер, когда вдруг поняла смысл ответного взгляда, полного слез.

Она рухнула в кресло. Маргарет взяла ребенка и положила малыша ей на руки.

– Он любил его, – тихо сказала она.

– Да, – кивнув, произнесла женщина. – Джон любил всех нас. Еще несколько дней назад мы любили и были любимыми. Это было давно… при его жизни с нами… Он считал маленького Джонни самым лучшим из нас, но у него на всех хватало любви… и на меня, хотя я постоянно ругала его, как пять минут назад.

Она снова попыталась встать.

– А вы уверены, что он умер? Может быть, он просто болен или лежит где-то при смерти? Может быть, его еще можно привести в чувства? Я сама давно болею и знаю, как это иногда бывает.

– Джон умер. Он утонул.

– Людей часто приводят в сознание после того, как они утонули. Хотя о чем я говорю? Почему сижу тут, когда нужно волноваться? Дети, тише! Возьмите хлеб, возьмите игрушки, но только не плачьте, пока мое сердце истекает кровью! Боже, дай мне силы! О, Джон! О, мой любимый муж!

Маргарет подхватила ее под руки и усадила в скрипевшее кресло, а сама опустилась на колени, прижав ее голову к своему плечу. Напуганные дети собрались в кучку, начиная понимать глубокое таинство происходящего. Но осознание того, что случилось, приходило к ним медленно – их восприятие было тусклым и вялым от постоянного голодания. Но когда эти мальчики и девочки поняли правду, они принялись так отчаянно плакать, что Маргарет не знала, как вынести их крик. Громче всех рыдал Джонни. Бедный малыш. Он пока еще не знал, о чем плакал.

Их мать дрожала, цепляясь за плечи девушки. Маргарет услышала шум у дверей.

– Открой, – сказала она старшему ребенку. – Отодвинь засов. Только не плачь и не кричи. Пусть твоего папу поднимут наверх – тихо и осторожно. Мама не должна услышать их. Она сейчас в обмороке.

– Так даже лучше для бедняжки, – сказала позже женщина, вошедшая следом за мужчинами, переносившими труп. – Наверное, вам трудно поддерживать ее. Подождите, я найду подушку, и мы опустим ее на пол.

Услужливая соседка оказала Маргарет большую помощь. Женщина недавно переехала в Крэмптон. Она не знала Бушеров, но была настолько доброй и внимательной, что Маргарет почувствовала себя лишней в этой ситуации. Тем временем дом наполнился любопытными и сочувствующими ротозеями. Даже если бы мисс Хейл покинула помещение, они вряд ли последовали бы ее примеру. Она осмотрелась по сторонам в поисках Николаса. Его тут не было. Поэтому она заговорила с женщиной, предложившей опустить миссис Бушер на пол.

– Не могли бы вы намекнуть этим людям, что им лучше выйти из дома? Когда миссис Бушер придет в себя, она должна увидеть только одного-двух хороших знакомых. Папа, поговорите с людьми. Попросите их уйти. Ей трудно дышать при таком количестве народа.

Маргарет встала на колени рядом с миссис Бушер и протерла ее лицо уксусом. Через несколько минут она почувствовала приток свежего воздуха и, оглянувшись, увидела улыбки на лицах соседки и отца.

– Как вам это удалось? – спросила она.

– Наша добрая подруга использовала хитрость, – ответил отец. – Все уже ушли.

– Я попросила людей пожалеть вдову и покинуть дом, взяв к себе на время бедных сироток, – пояснила женщина. – Это самое большое, что можно было сделать. Сегодня детишек досыта накормят и обогреют сердечной добротой. Она знает, как умер ее муж?

– Нет, – ответила Маргарет. – Я не могла рассказать ей все сразу.

– Она должна понимать, что случилось. Ведь будет расследование. Смотрите! Женщина приходит в себя. Кто поговорит с ней? Вы или я? Или, может быть, ваш отец?

– Нет, лучше вы, – сказала Маргарет.

Пару минут они молча ждали, когда сознание миссис Бушер прояснится. Затем соседка села на пол и уложила голову вдовы на свои колени.

– Да, бедняжка, – сказала она. – Твой мужчина умер. Знаешь, как это произошло?

– Он утонул, – тихо ответила миссис Бушер, впервые заплакав и осознав свое горе.

– Да, его нашли утонувшим. Он возвращался домой, потеряв любую надежду на светлую жизнь. Наверное, он подумал, что Бог не будет таким жестоким, как люди. Ведь Господь милосерден. Он нежен, как мать. Нет, я не говорю, что твой мужчина был прав. Возможно, он ошибался. Никто из нас – ни я, ни ты, ни наши близкие – не знает, что переживало его несчастное сердце. И лучше нам этого не знать.

– Он оставил меня одну с целой оравой детей, – простонала вдова, почти не обратившая внимания на то, как именно умер ее муж.

Маргарет не ожидала такой реакции. Однако беспомощную женщину больше тревожил вопрос, как она и ее дети будут дальше жить после потери кормильца.

– Вы не останетесь одна, – произнес мистер Хейл. – Неужели вы не знаете, кто будет с вами? Кто позаботится о вас?

Вдова посмотрела на отца Маргарет с таким недоумением, словно только что заметила его присутствие.

– Вам же известно, кто становится отцом для сирот? – продолжил он.

– У меня шесть детей, сэр. Старшему еще нет восьми. Я не сомневаюсь в силе Господа, но помимо большой веры тут нужны еще и деньги…

Она снова начала плакать.

– Вам лучше поговорить с ней завтра, сэр, – сказала соседка. – Сейчас ее утешил бы только ребенок, лежащий на груди. Жаль, что люди забрали всех детей.

– Я схожу за малышом, – произнесла Маргарет.

Через несколько минут она вернулась с Джонни на руках. Лицо мальчика было испачкано кашей. Кулачки сжимали несколько ракушек и маленькую голову от гипсовой фигурки. Девушка опустила ребенка на колени матери.

– Хорошо, – сказала соседка, – теперь идите. Сейчас эта парочка утешит друг друга. Никто не помогает в горе лучше, чем ребенок. Я останусь с ней до вечера или пока буду нужна. Если хотите поговорить с ней по-умному, приходите завтра. Сегодня она не готова к серьезным беседам.

Когда Маргарет и ее отец вышли во двор, они на мгновение задержались у дома Хиггинса.

– Может, заглянем к нему? – спросил мистер Хейл.

Он постучал в дверь.

Не получив ответа и решив, что Николас куда-то ушел, они спустились с крыльца. Внезапно изнутри послышался звук – наверное, упала книга.

– Хиггинс! – окликнула Маргарет. – Это мы. Вы не впустите нас?

– Нет, – ответил он. – Я запер дверь на засов, и это лучше всяких слов говорит о том, что мне хочется побыть одному.

Мистер Хейл открыл было рот, собираясь переубедить его, но Маргарет приложила палец к губам.

– Меня не удивляет его поведение, – сказала она. – Я сама не отказалась бы от уединения. Похоже, только оно помогает людям в подобные дни.

Глава 37

Глядя на юг

Лопата! Грабли! Мотыга!

Кирка и садовые ножницы!

Серп и косы для жатвы,

Цеп для молотьбы. И вот батрак готов

Работать долго и упорно,

Умеет все, пройдя урок

В суровой школе жизни.

Томас Худ. Песня работника

Когда на следующий день они пришли навестить вдову Бушера, дверь Хиггинса снова оказалась запертой. Один из соседей сказал им, что Николаса действительно не было дома. Перед тем как отправиться по своим делам, он заглянул к миссис Бушер, и, судя по всему, его визит прошел не очень хорошо. Женщина утверждала, что ее муж плохо обошелся с ней, покончив с собой. Это трудно было опровергнуть, поскольку в ее словах имелась доля истины. И все же у людей складывалось неприятное впечатление от того, что миссис Бушер думала только о самой себе, и ее эгоизм распространялся даже на отношения с детьми, которых она, несмотря на природную привязанность, считала нежеланной обузой. Пока Маргарет развлекала малышей, мистер Хейл старался перевести мысли вдовы в более возвышенную плоскость и отвлечь ее от постоянного ворчания. Дети горевали о своем папочке более искренне, чем их мать. Для каждого из них он был добрым и ласковым другом. Вспоминая о нем, они говорили нежные слова, что свидетельствовало о том, что при жизни их несчастный отец доставлял им радость.

– А тот, который лежит наверху, это правда он? – спросил старший сын. – Что-то тот дядя не похож на папу. Я боюсь его. А папу мы никогда не боялись.

У Маргарет испортилось настроение, когда она услышала, что миссис Бушер, эгоистически требуя к себе сочувствия, водила детей наверх и показывала им обезображенный труп отца. Теперь глубокая печаль у маленьких чад смешалась с ужасом, который они испытали при виде покойника. Маргарет пыталась отвлечь их, занять какими-нибудь делами, полезными для матери, – или, точнее, домашней работой, которую любимый папа мог бы попросить их выполнить. В своих уговорах Маргарет оказалась более успешной, чем мистер Хейл. Дети поняли, что их обязанности не такие трудные, и начали сообща наводить порядок в неубранной комнате.

Тем временем мистер Хейл рассуждал о слишком высоких и малопонятных для больной женщины материях. Находясь в оцепенении, она не могла представить, как душевные страдания мужа побудили его на столь ужасный и мучительный шаг. Она оценивала его смерть со своей точки зрения. Эта женщина не желала понимать терпеливую милость Бога, который не вмешался в ситуацию и не воспрепятствовал самоубийству супруга. Миссис Бушер порицала своего мужа за то, что он поддался отчаянию. Она не находила никакого извинения за опрометчивый поступок Джона, но вместе с тем ругала всех, кто мог ввести его в такое безнадежное состояние. Сначала ее гнев пал на промышленников – в частности, на мистера Торнтона, чью фабрику намеревался разгромить Бушер. Ведь это по заявлению Торнтона был выписан ордер на арест ее мужа, пусть позже и отозванный. А Союз, воплощением которого, по мнению женщины, был Хиггинс! А шумные, вечно голодные дети! Все они представляли огромную армию личных врагов, по вине которых она стала беспомощной, несчастной вдовой.

От этих неразумных обвинений Маргарет пришла в уныние. Когда они вышли из дома Бушера, она уже не могла развлекать отца веселым разговором.

– Виной всему городская жизнь, – сказала она. – Нервы местных жителей напряжены от спешки, суеты и происходящих событий. Маленькие мрачные дома, похожие на клетки, тоже омрачают души горожан и вводят их в депрессию. В сельской местности люди чаще проводят время на открытом воздухе – даже дети, и даже зимой.

– Тем не менее большая часть населения живет в городах. В сельской местности люди приобретают закостенелые привычки и становятся фаталистами.

– Да, я признаю этот факт и полагаю, что стиль жизни людей создает свои соблазны и обязательства. Горожанам нужно научиться терпению и спокойствию, а жителям сельских областей не мешало бы стать более активными и терпимыми во время нежелательных критических ситуаций. И тем, и другим трудно думать о будущем. Первым мешает слишком насыщенное и суетливое настоящее, вторым – чрезмерное наслаждение своим почти животным существованием, где ничего не нужно планировать и незачем заглядывать вперед на несколько лет.

– Выходит, что бесконечная суета и глупое довольство настоящим создают одни и те же эффекты. Как жаль эту бедную миссис Бушер! И как мало мы можем сделать для нее.

– Все же мы не оставили ее без внимания, хотя наши усилия оказались абсолютно бесполезными. Ах, папа! Мы живем в жестоком мире.

– Ты права, дитя мое. Во всяком случае, мы теперь ощущаем это в полной мере. Но даже в нашем горе у нас был счастливый момент. Какое удовольствие принес нам визит Фредерика!

– Да, это был приятный сюрприз, – согласилась Маргарет. – Очаровательная, быстрая и запретная встреча.

Она внезапно замолчала. Воспоминание о визите Фредерика было испорчено ее трусостью. Из всех человеческих слабостей она больше всего презирала отсутствие храбрости – ту низость сердца, которая вела к неправде. Она сама была во всем виновата. И, главное, о ее лживых показаниях знал мистер Торнтон. Интересно, стыдила бы она себя так часто, если бы о ее обмане было известно другому человеку? Маргарет вообразила себя в роли обманщицы перед тетей Шоу и Эдит, перед отцом, перед братьями Ленноксами и перед Фредериком. Мысль о том, что брат узнает о ее лжи, пусть сказанной ради его спасения, была самой болезненной – ведь их связывало друг с другом столько уважения. Но даже разочарование Фредерика было ничем в сравнении с виной, которую она чувствовала при мысли о встрече с мистером Торнтоном. И все же Маргарет хотела увидеться с ним, чтобы отбросить неопределенность и понять, как изменилось его мнение о ней.

Ее щеки запылали при воспоминании о том, с каким пренебрежением (в ранние дни их знакомства) она отзывалась о торговле, говоря, что такому виду деятельности присущи обман и бессердечие. Она утверждала, что фабриканты сбывали товар низкого качества по высоким ценам и получали кредиты под капитал и ресурсы, которыми не обладали. Маргарет вспомнила насмешливый взгляд мистера Торнтона, когда в нескольких словах он дал ей понять, что в большой схеме коммерции все бесчестные пути в конце концов вели к убыткам; что обман в торговле, как и в любой области человеческих отношений, являлся глупой уловкой. Тогда она, цепляясь за свои убеждения, спросила его, не думает ли он, что покупка дешевых товаров и продажа их по высокой цене на других рынках доказывала полное отсутствие рыцарской справедливости. Ее отец, услышав, что она использовала выражение «рыцарская справедливость», указал ей на более подходящее словосочетание – «христианская справедливость». Затем он перевел спор в личный монолог, тем самым лишив ее возможности вставлять в разговор свои язвительное замечания.

Отныне в ее поведении не будет пренебрежительных гримас. Не будет больше разговоров о рыцарстве! Она уже опозорила себя в его глазах, и еще нужно посмотреть, как он отнесется к ней при встрече.

Ее сердце подпрыгивало всякий раз, когда раздавался звонок в дверь. Но если визитер оказывался не тем, кого она ожидала, Маргарет чувствовала странную печаль и разочарование. Ее отец тоже ждал мистера Торнтона и удивлялся, что тот не приходит. В своей прошлой дискуссии они затронули темы, которые хотели развить при новой встрече – пусть не на следующий, но в ближайший вечер, который мистер Торнтон мог бы высвободить для обсуждения. С тех пор мистер Хейл не находил себе места. Он еще не возобновил уроки, прерванные в предсмертные дни жены, поэтому ему нечем было заняться. Встряска, полученная им в доме миссис Бушер, вернула его в реальную жизнь быстрее, чем любые размышления. Этим вечером он чувствовал гнетущее беспокойство и постоянно повторял:

– Мне нужно увидеться с мистером Торнтоном. Наверняка посыльный, который принес вчера книгу, должен был доставить мне записку, но по рассеянности забыл ее отдать. Как думаешь, может, сегодня придет какое-то сообщение? Ты почту смотрела?

– Я схожу и посмотрю, – наконец, не выдержав, сказала Маргарет.

– Подожди! Я слышу звонок!

Его дочь внезапно склонила голову над вязанием. Она услышала шаги на лестнице и по звуку определила, что это была Диксон. Девушка приподняла голову и, вздохнув, почувствовала явное облегчение.

– Это Хиггинс, сэр, – сообщила служанка. – Он хочет повидаться с вами или с мисс Хейл. Точнее, этот странный тип сначала сказал о мисс Хейл, а потом уже о вас.

– Пусть Николас поднимется сюда. Увидев нас обоих, он сможет выбрать для себя собеседника.

– Хорошо, сэр. Лично я не стала бы общаться с таким человеком. Видели бы вы его башмаки. Ему место разве что на кухне.

– Он может вытереть обувь в прихожей, – спокойно произнес мистер Хейл.

Диксон сердито вышла из комнаты и попросила гостя подняться в гостиную. Она немного успокоилась, когда тот, взглянув на свои ноги, сел на нижнюю ступеньку лестницы, снял башмаки и без лишних слов поднялся вверх по лестнице.

– Ну, у вас и служанка, сэр! – воскликнул он, войдя в комнату и пригладив волосы. И добавил, поймав на себе взгляд Маргарет: – Прямо Цербер! Надеюсь, девушка простит меня, что я в чулках. Весь день мотался по городу, а улицы никто не чистит. На башмаках такая грязь!

Маргарет подумала, что в изменении его манер, которые вдруг стали тихими и смиренными, виновата усталость. И, похоже, он не знал, как начать разговор на интересовавшую его тему. Добросердечный и чуткий мистер Хейл заметил его робость и тут же пришел на помощь:

– Мы собирались пить чай. Может быть, вы присоединитесь к нам, мистер Хиггинс? Проведя весь день под дождем, вы, наверное, устали. Маргарет, дорогая, приготовь нам, пожалуйста, по чашке чая.

Девушка покорно спустилась вниз на кухню и выполнила просьбу отца, чем сильно огорчила Диксон. Та, естественно, очень трогательно и раздраженно излила хозяйке всю боль своей обиженной натуры. Диксон, как и многие люди, которые общались с Маргарет – не исключая саму служанку, – охотно выполняла все ее желания и просьбы. Готовность хозяйки к работе и ее мягкая воздержанность заставили Диксон устыдиться.

– С тех пор как мы приехали в Милтон, я одного не понимаю: почему вы с хозяином принимаете простых людей в гостиной? Помню, в Хелстоне никто из них не проходил в дом дальше кухни и я всегда давала им понять, что находиться там – большая честь для их сословия.

Хиггинс решил исповедаться перед одним свидетелем. После того как Маргарет покинула комнату, он подошел к двери, чтобы убедиться, что та закрыта. Затем вернулся к мистеру Хейлу и тихо произнес:

– Вы никогда не догадаетесь, куда я сегодня ходил, особенно если вспомните мои вчерашние слова. Я искал работу. У меня появилось стремление найти ее. Я велел себе держать мой вежливый язык на привязи, что бы они там ни говорили. И я скорее вонзил бы в него зубы, чем заговорил бы, не подумав дважды. Все это ради того человека… Ну, вы понимаете.

Он ткнул большим пальцем за спину – в неизвестном направлении.

– Нет, не понимаю, – ответил мистер Хейл.

Он видел, что Хиггинс ожидал какого-то общего соглашения, но был сбит с толку упоминанием о «том человеке».

– Я говорю о парне, который там лежит, – продолжил Николас, сопроводив свои слова еще одним подобным жестом. – О том, который утопился! Вот уж не думал, что ему хватит смелости лежать в ручье и ждать, когда вода зальет его легкие. Вы же знаете Бушера.

– Да, я понял, – ответил мистер Хейл. – Вернемся к тому, о чем вы говорили.

– Короче, это ради него. Хотя нет. Ведь он сейчас там, где люди не чувствуют голода и холода. Это скорее ради его жены и детей.

– Благослови вас Бог! – вскочив с кресла, воскликнул мистер Хейл. – И что же вы сделали? Рассказывайте! Вы устроились на фабрику?

– Так я же и рассказываю, – ответил Хиггинс, немного удивленный волнением своего собеседника. – Я не просил бы работу для себя, понимаете? Но семья Бушера осталась на моем попечении. Когда-то мне хотелось показать бедному Джону правильный путь. Но я направил его не на ту дорогу и теперь обязан ответить за свою ошибку.

Мистер Хейл сжал руку ткача и встряхнул ее с энтузиазмом. Николас выглядел смущенным и пристыженным.

– Хватит, сэр, хватит! Любой человек сделал бы то же самое, и, возможно, с большим успехом. Поверьте мне, я никогда не получу работу. Даже в самой далекой перспективе. Во время нашего разговора с Хэмпером я послал к черту его так называемую письменную клятву. Нет, я не подписал ее – даже ради маленьких деток Бушера. И тогда он сказал, что не примет на свою фабрику такого рабочего – ни меня, ни любого другого мятежника. Я остался бедной черной овцой. Несчастные дети будут голодать, потому что мне не удалось устроиться на работу. Одна надежда на вас, священник. Вы поможете мне?

– Помочь? Но как? Что я должен делать?

– А вот и ваша дочь.

Он кивнул на Маргарет, которая, войдя в гостиную, остановилась у порога.

– Она часто рассказывала мне о прекрасном юге и счастливых днях, проведенных там. Я не знаю, как далеко находятся те места, но думаю, что с удовольствием поехал бы в этот рай. В том краю дешевые продукты и хорошая зарплата; все люди – богачи и бедные, хозяева и рабочие – относятся друг к другу с добротой и пониманием. Помогите мне найти там работу. Сэр, мне нет сорока пяти. У меня еще много сил.

– И на какую работу вы рассчитываете, мой друг?

– Ну, я мог бы махать лопатой…

– За этот тяжелый труд, как и за любую другую работу, Хиггинс, при всем вашем усердии вы получали бы девять шиллингов в неделю, – подойдя к столу, сказала Маргарет. – Возможно, десять во время посева и уборки урожая. Продукты на юге стоят столько же, сколько и на севере, хотя многие овощи вы можете выращивать на огороде.

– Дети справятся и с огородом, и с домашним хозяйством, – ответил Николас. – Мне всегда не нравился Милтон. А Милтону не нравился я.

– Вы не должны уезжать на юг, – настойчиво произнесла Маргарет. – Вы не выдержите перемен. Вам придется работать на полях при любой погоде. Через несколько лет вас убьет ревматизм. Тяжелая физическая работа в таком возрасте надорвет вашу спину. Продукты там другие – не те, к которым вы привыкли.

– Я не привередлив, – обидевшись, сказал Хиггинс.

– Если вы найдете работу, вам придется ежедневно покупать мясо у мясника, платить за жилье, содержать детей – и все это за десять шиллингов в неделю. Из-за меня, точнее, из-за моей привычки приукрашивать детали вы настроились на переезд. Но я сейчас скажу правду. Вам быстро наскучит их монотонная жизнь. Вы просто не знаете, что это такое. Она разъест вас подобно ржавчине. Южане привыкли к однообразию. Для них время, как стоячая вода. День за днем они трудятся на огромных полях. Им не с кем поговорить. Они лишь изредка приподнимают склоненные вниз головы. Тяжелая работа с плугом и лопатой притупляет их мозг. Однообразие тяжелого труда умерщвляет их воображение. После окончания работы у них отсутствует даже малейшее желание пойти и встретиться с друзьями, чтобы рассказать им о своих мыслях и умозаключениях. Эти зверски уставшие люди идут домой. Они не думают ни о чем, кроме пищи и отдыха. Вы не расшевелите их никакими собраниями, которые так часто проводятся в городе, – не знаю, хорошие они или плохие. Одним словом, я уверена, что жизнь среди южан покажется вам сущим кошмаром. То, что они считают покоем, станет для вас вечным мучением. Умоляю вас, Николас, больше не думайте об этом. Кроме того, вы не сможете оплатить переезд миссис Бушер и ее детей.

– Я уже прикидывал, как нам обустроиться. Одного дома будет достаточно для всех, а кое-что из мебели можно даже продать. Содержат же люди большие семьи – с шестью-семью детьми. Помоги им Бог.

Похоже, собственный рассказ убедил его больше, чем слова Маргарет. Тем не менее он уже отрекся от идеи, которая оформилась в его уме после дня неудач и напрасных хождений.

– Люди живут тяжело и на севере, и на юге. Если южане имеют постоянную работу с нищенской оплатой труда, то мы, северяне, можем получать хорошую сумму за один квартал и ни фартинга – в следующем. Конечно, мир находится в хаосе, который неведом ни мне, ни другому человеку. Мир нужно исправлять. А кто займется этим, если выше нас, как говорит народ, находится лишь то, что мы видим?

Мистер Хейл намазывал масло на хлеб. Маргарет была рада, что он отвлекся и пропустил последнюю фразу Хиггинса. Она видела, что их гостя лучше было оставить в покое. Если ее отец начнет говорить о Боге, Николас почувствует вызов и начнет спорить, отстаивая свое мнение. А пока Хейлы вели обычную беседу, он незаметно для себя съел почти все бутерброды. Наконец, оттолкнув от стола стул, Хиггинс попытался проявить интерес к их разговору. Однако, не услышав ничего занимательного, он погрузился в дремотное уныние. Внезапно Маргарет – после долгих размышлений на эту тему – спросила:

– Николас, скажите, во время поисков работы вы заходили на фабрику Мальборо?

– К Торнтону? Да, я был у Торнтона.

– И что он сказал?

– Такой бедняк, как я, не может говорить напрямую с хозяином. Надсмотрщик велел мне убираться ко всем чертям.

– Вам обязательно нужно встретиться с мистером Торнтоном, – сказал мистер Хейл. – Даже если этот джентльмен не даст вам работу, он не станет использовать бранный язык.

– Меня не пугает бранный язык. Я и сам частенько прибегаю к нему. И мне не страшно, когда меня прогоняют. Просто там я пользуюсь такой же дурной славой, как и на других милтонских фабриках.

– Я тоже хочу, чтобы вы повидались с мистером Торнтоном, – произнесла Маргарет. – Наверное, я о многом прошу, но не могли бы вы еще раз сходить туда, допустим, завтра – и попытаться встретиться с ним? Вы сделали бы мне большое одолжение.

– Боюсь, это будет бесполезно, – тихо сказал мистер Хейл. – Хотя я и сам не против того, чтобы поговорить с мистером Торнтоном.

Маргарет выжидательно смотрела на Хиггинса. Ему было трудно сопротивляться ее мягкому печальному взгляду. Он издал продолжительный вздох.

– Если бы я старался только для себя, это ранило бы мою гордость. Меня не страшит голод. При нашей встрече я лучше подрался бы с ним, чем попросил бы о какой-то милости. Я лучше высек бы себя. Но ты необычная девушка, извини меня за прямоту. Твои советы многого стоят. Завтра я сделаю постное лицо и пойду к нему. Неужели ты думаешь, что он даст мне работу? Торнтон скорее взойдет на костер, чем окажет мне услугу. Однако я сделаю это ради тебя, мисс Хейл. И поверь, впервые в жизни я иду на поводу у женщины. Ни моя жена, ни Бесс не могли влиять на мои решения.

– Я благодарна вам за это, – с улыбкой ответила Маргарет. – Хотя мне кажется, что вы мало чем отличаетесь от других мужчин – наверное, уступали своим женщинам так же часто, как и они.

– А что, если я напишу записку для мистера Торнтона? – произнес мистер Хейл. – Она послужит гарантией того, что он вас выслушает.

– Сердечно благодарен вам, сэр, но я предпочитаю стоять на своих ногах. Не хочу, чтобы мне покровительствовал человек, не знающий обстоятельств нашей вековой борьбы. Вмешательство в отношения рабочего и фабриканта равносильно вмешательству в разногласия, вспыхнувшие между мужем и женой. Для пользы дела тут требуется много такта и мудрости. Я стану в дозор у ворот фабрики. Приду в шесть утра и дождусь, когда Торнтон выйдет с территории. Конечно, я лучше подметал бы улицы, но там и без меня хватает нищих. Короче, зря ты надеешься, девушка. Проще из камня выжать молоко. Желаю вам доброй ночи, сэр. Большое спасибо вам обоим.

– Вы найдете ваши башмаки на кухне у камина, – сказала Маргарет. – Я отнесла их туда просушиться.

Он повернулся и с недоверием посмотрел на нее, затем смахнул что-то рукой со своих глаз и вышел из комнаты.

– Какой он гордый, – сказал мистер Хейл, немного раздосадованный тем, что Хиггинс отклонил его заступничество.

– Да, он такой, – ответила Маргарет. – Но именно гордость возвышает человека.

– Забавно, что он уважает мистера Торнтона за столь же непреклонный характер, как и у него.

– Всем северянам присуща твердость характера, разве не так?

– Что-то я не заметил ее у несчастного Бушера. И тем более у его жены.

– Судя по их акценту, они ирландской крови. Интересно, что получится завтра у Хиггинса? Если они поговорят друг с другом, как мужчина с мужчиной… Если Николас забудет, что мистер Торнтон – хозяин фабрики, и пообщается с ним, например, как с нами. И если мистер Торнтон будет достаточно терпелив, чтобы выслушать его по-человечески…

– Ты наконец начинаешь относиться к мистеру Торнтону справедливо, – заметил мистер Хейл, ущипнув дочь за ухо.

У Маргарет так странно забилось сердце, что она ничего не смогла ответить.

«Как бы мне хотелось быть мужчиной, чтобы пойти к нему и поговорить начистоту, – подумала она. – Заставить его выразить свое неодобрение и признать, что я заслужила его упреки. Мне тяжело терять его как друга – и именно в тот момент, когда я начинаю понимать всю ценность наших отношений. Каким нежным он был с моей мамой! Ради ее памяти я хочу, чтобы он пришел в наш дом. Тогда стало бы ясно, как изменилось его мнение обо мне».

Глава 38

Исполнение обещаний

Потом гордо она поднялась,

Хотя слезы стояли в ее глазах;

Говорите все, что хотите, думайте все, что угодно,

Вы ни слова не добьетесь от меня!

Шотландская баллада

Мистера Торнтона больше мучило не то обстоятельство, что Маргарет дала ложные показания, – хотя девушка считала, что он презирал ее именно по этой причине, – а то, что сказанная ею ложь имела отношение к другому возлюбленному. Он не мог забыть их нежные взгляды, говорившие о близком доверии, если даже не о любовной привязанности. Эта мысль постоянно жалила его. Куда бы он ни шел и что бы ни делал, яркий образ этой пары стоял перед его глазами. В дополнение ко всему (мистер Торнтон сжимал зубы, когда вспоминал об этом), они выбрали для встречи поздний час и удаленное от дома место. Его благородная душа сначала заставляла думать, что их встреча у станции Аутвуд могла быть случайной, невинной и вполне оправданной. Кроме того, Маргарет имела право любить и быть любимой. И разве он мог отказывать ей в этом? Разве ее слова не были до жестокости ясными, когда она отвергла его любовь?

Однако Маргарет не походила на легкомысленную женщину, которую можно было бы подбить на долгую прогулку в поздний час. И эта ложь, скрывавшая что-то тайное или неправильное, тоже не соответствовала ее характеру. Он отдавал должное ее честной и справедливой натуре, но ему было легче верить в то, что она недостойна его уважения. Именно это и делало его несчастным. Он страстно любил ее и постоянно думал о ней – даже при всех недостатках. Маргарет превосходила любую из женщин, которых он знал. Однако она, по его мнению, была так привязана к другому мужчине, так поглощена влечением к нему, что переступила через свои честные принципы. И очернявшая ее ложь служила доказательством того, как слепо она любила своего избранника – смуглого, стройного и элегантного мужчину, столь не похожего на такого грубоватого и сурового парня, как он.

Мистер Торнтон изводил себя ревностью. Он вспоминал взгляды Маргарет и незнакомца, их жесты, когда они говорили друг с другом. Он положил бы жизнь к ее ногам за такую нежную близость, за возможность быть ее возлюбленным. Мистер Торнтон посмеивался над собой при оценке того момента, когда она бросилась защищать его от ярости толпы. Но он видел, какой мягкой и очарованной выглядела Маргарет, находясь рядом с любимым человеком. Ему вспомнились ее язвительные слова: «Любой мужчина в той толпе вызывал у меня столько же сострадания, сколько и вы». В своем желании предотвратить кровопролитие она уравняла его с толпой. Но тот мужчина, тот тайный любовник, был для нее единственным. Страстные взгляды, слова, рукопожатия, ложь, отчаянно скрываемая тайна – все принадлежало только ему одному.

Мистер Торнтон понимал, что на протяжении всей жизни он не чувствовал себя таким раздраженным, как сейчас. На любые вопросы он теперь давал короткие ответы, больше похожие на лай. Осознание этого факта задевало его гордость, ибо он всегда настаивал на самодисциплине и строго контролировал себя и свои поступки. Конечно, мистер Торнтон старался подчинить свой гнев и думать о чем-то другом, но это удавалось ему реже, чем обычно. Приходя домой, он вел себя замкнуто и почти не говорил с родными. Каждый вечер он мерил шагами комнату. Будь это кто-то другой, его мать дала бы волю своему недовольству, хотя обычно она не проявляла снисходительности даже к любимому сыну.

– Ты можешь остановиться и посидеть хотя бы секунду? Я хочу поговорить с тобой, но ты все ходишь и ходишь взад и вперед.

Он неохотно сел на стул, стоявший у стены.

– Мне нужно посоветоваться с тобой по поводу Бетси. Она говорит, что собирается уйти от нас. Смерть любовника так потрясла ее, что она уже не может прилежно заниматься работой.

– Пусть уходит. Я полагаю, остальные кухарки обойдутся без нее.

– Вот типично мужской ответ! А ведь тут нужно не просто готовить еду, но и знать уклад дома. Кстати, она рассказала мне кое-что о твоей подружке… мисс Хейл.

– Мисс Хейл мне не подружка. Хотя я считаю ее отца своим другом.

– Рада слышать, что ты так говоришь. Потому что, будь она тебе подругой, сплетни Бетси разозлили бы тебя.

– Ладно, мама, выкладывай, – сказал он с крайним спокойствием, приобретенным в последние дни.

– Бетси сказала, что тем вечером, когда ее любовника… Я забыла его имя. Она всегда называла его «он».

– Леонардс.

– В тот вечер, когда Леонардса видели на станции в последний раз, можно сказать, на работе, мисс Хейл прогуливалась там с молодым человеком, и именно он, как утверждает Бетси, убил ее любовника, подравшись с ним на перроне.

– Леонардса никто не убивал. Он умер по другой причине.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что я опрашивал дежурного хирурга. Он сказал, что причиной смерти стала запущенная болезнь внутренних органов, вызванная безудержным пьянством Леонардса. По мнению доктора, фатальное ухудшение здоровья этого парня произошло после падения с платформы и последующей обильной выпивки в ближайшем трактире.

– После падения с платформы? А как он упал?

– Вероятно, во время драки, о которой тебе говорила Бетси.

– Значит, его толкнули и он перелетел через ограду?

– Думаю, да.

– И кто это сделал?

– Ознакомившись с результатами медицинской экспертизы, полиция решила не проводить расследование. Я не знаю, с кем повздорил Леонардс.

– Но мисс Хейл там была?

Не дождавшись ответа, миссис Торнтон уточнила вопрос:

– Она была там с молодым мужчиной?

Помолчав какое-то время, сын угрюмо произнес:

– Я же сказал, что этот инцидент не расследовался. Я имею в виду, что полиция не возбуждала уголовного дела.

– Бетси сказала, что Вулмер, парень, который работает в бакалейном магазине Крэмптона, видел мисс Хейл на станции. Он клялся, что в тот вечер она прогуливалась там с молодым человеком.

– Я не понимаю твоей озабоченности. Мы-то здесь при чем? Мисс Хейл может гулять с кем пожелает.

– Я рада слышать от тебя такие слова, – с одобрением произнесла миссис Торнтон. – К нам это действительно не имеет никакого отношения – особенно после того, как она обошлась с тобой. Но я обещала миссис Хейл, что не позволю ее дочери вести себя неприлично. Я не могу оставить девушку без должных советов и увещеваний. И мне придется высказать ей свое мнение насчет такого неподобающего поведения.

– Я не вижу ничего плохого в вечерней прогулке, – сказал мистер Торнтон, подходя к матери.

Он остановился у камина и спокойно посмотрел на нее.

– Думаю, ты не одобрил бы Фанни, если бы люди увидели ее после наступления темноты на отдаленной станции в компании молодого человека. Я уже не говорю о том, что этот променад состоялся во время траура, когда ее еще не погребенная мать лежала на своем смертном ложе. Тебе бы понравилось, если бы какой-то помощник бакалейщика распускал о твоей сестре сплетни?

– Во-первых, не так давно я сам был помощником в магазине тканей, и то обстоятельство, что молодой бакалейщик заметил что-то, не меняет для меня сути происшедшего. Во-вторых, между Фанни и мисс Хейл существует большая разница. Я могу предположить, что у последней могли быть весомые причины, которые заставили ее не замечать изъянов в своем поведении. Насколько мне известно, у Фанни не бывает весомых причин. Она с малых лет находится под опекой других людей. А мисс Хейл сама заботится о себе.

– У твоей сестры действительно робкий характер. Но, судя по твоим словам, дорогой Джон, можно подумать, что мисс Хейл дала тебе хороший урок и научила быть проницательным. Бесстыдно выказав свои притворные чувства, она вынудила тебя сделать ей предложение, а затем – я не сомневаюсь в этом – променяла твою любовь на близость с другим молодым мужчиной. Теперь мне все ясно. Ее поведение для меня – это открытая книга. Я полагаю, ты думаешь, что он ее любовник, верно?

Мистер Торнтон повернулся к матери. Его лицо посерело, взгляд стал мрачным.

– Да, мама, я думаю, что он ее любовник.

После этих слов он снова отвернулся и содрогнулся, словно от приступа телесной боли. Мистер Торнтон оперся рукой о каминную полку и опустил голову на согнутый локоть. Внезапно, прежде чем заговорила его мать, он снова повернулся к ней.

– Да, кем бы ни был тот мужчина, он ее любовник. Но Маргарет может нуждаться в помощи и в совете зрелой женщины. Она может испытывать трудности или подвергаться соблазнам, о которых я не знаю. Мне кажется, у нее их немало. Я потерял с ней контакт, но у тебя осталась хорошая возможность. И ты можешь быть доброй и нежной. Прошу тебя, мама! Пойди к ней, заручись ее доверием и скажи ей, как лучше поступить. Я чувствую, что она в плену какого-то заблуждения и что некий страх превращает ее жизнь в ужасную муку.

– Ради Бога, Джон! – с неподдельным удивлением произнесла мать. – О чем ты говоришь? Расскажи мне, что тебе известно.

Он ничего не ответил.

– Джон, ты молчишь, и я не знаю, что думать. Неужели ты причинил ей какой-то вред?

– Я на такое не способен. Просто не хочу наговаривать на нее.

– Ладно, ты не обязан говорить, если не хочешь. Но такие недоговоренности портят нравственность и характер женщины.

– Ее нравственность? Мама, ты не смеешь…

Он сердито посмотрел на нее и вскинул голову, его глаза сверкали, как будто она оскорбила его лично.

– Я не хочу вдаваться в детали, но ты должна поверить мне, поскольку это чистая правда. У меня имеются подозрения, что мисс Хейл оказалась в каком-то затруднительном положении из-за ее привязанности к тому молодому мужчине. Я абсолютно уверен, что она невинна и чиста. Повторяю, я не стану говорить, на чем основаны мои подозрения. И никогда не повторяй мне сплетни тех, кто обвиняет ее в чем-то непристойном. Сейчас ей нужен совет доброй и мудрой женщины. Ты обещала миссис Хейл, что в трудный час поможешь ее дочери.

– Нет, – ответила миссис Торнтон. – С радостью могу сказать, что я не обещала доброты и нежности, так как знала, что не вынесу некоторых причуд мисс Хейл. Я обещала помогать ей наставлениями, которые давала бы собственной дочери. Ведь я строго отчитала бы Фанни, если бы она посмела флиртовать с молодым человеком в сумерках на полупустой станции. В разговоре с мисс Хейл я могу ссылаться на известные мне обстоятельства, а не на те «подозрения», о которых ты не пожелал рассказать мне. В любом случае я выполню свои обязательства перед покойной миссис Хейл.

– Маргарет не вынесет этого, – с болью в голосе сказал мистер Торнтон.

– Я буду говорить от имени ее покойной матери, поэтому ей придется выслушать меня.

– Ладно, – уступив, ответил он, – только не возвращайся больше к этой теме. Она уже бесит меня. В конечном счете, если ты не встретишься с мисс Хейл, ей вообще будет не с кем обсудить тот случай с молодым джентльменом.

Чуть позже, вбежав в свою комнату, мистер Торнтон сжал голову руками.

«Их взгляды, исполненные любви! – кричал его внутренний голос. – Ее ужасная ложь, скрывающая тайну! И это чувство вины в прекрасных глазах! Но какая причина увела ее от света правды, в котором она всегда жила? О, Маргарет! Любимая Маргарет! Мама, как же ты измучила меня! Почему эта девушка пренебрегает мной? Да, я неуклюжий и грубый… Но я никогда не позволил бы ей лгать – даже ради меня».

Чем больше миссис Торнтон думала о словах сына, наполненных мольбой о милосердии к неосторожно оступившейся девушке, тем строже становились ее суждения о мисс Хейл. Она испытывала жестокое удовольствие от самой идеи высказать ей свое мнение под невинным предлогом «священного долга». Миссис Торнтон хотелось показать себя непробиваемой для того столичного лоска и обаяния, которыми, по ее убеждению, отличалась Маргарет. Нет, на нее это точно не подействует! Она презрительно фыркнула, представив себе красивый образ жертвы: ее черные как смоль волосы, чистую гладкую кожу и невинные глаза, которые не спасут негодницу от неумолимых слов справедливости. Ха-ха! Миссис Торнтон полночи придумывала свою обличительную речь.

– Мисс Хейл дома? – спросила она утром у прислуги.

Она знала, что Маргарет была в своей комнате. Миссис Торнтон видела ее в окне, когда пересекала двор. Прежде чем Марта поняла вопрос, она уже вошла в прихожую. Тем временем Маргарет писала письмо, рассказывая Эдит о последних днях матери. Воспоминания пробудили боль, и, когда Диксон объявила о визите важной дамы, она едва успела смахнуть слезы с длинных ресниц.

Принимая гостью, девушка была такой нежной и грациозной, что миссис Торнтон немного смутилась. Ее речь, приготовленная для этой встречи, не подходила для сложившихся обстоятельств. Тихий бархатистый голос Маргарет звучал мягче обычного. Ее манеры источали теплоту гостеприимства, потому что она чувствовала огромную благодарность за вежливое внимание миссис Торнтон и ее нежданный визит. Выискивая темы для беседы, она сначала нахваливала Марту – служанку, которую для них нашла миссис Торнтон. Затем Маргарет радостно сообщила, что попросила свою кузину прислать ей ноты той греческой песни, которую она недавно обсуждала с Фанни.

Миссис Торнтон оказалась в замешательстве. Ее острый дамасский клинок казался бесполезным среди ласковых бутонов роз. Какое-то время она тщетно пыталась настроить себя на выполнение тяжелых, но необходимых обязанностей. Наконец подозрение, которое закралось в ее голову, заставило гостью приступить к нелегкому делу. Она подумала, что, несмотря на полное правдоподобие, вся эта сладкая беседа была спланирована с одной лишь целью – задобрить ее сына. Очевидно, старая любовь зачахла и мисс Хейл решила вернуть отвергнутого поклонника. Несчастная Маргарет! Возможно, это подозрение было по большей части верным. Миссис Торнтон являлась матерью мужчины, чье уважение она ценила и боялась потерять. Из-за этого Маргарет подсознательно старалась угодить любезной гостье, которая, показав свою доброту, не поленилась навестить ее.

Миссис Торнтон встала, собираясь уйти, но задержалась у порога. Казалось, что она хотела сказать что-то еще. Прокашлявшись, она заговорила:

– Мисс Хейл, я должна выполнить свой долг. Я обещала вашей бедной матери, что не позволю вам совершать ошибки (здесь она немного смягчила обвинительную речь) и, полагаясь на свои суждения, буду давать свои советы и предупреждения, как бы вы их ни приняли.

Стоявшая перед ней Маргарет покраснела, будто обвиняемая. Ее глаза расширились. Она с недоумением смотрела на миссис Торнтон. Неужели она пришла говорить с ней о ложных показаниях, данных инспектору? Наверное, мистер Торнтон попросил мать объяснить серьезную опасность, которой Маргарет подвергла бы себя при выявлении ее обмана во время судебного разбирательства. И хотя ее сердце сжалось при мысли, что он не пришел к ней сам и не принял ее раскаяние, она решила смиренно и кротко вынести любой упрек во лжи.

– Сначала, – продолжила миссис Торнтон, – когда одна из служанок сообщила мне, что вас видели в компании молодого джентльмена на удаленной от вашего дома станции в позднее время, я не поверила этой истории. Однако ее подтвердил мой сын! Мне жаль говорить, но из-за подобной неосторожности многие девушки, потеряв свою репутацию, были изгнаны из светского общества…

В глазах Маргарет вспыхнули искры гнева. Это новое обвинение показалось ей чрезмерно оскорбительным. Если бы миссис Торнтон осуждала ее за дачу ложных показаний, она стерпела бы любые слова, потому что действительно опозорила себя обманом. Но вмешательство в ее личную жизнь! Намеки на потерю репутации! Миссис Торнтон была для нее чужим человеком. Маргарет не должна была отвечать на такую дерзость. Ни одного слова для этой женщины!

Миссис Торнтон, увидев в ее взгляде бунтарский огонь, решила не отступать от ранее принятого решения поставить эту молодую особу на место.

– Выполняя обещание, данное вашей матери, я нашла необходимым предостеречь вас от дальнейших нарушений элементарных правил приличия. Они на долгое время скомпрометируют вас в глазах общества – если ни принесут вам еще большего вреда.

– Ради матери я могу вынести многое, – едва не плача, сказала Маргарет. – Но не всё! Думаю, моя мама не предполагала, что вы используете ее предсмертную просьбу как повод для того, чтобы оскорблять меня!

– Вы говорите об оскорблении, мисс Хейл?

– Да, мадам, – ответила Маргарет. – Это оскорбление! Ничего не зная обо мне, вы тем не менее посмели высказать такие подозрения. Ах! Теперь я представляю, что ваш сын наговорил вам обо мне…

Потеряв контроль над собой, она закрыла лицо руками.

– Вы не правы, мисс Хейл, – произнесла миссис Торнтон.

Совесть заставила ее удержаться от дальнейших расспросов, хотя ей было любопытно послушать признания девушки.

– Перестаньте выдумывать всякую чушь! Мой сын ничего не наговаривал на вас. Вам никогда не понять мистера Торнтона. Вы недостойны его. Послушайте, юная леди, и поймите наконец, какого человека вы отвергли! Он милтонский фабрикант! Настоящий мужчина с огромным и нежным сердцем. Прошлым вечером, несмотря на ваше недостойное поведение, он сказал мне: «Сходи к ней. Я предполагаю, что она находится в затруднительном положении из-за привязанности к какому-то человеку. Ей нужен совет женщины». Думаю, я ничего не напутала. Он просто подтвердил, что вас действительно видели вечером на станции Аутвуд в компании с молодым джентльменом. И больше мой сын ничего не сказал. Ни одного слова против вас. Если Джон знает некие сведения, страх перед которыми заставляет вас сейчас рыдать, он будет держать их при себе.

Маргарет по-прежнему закрывала лицо руками. Ее пальцы стали влажными от слез. Миссис Торнтон немного смягчилась.

– Успокойтесь, мисс Хейл. Я допускаю, что, если вы объясните некоторые сомнительные обстоятельства, ваше поведение не будет считаться нарушением приличий.

Ответа не последовало. Маргарет не знала, что сказать. Ей хотелось сохранить хорошие отношения с миссис Торнтон, но она не желала давать объяснения. Терпению гостьи пришел конец.

– Мисс Хейл, мне жаль прерывать наше знакомство, но ради Фанни я обязана это сделать. Примерно то же самое я сказала и сыну. Если бы моя дочь совершила подобный проступок, в нашей семье его сочли бы огромным позором. Возможно, мы даже выгнали бы ее из дома.

– Я не буду объясняться перед вами, – тихим голосом произнесла Маргарет. – Я поступила неправильно, но это не то, что вы думаете. Судя по всему, мистер Торнтон осудил меня более милосердно, чем вы.

Она с трудом сдерживала слезы.

– Тем не менее, мадам, я верю, что вы руководствовались добрыми намерениями.

– Спасибо, – вздернув подбородок, ответила миссис Торнтон. – Вот уж не думала, что мои намерения будут подвергаться сомнению. Больше я вам не советчица. Мне ведь не хотелось соглашаться на просьбу вашей матери, и я всегда не одобряла привязанности моего сына к вам и вашему семейству. В ту пору я имела только подозрения, хотя уже тогда вы казались мне недостойной женщиной. Потом, во время бунта, вы бесстыдно бросились ему на шею, выставив себя на посмешище перед служанками и рабочими. После этого я была не вправе препятствовать желанию моего сына жениться на вас – желанию, которое он всецело отрицал до бунта.

Маргарет поморщилась и глубоко вздохнула, но миссис Торнтон, похоже, этого не заметила.

– Он пришел к вам с предложением руки и сердца, однако ваши планы изменились. Ваш выбор пал на другого мужчину. Затем, как я и сказала вчера моему сыну, вы узнали о своем любовнике что-то возмутительное и решили снова переметнуться к Джону…

– Так вот как вы думаете обо мне, мадам? – с гордым презрением произнесла Маргарет. – Можете больше ничего не говорить, миссис Торнтон. Мне не за что оправдываться перед вами. На этом позвольте откланяться.

Она вышла из комнаты с грацией оскорбленной принцессы. Миссис Торнтон обладала достаточной долей юмора, чтобы почувствовать всю смехотворность ситуации, в которой она оказалась. Ей оставалось только уйти. Она почти не сердилась на поведение Маргарет, и ее мало заботило, что думала о ней девушка. Миссис Торнтон от чистого сердца поговорила с ней, как этого и просила умиравшая леди. Слезы Маргарет успокоили гостью больше, чем ее возможные отговорки или молчание. Сразу было видно, что правильные слова возымели действие.

«Моя юная леди, – подумала миссис Торнтон, – у тебя строптивый норов. Если вы с Джоном сойдетесь, ему придется держать тебя в узде, чтобы ты в конце концов научилась знать свое место. Теперь ты вряд ли пойдешь гулять со своим красавчиком в такой поздний час. У тебя для этого слишком много ума и гордости. Мне нравятся девушки, которые не дают себя в обиду, когда о них говорят нелестные слова. Это показывает их сильный дух. И мисс Хейл не из робкого десятка! Она неплохо держит удар. Я отдаю ей должное. А моя Фанни совсем другая. Судьба, увы, обделила ее стойкостью и мужеством».

Мистер Торнтон провел утро не так хорошо, как его мать. Она добилась поставленной цели и выполнила свою миссию. Он же пытался понять, в какую пропасть загнала его забастовка. Фабрика несла огромные убытки. Добрая доля его капитала была вложена в новое дорогое оборудование. Кроме того, мистер Торнтон, приняв большие заказы, которые ему теперь требовалось выполнить, закупил много хлопка. Из-за забастовки он ужасно запаздывал по срокам взятых обязательств. Даже с его прежними опытными рабочими он с трудом произвел бы необходимый объем товаров, а некомпетентность ирландских рабочих, которые лишь начинали обучаться работе, ежедневно приносила ему лишь горькое разочарование.

Для своей просьбы Хиггинс выбрал неудачное время. Он обещал Маргарет, что любой ценой встретится с мистером Торнтоном. И хотя каждое мгновение усиливало его недовольство и уязвляло гордость, он час за часом стоял, прислонившись к стене, – сначала на одной ноге, затем на другой. Наконец дверной засов щелкнул и мистер Торнтон вышел на улицу.

– Сэр, я хотел бы поговорить с вами.

– Не могу задерживаться, друг. Я и так уже опаздываю.

– Хорошо, сэр. Я подожду, когда вы вернетесь.

Глядя вслед мистеру Торнтону, Хиггинс печально вздохнул. Затея оказалась бесполезной. Ожидание у фабричных ворот было единственным шансом увидеть хозяина. Если бы Николас постучал в дверь сторожки или проскользнул к дому Торнтонов, ему пришлось бы предстать перед надсмотрщиком. Поэтому он терпеливо стоял у стены, не отвечая на вопросы и лишь кивая при виде знакомых мужчин и женщин. В обеденное время ворота открылись и толпа рабочих хлынула с фабричного двора. Хиггинс по-прежнему стоял у стены, бросая хмурые взгляды на ирландских штрейкбрехеров, которых недавно привезли сюда. Наконец появился мистер Торнтон.

– Что? Ты все еще здесь?

– Да, сэр. Я должен поговорить с вами.

– Тогда заходи, – сказал он, открывая дверь сторожки. – Давай пройдем через двор. Сейчас перерыв на обед, поэтому я могу уделить тебе несколько минут для разговора.

По пути к нему подбежал надсмотрщик и тихо сказал:

– Я полагаю, сэр, вам известно, что этот парень, Хиггинс, является одним из лидеров Союза. Тот самый, который произносил речь в Херстфилде.

– Я этого не знал, – ответил мистер Торнтон, оглянувшись и посмотрев на своего спутника.

Хиггинс был известен ему только по имени, как местный смутьян.

– Прошу вас, проходите, – сказал он, перейдя на официальный тон.

«Такие люди мешают коммерции, – подумал мистер Торнтон. – Они вредят городу, в котором живут. Демагоги и любители насильственных методов».

Как только они оказались в конторе, он взглянул на посетителя и бесстрастно спросил:

– Итак, сэр, что вы от меня хотите?

– Меня зовут Хиггинс…

– Я знаю. Что вам угодно?

– Я хочу работать.

– Работать? Вы, славный парень, пришли просить у меня работу? Вам не занимать наглости, мистер Хиггинс.

– У меня много врагов и клеветников. Их пруд пруди. Но я не слышал, чтобы кто-то из них называл меня излишне скромным.

Николас больше злился на поведение фабриканта, чем на его слова. Мистер Торнтон увидел на столе письмо, вскрыл конверт и начал читать его. Наконец он поднял голову и раздраженно спросил:

– Чего вы ждете?

– Ответа на вопрос, который я задал.

– Я уже ответил вам. Не занимайте больше моего времени.

– Вы сделали замечание о моей наглости, сэр. Но меня учили, что по правилам приличия на вежливый вопрос человек должен отвечать «да» или «нет». Я был бы благодарен вам, если бы вы дали мне работу. Хэмпер может подтвердить, что я хороший рабочий.

– Я не советовал бы вам отправлять меня к Хэмперу для расспросов о вашем характере. Он может рассказать мне больше, чем вам хотелось бы.

– А я все же рискнул бы получить его рекомендацию. Мне нравится совершенство, и я всегда делаю то, что считаю лучшим. Вот самое худшее, что он может сказать обо мне.

– Тогда идите к нему и устраивайтесь на его фабрику. Мне пришлось уволить сотню лучших рабочих из-за того, что они последовали за вами и такими, как вы. Неужели вы думаете, что я возьму вас к себе? С таким же успехом я могу кинуть горящую головню в центр склада с хлопком.

Хиггинс повернулся к двери, но воспоминание о Бушере заставило его снова обратиться к мистеру Торнтону:

– Обещаю вам, хозяин, что, если вы будете справедливы к рабочим, я ни слова не скажу вам во вред. Могу дать еще одно обещание. Если мне доведется увидеть, что вы поступаете бесчестно и неправильно, я сначала скажу об этом вам. Вы первый услышите мое предупреждение. А если мы не поладим во взглядах на ваше поведение, вы можете уволить меня в тот же час.

– На мой взгляд, вы слишком большого мнения о себе! Не понимаю, как Хэмпер отказался от вас? Как вышло, что он не принял на свою фабрику такого умника, как вы?

– Мы расстались из-за некоторых разногласий. Я не захотел подписывать обязательства, которые от меня требовались, а он не взял бы меня на работу при любом раскладе. Поэтому я подумал, что могу принять другое предложение. Я хороший рабочий, хозяин, и умеренный во всем человек – особенно когда воздерживаюсь от выпивки. Но теперь мне придется забыть о ней надолго.

– Чтобы отложить больше денег на следующую забастовку?

– Нет! Я с удовольствием помог бы любым забастовщикам, но мне нужно содержать вдову и детей того рабочего, которого довели до бешенства ваши штрейкбрехеры. Он потерял работу из-за тупых ирландцев, которые не знают, что такое уток и долевая нить.

– Ну, если у вас такие добрые намерения, займитесь чем-нибудь другим. И я не советовал бы вам оставаться в Милтоне. Вас тут слишком хорошо знают.

– Будь сейчас лето, я уехал бы в Ирландию, чтобы работать там на сенокосе или на земляных работах, – сказал Хиггинс. – Поверьте, я никогда не вернулся бы в Милтон. Но сейчас зима, и дети умирают от голода.

– Да! Из вас получится прекрасный землекоп! Вы не сделаете и половину дневной нормы ирландца.

– Тогда я нанялся бы на полставки. Работал бы по двенадцать часов и делал им половину нормы. Если я такая «головня» для вас, то, может быть, подскажете мне другую работу? Ради тех сирот я согласился бы на любые деньги.

– Уехав на заработки в Ирландию, вы станете штрейкбрехером. Ради чужих детей вы согласитесь на меньший заработок и собьете ставки других рабочих. Вспомните, как вы и ваши товарищи оскорбляли бедных ирландцев, которые тоже хотели что-то заработать для содержания своих детей. Ваш Союз тут же набросился на них, превратив в ад существование этих людей. И вот, чтобы вы испытали на себе все те беды и страдания, которым раньше подвергали бедных штрейкбрехеров, я отвечу на ваш вопрос своим «нет». Я не дам вам работу. Мне не известна причина, заставившая вас прийти на мою фабрику. Ваш рассказ о сиротах может быть как правдой, так и ложью. Во всяком случае я считаю его маловероятной историей. Позвольте мне пройти. Я уже дал вам ответ. Вы не получите работу.

– Да, я услышал вас, сэр. Мне и раньше не хотелось обращаться к вам. Но меня попросили прийти. Просто одна девушка думала, что вы способны к состраданию. Однако она ошиблась и ввела меня в заблуждение. Хотя я не первый, кто обманывался словами женщин.

– В следующий раз попросите ее заниматься своими делами и не отнимать время у занятых людей. Я убежден, что в основании всех бед стоят женщины. Теперь уходите.

– Я признателен вам за доброту, хозяин, и за это вежливое прощание.

Мистер Торнтон не снизошел до ответа. Затем, спустя мгновение, он посмотрел в окно и был поражен худой согбенной фигурой Хиггинса, шагавшего через двор. Его усталая тяжелая походка создавала странный контраст с решимостью и волей, которые он проявил в беседе с хозяином фабрики. Позже, подойдя к охраннику в сторожке, мистер Торнтон спросил:

– Как долго этот Хиггинс ждал меня у ворот?

– Он был здесь с восьми утра, сэр. Стоял и никуда не уходил.

– А сколько сейчас времени?

– Как раз час, сэр.

«Пять часов, – подумал мистер Торнтон. – Это очень долго для человека, который вынужден ждать, надеясь на удачу и боясь отказа».

Глава 39

Появление друзей

Нет, я решила, ты больше не получишь меня.

И я рада – да, я рада всем сердцем,

Что обрела свою свободу.

Майкл Дрейтон. Расставание

Распрощавшись с миссис Торнтон, Маргарет закрылась в своей спальне. В сильном волнении она начала расхаживать по комнате, но затем вспомнила о тонких стенах здания и о том, что каждый ее шаг был слышен в гостиной. Поэтому она села и дождалась момента, когда миссис Торнтон покинула дом. Напрягая память, Маргарет заставила себя вспомнить их беседу, все вопросы и ответы, а по завершении этой важной проверки с ужасной меланхолией в голосе произнесла:

– В любом случае ее оскорбления не затронули меня. Они не причинили мне вреда, потому что я не делала того, о чем она говорила. И все же печально думать, что кто-то, тем более зрелая женщина, может так плохо относиться к едва знакомой девушке. Какая грустная картина! Она не осуждала меня за реальный проступок. Она даже не знала о нем. Ее сын не рассказал ей о моих ложных показаниях. Теперь мне это точно известно.

Она приподняла голову, восхищаясь деликатностью, проявленной мистером Торнтоном. Но затем к ней пришла новая гнетущая мысль, и она с тоской сжала руки.

– Наверное, он тоже принял бедного Фредерика за моего возлюбленного. – Маргарет покраснела, произнеся последнее слово. – Теперь я понимаю! Он не только знает о моем обмане, но и верит, что я люблю другого мужчину! Что я с ним… О боже! О боже! Что же мне делать? Хотя о чем я говорю? Почему я должна заботиться о его домыслах? Он давно потерял ко мне уважение. И ему без разницы, говорю я правду или ложь! Но мне почему-то горько от этого. Я чувствую себя несчастной. Каким трудным был прошлый год! Я словно шагнула из детства в старость. У меня не было юности, периода зрелости, надежд на женское счастье. Все эти возможности закрылись. Я никогда не выйду замуж. Меня ожидает только печаль, как будто я стала разуверившейся в жизни старухой. Мне постоянно твердят: терпи и будь сильной. А сколько можно терпеть? Ради папы я готова на многое – это моя святая обязанность. Если будет нужно, я выдержу любые испытания. По крайней мере я нашла в себе силы, чтобы возразить миссис Торнтон и отвергнуть ее несправедливые подозрения. Но мне больно, оттого что ее сын не понимает меня. Ах, почему я сегодня в такой меланхолии? Наверное, по той причине, что не могу ничего исправить. И нужно иногда давать выход своим эмоциям. Или не нужно?

Маргарет вскочила на ноги.

– Отныне я не буду думать о себе и своем положении. Я не буду препарировать свои чувства. Сейчас это не к месту. Вот постарею, тогда и буду сидеть у камина, глядя на угли и вспоминая унылую жизнь.

Все это время она торопливо одевалась, останавливаясь лишь для того, чтобы смахнуть слезы, которые набегали на глаза, несмотря на всю ее отвагу.

«Многие женщины совершали такие же ошибки, как я, и они тоже замечали их слишком поздно. Как гордо и дерзко я говорила с ним в тот день, не зная о его благородстве! Понимание приходило по частям, и я не могу сказать, когда началось осмысление. Конечно, он больше не увидит от меня таких манер. Если он придет, я буду тихой и спокойной. Никакой болтовни, только чуткое внимание. Но он не придет. Мистер Торнтон избегает нас с отцом, вот в чем беда. Впрочем, это неудивительно. Он верит, что у меня появился любовник».

Маргарет вышла из дома и торопливо зашагала в направлении полей. Ей хотелось отбросить свои грустные размышления, развеяться на свежем воздухе. Когда она вернулась и направилась к себе, в коридоре ее встретил отец.

– О, добрая душа! – сказал он. – Ты навещала миссис Бушер? Я собирался заглянуть к ней, но, к сожалению, не нашел для этого свободного времени.

– Нет, папа, я не была у миссис Бушер, – покраснев, ответила Маргарет. – Честно говоря, я вообще не думала о ней. Мне не трудно сходить к ним. Если хотите, я сделаю это во время вашего послеобеденного сна.

И Маргарет выполнила свое обещание. Миссис Бушер была очень больна, серьезно больна, без всяких притворств. Добрая отзывчивая соседка, приходившая к ней теперь ежедневно, взяла хозяйство в свои руки. Некоторых детей отдали на время соседям. Мэри, придя домой на обед, забрала к себе троих малышей. Николас пошел за доктором и еще не вернулся. Миссис Бушер угасала на глазах. Ей уже ничем нельзя было помочь. Посидев немного у ее постели, Маргарет решила сходить к Хиггинсам. Она хотела узнать, встречался ли Николас с мистером Торнтоном.

Он был дома и играл с детьми. Под восхищенные взгляды малышей, бесстрашно цеплявшихся за его одежду, он заставлял монетку в один пенни вращаться на буфетной полке. Он, как и дети, улыбался, когда монетка вращалась долго. Маргарет подумала, что его счастливый вид и увлеченность игрой были хорошими знаками. Когда пенни перестала вращаться, кроха Джонни, сидевший на той же полке, начал плакать.

– Иди ко мне, – сказала Маргарет и, взяв ребенка на руки, приложила часы к его уху.

Затем она спросила у Николаса, виделся ли он с мистером Торнтоном. Улыбка сошла с лица мужчины.

– Да, – ответил он, – я встречался с ним и многое услышал от него.

– Он отказал вам в вашей просьбе? – В голосе Маргарет звучала печаль.

– Естественно. Я с самого начала знал, что он откажет. Глупо ожидать от фабрикантов чего-то хорошего. Ты чужая в нашем городе и поэтому не понимаешь их философию. А мне она известна.

– Жаль, что я попросила вас встретиться с ним. Он злился? Надеюсь, он не говорил с вами грубо, как Хэмпер?

– Он был не слишком вежливым, но не волнуйтесь. Я ничего не получил и ничего не потерял.

Николас еще раз крутанул пенни, чтобы позабавить детей.

– Завтра я снова пойду искать работу. Я говорил с Торнтоном довольно учтиво, уведомил его, что не слишком хорошего мнения о нем и что пришел к нему второй раз, выполняя данное тебе обещание.

– Вы сказали, что это я вам посоветовала?

– Я не назвал ему твоего имени. Кажется, не назвал. Просто сказал, что одна девушка, которая совсем не разбирается в людях, посоветовала мне прийти к нему и посмотреть, правда ли, что его сердце способно к состраданию.

– И он?.. – спросила Маргарет.

– Он сказал, чтобы я передал тебе, что ты зря суешь нос в чужие дела. И потом добавил еще несколько любезных слов. Да, детки! Это было самое долгое вращение! Не огорчайся, милая. Мы остались при своем. Я лучше буду работать в каменоломне, чем позволю этим малышам голодать.

Маргарет посадила вырывавшегося из рук Джонни на прежнее место.

– Мне очень жаль, что я посоветовала вам встретиться с мистером Торнтоном. Даже не могу сказать, насколько я разочарована.

За ее спиной послышался легкий шум. Они с Николасом повернулись к двери и увидели мистера Торнтона. Заметив на его лице недовольное выражение, Маргарет решила уйти. Она быстро прошла мимо фабриканта и, пряча свою внезапную бледность, низко поклонилась ему. Он тоже склонил голову, после чего закрыл за ней дверь. Направляясь к дому миссис Бушер, она услышала лязг засова, который переполнил меру ее унижения.

Мистер Торнтон был раздражен, увидев Маргарет в доме Хиггинса. Его сердце было способно к состраданию, вопреки мнению Николаса, но мужская гордость не позволяла ему открыто проявлять доброту. Он хранил ее за каменными стенами, ревниво отражая каждую попытку посягнуть на потаенные уголки его души. С одной стороны, он боялся показывать свою мягкосердечность, с другой – желал, чтобы люди считали его справедливым. Он чувствовал, что был излишне черств, презрительно выслушав человека, который с покорным терпением ждал встречи с ним более пяти часов. Тот факт, что позже этот человек разговаривал с ним непочтительно, не обидел мистера Торнтона. Наоборот, ему понравилась дерзость рабочего. В конечном счете он прогнал его – возможно, из-за плохого настроения. Но, узнав о пятичасовом ожидании, мистер Торнтон был тронут. У него не имелось свободных пяти часов. Тем не менее он отвлекся на какое-то время от своих обязанностей, включавших интеллектуальный и физический труд, и проверил, насколько правдивой была история Хиггинса. Удивительно, но смутьян не обманул его. И эта правда, словно по какому-то волшебству, пробила броню и проникла в его сердце. Терпение человека и удивительная щедрость души (а мистеру Торнтону успели доложить о ссоре между Бушером и Хиггинсом) заставили его забыть былые рассуждения о справедливости. Ведомый божественным побуждением, он пришел сообщить Хиггинсу, что тот будет принят на работу.

Увидев здесь Маргарет и услышав ее последние слова, он был весьма раздосадован. Мистер Торнтон понял, что она и была той девушкой, которая посоветовала Хиггинсу прийти к нему. Раньше он боялся допускать такую мысль и убеждал себя, что помогает рабочему по велению своего сердца.

– Значит, эта леди и является той девушкой, о которой вы говорили? – спросил он возмущенно. – Могли бы сразу сказать, кто она такая.

– И тогда вы не отзывались бы о ней так презрительно? Если бы миссис Торнтон узнала, что вы считаете женщин корнем всех бед, она велела бы вам прикусить язык, чтобы больше не слышать ничего подобного.

– Значит, вы передали мой ответ мисс Хейл?

– Конечно, передал. Хотя, возможно, другими словами. Я сказал ей, что отныне она не должна вмешиваться в ваши дела.

– Чьи это дети? Ваши?

Мистер Торнтон знал, чьими они были, но, чувствуя себя неловко, хотел сменить тему разговора.

– Раньше были соседскими. Теперь они мои.

– Сироты, о которых вы говорили мне утром?

– Это когда вы сказали, что моя история может быть правдой или обманом? – язвительным тоном уточнил Хиггинс. – И что, в любом случае она маловероятна, хозяин? Я не забыл ваших слов.

Выдержав паузу, мистер Торнтон мрачно произнес:

– Я тоже их помню. Мне не следовало так говорить. Но я не верил вам. Лично я не смог бы заботиться о детях другого человека. Особенно если бы он поступил со мной так, как Бушер – с вами. И теперь, узнав, что вы говорили мне правду, я прошу у вас прощения.

Хиггинс молчал какое-то время. Но когда он заговорил, его тон смягчился, хотя слова по-прежнему были грубыми.

– Вам не нужно вмешиваться в ссору между мной и Бушером. Он умер, и мне жаль его. Этого достаточно.

– Хорошо. Я пришел, чтобы задать вам вопрос. Вы пойдете работать на мою фабрику?

Хиггинс явно колебался, и его упрямство едва не взяло вверх над разумом. Он молчал. Мистер Торнтон тоже больше ничего не спрашивал. Взгляд Николаса упал на детей.

– Вы назвали меня дерзким и лживым смутьяном. Кроме того, вам известно, что я иногда не прочь выпить. В свою очередь, я часто называл вас тираном, упрямым бульдогом и бессердечным хозяином. Вот фундамент, на котором мы стоим. Как вы думаете, мы сможем поладить ради этих детей?

– Во-первых, я предлагаю вам не дружбу, а работу, – засмеявшись, ответил мистер Торнтон. – Во-вторых, ваши слова доказывают, что никто из нас не сможет относиться к другому хуже, чем сейчас.

– Это верно, – задумчиво произнес Хиггинс. – После нашей первой встречи я подумал, что глупо искать у вас милосердия. Вы мне совершенно не понравились. Наверное, я поспешил с таким выводом. Ну что ж! Ткацкое дело по мне. Поэтому я приду, хозяин. Большое вам спасибо. Поверьте, я не часто раздаю благодарности.

Он впервые открыто и прямо посмотрел в глаза собеседника.

– Я тоже не часто предлагаю работу, – ответил мистер Торнтон, протягивая ему руку для крепкого рукопожатия. – Только приходите вовремя! – Он снова превратился в хозяина. – Я не люблю лентяев на своей фабрике. У нас строгая система штрафов. И если я узнаю, что вы подбиваете людей к смуте, вас незамедлительно уволят. Теперь вы знаете фундамент, на котором мы стоим.

– Утром вы назвали меня умником. Мне брать свой ум на работу или оставлять дома?

– Если вы собираетесь использовать свой ум для вмешательства в мои дела, то лучше держите его при себе.

– Сначала нужно будет разобраться, где кончаются мои дела и начинаются ваши.

– Ваши дела еще не начались, а в мои вам лучше не соваться. Приятного вечера.

Как только мистер Торнтон переступил порог, из дома миссис Бушер вышла Маргарет. Девушка не заметила его, и он последовал за ней, любуясь ее легкой походкой и красивой фигурой. Внезапно это удовольствие было смыто волной ревности. Ему захотелось догнать ее и завести разговор – посмотреть, как она будет вести себя с ним после того случая, когда он видел ее с любовником. И еще мистер Торнтон хотел (хотя и стыдился этого желания) похвалить ее за то, что она направила к нему Хиггинса, рассказать, что раскаялся в своем прежнем решении. Он догнал ее. Услышав шаги за спиной, девушка вздрогнула и повернулась к нему.

– Мисс Хейл, позвольте сообщить вам, что вы несколько преждевременно разочаровались во мне. Я взял Хиггинса на работу.

– Безумно этому рада, – холодным тоном ответила она.

– Он сказал, что повторил вам слова, сказанные мною этим утром…

Мистер Торнтон смутился. Маргарет продолжила его фразу:

– О том, чтобы некоторые женщины не вмешивались в ваши дела? Вы имеете полное право выражать свое мнение. Я не сомневаюсь, что оно вполне справедливое. Однако Хиггинс не рассказал вам всей правды…

Ее голос обрел силу, но слово «правда» напомнило ей о собственной лжи, и она умолкла, почувствовав неловкость. Мистер Торнтон сначала был озадачен ее молчанием. Затем он вспомнил о ложных показаниях и о том, что этому предшествовало.

– Не многие люди говорят всю правду. Я перестал надеяться на это. Мисс Хейл, вы не хотите объяснить мне кое-что? Вы должны понимать, что я нахожусь в недоумении относительно некоторых вопросов.

Маргарет молчала. Она боялась, что такое объяснение каким-либо образом повредит Фредерику.

– Хорошо, – произнес мистер Торнтон. – Я больше не буду спрашивать. Если сочтете нужным, сами расскажете. Не беспокойтесь о вашем секрете. Я никому не выдам его. Поверьте мне как другу вашего отца: если раньше я и имел какие-то надежды, то теперь с ними покончено. Меня они больше не интересуют.

– Да, я понимаю, – ответила Маргарет нарочито равнодушным тоном. – Я догадываюсь, что вы думаете обо мне, но секрет принадлежит другому человеку. Простите меня. Если я раскрою его, то причиню ему вред.

– Я не имею ни малейшего желания любопытствовать о секретах вашего знакомого, – с нарастающим гневом сказал мистер Торнтон. – Мое отношение к вам чисто дружеское. Вы можете не верить мне, мисс Хейл, но прежние чувства – несмотря на домогательства, которых я стыжусь, – давно прошли. Все закончилось. Вы верите мне?

– Да, – печально ответила Маргарет.

– Тогда я не вижу никакого смысла следовать за вами. Мне хотелось получить от вас какие-то объяснения, но сейчас я понимаю, что мы ничего не значим друг для друга. И поскольку вы теперь знаете, что моя глупая страсть изжила себя, мне остается лишь пожелать вам доброго вечера.

Он торопливо ушел.

«Что он имел в виду? – думала Маргарет. – Почему он говорил, что заботится обо мне, когда я уверена в обратном? Его мать наверняка уже сообщила ему все те грязные сплетни. Но меня это не волнует. Я сама себе хозяйка и могу контролировать свою странную слабость, которая порою склоняет меня к предательству дорогого Фредерика. Мне не нужно хорошее мнение мистера Торнтона – мнение человека, который позволяет себе говорить, что я ничего для него не значу. Успокойся, бедное сердечко. Будь веселым и храбрым. Мы сумеем позаботиться друг о друге, если останемся в полном одиночестве».

Во второй половине дня мистер Хейл был напуган напускным весельем своей дочери. Она беспрерывно шутила, словно ее природный юмор вдруг возвысился до невероятных высот. В голосе Маргарет звучали злые нотки, а воспоминания о прежней жизни на Харли-стрит были настолько саркастичными, что ему временами хотелось одернуть ее. Но он не делал этого, радуясь, что его дочь наконец-то стряхнула с себя все печали. В середине вечера ее попросили спуститься вниз. К ней пришла Мэри Хиггинс. Когда Маргарет вернулась, мистеру Хейлу показалось, что он увидел слезы в ее глазах. Но, возможно, он ошибался. Дочь принесла ему хорошие новости: Хиггинс получил работу на фабрике мистера Торнтона. Тем не менее настроение Маргарет испортилось. Она уже не могла продолжать разговор в той манере, которую демонстрировала прежде.

В течение нескольких дней настроение дочери так странно менялось, что мистер Хейл начал тревожиться. Но тут появились новости, обещавшие для их семьи заметные перемены. Первым пришло письмо от мистера Белла, в котором тот сообщал о своем скором приезде в Милтон. Мистер Хейл надеялся, что общение со старым оксфордским другом заметно повлияет не только на мысли дочери, но и на его собственные. Маргарет попыталась разделить оптимистичный настрой отца, но в своей чрезмерной апатии не смогла вдохновиться визитом какого-то мистера Белла, будь он двадцать раз ее крестным отцом.

Девушку больше воодушевило письмо от Эдит, которая, выразив соболезнования по поводу смерти своей тети, написала множество подробностей о муже, сыне и себе самой. В конце письма она добавила, что их климат не подходит ребенку и что, когда миссис Шоу заговорила о возвращении в Англию, ей тоже захотелось на родину. Они решили, что, если капитан Леннокс уволится, их семья переедет в Лондон и снова будет жить в особняке на Харли-стрит, хотя дом останется неполным без Маргарет.

Маргарет скучала по этому старому дому, его спокойной безмятежности и монотонной жизни. В прежние дни она считала такой быт утомительным. Но с тех пор ей довелось испытать столько бед и неприятностей, что она чувствовала себя истощенной от битв с судьбой и собственными комплексами. Теперь же однообразие жизни казалось ей освежающим отдыхом. Поэтому девушка начала мечтать о длительном визите к Ленноксам после их возвращения в Англию – не для каких-то конкретных целей, а для досуга, во время которого она могла бы восстановить свои силы. Создавалось впечатление, что в настоящее время весь ее мир замыкался на мистере Торнтоне. Она не могла забыть о нем при всех ее стараниях. Приходя в гости к Хиггинсам, она слышала разговоры о хозяине фабрики Мальборо. Ее отец возобновил совместные чтения с ним и постоянно передавал ей его суждения о чем-либо. Даже собиравшийся к ним мистер Белл обязательно будет говорить о нем, поскольку, как он писал, ему потребуется обсудить с мистером Торнтоном новый договор об аренде, который им следовало привести к согласованному виду.

Глава 40

Не в лад

Я не ошибся в том, что отступил,

Ведь то, что не имел, нельзя забрать.

Отныне, горькой правды не тая,

Своим несчастьем я вознагражден.

А тот, другой, должно быть, рад,

В награду получив любовь, которой я лишен.

Томас Уайетт

Маргарет не ожидала, что визит мистера Белла доставит ей удовольствие. Она только надеялась, что приезд старого друга порадует отца. Но когда крестный приехал, они тут же стали добрыми друзьями. Гость сказал, что на самом деле его покорила не она – красивая и славная девушка, – а ее наследственная сила, которой он не мог сопротивляться. В свою очередь, Маргарет ответила, что он выглядит свежим и юным, несмотря на свою мантию и квадратную академическую шапочку.

– Вы свежи и молоды в своем добром сердце. Вот что я хотела сказать. Впрочем, должна признаться, что ваши мнения кажутся мне самыми закостенелыми из всех, что я встречала за последнее время.

– Хейл, послушай свою дочь. Пребывание в Милтоне испортило ее. Она тут превратилась в демократку, красную республиканку, социалистку и члена Мирного общества…

– Папа, это все из-за того, что я восхваляю прогресс мировой торговли. Будь его воля, мистер Белл до сих пор менял бы шкуры животных на желуди.

– Нет, я бы возделывал землю и выращивал картофель. И еще я стриг бы диких зверей и ткал полотно. Так что не преувеличивайте, мисс! Хотя я действительно устал от этой суеты. Все расталкивают друг друга в спешке стать богачами.

– Не каждый может сидеть в уютно обставленных комнатах колледжа и лениво смотреть со стороны на свои растущие богатства, – заметил мистер Хейл. – Не сомневаюсь, что многие люди были бы благодарны, если бы их собственность вдруг возросла в цене, как в твоем случае.

– Не думаю, что это обрадовало бы их. Им нравятся борьба и суматоха. Кто бы из этих людей согласился сидеть в кабинете, изучая прошлое и грезя о будущем в пророческом духе ученой братии? Зачем им подобные занятия? Фу-фу-фу! Я не верю, что в Милтоне найдется человек, способный тихо сидеть на одном месте. А ведь это великое искусство!

– Не удивлюсь, если милтонцы считают, что жители Оксфорда не умеют двигаться. Было бы неплохо перемешать их друг с другом.

– Это пошло бы на пользу только милтонцам. Им часто нравятся вещи, неприятные для других людей.

– Но ведь вы тоже из Милтона, – заметила Маргарет. – Я думала, вы гордитесь своим родным городом.

– Пока не вижу, чем гордиться. Вот если бы ты приехала в Оксфорд, Маргарет, я показал бы тебе настоящие места славы.

– Хорошо, – сказал мистер Хейл. – Сегодня вечером к нам на чай придет мистер Торнтон. Он гордится Милтоном с таким же энтузиазмом, как ты – Оксфордом. В общении друг с другом вы оба должны расширить свои взгляды.

– Спасибо, но я не хочу расширять свои взгляды, – ответил мистер Белл.

– Мистер Торнтон придет к нам на чаепитие? – уточнила Маргарет.

– Часов в пять, а может, чуть позже. Он не мог указать точного времени. Попросил, чтобы мы его не ждали.

Мистер Торнтон решил не спрашивать у матери, насколько обстоятельным был ее разговор о неправильном поведении Маргарет. Он знал, что отчет о проведенной беседе расстроит его своей необъективностью. Ему было хорошо известно, как будет выглядеть случившееся с ее точки зрения. Он и без того ежился, когда мать произносила имя Маргарет. Порицая и ревнуя мисс Хейл, мистер Торнтон продолжал любить ее – мучительно и страстно. Он мечтал о ней – представлял себе, как она танцует перед ним с распростертыми руками, легко и весело. И он ненавидел себя за этот манящий образ, лишенный ее характера. Словно некий злой демон завладевал ее формой, отштампованной в его сознании. Поэтому, пробуждаясь от грез, мистер Торнтон с трудом мог отделить Уну от Дуэссы[6], и отвращение, которое он питал к последней, казалось, затмевало и искажало первую.

Однако гордость не позволяла ему признать свою слабость, заставлявшую его избегать встреч с Маргарет. Он не сторонился ее, но и не искал возможности увидеться с ней. Убеждая себя в могучей силе самоконтроля, мистер Торнтон задерживался на работе едва ли не до полуночи. Сегодня же каждое свое действие он совершал с необычной для себя медлительностью – и в результате добрался до дома мистера Хейла только после восьми вечера. Затем они с мистером Беллом долго обсуждали новый договор аренды. В итоге его собеседник, сидевший у камина в кабинете мистера Хейла, начал устало настаивать на том, что все дела улажены и что они могли бы подняться наверх. Но мистер Торнтон боялся переходить в гостиную. Он сердился и считал мистера Белла скучным собеседником, в то время как тот находил мистера Торнтона грубым и несдержанным парнем, утратившим и разум, и манеры. Наконец легкий шум на верхнем этаже привлек их внимание и возбудил любопытство. Войдя в гостиную, они увидели Маргарет, читавшую вслух письмо из Лондона. При появлении джентльменов послание было тут же отодвинуто в сторону, но мистер Торнтон услышал, как мистер Хейл сказал мистеру Беллу:

– Это письмо от Генри Леннокса. Оно вселило в Маргарет большие надежды.

Мистер Белл кивнул. Когда мистер Торнтон посмотрел на Маргарет, та покраснела, как майская роза. Ему захотелось выйти из комнаты и больше никогда не возвращаться в этот дом.

– Ваш деловой разговор так затянулся, – сказал мистер Хейл. – Мы с Маргарет подумали, что вы действительно вняли нашему совету и попытались изменить друг друга.

– И вы надеялись, что от нас ничего не останется, кроме хвостов, как у килкеннийских котов?[7] На чьи же убеждения, как наиболее жизнестойкие, вы ставили?

Мистер Торнтон не имел понятия, о чем они говорили. Он посчитал невежливым перебивать двух джентльменов, но мистер Хейл нашел уместным просветить его.

– Видите ли, мистер Торнтон, сегодня утром мы обвинили мистера Белла в средневековом оксфордском фанатизме, который восстановил его против Милтона. Представляете? Родного города! Мы с Маргарет предположили, что ему было бы полезно пообщаться с одним из милтонских фабрикантов.

– Прошу прощения! Маргарет сказала, что это милтонским промышленникам было бы полезно пообщаться с представителем Оксфорда. Не так ли, мисс?

– Я верю, что обеим группам не помешало бы общение друг с другом. И я уже не помню, чья это была идея – моя или папина.

– Итак, мистер Торнтон, – подытожил мистер Белл. – Там, внизу, в кабинете мистера Хейла, мы должны были просвещать друг друга, а не говорить о разорении Смитов и Харрисонов. Однако мне хотелось бы внести свою лепту. Меня интересует, когда жители Милтона намерены жить? Пока все их существование тратится на сбор средств для будущей жизни.

– Под «жизнью», я полагаю, вы имеете в виду различные удовольствия? – уточнил мистер Торнтон.

– Да, удовольствия. Я не уточняю, какие именно, поскольку уверен, что мы оба рассматриваем большую часть наслаждений как некое обобщенное удовольствие.

– Тем не менее я определил бы природу удовольствий.

– Ну, скажем, удовольствие от досуга, удовольствие от власти, которое приносят с собой деньги. Вам же нравится увеличение вашего капитала? Для чего вам деньги?

Мистер Торнтон выдержал небольшую паузу.

– На самом деле я не знаю, для чего мне деньги. Цель моей жизни другая.

– Какая?

– Это личная тема. Отвечая на ваш вопрос, я должен был бы открыть информацию, которую не готов выносить для публичного ознакомления.

– Нет, давайте не будем затрагивать личности в нашей дискуссии, – сказал мистер Хейл. – Никто из вас не может быть представителем каких-то социальных групп. Вы слишком индивидуальны для таких обобщений.

– Не знаю, считать ли это комплиментом, – ответил мистер Белл. – Мне нравится видеть себя представителем Оксфорда, с его красотой, образованностью и гордой историей. Что ты скажешь, Маргарет? Я могу иметь такие претензии?

– Я никогда не бывала в Оксфорде. Наверное, имеется разница между представителями города и представителями горожан.

– Совершенно верно, мисс. И теперь я вспомнил, что это ты возражала мне утром, защищая жителей и промышленников Милтона.

Маргарет заметила удивленный взгляд мистера Торнтона, и ее раздосадовало толкование ее мнения мистером Беллом, которое хозяин милтонской фабрики мог неправильно понять.

– Хотел бы я показать тебе нашу Хай-стрит и площадь Рэдклиффа, – продолжил мистер Белл. – Я специально не упоминаю наши колледжи, чтобы в своих суждениях о чарах Милтона уважаемый мистер Торнтон не приводил в пример местные фабрики. У меня имеется полное право на критику родного города. Не забывайте, я милтонский парень.

Его слова рассердили мистера Торнтона больше, чем он ожидал. Ему действительно было не до шуток. В другое время он позабавился бы этим немного брезгливым осуждением Милтона, где жизнь бурлила и противоречила привычкам оксфордского академика. Но в данный момент, раздраженный и задетый за живое, он бросился на защиту того, что даже не было серьезно атаковано.

– Я не считаю Милтон образчиком английских городов.

– Вы говорите о его архитектуре? – насмешливо спросил мистер Белл.

– Нет! Мы слишком заняты, чтобы уделять внимание обычной внешней красоте.

– Не называйте красоту «обычной», – мягко поправил его мистер Хейл. – Она впечатляет нас с детства и до самой старости. Каждый день нашей жизни.

– Подождите немного, – сказал мистер Торнтон. – Вспомните, что мы не греки, для которых красота являлась мерой всех вещей. Ведь именно благодаря им мистер Белл теперь может рассуждать о приятном досуге и развлечениях. Я не презираю греков, но в то же время и не подражаю им. В моих венах течет тевтонская кровь. В этой части Англии в ней почти нет примеси другой крови, и мы сохранили язык и дух предков. Для нас жизнь – это не время для развлечений, а время для действий. Наша слава и красота возникают из внутренней силы, которая ведет нас к победам и помогает преодолевать материальные ограничения и трудности. Здесь, в Даркшире, мы ведем себя как тевтонцы и ненавидим законы, придуманные для нас где-то в далекой столице. Мы хотим, чтобы нам позволили быть самими собой. Чтобы никто не лез к нам со своим несовершенным законодательством. Мы отстаиваем самоуправление и противостоим централизации.

– Короче, вы хотите вернуть семивластие. Именно об этом я и говорил нынешним утром. Вы, жители Милтона, не почитаете прошлого. Вы – верные поклонники Тора.

– Если мы не почитаем прошлого, как вы, жители Оксфорда, то это потому, что нам больше нравятся вещи, которые можно применять непосредственно в нашей настоящей жизни. Прекрасно, когда изучение прошлого ведет к предсказанию будущего. Но сейчас люди руководствуются новыми обстоятельствами, и будет лучше, если опыт начнет указывать нам, как действовать в ситуациях, непосредственно затрагивающих наше существование. То есть трудности нужно встречать и преодолевать в настоящем, а не откладывать их на будущее. Тогда и будущее будет иным. Не мудрость прошлого помогает нам в настоящем. Нет! Многим людям легче говорить об утопии, чем о долге следующего дня. Однако когда долг выполняется другими, кто-то тут же кричит: «Стыдитесь! Так нельзя!»

– Извините, но я не понимаю, о чем вы говорите. Не снизойдете ли вы, люди Милтона, сообщить Оксфорду о ваших трудностях? Вы ведь к нам еще не обращались.

Мистер Торнтон рассмеялся.

– Я уже ссылался на обстоятельства, тревожившие нас в последнее время. Мы прошли через ряд забастовок, которые оказались весьма вредными и затратными. Лично я понес большие убытки. Тем не менее последняя забастовка заслуживает уважения.

– Заслуживающая уважения забастовка? – переспросил мистер Белл. – Вы далеко зашли в служении Тору.

Маргарет почувствовала, что мистер Торнтон огорчился таким поворотом беседы – его серьезные слова были превращены в банальную шутку. Она попыталась изменить ход разговора, уходя от темы, которая была неинтересной для мистера Белла и слишком важной для мистера Торнтона.

– Моя кузина Эдит написала, что печатный ситец в магазинах Корфу гораздо лучше и дешевле, чем в Лондоне.

– Правда? – спросил ее отец. – Я думаю, что Эдит, как всегда, преувеличивает. Ты веришь ей, Маргарет?

– Она так написала, папа.

– Тогда этот факт не вызывает у меня сомнений, – сказал мистер Белл. – Маргарет, моя вера в твою искренность так велика, что я готов распространить ее и на кузину. Думаю, она не могла преувеличивать.

– Разве мисс Хейл славится правдивостью? – с нескрываемой злостью спросил мистер Торнтон.

Он тут же прикусил язык. Кто он такой? И почему ему вдруг захотелось пристыдить ее подобным образом? Каким язвительным и циничным он был этим вечером, раздосадованный долгой разлукой и упоминанием имени, которое могло, по его мнению, принадлежать более успешному поклоннику. Пребывая в дурном настроении, с трудом контролируя себя, он сначала пререкался с пожилым джентльменом, который шутками и беспечной речью пытался сделать вечер более приятным, – ведь он встретился со своим старым другом, знакомым ему многие годы. И вот теперь он так бестактно обидел Маргарет!

Она не встала и не вышла из комнаты, как поступала раньше, когда его грубость и неуступчивый нрав раздражали ее. Она бросила на него быстрый взгляд, выражавший глубокое удивление. Ее глаза округлились, словно у ребенка, который встретил неожиданный отпор. Затем в них появилась укоризненная печаль и ее взгляд поник. Маргарет склонилась над своим рукоделием и больше не произнесла ни слова. Но он не мог не смотреть на нее. Он видел, как содрогались ее плечи. Мистер Торнтон чувствовал себя хуже некуда. Так некоторые матери, выбранив ребенка, не могут уйти от него, пока их добрая улыбка не заверит дитя в возобновлении любви. Он отвечал на вопросы короткими фразами. Мистер Торнтон был взволнован и раздражен, не воспринимал шуток и серьезных мнений, тревожась только о взгляде Маргарет и ожидая ее нескольких слов, перед которыми он простерся бы ниц в кающемся смирении. Но она молчала и не смотрела на него. Тонкие пальцы девушки ловко и быстро порхали над шитьем, словно это было делом всей ее жизни. Она не волновалась о нем, подумал мистер Торнтон, иначе страстный пыл его желания заставил бы ее приподнять голову – хотя бы на миг, чтобы прочитать раскаяние в глазах влюбленного мужчины. Перед своим уходом он хотел сказать какую-то колкость, чтобы своей бестактностью привлечь ее внимание, а затем сообщить ей об угрызениях совести, которые терзали его сердце.

Хорошо, что долгая прогулка на открытом воздухе выветрила все эти мысли из его головы. К нему вернулась мрачная решимость. Отныне он будет видеться с ней как можно меньше, поскольку ее фигура и голос, похожий на мягкие переливы чистой мелодии, имели над ним слишком большую власть и выводили его из равновесия. Теперь он знал, что любовь – это острая боль, огненная лава, обжигавшая все нутро. Но, пройдя через это горнило, он пробьет себе путь в безмятежную стадию среднего возраста. Все богатые и мудрые люди преодолевали схожую страсть.

Когда мистер Торнтон покинул комнату, Маргарет поднялась со своего места и начала молча сворачивать рукоделие. Длинный холст материи показался необычно тяжелым для ее ослабевших рук. Округлые линии лица удлинились. Весь вид девушки говорил о большой усталости. Когда хозяева и гость начали прощаться перед сном, мистер Белл осуждающим тоном прокомментировал поведение мистера Торнтона.

– Впервые вижу человека, столь избалованного успехом. Он не терпит ни слова поперек его мнения, не понимает шуток. Кажется, любая фраза задевает его чувства и достоинство. Прежде он был простым и славным парнем. Его невозможно было обидеть, потому что он не отличался столь болезненным тщеславием.

– Он и теперь не тщеславен, – тихо, но отчетливо произнесла Маргарет. – Просто сегодня вечером он был не похож на самого себя. Должно быть, что-то расстроило его еще до прихода к нам.

Мистер Белл бросил на нее внимательный взгляд поверх очков. Она ответила ему спокойной улыбкой и вышла из комнаты. Тогда он повернулся к хозяину дома:

– Хейл, ты заметил, что Торнтон и твоя дочь испытывают друг к другу некоторую «нежность», как сказали бы французы?

– Такого быть не может, – ответил мистер Хейл, сначала напуганный, а затем взволнованный подобной идеей. – Нет, ты ошибаешься. Я уверен, что ты ошибаешься. Возможно, мистер Торнтон и засматривается на нее. Бедняга! Но я надеюсь, он осознает свои ничтожные шансы, поскольку она не любит его.

– Ну, я холостяк и всю жизнь выпрыгивал из сетей Амура, поэтому мое мнение в этом вопросе ничего не стоит. Иначе я мог бы сказать, что заметил в ее поведении очевидные симптомы влюбленности.

– Ты ошибаешься, мой друг, – ответил мистер Хейл. – Мистер Торнтон действительно проявляет заботу о ней, хотя она иногда бывает с ним груба. Но чтобы Маргарет… Нет! Она не думает о нем. Ей такая мысль даже в голову не придет.

– Такие мысли и чувства входят в сердце. Я просто сделал предположение. Можешь считать его ошибочным. Прав я или не прав, нам нужно идти спать. Поэтому не нарушай свой ночной покой моими фантазиями и скороспелыми выводами. Я удаляюсь в свою комнату со спокойной совестью.

Мистер Хейл решил, что он не будет волноваться из-за какого-то бессмысленного предположения. Между тем он долго ворочался в кровати, заставляя себя не думать об этом.

На следующий день мистер Белл, прощаясь с Маргарет, попросил ее рассчитывать на его помощь и защиту в любых критических ситуациях, какими бы они ни были. Мистеру Хейлу он сказал следующее:

– Твоя Маргарет запала в мое сердце. Заботься о ней, поскольку она необычная девушка – слишком хороша для Милтона и фактически достойна только Оксфорда. Я имею в виду город, а не живущих там мужчин. Жаль, что мы пока не можем выдать ее замуж. Но если я найду достойного молодого человека, то обязательно привезу его к твоей юной леди – прямо как джинн из «Арабских ночей», который доставил принца Камар аз-Замана к принцессе Будур для их последующего обручения.

– Я умоляю тебя, не делай ничего подобного. Вспомни о свершившихся несчастьях. Кроме того, я не могу разлучиться с Маргарет.

– Да, немного подумав, я решил, что пусть она лучше еще десяток лет позаботится о нас, пока мы не превратимся в двух старых инвалидов. Серьезно, Хейл! Я хочу, чтобы ты покинул Милтон. Он непригоден для вас, хотя я рекомендовал его тебе в самом начале. Если бы вы переехали в Оксфорд, я бы проглотил свои сомнения и согласился жить при колледже, а вы с Маргарет поселились бы в нашем пасторате. Ты стал бы викарием и освободил меня от бедняков. Маргарет вела бы наше хозяйство: днем выполняла обязанности деревенской леди Баунтифул, а по вечерам читала нам книги на сон грядущий. Я был бы счастлив от такой райской жизни. Что ты думаешь об этом?

– Ничего хорошего, – решительно ответил мистер Хейл. – Я уже заплатил страданиями за самую большую перемену в своей жизни. Здесь я встречу смерть и буду погребен.

– Тем не менее я не откажусь от своего плана. Только больше не буду уговаривать тебя. Где Жемчужинка? Маргарет, подойди и поцелуй меня на прощание. Помни, дорогая, где ты можешь найти настоящего друга. Все мои возможности к твоим услугам. Ты мне как дитя. Не забывай об этом. Благослови тебя Бог!

Мистер Хейл и Маргарет вернулись к тихой и монотонной жизни, которую они вели до этого времени. В их доме больше не было больной и связанных с ней страхов и надежд. Даже Хиггинсы, так долго занимавшие важное место в их умах, казалось, отступили в тень повседневной рутины. Оставшиеся без матери дети Бушера нуждались в заботе, поэтому Маргарет часто приходила к Мэри Хиггинс, которая ухаживала за малышами. Две семьи теперь жили в одном доме. Старшие дети посещали школу для бедных, а о младших ребятишках, когда Мэри была на работе, заботилась добрая соседка, чья смекалка во время смерти Бушера так понравилась Маргарет. Конечно, ей платили за помощь. Во всем, что касалось сирот, Николас проявлял серьезность и здравый расчет, что совершенно не вязалось с его прежними эксцентричными поступками. Он был настолько поглощен работой, что в зимние месяцы Маргарет почти не видела его. Когда же они встречались, Хиггинс всегда недовольно морщился при упоминании имени отца детей, которых он так сердечно принял под свою опеку. О мистере Торнтоне он тоже говорил с большой неохотой.

– Сказать по правде, Торнтон не понятен мне. Он будто состоит из двух личностей. Одна из них знакома мне с давних пор. Это хозяин фабрики. Другая не имеет в себе и унции хозяйского характера. Как эти два человека уживаются в одном теле – загадка для меня. Но я когда-нибудь разгадаю ее. Между прочим, он часто приходит к нам. Это, как я понял, тот парень, который не хозяин. Похоже, он тоже заинтригован моей персоной – сидит, слушает меня и смотрит, будто я какое-то странное животное, недавно пойманное в далекой стране. Но я не смущаюсь. Тут нужно нечто невероятное, чтобы смутить меня в моем доме. Иногда я делюсь с Торнтоном своими мыслями, о чем ему было бы лучше услышать в молодые годы.

– И он позволяет вам это? – спросил мистер Хейл.

– Я не сказал бы, что все преимущества на его стороне. Мне кажется, я понемногу улучшаю его характер. Иногда он грубит, и поначалу это неприятно выглядит, но потом, когда разжевываешь его слова, они имеют в себе вкус горькой правды. Он придет сегодня вечером. Его не устраивает, как наших детей учат в школе. Он хочет проверить их знания.

– Что они изучают… – произнес мистер Хейл, но Маргарет коснулась его руки и кивнула на часы.

– Уже почти семь, – сказала она. – Вечера становятся длинными и темными. Пойдемте, папа.

Маргарет не могла свободно дышать, пока они не удалились от дома. Затем, успокоившись, она пожалела о своей спешке, поскольку в последнее время они видели мистера Торнтона очень редко. Если бы он пришел к Хиггинсам, она с удовольствием повидалась бы с ним.

Да, он приходил очень редко и только ради уроков. Мистера Хейла огорчало равнодушие мистера Торнтона к греческой литературе, которая не так давно была его любимым предметом. Теперь перед началом занятий от него часто приходили торопливые записки, в которых сообщалось, что он занят и не может прийти этим вечером. И хотя большую часть дня мистер Хейл проводил с другими учениками, никто из них не мог занять в его сердце место, отданное мистеру Торнтону. Он пребывал в печали от столь явного охлаждения их дружеских отношений и стал задумываться о причине, которая привела к таким переменам.

Однажды вечером, когда Маргарет занималась своим рукоделием, мистер Хейл напугал ее внезапным вопросом:

– Дорогая, ты могла бы допустить такую мысль, что мистер Торнтон неравнодушен к тебе?

Он покраснел от смущения. Идея, высказанная мистером Беллом, не давала ему покоя. Слова слетели с его уст прежде, чем он понял, что натворил. Дочь молчала, однако по наклону ее головы он уже догадывался, каким будет ее ответ.

– Да, могла бы, – сказала она. – Папа, я давно должна была рассказать вам об этом.

Опустив рукоделие на стол, она закрыла лицо руками.

– Нет, дорогая. Не считай меня чрезмерно любопытным. Я уверен, ты открыла бы мне этот секрет, если бы знала, что можешь ответить ему взаимностью. Он сделал тебе предложение?

После некоторой паузы дочь произнесла тихо и неохотно:

– Да.

– Ты отказала ему?

Ответом был долгий вздох, после которого последовало другое беспомощное «да». Но прежде чем мистер Хейл успел заговорить, раскрасневшаяся Маргарет приподняла голову и, посмотрев ему прямо в глаза, сказала:

– Вот, папа, вы все и узнали. Я не хотела бы раскрывать детали, потому что они причиняют мне боль. Каждое слово и действие, связанное с его предложением… они так невыразимо печальны для меня, что мне невыносимо думать о них. Ах, папа, простите, что из-за меня вы потеряли друга. Мне очень жаль, но я ничем не могу вам помочь.

Она села на пол и положила голову ему на колени.

– Мне тоже жаль, моя дорогая. Мистер Белл так напугал меня, рассказав о своем предположении…

– Мистер Белл? Он догадался об этом?

– Может быть, совсем немного. Он решил, что ты… И как только я могу говорить такое! Он сказал, что ты весьма расположена к мистеру Торнтону. Я знаю, что это не так. Все это лишь воображение моего приятеля. Я знаю твои истинные чувства и понимаю, что мистер Торнтон не мог тебе понравиться. Извини меня за прямоту.

Несколько минут они сохраняли молчание. Ласково погладив ее щеку, мистер Хейл изумился тому, что лицо его дочери было мокрым от слез. Маргарет тут же вскочила на ноги и, через силу улыбаясь, начала говорить о Ленноксах. Она так настойчиво хотела сменить тему, что ее мягкосердечный отец не стал возвращаться к прежнему разговору.

– Завтра – представляете, завтра – они приедут в особняк на Харли-стрит! О, как это чудесно! Интересно, какую комнату они превратят в детскую? Тетя Шоу будет счастлива, что в их доме появится ребенок. Вы только подумайте! Эдит – мама! А чем теперь займется капитан Леннокс? Ведь он уволился из армии.

– Вот что я тебе скажу, – произнес отец, стараясь поддержать вновь затронутую тему. – Я спокойно могу обойтись без тебя пару недель, а ты за это время съездишь в Лондон и повидаешься с нашими путешественниками. Возможно, тебе удастся поговорить с мистером Генри Ленноксом. Проведя с ним получасовую беседу, ты узнаешь о шансах Фредерика больше, чем из дюжины адвокатских писем. Таким образом, ты объединишь удовольствие с важным делом.

– Нет, папа, ты не сможешь обойтись без меня. И, главное, я не хочу оставлять тебя одного.

Немного помолчав, она печально добавила:

– Я теряю надежду на новую встречу с Фредериком. Он мягко подводит нас к этому в своих письмах, однако уже понятно, что сам мистер Леннокс тоже не верит в успех. Он не может отыскать свидетелей по прошествии стольких лет. Надежда была так дорога и мила нашим сердцам, как и многие другие ожидания, но, увы, она оказалась мыльным пузырем, который лопнул. Мы должны утешиться радостью, что наш Фредерик нашел свое счастье. Поэтому давайте дорожить друг другом. И больше не обижайте меня, говоря, что вы можете обойтись без моей помощи. Я знаю, что это не так.

Но идея перемен запала в сердце Маргарет, хотя и не в том виде, в каком предполагал ее отец. Она начала размышлять, как желанно было сделать что-то для ее отца, настроение которого все чаще было депрессивным, а здоровье, хотя он никогда не жаловался, было серьезно ослаблено болезнью и смертью жены. Он регулярно занимался с учениками, но ничего не получал взамен от своей деятельности, как это было в прежние дни, когда мистер Торнтон приходил учиться у него. Маргарет осознавала потерю, от которой он страдал, – ему не хватало дружеского общения с человеком, который был для него интересен.

В Хелстоне всегда имелся повод для обмена визитами с соседскими священниками и бедными работниками, трудившимися на полях или лениво бредущими по вечерам домой, подгоняя скотину. Там была возможность поговорить или послушать рассказ случайно повстречавшегося местного жителя. Но в Милтоне каждый был слишком занят, чтобы согласиться на неспешную беседу или любой зрелый обмен мыслями. Они говорили только о насущных и важных делах, и, когда напряжение ума, связанное с повседневными делами, высвобождалось, жители Милтона погружались в ленивое безделье до следующего утра. По окончании трудового дня рабочие шли в пивную или на какую-нибудь лекцию в клуб – в соответствии со своим характером и уровнем развития. Мистер Хейл думал устроить курс лекций в нескольких учреждениях, но собирался делать это, скорее руководствуясь чувством долга, чем пристрастием к преподавательской деятельности. Маргарет была уверена, что из этого ничего не получится, если только она не приободрит его своим энтузиазмом и энергией.

Глава 41

Конец путешествия

Я вижу тропу, как птицы свой непроторенный путь, —

Приду! Когда, какой дорогой окружной пойду —

Неважно! Если Бог ниспошлет свой град

Или шаровую молнию, холодный дождь или снег,

Когда-нибудь – в назначенное время – я приду;

Он ведет меня, как птицу. В этот добрый час!

Роберт Браунинг. Парацельс

Зима продолжалась, и дни удлинялись, не принося с собой тех проблесков надежды, которые обычно возникают вместе с лучами февральского солнца. Миссис Торнтон перестала посещать их дом. Мистер Торнтон иногда заходил к ним, но виделся только с ее отцом и только в его кабинете. Мистер Хейл общался с ним так же радушно, как прежде, из-за редкости встреч находя их беседы более ценными и интересными. Из слов мистера Торнтона, которые Маргарет довелось услышать, она поняла, что причиной его редких визитов были не обида и раздражение. Его торговые дела, сильно осложнившиеся после забастовки, требовали больше внимания, чем прошлой зимой. Кроме того, Маргарет выяснила, что временами он расспрашивал о ней в прежней дружеской манере, не избегая, но и не выискивая тем, связанных с ее именем.

Она была слишком подавлена, чтобы как-то приободрить отца. Их нынешней жизни, спокойной и скучной, предшествовал долгий период забот и тревог. В этих душевных бурях ее ум утратил прежнюю гибкость. Она попыталась заняться обучением двух старших детей Бушера и вложила в это дело слишком много сил. Словосочетание «слишком много» было вполне уместно, потому что ее сердце в конце концов будто омертвело от утомительных и фактически никому не нужных усилий. Хотя Маргарет выполняла свои обязанности с присущим ей усердием, она не получала никакого удовольствия. Ее быт стал казаться еще более мрачным и невыносимым. Единственное, что у нее хорошо получалось – возможно, из неосознанной почтительности, – это утешение и умиротворение отца. В каком бы настроении ни пребывал мистер Хейл, он неизменно находил в дочери верную сторонницу. Она старалась выполнять любые его желания. Конечно, они были скромными и часто сопровождались сомнениями и извинениями. Красивым в их реализации был только кроткий дух ее подчинения.

В марте пришла весть о свадьбе Фредерика. Жених и невеста вместе написали им письмо: Долорес – на смеси испанского и английского, что было вполне естественно, а Фред – употребляя обороты и переставляя слова, что доказывало, насколько привычным стал для него родной язык невесты. Получив послание от Генри Леннокса, сообщавшего, как мало шансов было на его оправдание в трибунале при полном отсутствии свидетелей, Фредерик отправил Маргарет довольно пылкое письмо, содержавшее его отречение от Англии. Он выражал готовность к смене национальности и заявлял, что больше не примет извинений от властей, даже если они будут предложены ему. Он решил навеки остаться в Испании. При первом прочтении все это показалось Маргарет неестественным и даже вызвало горькие слезы. Но, поразмыслив, она увидела в проявленной братом экспрессии лишь полное разочарование от краха его надежд. Она поняла, что им нужно быть терпеливыми, полагаясь на судьбу. В следующем письме Фредерик писал о будущем так радостно, словно напрочь забыл о прошлом. Она вновь оценила пользу безропотного терпения, чего пожелала и ему, отправив очередное послание.

Милые, робкие девичьи письма Долорес начинали очаровывать мистера Хейла и Маргарет. Молодая испанка так старалась произвести благоприятное впечатление на английских родственников своего возлюбленного, что ее женское желание понравиться им проглядывало в каждом исправлении и в каждом витиеватом вензеле. К письму, в котором сообщалось о свадьбе, была приложена дорогая кружевная мантилья. Долорес сама выбрала ее для своей золовки, которую Фредерик представил ей как образец красоты, ума и достоинства. После женитьбы общественное положение Фредерика оказалось намного выше, чем они ожидали. Торговая компания «Барбур и Ко» считалась одним из крупных испанских домов, и Фредерик теперь был ее младшим партнером.

Маргарет радостно улыбнулась, а затем вздохнула, вспомнив свои старые тирады, направленные против торговли. Вот и ее брат, образчик рыцарского поведения, превратился в обычного коммерсанта! Но затем она восстала против собственных суждений, убеждая себя не сравнивать испанского коммерсанта с милтонским фабрикантом. К тому же, став торговцем или коммерсантом, Фредерик был очень счастлив. Судя по присланной мантилье, Долорес обладала изысканным вкусом. На этом витке хороших новостей Маргарет вернулась к прежней жизни.

Весной мистер Хейл иногда переживал затруднения с дыханием, которые тревожили его. Маргарет не придавала им большого значения, так как приступы удушья быстро проходили. Тем не менее, желая улучшить самочувствие отца, она настойчиво советовала ему принять приглашение мистера Белла. Тот просил друга приехать к нему в апреле в Оксфорд. Приглашение распространялось и на Маргарет. Более того, мистер Белл написал отдельное письмо, в котором требовал ее приезда. Однако девушка хотела остаться дома. Маргарет мечтала освободиться от груза ответственности за самочувствие отца и просто отдохнуть душой и телом в той легкой праздности, которую она не могла позволить себе уже больше двух лет.

Когда отец отправился на железнодорожную станцию, Маргарет почувствовала, каким огромным было бремя, так долго лежавшее на ее плечах. Ощущение свободы казалось удивительным и почти ошеломляющим. Никто не ожидал от нее напускного веселья или нарочито ободряющей заботы. Ей не нужно было обдумывать и планировать какие-то дела, которые касались больных людей. Маргарет могла лениться, молчать и забывать о мелочах. И, что важнее всех других привилегий, она могла быть несчастной, если ей того хотелось. Долгие месяцы она хранила свои личные тревоги и желания в темном шкафу. И вот теперь, когда у нее появилось свободное время, она могла вытащить их из пыльного угла и поплакать над ними. Она могла изучать их природу, чтобы затем найти правильное решение для осуществления задуманных планов. Сколько раз Маргарет подумывала о том, чтобы наконец-то разобраться с этим грузом. Да, пришла пора заняться личными проблемами – рассмотреть их и провести необходимую работу. Поэтому она часами неподвижно сидела в гостиной, с неослабевающей решимостью проходя через горечь каждого воспоминания. Только однажды она заплакала навзрыд – ее ужалила мысль о недоверии, порожденном унизительной ложью.

Теперь она с горечью вспоминала искушение, которому поддалась. Ее планы относительно Фредерика не исполнились. Ее обман превратился в мертвую насмешку, в которой никогда не теплилась жизнь. В свете последующих событий эта ложь оказалась презренной глупостью и еще раз подтвердила мудрость веры в бескомпромиссную правду. В нервозном волнении она неосознанно открыла книгу, которую ее отец оставил на столе. Строки, выхваченные быстрым взглядом, казалось, точно соответствовали ее нынешнему состоянию острого стыда:

«Je ne voudrois pas reprendre mon coeur en ceste sorte: meurtri de honte, aveugle, impudent, traistre et desloyal a ton Dieu, et sembables choses; mais je voudrois le corriger par voye de compassion. Or sus, mon pauvre coeur, nous voila tombez dans la fosse, laquelle nous avions tant resolu d’eschapper. Ah! relevons-nous, et quittons-la pour jamais, reclamons la misericorde de Dieu, et esperons en elle qu’elle nous assistera pour desormais estre plus fermes; et remettons-nous au chemin de l’humilite. Courage, soyons sur nos gardes, Dieu nous aydera»[8].

«Путь смирения, – подумала Маргарет. – Именно этого мне и не хватает. Но мужайся, бедное сердце! С Божьей помощью мы вернемся назад и найдем утерянный путь».

Она вскочила с кресла, решив сразу же заняться какой-нибудь работой, которую могла взять на себя. Она позвала Марту. Когда служанка быстро взбежала по лестнице и вошла в гостиную, Маргарет задумалась. Она давно подозревала, что за почтительными и услужливыми манерами девушки скрывается ее истинный характер. Марту было трудно вызвать на личный разговор, однако Маргарет удалось задеть ее душевную струну простым упоминанием имени уважаемой миссис Торнтон. Лицо служанки мгновенно посветлело, и с одобрения молодой хозяйки она рассказала длинную историю о том, как ее отец в молодости дружил с мужем миссис Торнтон. Более того, он даже оказал ему большую услугу, о которой Марта ничего не знала, потому что в ту пору была маленькой девочкой. Затем жизненные обстоятельства разлучили две семьи. Пока Марта росла и входила в зрелый возраст, ее отец «катился под горку», опускаясь все ниже и ниже по карьерной лестнице. Раньше он был клерком на складе, но в итоге превратился в безработного пьяницу. Мать умерла, и Марта с сестрой, по ее собственному выражению, были бы «потеряны», если бы не миссис Торнтон, которая нашла бедняжек и позаботилась об их судьбе.

– У меня был жар, и я умирала от слабости, но миссис Торнтон и, конечно, ее сын не успокоились, пока не перевезли нас в свой дом. Затем я долго лечилась в санатории у моря. Доктора говорили им, что моя болезнь была заразная, однако они не оставляли меня. Только мисс Фанни уехала погостить к той семье, в которую она скоро войдет после замужества. Она еще долго сторонилась меня, но все закончилось благополучно.

– Мисс Фанни собирается выйти замуж? – спросила Маргарет.

– Да, за богатого джентльмена. Только он намного старше ее. Его зовут Уотсон, и он владеет фабриками где-то за Хейли. Это очень выгодный брак, хотя жених совсем седой.

После этих слов наступила продолжительная пауза, во время которой к Марте вернулась ее серьезность, а вместе с ней и привычная краткость ответов. Она почистила камин и спросила, к какому времени готовить чай. Потом она покинула комнату – с таким же непроницаемым лицом, с каким вошла в гостиную. Маргарет вновь обругала себя за плохую привычку, которую недавно приобрела: она пыталась образно представить каждое событие, связанное с мистером Торнтоном; проанализировать, как оно влияло на него и нравились ли ему последствия происшедшего.

На следующий день она провела занятия с детьми Бушера, затем совершила долгую прогулку по окрестным полям и, наконец, вернулась, чтобы пообщаться с Мэри Хиггинс. К ее удивлению, в доме был только Николас. Он только что вернулся с работы. Удлинившийся световой день ввел ее в заблуждение относительно времени. Судя по манерам и поведению, Хиггинс встал на путь смирения. Мужчина вел себя спокойно и не стремился к самоутверждению, общаясь с другими людьми.

– Значит, старый джентльмен решил отправиться в путешествие? – спросил он. – Малыши уже сообщили мне. Да, дети все замечают. Иногда я думаю, что они дадут фору моим девочкам по сообразительности. Хотя, наверное, неправильно так говорить, потому что Бесс теперь в могиле. Все-таки для путешествий лучше всего подходит лето – по погоде, я имею в виду. Знаешь, мой хозяин, как мне кажется, витает в каком-то своем мире.

– И по этой причине вы так рано ушли с работы сегодня? – невинным тоном спросила Маргарет.

– Ты ничего не знаешь о фабричной жизни, – презрительно ответил Хиггинс. – Я не двуличный человек, с одним лицом для хозяина и с другим – для его спины. Прежде чем уходить с работы, мы считаем удары часов на городской башне. Твой Торнтон знает толк в классовой борьбе, и жульничать с ним не стоит. Ты помогла мне устроиться на его фабрику, и я благодарен тебе за это. Как показало время, у Торнтона неплохое производство. Эй, паренек! Встань и расскажи свою речовку мисс Маргарет. Так, правильно. Раздвинь ноги на ширину шага и вытяни правую руку, как оратор. «Раз – остановись, два – подожди, три – приготовься, четыре – уходи!»

Маленький мальчик повторил гимн методистов, смысл которого он вряд ли понимал. Но он уловил ритм стихотворения и выразительно повторил слова, как настоящий член парламента. Когда Маргарет поаплодировала малышу, Николас подозвал другого мальчика, а затем еще одного. К своему удивлению, она заметила, что он теперь проявляет интерес к религиозным строфам, которые прежде напрочь отвергал.

Она вернулась домой к обычному времени для чаепития. Девушке было приятно, что никто не ждал ее в гостиной и она не должна была с тревогой думать о том, в каком настроении находится ее отец – в мрачном или веселом. После чаепития Маргарет решила проверить большую кипу старых писем и выбрать из них те, которые можно было уничтожить. Среди писем она нашла четыре-пять посланий от мистера Генри Леннокса. Они были связаны с делом Фредерика, поэтому она тщательно перечитала их, желая удостовериться, какими были шансы на оправдание брата. Но когда она закончила последнее письмо и взвесила все «за» и «против», ее внимание привлек стиль изложения, открывавший некоторые черты его характера. Несмотря на официальный слог мистера Леннокса, Маргарет отметила, что он не забывал своего отношения к ней, каким бы интересом ни руководствовался в данной переписке. Письма, безусловно, были умными, но ей не хватало в них доброжелательности и душевности. Она решила сохранить эту важную корреспонденцию и отложила письма адвоката в сторону.

Покончив с делом, Маргарет погрузилась в размышления. Уже который раз за вечер она с грустью вспоминала об отсутствовавшем отце. Она укоряла себя за то, что воспринимала свое уединение и, соответственно, его отсутствие как облегчение. Однако два прошлых дня не только подарили ей светлые надежды, но и наделили новой силой. Планы, за которые она раньше боялась браться, теперь казались сплошным удовольствием. Меланхолические шоры спали с ее глаз, и она увидела свою ситуацию в истинном свете. Если мистер Торнтон восстановит их дружеские отношения – нет, если он будет приходить время от времени к отцу, как в прежние дни (пусть она даже не будет видеться с ним), – курс ее будущей жизни (хотя, возможно, и не столь радостный в перспективе) вновь станет ясным и ровным. Она вздохнула и поднялась, чтобы отправиться спать. Несмотря на прочитанный отрывок из «Одного шага достаточно для меня», несмотря на молитву, посвященную отцу, ее сердце томилось от беспокойства и печали.

В тот апрельский вечер мистер Хейл тоже думал о Маргарет – так же настойчиво, как и дочь о нем. Он устал посещать старых друзей и прежние знакомые места. И он явно преувеличивал, полагая, что из-за его изменившихся убеждений друзья будут относиться к нему предвзято. Некоторые из них действительно были шокированы, огорчены и даже возмущены его переходом к абстрактному мировоззрению, но, увидев человека, когда-то любимого ими, они тут же забывали о разнице убеждений или только вспоминали о ней, дабы придать своим манерам еще больше деликатности и нежности. Мистер Хейл был известен немногим – он учился в одном из небольших колледжей и все время оставался скромным и необщительным студентом. Однако те, кто в юности проникся его утонченностью мыслей и чувств, скрытых за нерешительностью и молчанием, воспринимали мистера Хейла с любовью и покровительственной добротой, которые они обычно демонстрировали женщинам. Возобновление этой симпатии после стольких лет и больших перемен ошеломило его больше, чем возможные проявления грубости и неодобрения, которых он поначалу ожидал.

– Боюсь, что мы перестарались, – сказал мистер Белл. – Теперь ты будешь сожалеть, что так долго жил в условиях милтонского климата.

– Я устал, – ответил мистер Хейл. – И виной тому не грязный милтонский воздух, а мои пятьдесят пять лет. Именно они являются причиной упадка моих сил.

– Чушь! Мне почти шестьдесят, однако я полон сил, как телесных, так и умственных. И больше не говори мне об этом. Пятьдесят пять! Ты совсем еще мальчишка!

Мистер Хейл покачал головой.

– Последние годы сломили мой дух.

Помолчав минуту, он поерзал на сиденье роскошного кресла, в котором полулежал, выпрямился и сказал дрожащим голосом:

– Белл! Ты же не думаешь, что я поступил бы иначе, если бы обладал даром предвидения? Даже если бы мне было известно, к чему приведет моя перемена взглядов и отказ от должности, я все равно отверг бы ту веру и Церковь, которым служил. Думаю, если бы меня оповестили о том, как мучительно будет страдать моя любимая жена, я поступил бы так же и оставил службу. Но я спланировал бы свои действия лучше и мудрее для пользы моей семьи. Хотя вряд ли Бог наделил бы меня большей мудростью и силой.

Он снова занял прежнюю позу. Мистер Белл прокашлялся и рассудительно ответил:

– Бог дал тебе силы для выполнения дел, подсказанных твоей совестью. Я не думаю, что мы нуждаемся в большей мудрости и силе. Вот, например, у меня мало светлых идей, однако многие авторы говорят обо мне в своих книгах как о мудром человеке с независимым характером. Представь, они считают меня умницей! Любой идиот, который подчиняется собственным правилам – пусть даже они относятся только к тому, как вытирать ботинки о дверной коврик, – мудрее и сильнее меня. Какие же простаки все эти люди!

Наступила долгая пауза. Наконец мистер Хейл продолжил свою мысль:

– Я хотел бы поговорить о Маргарет.

– О Маргарет? И что за вопрос?

– Если я умру…

– Чушь!

– Я часто думаю, что станет с ней. Надеюсь, Ленноксы предложат Маргарет переехать к ним. Они должны позвать ее к себе. Сестра моей жены любила ее, как родную дочь. Вот только она забывает о тех, кого не видит рядом.

– Это общий недостаток. Что за люди эти Ленноксы?

– Капитан показался мне симпатичным, многословным и приятным человеком. Его жена Эдит – красивая и избалованная женщина. Маргарет любит ее всем сердцем, а Эдит – так, как может любить.

– Знаешь, Хейл, мне очень понравилась твоя дочь. Я говорил тебе уже об этом. Она моя крестница, и я, разумеется, всегда интересовался ее успехами. Но, погостив у вас в Милтоне, я стал ее рабом. Мне, старику, хочется следовать за колесницей императрицы. Она выглядела так величественно и безмятежно, как воительница, которая сражается и уже предчувствует победу, хотя на ее лице были заметны следы былых и нынешних тревог. Одним словом, мое имущество и накопления будут к ее услугам, если они потребуются ей. А когда я умру, то – хочет она того или не хочет – мое состояние достанется ей в наследство. Кроме того, я буду свидетелем на ее свадьбе, несмотря на свои шестьдесят лет и подагру. Серьезно, дружище, отныне твоя дочь станет главной заботой в моей жизни и я буду помогать ей осуществлять все чаяния ее ума и сердца. Не беспокойся, я не собираюсь докучать ей. И кому, как не мне, знать о старости. Нужно просто иногда заботиться о себе, и тогда все будет в порядке. Но ты, Хейл, переживешь меня на много-много лет. Ты тощий, а худые люди всегда обманывают Смерть. Это мы, дородные румяные парни, уходим первыми из бренного мира.

Если бы мистер Белл имел пророческий дар, он понял бы, что факел жизни уже угасает и ангел с мрачным спокойным лицом стоит у порога, маня его друга. Тем вечером мистер Хейл лег в постель и больше не поднялся с нее. Слуга, вошедший утром в его комнату, не получил ответа на свои вопросы. Он подошел к кровати и увидел белое спокойное лицо, отмеченное печатью смерти. Поза умершего казалась исключительно естественной – в ней не было ни боли, ни борьбы. Очевидно, сердце остановилось во сне.

Мистер Белл был ошеломлен. Он пришел в себя, только когда рассердился на неуместное предположение слуги.

– Коронерское расследование? Неужели ты думаешь, что это я отравил его? Доктор Форбс сказал, что это результат сердечной болезни. Бедняга Хейл! Он преждевременно износил свое нежное сердце. Мой бедный старый друг! Недаром он завел речь о своей дочери… Уоллис! Чтобы через пять минут мой саквояж был собран. Решение принято. Собери, я сказал. Мне нужно успеть на следующий поезд, отправляющийся в Милтон.

Саквояж был собран, кеб заказан. Мистер Белл прибыл на вокзал через двадцать минут после принятия решения. Лондонский поезд с гудком подъехал к станции, сдал назад на несколько ярдов, после чего нетерпеливый проводник попросил мистера Белла занять свое место. Тот опустился на сиденье и, закрыв глаза, попытался понять, как человек, еще вчера живой, мог оказаться ныне мертвым. Когда скупые слезы сорвались с седых ресниц и покатились по щекам, он открыл глаза и снова постарался выглядеть невозмутимым и бодрым. Нет, мистер Белл не собирался рыдать на виду у толпы незнакомцев.

Впрочем, толпы незнакомцев не было. В вагоне находился только еще один мужчина, сидевший чуть поодаль на той же стороне от прохода. Взглянув на него исподлобья, мистер Белл озабоченно подумал, мог ли этот человек наблюдать вспышку его эмоций. За развернутой газетой «Таймс» он узнал мистера Торнтона.

– Торнтон, это вы? – спросил он и торопливо пересел к нему на соседнее сиденье.

Он неистово пожал руку мистера Торнтона, затем отдернул ладонь, чтобы вытереть набежавшие слезы. В последний раз он видел мистера Торнтона в компании мистера Хейла.

– Я еду в Милтон с печальной миссией. Придется огорчить дочь Хейла скорбной новостью о внезапной смерти ее отца!

– Смерти ее отца? Мистер Хейл умер?

– Да. Я продолжаю повторять: «Хейл умер!», – но ощущаю себя так, будто нахожусь в кошмарном сне. Однако он действительно умер. Вчера вечером отправился спать здоровым, а этим утром, когда мой слуга попытался разбудить его, он оказался хладным трупом.

– Где он умер? Я не понимаю.

– В Оксфорде. Хейл приехал погостить у меня. Он не был в Оксфорде семнадцать лет. И нашел там свою смерть.

Около четверти часа никто из них не произнес ни слова. Затем мистер Торнтон спросил:

– А она? – И тут же замолчал.

– Вы имеете в виду Маргарет? Я еду к ней с этой вестью. Бедняжка. Он вспоминал о ней прошлым вечером. Великий Бог! Только прошлым вечером… И как он неизмеримо далек теперь. Но ради Хейла я позабочусь о Маргарет. Приму ее, как свою дочь. Прошлым вечером я так и сказал ему, что она живет в моем сердце. А теперь они будут оба там.

Мистер Торнтон сделал две бесплодные попытки произнести какую-то фразу. Затем он выдавил из себя короткий вопрос:

– Что теперь ожидает ее?

– Я думаю, она получит приглашение от двух семей. Представителем первой являюсь я сам. Мне очень хочется обрести такую компаньонку. Я согласился бы на все, лишь бы счастливо прожить остаток лет вместе с Маргарет, которая стала бы мне дочерью. Ну а второе семейство – это Ленноксы.

– Кто они? – с внезапным любопытством спросил мистер Торнтон.

– Милые люди из Лондона, которые, вероятно, думают, что имеют больше прав на Маргарет. Капитан Леннокс женат на ее кузине – девушке, с которой росла мисс Хейл. Очень хорошие люди, должен сказать. Главой семьи является миссис Шоу – она приходится Маргарет тетей. Вдова! Поэтому здесь для меня открытая дорога. Я могу предложить этой достойной леди руку и сердце. Хотя это крайнее средство. И еще имеется брат.

– Какой брат? Брат тети?

– Нет. Речь идет о более умном Ленноксе. Вы должны понять, что капитан немного глуповат. Его брат, молодой адвокат, давно уже неравнодушен к Маргарет. Насколько мне известно, он заглядывается на нее лет пять, если не больше. Так мне рассказывал один его приятель. Раньше этого Генри Леннокса удерживало только отсутствие богатого приданого у Маргарет. Но теперь этот вопрос будет улажен.

– Каким образом? – спросил мистер Торнтон.

Его любопытство было настолько сильным, что он даже не осознавал неуместности своего вопроса.

– После того как я умру, Маргарет унаследует все мое состояние. И если этот Генри Леннокс хотя бы наполовину так хорош, как о нем говорят, и, главное, нравится ей – отлично! Через этот брак я войду в их семью как добрый дядя-благодетель. Честно говоря, мне страшно, что тетя Шоу соблазнит меня в минуту моей слабости.

Оба джентльмена не стали смеяться над этой шуткой. Они были не в том настроении. Юмор первого не замечался вторым. Мистер Белл присвистнул, издав звук, похожий на долгий шипящий вдох, и, не находя себе покоя, пересел поближе к окну. Мистер Торнтон сидел неподвижно. Его взгляд застыл на одном абзаце в газете, которую он приподнял, чтобы дать себе возможность подумать.

– А вы откуда едете? – через некоторое время поинтересовался мистер Белл.

– Из Гавра. Ездил туда в надежде выяснить секрет большого скачка цен на хлопок.

– Эх! Хлопок, продажи и дым, новые и хорошо настроенные машины, ленивые, необразованные рабочие. Бедный старина Хейл! Если бы вы только знали, что он потерял, уехав из Хелстона. Вы вообще слышали о Нью-Форесте?

– Да, – кратко ответил его собеседник.

– Тогда вы можете понять всю разницу между тем южным краем и Милтоном. А где вы там бывали? Вам доводилось заезжать в Хелстон? Маленький живописный поселок, похожий на деревни Оденвальда. Так вы бывали в Хелстоне?

– Я уже все понял. Для него было большой переменой оставить Хелстон и приехать в Милтон.

Торнтон решительно поднял газету, словно хотел избежать дальнейшей беседы. Мистер Белл был вынужден вернуться к прежним размышлениям о том, как он будет преподносить столь печальную новость.

Маргарет подошла к окну именно в тот момент, когда он выходил из экипажа. Она интуитивно догадалась о причине его появления. Девушка застыла посреди комнаты, словно что-то удерживало ее от порыва сбежать вниз по лестнице. И это же странное оцепенение, казалось, превратило ее в камень, настолько неподвижной она была.

– Не говорите ничего! Я все поняла по вашему лицу! Вы бы послали письмо… Будь он жив, вы не оставили бы его. Ах, папа! Мой папа!

Глава 42

Совсем одна

Когда любимый голос, что для тебя был

Звонким и отрадным, внезапно исчезает

И тишина, в которой ты не смеешь плакать,

Как приступ сильной боли оглушает —

Какая же надежда или помощь, какая музыка

Развеет эту тишину для чувств твоих?

Миссис Браунинг

Потрясение было огромным. Маргарет впала в состояние прострации, при котором не находила облегчения ни в словах, ни в горьких рыданиях. Она лежала на софе с закрытыми глазами и отвечала шепотом, когда ее о чем-то спрашивали. Мистер Белл пребывал в полной растерянности. Он не смел покинуть ее; не смел просить Маргарет сопровождать его в Оксфорд – согласно плану, составленному в поезде. Очевидное физическое истощение девушки не позволяло ей принять участие в последних проводах отца. Мистер Белл сидел у камина, размышляя о дальнейших действиях. Маргарет по-прежнему лежала на софе. Он не мог оставить ее даже на полчаса, хотя Диксон, время от времени принимаясь рыдать, все же приготовила ему внизу обед. Он лишь съел тарелку того, что принесла в гостиную служанка. Мистер Белл, будучи довольно разборчивым в еде, всегда приветствовал любые изыски в ее приготовлении, но теперь поджаренный и приправленный пряностями цыпленок имел для него привкус древесных опилок. Он нарезал мясо птицы на кусочки, затем поперчил и посолил их для Маргарет, но, когда Диксон, следуя его указаниям, попыталась накормить этим блюдом девушку, вялое покачивание головы показало, что в таком состоянии любая пища только удушала, а не питала ее.

Мистер Белл печально вздохнул, встал на затекшие после путешествия ноги и вышел следом за Диксон из комнаты.

– Я не могу оставить ее одну. Мне нужно отправить в Оксфорд письмо с указаниями о подготовке к похоронам. К моему возвращению все должно быть сделано. И нужно вызвать миссис Леннокс. Я напишу и попрошу ее приехать. Рядом с Маргарет должен быть близкий человек, который мог бы уговорить ее поплакать.

Диксон рыдала за двоих. Однако затем, вытерев глаза и прочистив горло, она сообщила мистеру Беллу, что миссис Леннокс находится на последнем месяце беременности и в настоящее время вряд ли сможет предпринять какое-либо путешествие.

– Тогда, я полагаю, мы должны вызвать миссис Шоу. Она уже вернулась в Англию?

– Да, сэр, вернулась, но я не думаю, что она согласится оставить миссис Леннокс, пребывающую в интересном положении.

Диксон не нравилось, что какой-то чужак пытался перехватить у нее заботу о Маргарет.

– Интересное положение… – саркастически произнес мистер Белл и покашлял в кулак.

– В прошлый раз, когда ее дочь находилась в интересном положении в Корфу, она спокойно отдыхала в Венеции и Неаполе. И как такая цветущая женщина может сравнивать интересное положение своей дочери с положением бедной девушки – беспомощной Маргарет, оставшейся без родителей и друзей? Маргарет лежит неподвижно на софе, словно каменная статуя на алтаре заброшенного склепа. Я вам так скажу, дорогая, миссис Шоу примчится сюда в любом случае. Позаботьтесь, чтобы комната, достойная этой особы, была готова к завтрашнему вечеру. Я постараюсь уговорить ее приехать в Милтон.

И мистер Белл написал письмо, которое миссис Шоу со слезами на глазах признала удивительно похожим на велеречивые депеши ее дорогого покойного генерала, – особенно когда тот страдал подагрой. Она всегда ценила его письма. Если бы мистер Белл дал ей возможность выбора, прося или убеждая ее, словно отказ был возможен, она бы не поехала, хотя искренне сочувствовала Маргарет. Требовалась грубая и беспрекословная команда, чтобы пресечь ее инерцию. И миссис Шоу велела горничной упаковать ее багаж. Чуть позже из своей спальни вышла Эдит, вся в шалях и слезах. Когда капитан Леннокс сопровождал ее мать к экипажу, она подошла к перилам лестничной площадки.

– Мама, не забудьте! Маргарет должна жить с нами. В среду Шолто поедет в Оксфорд. Сообщите ему через мистера Белла, когда нам нужно ожидать вас обратно. Если Шолто понадобится вам, он приедет из Оксфорда в Милтон. Но сделайте все, чтобы привезти с собою Маргарет.

Эдит вернулась в гостиную. Мистер Генри Леннокс сидел в кресле, листая страницы нового «Обозрения». Не поднимая головы, он бесстрастно произнес:

– Эдит, если вам не нравится, что Шолто уезжает на столь длительное время, отправьте в Милтон меня. Я окажу там любую посильную помощь.

– Спасибо, но смею заверить вас, что мистер Белл сделает все, что в его силах. Дополнительной помощи не потребуется. Плохо только то, что он слишком старый и неуклюжий. Ах, моя милая Маргарет! Как хорошо, что она снова будет здесь. Пару лет назад вы с ней были большими друзьями.

– Разве? – сухо спросил он, всем своим видом показывая заинтересованность в статье «Обозрения».

– Возможно, и нет. Честно говоря, я забыла. В то время я думала только о Шолто. Но как все удачно устроилось! Мой дядя умер как раз в тот момент, когда мы вернулись в наш старый особняк. Теперь мы сможем принять Маргарет. Бедняжка! Какие перемены ее ждут здесь после Милтона! Я куплю новый ситец и сделаю ее спальню яркой и многоцветной. Надеюсь, это развеселит ее немного.

Примерно в таком же добром настроении миссис Шоу отправилась в Милтон. Она, естественно, боялась первой встречи с племянницей и думала, что ей сказать, но в основном сосредоточилась на мысли о том, чтобы вытащить Маргарет из «этого ужасного места» и вернуть ее в приятную обстановку Харли-стрит.

– Ах, милая, посмотри на эти трубы! – произнесла она, обращаясь к горничной. – Моя бедная сестра Хейл! Я не смогла бы отдыхать в Неаполе, если бы знала, в каких условиях она жила. Я бы приехала и увезла ее отсюда.

Она всегда считала мужа своей сестры никчемным и слабым человеком. Но ей и в голову не приходило, насколько он был глуп. Как он мог променять прекрасный дом в Хелстоне на такое отвратительное место?

Маргарет оставалась в том же состоянии – бледная, неподвижная и безмолвная. Диксон сообщила ей о приезде тети Шоу, но девушка не выказала никаких чувств – ни удовольствия, ни удивления, ни разочарования. Мистер Белл, чей аппетит вернулся благодаря стараниям служанок удовлетворить его изысканный вкус, тщетно убеждал Маргарет попробовать сладкое тушеное мясо, приправленное устрицами. Однако она, как и в прошлый день, с безмолвным упрямством только качала головой. Огорчившись ее отказом и дабы утешить себя, он сам съел приготовленное блюдо.

Как бы там ни было, Маргарет первая услышала звук остановившегося кеба, который привез ее тетю с железнодорожной станции. Ресницы девушки задрожали, губы покраснели и затрепетали. Мистер Белл спустился, чтобы встретить миссис Шоу, и, когда они поднялись в гостиную, Маргарет стояла у софы, пытаясь справиться с головокружением. Увидев тетю, она подбежала к ней с распростертыми объятиями и впервые зарыдала на ее плече. Все воспоминания о многолетней нежности и любви, об их родстве, о необъяснимой схожести в чертах лица, в оттенках тона и жестах с ее матерью заставили оцепеневшее сердце Маргарет оттаять и смягчиться в потоке горьких слез.

Мистер Белл вышел на цыпочках из комнаты и спустился в кабинет, где он разжег камин и начал рассматривать стоявшие на полках книги. Ему хотелось отвлечься от грустных мыслей, но каждый том пробуждал воспоминания о его умершем товарище. После двухдневного присмотра за Маргарет это знакомство с библиотекой Хейлов могло быть переменой занятий, но не переменой мыслей. Он обрадовался, когда услышал голос мистера Торнтона, окликавшего служанок у двери. А Диксон в тот момент бесцеремонно игнорировала свои обязанности. С появлением служанки миссис Шоу к ней пришли мечты о прежнем величии Бересфордов и о том «положении» (как ей нравилось это называть), которого ее молодая хозяйка была лишена и которое благодаря Богу ей теперь возвращали. Беседа со служанкой миссис Шоу, во время которой она – якобы для назидания Марты – умело выясняла подробности, связанные с бытом и системой влияний в особняке на Харли-стрит, еще больше укрепила ее самодовольство и высокомерие в отношении к жителям Милтона. Несмотря на прежнее благоговение перед мистером Торнтоном, она кратко и смело сообщила ему, что этим вечером он не сможет увидеть никого из обитателей дома. Соответственно, случился конфуз, когда вопреки ее заявлению мистер Белл открыл дверь кабинета и окликнул его:

– Мистер Торнтон! Это вы? Прошу вас, зайдите. Я хотел бы обсудить с вами несколько вопросов.

Мистер Торнтон прошествовал в кабинет, и Диксон пришлось вернуться в кухню, где она быстро восстановила свое самоуважение, рассказав двум другим служанкам невероятную историю о карете сэра Джона Бересфорда с шестеркой лошадей, когда он был шерифом графства.

– Даже не знаю, что вам сказать, – произнес мистер Белл. – Просто мне грустно сидеть в комнате, где все напоминает о покойном друге. Однако Маргарет и ее тетя должны побыть наедине друг с другом.

– Миссис… э-э… ее тетя уже приехала? – спросил мистер Торнтон.

– Да, со служанкой и всем прочим. Кто мог подумать, что она так быстро примчится! Теперь мне придется тащиться в «Кларендон».

– Вам не нужно ехать в гостиницу. В нашем доме имеется пять или шесть свободных спален.

– Хорошо проветренных?

– Думаю, в этом вопросе вы можете довериться моей матери.

– Тогда я сбегаю наверх, пожелаю обеим леди спокойной ночи и пойду вместе с вами.

Мистер Белл отсутствовал почти полчаса. Мистер Торнтон начал сердиться. Его ожидало много дел. Он с трудом нашел время, чтобы съездить в Крэмптон и справиться о здоровье мисс Хейл.

Когда они вышли из дома, мистер Белл сказал:

– Извините, но мне пришлось задержаться в гостиной. Миссис Шоу намерена завтра же вернуться домой – как она говорит, из-за беременной дочери. Она хочет, чтобы Маргарет поехала с ней. Но сейчас бедная девочка годится для поездки в Оксфорд не больше, чем я для полета в синие небеса. Затем Маргарет справедливо заметила, что у нее тут остались друзья, которых она должна повидать, что ей нужно попрощаться с некоторыми людьми. Тетя перебила ее и начала жаловаться, что в последнее время часто забывает о старых друзьях и подругах. Потом Маргарет разрыдалась и сказала, что она рада уехать из города, в котором так много страдала. Я не знал, на какую чашу весов бросить голос. Короче, завтра я возвращаюсь в Оксфорд.

Мистер Белл замолчал, словно задал вопрос, однако его спутник ничего не ответил. В мыслях мистера Торнтона звучало эхо произнесенных слов: «Так много страдала». Вот, значит, как она запомнила эти восемнадцать месяцев в Милтоне, даже в своей горечи невыразимо ценных для него и не идущих в сравнение с остальной радостью жизни. Потеря ее родителей, несомненно, уважаемых людей для него, не могла отравить воспоминание о тех неделях, днях и часах, когда прогулки в две мили приносили ему наслаждение, потому что каждый шаг приближал его к ней. А затем, уходя по тому же пути, он вспоминал о новых гранях ее характера и его приятной остроте. Да! Что бы ни случилось с ним за кругом его чувств к Маргарет, он никогда не смог бы говорить о том времени – когда ежедневно виделся с ней… когда держал ее в объятиях – как о периоде страданий. Несмотря на ее уколы и дерзости, для него это было время королевской роскоши в сравнении с той нищетой, которая прокралась к нему и свела предвкушение счастливого будущего к убогой жизни без надежд и страхов.

Миссис Торнтон и Фанни находились в столовой. Дочь пребывала в небольшой экзальтации и трепетала, когда служанка разворачивала перед ней рулоны глянцевой материи, показывая, как свадебное платье будет блестеть в сиянии свечей. Мать пыталась проявлять какой-то интерес, но у нее ничего не получалось. Не в силах думать о фасонах и тканях, она искренне желала, чтобы дочь приняла предложение брата и купила комплект свадебных нарядов у перворазрядного лондонского портного, что избавило бы их всех от бесконечных обсуждений и истеричных сцен, которые возникали от желания Фанни самостоятельно руководить процессом подготовки к свадьбе. Мистер Торнтон был рад оказать любезность мужчине, который пленился второсортными манерами и вкусами Фанни. Он выделил сестре достаточно средств для заказа пышных нарядов, которые в глазах девушки были не менее, а возможно, и более ценными, чем ее жених.

Когда ее брат и мистер Белл вошли в комнату, Фанни покраснела, жеманно улыбнулась и засуетилась над рулонами тканей в той манере, которая привлекала к ней внимание всех присутствующих, кроме мистера Белла. Если он и думал о ней, столь заинтересованной шелками и атласами, то просто сравнивал ее с бледной и печальной Маргарет, неподвижно сидевшей со склоненной головой и сложенными на коленях руками в комнате, где в звенящей тишине любой шорох для напряженных ушей казался шепотом мертвых, паривших около любимого чада. (Когда мистер Белл поднялся наверх после разговора с мистером Торнтоном, миссис Шоу спала на софе, и ни один звук не нарушал тишины комнаты.)

Миссис Торнтон оказала мистеру Беллу гостеприимный прием. Друзей сына она принимала с большим удовольствием, и чем неожиданнее были их визиты, тем больше они заслуживали всяческих забот и удобств.

– Как там мисс Хейл? – спросила она.

– Разбита последним ударом судьбы.

– Хорошо, что у нее имеется такой друг, как вы.

– Ах, мадам, как бы мне хотелось быть ее единственным другом! Наверное, мои слова прозвучат несколько грубо, но сегодня ее прекрасная тетя сместила меня с поста утешителя и советчика. Кроме того, у Маргарет в Лондоне имеется кузина, которая требует ее к себе, словно комнатную собачонку. А девушка сейчас так слаба и несчастна, что не смеет им перечить.

– Наверное, она действительно слаба, – сказала миссис Торнтон с намеком, понятным только ее сыну. – А где эти родственники были раньше? Ведь в последнее время мисс Хейл жила почти без друзей и терпела столько страданий.

Ответ ее не интересовал, поэтому она покинула комнату. Ей нужно было отдать несколько распоряжений по хозяйству.

– Ее родственники жили за границей. И у них имеются права на нее, которые я считаю вполне справедливыми. Тетя с детских лет воспитывала ее, и Маргарет с кузиной были как родные сестры. Понимаете, я недоволен только тем, что сам хотел забрать ее к себе, ведь она моя крестная дочь. И я ревную ее к тем людям, которые, похоже, мало ценят право на такую привилегию. Все было бы иначе, если бы ее взял к себе Фредерик.

– Фредерик? – встрепенувшись, спросил мистер Торнтон. – Кто этот человек? Какие у него права?

Он быстро прервал свои бурные расспросы.

– Вы не знаете Фредерика? – с удивлением ответил мистер Белл. – Он ее брат. Неужели вы не знаете…

– Я впервые слышу его имя. Где он живет? Кто он вообще такой?

– Но я же рассказывал вам о нем – в ту пору, когда их семейство только собиралось обосноваться в Милтоне. Тот самый сын, которого обвинили в мятеже.

– Я никогда не слышал о нем до этого момента. Где он живет?

– В Испании. Если он ступит на английскую землю, его тут же арестуют и, скорее всего, повесят. Бедный парень! Как он будет горевать, не имея возможности присутствовать на похоронах отца. Мне придется довольствоваться компанией капитана Леннокса. Я не знал, какого еще родственника можно было бы вызвать.

– Надеюсь, вы позволите мне поехать вместе с вами?

– Конечно! Спасибо, Торнтон. Вы хороший человек. Неудивительно, что Хейл считал вас своим другом. В последний день жизни он вспоминал о вас, сожалея, что мало виделся с вами в последнее время. Я признателен вам за то, что вы хотите выказать ему свое уважение.

– Скажите, а этот Фредерик не приезжал недавно в Англию?

– Нет.

– И его не было в Милтоне, когда умерла миссис Хейл?

– Нет. В то время я гостил у них. Мы с Хейлом не виделись много лет, и вот я приехал к нему… Хотя… подождите! Я приехал к нему уже после смерти миссис Хейл. Но Фредерик не стал бы так рисковать. Почему вы думаете, что он приезжал в Милтон?

– Примерно в то время я видел мисс Хейл в компании с молодым человеком, – ответил мистер Торнтон.

– Скорее всего, это был Леннокс. Брат капитана. Он адвокат, и Хейлы постоянно переписывались с ним. Помню, Хейл говорил, что ожидал его приезда во время похорон жены. А знаете, мой друг…

Мистер Белл повернулся и, прищурившись, пристально посмотрел на мистера Торнтона.

– Однажды я было предположил, что вы имеете к Маргарет нежные чувства.

Не получив ответа и не увидев никаких изменений в выражении лица собеседника, он с улыбкой продолжил:

– Так же думал и бедный Хейл. Хотя не сразу! А только после того, как я вбил ему эту идею в голову.

– Я всегда восхищался мисс Хейл, – ответил мистер Торнтон, загнанный в угол упорными расспросами мистера Белла. – И каждый мужчина поступил бы так же. Она – красивое создание.

– И это все? Как вы можете говорить о ней так безразлично? «Красивое создание»… Просто объект, привлекающий взгляд. Я надеялся, что вы, благородный джентльмен, предложите ей руку и сердце. Хотя я думаю – фактически знаю, – что она отказала бы вам. И все же безответная любовь возвысила бы вас до небес в сравнении с теми, кто никогда не знал ее и не имел возможности влюбиться. А вы говорите «красивое создание». Как будто она лошадь или собака.

В глазах мистера Торнтона вспыхнул огонь.

– Мистер Белл, – сказал он, – прежде чем осуждать меня, вспомните, что не все люди вольны выражать свои чувства, как вы. Давайте поговорим о чем-нибудь другом.

Хотя при каждом слове собеседника мятежное сердце мистера Торнтона подпрыгивало, как по сигналу трубы, и хотя было ясно, что отныне мысли о старом оксфордском профессоре будут тесно связаны с самой дорогой ценностью его души, он не открыл гостю своих истинных чувств к Маргарет. Он не стал рассыпаться в похвалах в попытке превзойти другого человека, прославлявшего объект его любви и почитания, и просто перевел разговор на обсуждение дел, которые связывали его с мистером Беллом, как арендатора с лендлордом.

– Что за груда кирпичей лежит во дворе? – спросил мистер Белл. – Мы как раз проходили мимо нее. Вам требуется какой-то ремонт?

– Нет, спасибо.

– Вы решили построить на моей территории новое здание? За свой счет? Если так, я вам очень обязан.

– Я достраиваю новый зал в столовой для рабочих. То есть, я хотел сказать, для «рук».

– А я было подумал, что вы решили дом расширить, что эта комната недостаточно хороша для вас, холостяка.

– Недавно я познакомился с необычным человеком и поместил двух сирот, которых он взял под свою опеку, в приходскую школу. Однажды, проходя мимо его дома, я зашел к нему, чтобы передать оплату за обучение. И там моим глазам предстала ужасная картина. Я увидел жалкое почерневшее жаркое на обед – какое-то жирное подгоревшее мясо. Это заставило меня задуматься. Затем зимой подскочили цены на провизию. Я снова подумал, что, закупая продукты оптом и готовя их в одном месте с сохранением хорошего качества, можно было бы не только сэкономить много денег, но и создать некоторые дополнительные удобства для рабочих. Мы опять встретились с моим приятелем или, может быть, врагом. Об этом человеке я вам уже рассказывал. Он нашел изъян в каждом пункте моего плана. Тогда я отказался от своей затеи, посчитав ее непрактичной. Если бы я осуществил ее, то нарушил бы право моих рабочих на независимость. И вот внезапно этот Хиггинс пришел ко мне и с энтузиазмом представил почти такой же, как и мой, проект, который я мог бы утвердить. Более того, он рассказал об одобрении этой идеи другими рабочими. Признаюсь, что меня рассердило его поведение. Мне хотелось отказаться от этого плана, но с моей стороны это выглядело бы по-детски – ведь затея казалась мне мудрой и экономически правильной. Просто я, как автор проекта, лишался славы. Поэтому я хладнокровно принял роль, предписанную мне, и стал чем-то вроде стюарда в мужском клубе. Теперь я покупаю оптом большие партии продуктов и оплачиваю работу экономки и повара.

– Я надеюсь, вам нравится ваша новая должность? Наверное, вы хороший знаток картофеля и лука? Полагаю, миссис Торнтон помогает вам закупать продукты на рынке?

– Ну что вы, – ответил мистер Торнтон. – Она не одобрила мой план, и теперь мы не упоминаем о нем в беседах друг с другом. Но недавно мне удалось получить большие партии овощей из Ливерпуля. А мясо мы закупаем у нашего семейного мясника. И могу заверить вас, что горячими обедами нашего повара никто не пренебрегает.

– Неужели вы пробуете каждое блюдо? Надеюсь, у вас имеются лекарства от диареи?

– Вначале я был очень скрупулезным и закупал продукты по заказам, поступавшим через нашу экономку. Я следовал выбору рабочих, а не своим суждениям. За все время случилось два промаха: в первый раз говядина оказалась низкого качества, а во второй – баранина была недостаточно жирной. Но, я думаю, рабочие понимают, что я забочусь о свободе выбора и не навязываю им собственные идеи. Поэтому однажды трое ткачей – и среди них Хиггинс – попросили меня зайти в столовую и отобедать вместе с ними. Я был очень занят, но понимал, что люди обидятся, если после их попытки сблизиться от меня не последует ответного шага. Поэтому я пришел в столовую, сел за стол и получил лучший обед в своей жизни. Я сказал работягам – естественно, соседям по столу, поскольку не оратор, – что мне очень понравилась еда. После этого недели две, когда бы я ни выходил во двор в обеденное время, люди встречали меня словами: «Хозяин, сегодня на обед тушеное мясо с картофелем. Может, придете попробовать?» Впрочем, должен сказать, что, если бы они не приглашали меня, я не вторгался бы в их столовую, как не приходил бы к ним в бараки на общую похлебку.

– И все же я думаю, что вы нарушали их право на фривольные беседы. Они же не могут оскорблять хозяев фабрик, пока вы находитесь рядом с ними. Наверное, они ведут такие беседы в те дни, когда в меню отсутствует тушеное мясо.

– Пока мы решаем миром все возникающие разногласия. Но если старые споры снова возникнут, я выскажу свое мнение, даже если в этот день в меню будет рагу. Вы почти не знаете даркширцев, хотя и родились в Милтоне. Здесь люди обладают особым чувством юмора и уникальной манерой его выражения. Проект со столовой помог мне познакомиться со многими рабочими, и теперь они стали говорить при мне довольно свободно.

– Ничто не уравнивает людей лучше, чем совместная трапеза. Смерть не идет в сравнение с этим. Философ умирает нравоучительно, лицемер – напоказ, простодушный – скромно, бедный идиот – тупо, как воробей, упавший с неба на землю. Но философ и идиот, трактирщик и лицемер – все питаются схожим образом, зависящим только от пищеварения. Вот объяснение для вашей теории.

– Это не моя теория. Я ненавижу теории.

– Тогда прошу прощения. В знак своего раскаяния я предлагаю вам десятифунтовую купюру. Купите на нее хороших продуктов и устройте работягам пир.

– Спасибо, но я не приму ваши деньги. Рабочие платят мне за аренду кухни, что на заднем фабричном дворе. И они заплатят за пристройку к столовой. Я не хочу, чтобы этот проект перерос в благотворительность. И не хочу пожертвований. Однажды поступившись принципом, я окажусь среди людей, которые своими пересудами разрушат простоту прекрасного замысла.

– Люди будут осуждать любое новое начинание. Вы с этим ничего не поделаете.

– Мои враги и недоброжелатели могут устроить ажиотаж филантропии вокруг идеи с обедами. Но вы мой друг. Поэтому я ожидаю, что вы встретите мой эксперимент уважительным молчанием. В настоящее время это новая метла метет довольно чисто. Но постепенно на нашем пути встретится множество камней преткновения.

Глава 43

Смена местожительства

Любой пустяк в прощанья час

Становится для нас бесценным.

Эбенезер Эллиотт. Деревенский патриарх

Миссис Шоу невзлюбила Милтон так сильно, как только позволяла ее нежная натура. Город был шумный и дымный. Бедняки, которых она видела на улицах, поражали своим грязным и неопрятным видом. Богатые леди одевались чересчур нарядно и выглядели напыщенно. Поэтому выходило, что, независимо от того, бедный или знатный был человек, одежда была ему не впору. Миссис Шоу не сомневалась, что, если Маргарет не уедет из Милтона, она никогда не восстановит потерянные силы. Более того, степенную леди пугала возможность повторения ее прежних нервных приступов. Они с Маргарет должны были вернуться в Лондон как можно быстрее. Она так настойчиво убеждала Маргарет, что слабая, утомленная и упавшая духом девушка наконец неохотно согласилась и дала обещание, что уедет с тетей в Лондон, оставив Диксон управлять хозяйством, оплачивать счета, распродавать семейное имущество и мебель.

Перед той траурной средой, когда мистера Хейла должны были предать земле вдали от двух домов, знакомых ему при жизни, и вдали от супруги, которая одиноко лежала среди чужих могил, – а это обстоятельство мучило Маргарет больше всего, поскольку, не будь она в первые траурные дни в таком ужасном оцепенении, все можно было бы устроить иначе, – пришло письмо от мистера Белла.

«Дорогая Маргарет! Я думал вернуться в Милтон в четверг, но, к несчастью, на этот день было назначено довольно редкое мероприятие, на котором нам, профессорам Плимута, приходится выполнять ряд особых обязанностей. Одним словом, я вынужден присутствовать на этом собрании. Капитан Леннокс и мистер Торнтон приехали в Оксфорд для участия в похоронах. Первый показался мне толковым человеком. Преисполненный благих намерений, он собирается затем отправиться в Милтон, чтобы помочь тебе в поиске отцовского завещания. Конечно, никакого завещания не существует, иначе ты нашла бы его к этому времени, – если, конечно, следовала моим указаниям. Капитан говорит, что заберет вас с тетей домой. При нынешнем положении его жены он вряд ли задержится дольше пятницы, и ты должна это понимать. Однако Диксон останется твоим доверенным лицом. Передай ей все дела, пока я не приеду. Позже я возложу их на моего милтонского адвоката – при условии, если ты не найдешь завещания. Лично я сомневаюсь, что капитан Леннокс является хорошим бизнесменом. Тем не менее его усы великолепны. Отложи нужные вещи, а остальное постарайся продать. Или позже пришли Диксон список тех предметов, которые хочешь сохранить для себя.

Теперь добавлю еще пару замечаний. Наверное, ты знаешь – во всяком случае, твой покойный отец был в курсе этого, – что, когда я умру, тебе достанутся мои деньги и собственность. Я пока не собираюсь умирать, но ты должна понимать, что тебя ожидает приличное наследство. Эти Ленноксы нежны к тебе сейчас. Возможно, все и дальше так будет, но, возможно, и нет. Поэтому необходимо составить официальное соглашение, по которому ты будешь платить им двести пятьдесят фунтов в год – так долго, пока тебе с ними будет приятно проживать в одном доме. (Это, конечно, включает и содержание Диксон. Проследи, чтобы лаской и посулами тебя не вынудили платить за нее отдельно.) Тогда ты не окажешься на улице, если милый капитан однажды посчитает твое присутствие в их доме излишним. На эти двести пятьдесят фунтов ты всегда найдешь себе новое жилище. Или я попрошу тебя приехать ко мне и стать хозяйкой в моем доме.

Что касается одежды, содержания Диксон, личных трат и кондитерских изделий (все юные леди любят сладости, пока с возрастом к ним не приходит мудрость), то я посоветуюсь с моими знакомыми леди и посмотрю, как много ты будешь получать из наследства отца, пока все твои юридические дела не уладятся. Надеюсь, Маргарет, ты не отложила письмо и дочитала его до этого места. Тогда, возможно, у тебя возник вопрос: по какому праву какой-то старик так галантно берет на себя решение всех твоих юридических и финансовых дел? Я не сомневаюсь, что ты именно так и подумала. Однако этот старик имеет право. Он любил твоего отца тридцать пять лет, был свидетелем на его свадьбе и закрывал ему глаза на смертном ложе. Более того, он твой крестный, который желает тебе добра и втайне признает твое превосходство во многих вопросах. Вот почему он должен обеспечить тебя материальным достатком. К тому же этот старик не имеет родственников, которые печалились бы по Адаму Беллу. Все его сердце настроено на исполнение одного желания, и, надеюсь, Маргарет Хейл не та девушка, которая ответит ему «нет». Напиши мне по приезде в Лондон хотя бы пару строк, чтобы я знал твой ответ. И не нужно никаких благодарностей».

Маргарет взяла перо и нацарапала дрожащей рукой: «Маргарет Хейл не та девушка, которая скажет Вам “нет”». Из-за слабости она не могла придумать другого ответа, хотя ей не хотелось повторять те же слова. Однако ее разум так устал даже от этого небольшого усилия, что, будь у нее в мыслях иная форма согласия, она все равно не смогла бы написать ни одного предложения. Ей пришлось снова лечь на софу.

– Мое милое дитя! – сказала тетя Шоу. – Это письмо расстроило тебя?

– Нет, – тихо ответила Маргарет. – Мне станет лучше, когда завтрашний день закончится.

– Я уверена, дорогая, тебе не станет лучше, пока ты будешь дышать этим ужасным воздухом. Мы должны уехать отсюда. Я даже не могу представить, как ты терпела этот Милтон два года.

– А куда бы я поехала? Я не могла оставить папу и маму.

– Не расстраивайся, детка. Теперь все наладится. Я только одного не понимаю. Как вы тут жили? У жены нашего лакея дом лучше, чем этот.

– Иногда здесь бывало очень мило, особенно летом. Вы не судите наш дом по нынешнему виду. Мы пережили тут много счастливых моментов.

Чтобы прервать эту беседу, Маргарет закрыла глаза.

Сейчас дом стал более уютным, чем был прежде. Из-за прохладных вечеров по указанию миссис Шоу в каждой спальне разожгли камины. Она ухаживала за Маргарет как только могла: купила ей лакомства, роскошные платки и меховые пелерины, которые потом носила сама в поисках тепла и уюта. Но Маргарет осталась безразличной к таким вещам, а если они и привлекли ее внимание, то лишь как повод для благодарности тете, поскольку та, думая о ней, во многом пренебрегала собой. Несмотря на физическую слабость, Маргарет чувствовала большое нервное возбуждение и беспокойство. Весь день она старалась не думать о церемонии, которая проходила в Оксфорде. Девушка переходила из комнаты в комнату, апатично откладывая в сторону вещи, которые хотела оставить себе. По настоянию миссис Шоу Диксон, словно тень, следовала за ней и якобы принимала ее указания. Ей было велено утешать мисс Хейл при каждом приступе меланхолии.

– Диксон, я хотела бы сохранить эти книги. Все остальное можешь отправить мистеру Беллу. Пусть они будут напоминать ему о папе. А вот эта… Отнеси ее мистеру Торнтону после моего отъезда. Подожди, я напишу сопроводительную записку.

Она торопливо села за стол и быстро, словно боясь передумать, написала: «Уважаемый сэр. Я уверена, что данная книга будет благосклонно принята Вами как напоминание о моем отце, которому она принадлежала. Искренне Ваша, Маргарет Хейл».

Она снова и снова принималась бродить по дому, разглядывая предметы, знакомые ей с детства. Многие из них она с ласковой неохотой оставляла на месте: старомодные, изношенные и потертые вещи. Маргарет почти не говорила, поэтому Диксон сообщила миссис Шоу, что мисс Хейл, судя по всему, не слышала и половины ее слов, хотя она беседовала с ней все время, пытаясь отвлечь от грустных мыслей. В результате, проведя целый день на ногах, Маргарет настолько устала, что ночью ни разу не проснулась. Фактически это был лучший сон с тех пор, как она узнала о смерти отца.

На следующий день во время завтрака она сказала, что хочет попрощаться со своими друзьями. Миссис Шоу возразила:

– Дорогая, я уверена, что у тебя здесь не может быть таких друзей, которых нужно посещать в подобное время. Ты еще не побывала в церкви, а уже собираешься к ним.

– Но сегодняшний день – единственный, оставшийся в моем распоряжении. Если капитан приедет сегодня вечером, то нам нужно будет… мне придется уехать завтра.

– Да, мы уедем завтра. Я все больше убеждаюсь, что местный воздух вреден для тебя. Ты выглядишь больной и бледной. Кроме того, Эдит ожидает нас. Я могу потребоваться ей в любую минуту. И ты не можешь оставаться здесь одна. Сама подумай, дорогая! В твоем возрасте это будет просто неприлично. Но если эти визиты так необходимы, я поеду с тобой. Диксон, найми нам экипаж.

Миссис Шоу не хотела оставлять Маргарет без своей опеки. Она поехала с ней, взяв с собой служанку, чтобы та позаботилась о шалях и надувных подушках. Печальное лицо Маргарет посветлело, когда она наблюдала за приготовлениями к визитам, которые она часто совершала практически в любое время дня. В первую очередь Маргарет хотела навестить Николаса Хиггинса. Естественно, она смущалась перед миссис Шоу и надеялась на то, что тетя не пожелает покидать кеб и проходить через двор, где сырое белье, развешанное на растянутых между домами веревках, будет шлепать ее по лицу при каждом дуновении ветра.

В конце концов внутренняя борьба, разразившаяся в душе миссис Шоу, которая разрывалась между потребностью в удобствах и чувствами заботливой опекунши, завершилась тем, что первое возобладало над вторым. Она дала Маргарет несколько дюжин советов насчет того, как соблюдать осторожность и не подхватить простуду, которая всегда таилась в подобных отвратительных местах. Только после этого тетя позволила ей пойти туда, где Маргарет раньше бывала без всяких разрешений и мер предосторожности.

Николаса дома не было – только Мэри и двое детишек Бушера. Маргарет расстроилась, что не нашла лучшего времени для визита. Мэри была милой и доброй девушкой, но она не отличалась большим умом. Когда девушка поняла, с какой целью Маргарет пришла в их дом, она начала так безудержно рыдать, что говорить с ней было бесполезно. Все речи, заготовленные в экипаже, оказались невостребованными. Маргарет попыталась успокоить ее, намекнув на то, что они увидятся вновь через какое-то время, и попросила передать мистеру Хиггинсу ее просьбу – прийти и повидаться с ней вечером после работы.

Выходя из дома, она обернулась и смущенно произнесла:

– Ты не могла бы дать мне какую-нибудь вещицу, напоминавшую о Бесси?

Лицо Мэри тотчас прояснилось, и в ней пробудилось великодушие. Что они могли дать? Да все, что угодно! Но выбор Маргарет остановился на маленькой надколотой чашке, которую она подносила когда-то к губам умирающей, дрожащей в ознобе Бесси.

– Что вы! – возмутилась Мэри. – Возьмите что-нибудь получше! Эта стоит всего четыре пенса!

– Спасибо. Мне нужна только она.

И Маргарет быстро ушла, пока радость, вызванная желанием что-то подарить ей, все еще освещала лицо Мэри.

«Теперь миссис Торнтон, – подумала Маргарет. – Мне нужно посетить ее во что бы то ни стало». Она побледнела при этой мысли и с трудом нашла слова для объяснений своей тете, но все же рассказала, кем была миссис Торнтон и почему ей хотелось попрощаться с ней.

Миссис Шоу решила составить ей компанию, поэтому двух леди провели в гостиную, в которой тут же разожгли камин. Закутавшись в шаль, миссис Шоу недовольно сказала:

– Какая ледяная комната!

Им пришлось немного подождать. Когда миссис Торнтон вошла и увидела Маргарет, ее сердце смягчилось – ведь та навсегда уезжала из Милтона. Миссис Торнтон вспомнила, что эта девушка обладает сильным характером, что она не раз проявляла стойкость и терпение, которые помогли ей вынести долгие и тяжелые страдания. Она приветствовала Маргарет с ласковой улыбкой. В ее манерах промелькнул оттенок нежности, когда она смотрела на бледное, распухшее от слез лицо мисс Хейл и слышала в голосе дрожь, которую девушка пыталась скрыть.

– Позвольте мне представить вам мою тетю, миссис Шоу. Завтра я покидаю Милтон. Не знаю, как вы отнесетесь к этому, но я хотела еще раз увидеться с вами, миссис Торнтон, чтобы извиниться за свое поведение в прошлую нашу встречу. Я уверена, что у вас были добрые намерения, хотя мы не совсем поняли друг друга.

Ее слова смутили миссис Шоу. Благодарить за доброту и извиняться за недостаток хороших манер! Но миссис Торнтон невозмутимо ответила:

– Мисс Хейл, я рада, что вы восприняли мою критику как справедливую. Я была убеждена, что вас следовало предупредить об опасности. Именно это я и сделала. Мне всегда хотелось быть вашей доброй наставницей, и я рада, что вы оценили мое вмешательство по заслугам.

Маргарет густо покраснела, но нашла в себе силы ответить:

– Спасибо, что отдали мне должное. Я не могу объяснить вам свое поведение, но поверьте, оно не было таким неподобающим, как вы себе вообразили.

Голос Маргарет был тихим, а взор умоляющим. Миссис Торнтон вновь оказалась в плену этих чар.

– Да, я верю вам. Давайте больше не будем говорить об этом. Где вы собираетесь жить, мисс Хейл? Из слов мистера Белла я поняла, что вы покидаете Милтон. Мне известно, что наш город вам никогда не нравился. – На лице миссис Торнтон появилась мрачная улыбка. – Однако не ждите от меня поздравлений по поводу того, что вы уезжаете из Милтона. Так где вы будете жить?

– У моей тети, – ответила Маргарет, поворачиваясь к миссис Шоу.

– Моя племянница переезжает в наш особняк в центре Лондона, – сказала миссис Шоу, нежно глядя на Маргарет. – Она мне как дочь, и я обязана поблагодарить вас за всю доброту, которую вы проявили к ней. Если вы с супругом приедете в столицу, я и мои зять и дочь – капитан и миссис Ленноксы – сделаем все, что в наших силах, чтобы оказать вам достойный прием.

Миссис Торнтон поняла, что Маргарет не потрудилась рассказать своей тете о родственных отношениях между мистером и миссис Торнтон. И эта столичная штучка еще предлагала им свой никому не нужный патронаж! Поэтому она кратко ответила:

– Мой муж умер. Мистер Торнтон – это мой сын. Я не собираюсь приезжать когда-либо в Лондон, поэтому не смогу воспользоваться вашим вежливым предложением.

В этот момент в комнату вошел мистер Торнтон. Он только что вернулся из Оксфорда. Его траурный костюм выдавал причину, позвавшую его туда.

– Джон, познакомься, – сказала его мать. – Эта леди – миссис Шоу, тетя мисс Хейл. К моему сожалению, мисс Хейл приехала попрощаться с нами.

– Значит, вы уезжаете? – тихо спросил он.

– Да, – ответила Маргарет. – Завтра утром.

– Нас будет сопровождать мой зять, – сказала миссис Шоу. – Очевидно, он тоже уже приехал в Милтон.

Мистер Торнтон отвернулся. Он не стал садиться в кресло. Подойдя к столу, мужчина увидел адресованное ему письмо, которое на мгновение заставило его забыть о собравшейся компании. Он даже не заметил, когда гости поднялись, чтобы уйти. Тем не менее он вызвался проводить миссис Шоу и Маргарет к экипажу. Пока кеб подъезжал, они с Маргарет стояли на крыльце, причем так близко, что оба невольно вспомнили о дне бунта. Только у него эти воспоминания ассоциировались с последующими событиями и ее страстным заявлением, что в озлобленной толпе рабочих не нашлось бы такого человека, о котором она не позаботилась бы так же, как о нем. Вспомнив ее насмешливые слова, мистер Торнтон нахмурился, хотя сердце его учащенно билось от безысходной любви.

«Нет, – сказал он себе, – однажды я сделал попытку и все потерял. Пусть она уезжает – с ее каменным сердцем и холодной красотой. Какой непреклонной и усталой она теперь выглядит! Но прелесть ее, черт побери, сохранилась! Она боится, что я вновь заговорю о своих чувствах. А я сурово подавил их в себе. Пусть она уезжает. Красавица и будущая наследница большого состояния. Возможно, она когда-нибудь поймет, что на свете не найти более искреннего сердца, чем мое. Пусть она уезжает!»

Когда он прощался с ней, в его голосе не было ни сожаления, ни какой-либо другой эмоции. Протянутая рука была пожата с решительной невозмутимостью, а затем небрежно отпущена, словно увядший цветок. Однако в тот день никто больше не видел мистера Торнтона. Вероятно, он занимался важными делами или, по крайней мере, так говорил.

Эти встречи полностью истощили силы Маргарет, и остаток дня она была вынуждена оставаться под наблюдением тети, которая укоряла ее ласковыми вздохами и причитаниями «Я же тебе говорила». По мнению Диксон, Маргарет выглядела так же плохо, как в день, когда услышала о смерти отца. Миссис Шоу решила обсудить с племянницей вопрос, насколько желанна отсрочка для завтрашней поездки в Лондон. Но стоило тете высказаться о переносе отъезда на несколько дней, как лицо Маргарет скривилось, словно она оказалась в тисках острой боли.

– Тетушка, давайте уедем, – взмолилась она. – Я больше не хочу оставаться в этом городе. Мне здесь очень плохо. Я хочу забыть ненавистный Милтон.

Поэтому сборы продолжились. Вскоре приехал капитан Леннокс и рассказал им последние новости об Эдит и маленьком мальчике. Эта беспечная беседа с мужчиной, который был добр, но не слишком озабочен самочувствием Маргарет, пошла ей на пользу. Она поднялась с софы и тихо покинула гостиную. Пройдя в свою комнату, она стала ждать визита Хиггинса.

– Эх! – сказал он, когда они встретились. – Кто бы мог подумать, что старый джентльмен умрет во сне. Когда мне рассказали о его смерти, силы покинули меня, так что в тот момент любой ребенок мог бы сбить меня с ног соломинкой. «Мистер Хейл? – спросил я. – Тот священник?» – «Да», – сказали мне. «Значит, ушел хороший человек, – ответил я. – Возможно, самый лучший на земле. Вряд ли кто-нибудь заменит его!» Недавно я приходил к вам, чтобы передать мои соболезнования, но те женщины на кухне сказали, что ты заболела. И ты действительно не похожа на саму себя. Говорят, ты собираешься стать знатной дамой в Лондоне?

– Только не знатной, – с едва заметной улыбкой ответила Маргарет.

– Ладно. Пару дней назад Торнтон сказал мне: «Хиггинс, ты видел мисс Хейл?» – «Нет, – ответил я, – там целая стая женщин не пускает меня к ней. Но я могу подождать, если она заболела. Мы с ней давно уже знаем друг друга, и она не будет сомневаться, что я сожалею о смерти ее отца, пусть даже мне не удалось прорваться к ней, чтобы сообщить об этом». Тогда он сказал: «У тебя осталось мало времени, приятель, чтобы повидаться с ней. В пятницу мисс Хейл увезут из Милтона – даже без ее согласия. К ней приехало много родственников. Они заберут ее с собой, и мы больше не увидим красавицу Маргарет». – «Хозяин, – сказал я, – если мне не удастся увидеть мисс Хейл до отъезда, то после Троицы я отправлюсь в Лондон. Я все равно попрощаюсь с ней, несмотря на всех ее родственников». Благослови тебя Господь. Я знал, что ты придешь к нам. Чтобы ублажить хозяина, я притворился, будто бы верю, что ты уедешь из Милтона, не повидавшись со мной.

– Вы совершенно правы, – ответила Маргарет. – Вы давно меня знаете и относитесь ко мне по справедливости. Не забывайте меня. Даже если в Милтоне все вычеркнут мое имя из памяти, помните обо мне… и о моем отце. Вы знаете, каким добрым он был. Послушайте, Хиггинс. Вот его Библия. Я сохранила ее для вас. Мне больно расставаться с ней, но я знаю, что он был бы рад, если бы она досталась вам. Я уверена, вы позаботитесь о ней. Возьмите ее как память о нем.

– Милая девушка, даже если бы это были каракули дьявола и ты попросила бы меня прочитать их ради тебя и твоего отца, я выполнил бы эту просьбу. Что такое, красавица? Я не собираюсь брать от тебя деньги. Что ты задумала? Мы же добрые друзья. Между нами не должно быть звона монет.

– Это для детей, – торопливо сказала Маргарет. – Для детей Бушера. Они в них нуждаются. Вы не вправе отказываться от денег, подаренных им. Лично вам я не даю ни пенни, поэтому не думайте, что они для вас.

– Ладно, девушка! Могу лишь сказать: «Благослови вас Бог! Аминь!»

Глава 44

Легкость, но покоя нет

Рутина дней сменяет день за днем,

Лицо одно и то же вечно в нем.

Уильям Коупер. Надежда

Он видит форму и правила для каждого.

И радость не полна, пока он не добьется цели.

Фридрих Рюккерт

Маргарет была рада, что тишина, царившая в особняке на Харли-стрит, пока Эдит восстанавливалась после родов, дарила ей отдых и покой, в которых она так нуждалась. За это время она привыкла к тем внезапным переменам, которые произошли в ее жизни в течение двух последних месяцев. В одно мгновение она оказалась в покоях роскошного дома, куда лишь изредка проникали отголоски каких-либо тревог или забот. Хорошо смазанные шестеренки механизмов повседневной жизни крутились с деликатной плавностью. Миссис Шоу и Эдит почти ничего не требовали от Маргарет после ее возвращения в их особняк. И она думала, что с ее стороны было бы неблагодарно втайне считать своим домом хелстонский пасторат или маленький милтонский коттедж, память о которых была связана с воспоминаниями о ее мятущемся отце, больной матери и повседневных домашних заботах.

Эдит не терпелось поскорее поправиться и сделать спальню Маргарет удобной и уютной, наполнив комнату всевозможными милыми безделушками, которыми изобиловали ее собственные комнаты. Миссис Шоу и ее служанка занялись восстановлением гардероба Маргарет и доведением его до статуса элегантного разнообразия. Капитан Леннокс был спокоен, добр и воспитан. Он ежедневно проводил с женой час или два в ее гардеробной, около часа играл с маленьким сыном, а затем – если только не был приглашен на званый ужин – развлекался в своем клубе. Прямо перед тем, как Маргарет насытилась тишиной и покоем, и прежде чем она начала чувствовать уныние и тоску, Эдит вернулась к ведению хозяйства и вовлекла ее в прежний круг обязанностей, где ей нужно было наблюдать, восторгаться и постоянно находиться под управлением кузины. Она с радостью взяла на себя роль секретарши, отвечая на записки и письма, напоминая Эдит о назначенных встречах и развлекая ее, когда та, оставшись без светских забав, начинала изображать из себя больную матрону.

Все семейство строго следовало расписанию лондонских сезонов, поэтому Маргарет часто оставалась одна. В такие мгновения она мысленно возвращалась в Милтон и отмечала странный контраст между своей прошлой и нынешней жизнью. Она осознавала, что начинает уставать от скучного и легкого существования, в котором не требовалось ни борьбы, ни усилий. Маргарет не хотелось стать вялой и бесчувственной, забыть обо всем, что находилось за гранью окружавшей ее роскоши. В Лондоне жили бедняки и рабочие, но она не видела их. Слуги тоже обитали в своем собственном мире, о котором она ничего не знала – ни их надежд, ни страхов. Они как будто возникали из ниоткуда, являясь по прихоти или требованию хозяев. Постепенно в сердце Маргарет образовалась странная пустота, и как-то раз она намекнула об этом Эдит. Кузина, протанцевав всю ночь и устав от веселья, рассеянно погладила подругу по щеке. Та сидела на своем прежнем месте – низеньком стульчике для ног, а Эдит возлежала на софе.

– Бедное дитя! – сказала Эдит. – Конечно, это печально, что ты ночь за ночью остаешься дома, в то время как весь мир танцует и веселится. Не печалься! Скоро мы будем устраивать званые обеды. Как только Генри вернется из деловой поездки, у тебя появится приятное разнообразие. Неудивительно, что ты грустишь, дорогая.

Маргарет не считала званые обеды панацеей. Однако Эдит уже вдохновилась идеей особого вечера, «совершенно не похожего на ужины старых вдов под маминым присмотром», как сказала она. Хотя миссис Шоу привыкла к более формальным и старомодным увеселениям, она тоже получала удовольствие от различных приготовлений и новых лиц, которых приглашала чета Ленноксов. Капитан всегда был крайне добрым и вежливым к Маргарет. Она относилась к нему с симпатией и нежностью, кроме тех случаев, когда он излишне заботился о том, чтобы наряды и красота Эдит производили более сильное впечатление в светском обществе. В такие мгновения в Маргарет пробуждалась царица Вашти и она с трудом сдерживала свои чувства.

Каждый день у Маргарет был тихий час перед поздним завтраком в компании лениво жующих, уставших и не до конца проснувшихся людей. На этом завтраке, неспешном и довольно продолжительном, предполагалось ее присутствие, поскольку сразу после него все члены семейства обсуждали дневные планы. И хотя никто из Ленноксов не заботился о мнении Маргарет, от нее ждали выражения симпатии или какого-нибудь незначительного совета. Она писала множество записок. Эдит постоянно диктовала их ей, иногда ласково хваля за красноречие и хороший стиль. После возвращения старшего ребенка с прогулки Маргарет играла с ним, а когда служанки уходили на обед, присматривала за детьми. Позже она участвовала в поездках по магазинам или в приемах гостей. Потом тетя и кузина совершали визиты, освобождая Маргарет от каких-либо обязанностей. Несмотря на это, девушка чувствовала себя утомленной из-за полного безделья, которое вело к депрессии и слабому здоровью.

Она с нетерпением, хотя и безмолвно, ожидала возвращения Диксон из Милтона, где служанка вела дела их семьи. Ей хотелось получить столь недостающие ее сердцу известия о людях, среди которых она жила. В своих деловых письмах Диксон иногда сообщала о том, что мистер Торнтон давал ей советы, как лучше обойтись с мебелью или как договориться с лендлордом дома на Крэмптон-Террас. Но имена встречались редко – милтонские имена, – поэтому Маргарет часто погружалась в воспоминания. Как-то вечером она сидела в гостиной Ленноксов и держала в руке очередное письмо Диксон, не читая его, но вспоминая прежние дни, воображая трудную жизнь, из которой ее вырвали, и гадая, изменилось ли что-то в Милтоне или все шло так, словно Хейлов в городе и не было никогда. Маргарет спрашивала себя, скучал ли кто-то по ней за исключением Хиггинса. Внезапно служанка объявила о визите мистера Белла. Маргарет торопливо сунула письмо в корзинку с рукоделием, вскочила на ноги и покраснела, будто сделала что-то постыдное.

– О, мистер Белл! Не думала увидеть вас.

– Но, надеюсь, ты все-таки примешь меня – хотя бы в качестве веселого сюрприза.

– Вы голодны? Когда вы приехали? Позвольте мне заказать для вас ужин.

– Если только ты составишь мне компанию. Тебе же известно, что никто на свете не заботится о пище меньше меня. А где другие? Ушли в гости и оставили тебя одну?

– Да, но я воспринимаю это как отдых. Кстати, я только что думала… Может, все-таки перекусите? Хотя я не знаю, что служанка найдет в кухне.

– Честно говоря, я поужинал в клубе. Только там не готовят так хорошо, как я думал. Если ты собираешься перекусить, я могу присоединиться к тебе. Если не хочешь, то и не нужно. В Англии не найдется и десяти поваров, которым я доверил бы приготовление ужина экспромтом. У многих и плиты хорошие, и выучка имеется, но вкус совершенно не тот. Ты не могла бы приготовить мне чай? Так о чем ты думала? Давай рассказывай. Чьи письма моя крестница прятала так торопливо?

– От Диксон, – еще больше покраснев, ответила Маргарет.

– И только-то? А теперь скажи, кто, по-твоему, ехал со мной в поезде?

– Не знаю, – смущенно произнесла Маргарет, решив не делать догадок.

– Твой… как там его? Как называют брата мужа родной кузины?

– Вы говорите о мистере Генри Ленноксе? – предположила Маргарет.

– Да. Ты хорошо знакома с ним? Что он за человек?

– Мы с ним хорошие друзья, – на мгновение потупив взор, сказала девушка. Затем, посмотрев в глаза собеседника, она заговорила в своей обычной манере: – Какое-то время он вел дело Фредерика. Мы часто переписывались, но я не видела его почти три года. Он мог измениться. Какое впечатление он произвел на вас?

– Не знаю. Сначала он старался выяснить, кто я такой, а затем – чем я занимаюсь. Все это не позволило мне ближе познакомиться с ним, хотя завуалированное любопытство и манера речи выявили не лучшие стороны его характера. Ты считаешь его привлекательным?

– Нет. Конечно нет! А вы?

– Я тоже. Но мне почему-то подумалось, что он может нравиться тебе. Еще один вопрос. Он часто бывает в этом доме?

– Да, если находится в городе. Когда я приехала сюда, он был в деловой поездке. Мистер Белл, вы приехали из Оксфорда или из Милтона?

– Из Милтона. Не видишь, что я весь закоптился?

– Вижу. Но я думала, что это скорее от древней пыли Оксфорда.

– Перестань и будь разумной девушкой. В Оксфорде я мог бы созвать всех землевладельцев и уговорить их согласиться на мои условия. Это потребовало бы половины тех усилий, которые я затратил на твоего милтонского лендлорда. Он не хотел расторгать договор об аренде до следующего июня. К счастью, мистер Торнтон нашел для него нового арендатора. Маргарет, а почему ты не расспрашиваешь меня о мистере Торнтоне? Смею сказать, он действительно оказался твоим добрым другом – снял с моих плеч больше половины всех забот.

– И как он поживает? – тихо, но вполне отчетливо спросила Маргарет. – Как идут его дела?

– На мой взгляд, у парня все в порядке. Я оставался в его доме, пока мне не надоела их постоянная болтовня о свадьбе этой девочки Фанни. Торнтон тоже утомился, хотя она приходится ему сестрой. Он все время уходил в свою комнату. Очевидно, он миновал уже тот возраст, когда люди волнуются о подобных вещах, будь они важными или банальными. Правда, меня удивило, что их степенная мать, оказавшись в потоке предсвадебной суеты, прониклась энтузиазмом своей дочери и страстно увлеклась выбором кружев и флердоранжа. Я думал, что миссис Торнтон прошла более суровую закалку.

– Она может использовать любую маску, чтобы скрыть слабости своей дочери, – сказала Маргарет, голос которой по-прежнему звучал тихо.

– Наверное, так оно и есть. Ты неплохо изучила ее, верно? Кажется, она вела себя с тобой не слишком нежно?

– Да, – ответила Маргарет. – А вот и чай!

Последнюю фразу она произнесла с явным облегчением.

Во время чаепития пришел мистер Генри Леннокс. Надеясь застать брата и невестку дома, он после ужина решил наведаться в их особняк. Это была его первая встреча с Маргарет с того памятного дня в Хелстоне, когда он предложил ей руку и сердце, а затем получил отказ. Маргарет подозревала, что он тоже был рад присутствию третьей стороны в лице мистера Белла. Она с трудом произнесла слова приветствия и быстро отошла к чайному столику, ибо суета возле него давала ей возможность сохранять молчание, а ему – время, чтобы прийти в себя. Честно говоря, этим вечером он заставил себя отправиться на Харли-стрит, чтобы возобновить отношения с Маргарет. То, что было бы неловким даже в присутствии капитана Леннокса и Эдит, теперь оказалось вдвойне сложнее, поскольку он встретил в гостиной единственную леди, с которой ему волей-неволей придется общаться большую часть беседы. Маргарет первая взяла себя в руки и заговорила на тему, пришедшую ей на ум после неловкого молчания.

– Мистер Леннокс, я очень признательна вам за все, что вы сделали для Фредерика.

– Мне жаль, что наши усилия не привели к желанному результату, – ответил он, быстро посмотрев на мистера Белла.

Адвокат пытался понять, насколько откровенным он мог быть в присутствии постороннего человека. Маргарет будто читала его мысли. Она обратилась к мистеру Беллу и ввела его в беседу, намекая тем самым, что он знал об их стараниях по оправданию Фредерика.

– Тот Хоррокс, последний свидетель, оказался таким же недоступным, как и все другие. Мистер Леннокс выяснил, что прошлым августом он уплыл в Австралию, – всего двумя месяцами раньше, чем Фредерик был в Англии и составил список имен…

– Фредерик был в Англии? – с удивлением спросил мистер Белл. – Ты не говорила мне этого!

– Я думала, вы знали. Неужели папа не говорил вам о его приезде? Конечно, это наш секрет. Возможно, мне не стоило упоминать о нем.

Заметив смятение Маргарет, мистер Белл попытался успокоить ее, хотя, несмотря на профессиональную сухость тона, в его голосе звучал небольшой упрек.

– Лично я ничего не говорил об этом ни моему брату, ни вашей кузине, – сказал мистер Леннокс.

– Не волнуйся, Маргарет, – поспешил успокоить ее мистер Белл. – Я живу вдали от мира болтовни и сплетен. Там некому выпытывать из меня чужие секреты. И тебе не нужно пугаться, что ты выдала тайну мне – старому преданному отшельнику. Я никому не скажу, что Фредерик был в Англии. У меня даже такого искушения не будет, потому что никто не захочет задавать мне подобные вопросы. Подожди! Так он был на похоронах твоей матери?

– Он приехал к нам, когда она умирала, – глухо произнесла Маргарет.

– Конечно! Конечно! Вот почему меня недавно спрашивали, был ли он там! А я решительно отрицал. Всего несколько недель назад… Кто же это был? Ага! Я вспомнил!

Он не назвал имени, хотя Маргарет многое дала бы, чтобы узнать, верны ли ее подозрения и не был ли тем самым человеком мистер Торнтон. И хотя ее одолевало сильное любопытство, она не стала расспрашивать мистера Белла. Наступила небольшая пауза. Затем мистер Леннокс сказал, обращаясь к Маргарет:

– Я полагаю, что мистеру Беллу известны все обстоятельства, связанные с печальным положением мистера Фредерика Хейла. Наверное, мне лучше показать ему список свидетелей, которых мы надеялись привлечь, дабы отстоять интересы вашего брата. Поэтому, если он окажет мне честь и согласится позавтракать со мной завтра утром, мы обсудим возможности поиска этих отсутствующих людей.

– Да, мне тоже хотелось бы услышать подробности дела, – ответила Маргарет. – Не могли бы вы прийти сюда? Я не смею просить вас обоих позавтракать с нами, хотя уверена, что вам здесь будут рады. Но позвольте мне узнать все, что вам известно о Фредерике, пусть даже теперь исчезли все надежды на его оправдание.

– У меня назначена встреча на половину двенадцатого, – ответил мистер Леннокс с большой неохотой, заставившей девушку съежиться и почти пожалеть о своей просьбе. – Но если вы хотите, я, конечно, приду.

Мистер Белл встал и поискал глазами шляпу, которую снял во время чаепития.

– Итак, позвольте откланяться, – сказал он. – Не знаю, как мистер Леннокс, но я собираюсь вернуться домой. После целого дня путешествий мои ноги начинают напоминать мне о том, что шестьдесят с лишним лет – это не шутка.

– Я останусь и дождусь моего брата и невестку, – не сдвинувшись с места, произнес мистер Леннокс.

Маргарет почувствовала стыдливую неловкость. Она боялась оставаться с ним наедине. В ее уме ожила сцена на маленькой террасе в саду их хелстонского дома. Девушка не сомневалась, что мистер Леннокс тоже помнил тот разговор.

– Мистер Белл, пожалуйста, не уходите, – торопливо попросила она. – Я хочу, чтобы вы увидели мою кузину и чтобы Эдит познакомилась с вами. Пожалуйста, останьтесь.

Она ласково, но решительно сжала его локоть. Взглянув на Маргарет, пожилой джентльмен увидел смущение на ее лице и снова сел, словно прикосновение крестницы обладало неодолимой силой.

– Видите, мистер Леннокс, как она берет верх надо мной, – с улыбкой сказал он. – И, надеюсь, вы заметили эту интересную подборку выражений. Она хочет, чтобы я «увидел» кузину, которая, как мне говорили, настоящая красавица, но Маргарет, разумеется, изменит формулировку, когда та подойдет ко мне, и скажет, что миссис Леннокс «должна познакомиться» со мной! Милая, ну неужели у меня вообще не найдется ничего такого, на что можно было бы «смотреть»?

Мистер Белл шутил, давая ей время избавиться от той легкой дрожи, которую он заметил в ее движениях. Она ответила ему схожей шуткой. Мистер Леннокс не понимал, как его брат, капитан, мог говорить, что Маргарет потеряла свою красоту. Конечно, в своем простом черном платье она являла полный контраст с Эдит, которая, вернувшись с бала в белом наряде, с распущенными золотистыми волосами, во всей своей мягкой красоте и блеске, имела лишь узкую краповую повязку на рукаве. Она сияла ямочками на щеках и робко краснела, когда ее представляли мистеру Беллу, и беспокоилась только о том, чтобы сохранить свою репутацию красавицы, пусть даже вестником ее славы будет какой-то старый профессор из колледжа, о котором в Лондоне никто не слышал. Миссис Шоу и капитан Леннокс, каждый по-своему, оказали мистеру Беллу добрый и сердечный прием, и тот был весьма доволен, особенно когда увидел, как естественно Маргарет заняла в их доме место уважаемой сестры и любимой дочери.

– Жаль, что нас не было дома, когда вы пришли, – сказала Эдит. – И тебя тоже, Генри. Хотя не знаю, смогли бы мы отказаться от бала ради тебя. А вот ради мистера Белла, конечно, отказались бы. Ведь он крестный отец нашей Маргарет!

– Неужели ты пошла бы на такие жертвы? – с усмешкой спросил Генри Леннокс. – Званый ужин и восторженные возгласы по поводу столь красивого платья! Не верю.

Эдит не знала, хмуриться ей или улыбаться. Но мистер Леннокс не желал, чтобы она выбрала первое, и поэтому поспешно продолжил:

– Ты можешь доказать свою готовность к жертвам завтра утром, во-первых, пригласив нас с мистером Беллом на завтрак и, во-вторых, перенеся его на девять тридцать вместо десяти часов? Я хочу показать мисс Хейл и мистеру Беллу некоторые письма и бумаги.

– Надеюсь, мистер Белл воспользуется нашим гостеприимством, пока будет находиться в Лондоне, – сказал капитан Леннокс. – Мне только жаль, что мы не можем предложить ему комнату.

– Спасибо. Я премного вам благодарен. Вы посчитали бы меня грубияном, если бы я не согласился. Но, к сожалению, я должен отклонить ваше предложение, несмотря на все искушения оказаться в такой приятной компании.

Мистер Белл откланялся и тайно поздравил себя с искусным оборотом речи, который он использовал, прощаясь с молодыми людьми. Если бы эти фразы можно было передать простым и понятным языком, они имели бы следующий смысл: «Я не вынес бы и дня в компании таких вежливых людей, которые придерживаются ограниченных правил поведения. Это как жевать мясо без соли. И слава Богу, что у них не оказалось лишней спальни. Но как великолепно прозвучала моя фраза! Я показал им славный трюк с хорошими манерами».

Он продолжал самодовольно посмеиваться, пока не вышел из ворот особняка и не зашагал бок о бок с Генри Ленноксом по тротуару. Внезапно ему вспомнился умоляющий взгляд Маргарет, когда она просила его задержаться подольше. И еще он припомнил несколько намеков самого мистера Леннокса о его симпатии к мисс Хейл. Это дало новое направление его мыслям.

– Мне кажется, вы давно уже знаете мисс Хейл. Как вы ее находите? Она поразила меня своей бледностью и нездоровым видом.

– А на мой взгляд, она выглядит прекрасно. Мне говорили о ее нервном истощении, но теперь, похоже, дело идет на поправку. Когда она оживляется, то кажется такой же, как и прежде.

– Она через многое прошла, – сказал мистер Белл.

– Да! Мне жаль, что ей пришлось перенести так много горя. Ведь речь идет не только о печали, связанной со смертью родителей, но и о горьком разочаровании, которое вызвало у нее поведение отца.

– Поведение отца? – с удивлением спросил мистер Белл. – Вы, наверное, используете неверные сведения. Покойный мистер Хейл вел себя очень порядочно и благородно. На определенных этапах жизни он выказывал больше решительности, чем я ожидал от него.

– Возможно, я плохо информирован. Но, как мне говорил его преемник в приходе – умный, здравомыслящий и весьма деятельный священник, – у мистера Хейла не было причин оставлять приход и отдавать свою семью на милость судьбы, рассчитывая обеспечить жену и дочь тем, что он будет давать частные уроки в промышленном городе. Епископ предлагал ему другой приход. Если мистера Хейла действительно одолели какие-то сомнения, он мог бы остаться в Хелстоне, и тогда не было бы повода для отставки. Я думаю, дело в том, что эти сельские священники живут обособленной жизнью. Они оторваны от общества и не имеют возможности общаться с людьми равной культуры, благодаря советам которых могли бы знать, как поступить в той или иной ситуации. Тогда бы им было видно, спешат они или медлят, нужно ли им беспокоить себя воображаемыми сомнениями и стоит ли отказываться от реальных добрых дел ради каких-то абстрактных фантазий.

– Я не согласен с вами. И я не верю, что другие сельские священники готовы брать пример с моего друга Хейла, – заявил мистер Белл, начиная сердиться.

– Наверное, я зря использовал некоторые выражения, характеризуя людей, подобных мистеру Хейлу, – бесстрастным тоном сказал мистер Леннокс. – Тем не менее я уверен, что их образ жизни зачастую порождает либо неординарную самодостаточность, либо болезненное состояние сознания.

– А вы встречались с какой-нибудь самодостаточностью у адвокатов? – спросил мистер Белл. – О случаях болезненной совестливости я вообще молчу.

В своем раздражении он совершенно забыл о недавно обретенном желании следовать хорошим манерам. Мистер Леннокс заметил, что рассердил своего собеседника. И поскольку он говорил лишь для того, чтобы что-то сказать и провести время их совместной прогулки, ему было безразлично, какую сторону принять в развитии темы. Поэтому он тут же изменил свое мнение.

– Конечно, имеется что-то прекрасное в образе такого мужчины, как мистер Хейл. Вот он бросает дом, где прожил двадцать лет. Отказывается от привычного уклада жизни. Все ради идеи, которая может быть ошибочной… Но это не важно! Его ведет неосязаемая мысль. Им нельзя не восхищаться, хотя к восторгу примешивается жалость. Нечто сходное чувствуешь к Дон Кихоту. Мистер Хейл был джентльменом! Я никогда не забуду изящного и простого гостеприимства, которое он оказал мне однажды в Хелстоне.

Наполовину успокоенный, но по-прежнему сердитый и не желающий убаюкивать сомнения своей совести, а по большому счету не верящий, что поведение мистера Хейла имело оттенок донкихотства, мистер Белл проворчал:

– Да-да! Похоже, вы не знаете, что такое Милтон. Я не был в Хелстоне много лет и тем не менее могу поклясться, что он все еще стоит на своем месте. Каждый кол и каждый глиняный кирпич был сделан там в прошлом веке, в то время как Милтон постоянно развивается. Я езжу туда каждые четыре-пять лет, поскольку родился в этом городе, и знаете, мне часто приходится блуждать там среди скоплений складов, которые выросли на участке бывшего фруктового сада моего отца. Может быть, расстанемся здесь? Доброй ночи, сэр. Надеюсь, завтра утром мы встретимся на Хейли-стрит.

Глава 45

Не все было сном

Где те звуки, что нас бодрили,

Когда мы были молодыми?

Последний отзвук уж исчез,

И тех, кто слушал, больше нет.

Позвольте мне закрыть глаза и помечтать.

Уолтер Сэвидж Лэндор. Последний фрукт со старого дерева

Идея о Хелстоне, возникшая в голове мистера Белла во время беседы с мистером Ленноксом, всю ночь не давала ему покоя. Во сне он снова видел себя простым лектором в колледже, где теперь был профессором. И он снова находился в отпуске, стоя рядом со своим только что женившимся другом – гордым новобрачным и счастливым викарием Хелстона. Какие невообразимые прыжки они делали через журчавшие ручьи! Прыжки, дарившие им невероятные ощущения, – как будто они парили в воздухе целыми днями! Времени и пространства не было, хотя другие вещи казались реальными. Каждое событие измерялось эмоциями и мыслями, а не самим существованием, поскольку таковое вообще не имело значения. Но деревья в осенней листве выглядели великолепно. Теплый, сладкий аромат цветов и трав тревожил чувства. Молодая новобрачная была немного раздражена видом сравнительно бедного жилища, но гордилась своим красивым, влюбленным в нее мужем. Все это было реальным четверть века назад. Сон так походил на жизнь, что, когда мистер Белл проснулся, нынешняя обстановка показалась ему иллюзией. Где он? В тесном и красиво обставленном номере лондонского отеля! Где были люди, которые общались с ним, сопровождали его и прикасались к нему? Они мертвы. Погребены в могилах. Потеряны навсегда – до конца существования земли. Он стал стариком, хотя еще недавно был полным сил мужчиной. Теперь его окружало абсолютное и невыносимое одиночество жизни. Он торопливо поднялся с постели и, пытаясь забыть о безвозвратном прошлом, в спешке оделся для завтрака в особняке на Харли-стрит.

Мистер Белл не мог уследить за всеми юридическими тонкостями, которые предпринял адвокат, но он заметил, что глаза Маргарет расширились от удивления. Ее лицо побледнело. Она с печалью слушала, как по воле судьбы каждое доказательство, которое могло снять вину с Фредерика, исчезло, превратившись в ничто. Хорошо поставленный, профессиональный голос мистера Леннокса приобрел мягкие и нежные тона, когда он сообщил, что последняя надежда на поиск свидетелей угасла окончательно. Нельзя сказать, что Маргарет не осознавала постигшей их неудачи, но подробности всей этой истории преподносились с такой безжалостной точностью, что несчастная девушка не сдержалась и дала волю слезам. Мистер Леннокс перестал читать отчет.

– Лучше не продолжать, – озабоченно посмотрев на Маргарет, сказал он. – Мое предложение было глупым. Лейтенант Хейл…

Чтобы успокоить Маргарет, он специально использовал это служебное звание, которого Фредерика лишили после обвинения в мятеже.

– В данный момент лейтенант Хейл счастлив и более уверен в своих будущих перспективах, чем если бы он продолжал служить на флоте. У него теперь другая страна, молодая жена и прекрасные карьерные возможности.

– Вы правы, – согласилась Маргарет. – С моей стороны было бы эгоистичным сожалеть об этом. – Она попыталась улыбнуться и добавила: – И все же он потерян для меня. Я такая одинокая.

Мистер Леннокс начал собирать бумаги. Ах, если бы он был таким богатым и процветающим, каким видел себя в мечтах! Мистер Белл прокашлялся, как будто собирался что-то сказать, но не проронил ни слова. Через минуту или две Маргарет, судя по всему, пришла в себя. Она вежливо поблагодарила мистера Леннокса за его усилия. Тон девушки был намеренно любезным, потому что из-за ее слез он вполне мог чувствовать вину за причиненную ей боль. Но без этой боли она просто не была бы собой. Наконец мистер Белл встал, чтобы попрощаться.

– Маргарет! – сказал он, теребя в руках перчатки. – Завтра я собираюсь съездить в Хелстон, чтобы посмотреть на старые места. Хочешь поехать со мной? Или такая поездка будет слишком тягостной для тебя? Говори, не бойся.

– О, мистер Белл, – только и произнесла она.

Не в силах вымолвить больше ни слова, она взяла испятнанную подагрой руку пожилого джентльмена и поцеловала ее.

– Ну-ну, перестань, – сказал он, покраснев от смущения. – Этого достаточно. Я полагаю, твоя тетя Шоу доверит мне заботу о тебе. Мы поедем завтра утром и прибудем в Хелстон около двух часов дня. Остановимся в гостинице «Леннард Армс», закажем обед и пройдемся по окрестностям, чтобы нагулять аппетит. Ты не боишься встречи с прошлым? Я знаю, это будет испытанием для нас обоих, однако, признаюсь, я уже предвкушаю удовольствие от прекрасных видов Хелстона. Потом мы пообедаем – ничего, кроме оленины, если сможем ее достать. Затем я немного посплю, а ты навестишь старых друзей. Обещаю, что верну тебя в целости и сохранности. А чтобы успокоить твоих родственников и учесть возможность железнодорожной аварии, я застрахую твою жизнь на тысячу фунтов. Таким образом, ты вернешься к миссис Шоу к пятничному ланчу. Поэтому, если скажешь «да», я поднимусь наверх и сообщу ей об этом.

– Я даже не могу выразить словами, как мне нравится ваша затея, – сквозь слезы сказала Маргарет.

– Тогда докажи свою благодарность и прибереги слезы на следующие два дня. Иначе я начну нервничать из-за твоих переживаний, а мне не хочется излишне волноваться.

– Я не пролью и слезинки, – пообещала Маргарет, часто заморгав и заставив себя улыбнуться.

– Вот и умница. Давай поднимемся наверх и все уладим.

Маргарет не находила себе места от нетерпения, пока мистер Белл обсуждал свой план с тетей Шоу. Та сначала испугалась, затем засомневалась, но в конце концов уступила грубой настойчивости мистера Белла. Она не могла составить собственное мнение и не знала, правильно это или неправильно, прилично или неприлично. Но когда миссис Шоу получила гарантии о безопасном возвращении племянницы и страховании ее жизни во время поездки, она с улыбкой заявила, что «всегда была уверена в добрых намерениях мистера Белла и сама желала дать Маргарет шанс сменить обстановку после всех прошлых тревог и страданий».

Глава 46

Однажды и теперь

В те далекие счастливые дни

Я вновь осмелюсь заглянуть.

Друзей ушедших не вернуть.

Как далеко теперь они.

Навеки дружбой с ними связан,

Я счастье нахожу лишь в том,

Что проведу остаток дней,

Душою крепко к ним привязан.

Йохан Уланд. Переправа

Маргарет собралась задолго до назначенного времени и успела даже немного поплакать, зная, что на нее не смотрят. Впрочем, когда девушка ловила на себе чей-то взгляд, на ее губах появлялась радостная улыбка. В последний час она боялась, что они опоздают на поезд. Но нет! Их экипаж прибыл на станцию вовремя, и она, сев в вагон напротив мистера Белла, наконец вздохнула свободно и счастливо. За окном мелькали хорошо знакомые станции, провинциальные южные города и деревушки, спавшие под теплыми лучами солнца, которые окрашивали в красно-коричневый цвет черепичные крыши, столь не похожие на холодные шиферные крыши севера. Стаи голубей парили вокруг заостренных фронтонов, медленно садились тут и там, ероша свои мягкие блестящие перья и подставляя каждое из них приятному теплу.

На станциях было мало людей. Казалось, что ленивые южане не любили путешествовать. Никакой суеты, которую Маргарет неизменно замечала на Лондонской и Северо-Западной линиях. В летние месяцы эта ветка железной дороги оживала и наводнялась богатыми и жаждущими удовольствий путешественниками, но в обычное время ее использовали деловые и торговые люди, отличавшиеся своим видом от пассажиров северных линий. Почти на каждой станции можно было увидеть одного-двух ротозеев. Сунув руки в карманы, эти странные люди лениво бродили по перрону, настолько поглощенные актом наблюдения, что заставляли путешественников гадать, чем же они будут заниматься, когда поезд промчится и для осмотра останутся только рельсы, несколько ангаров да пустые поля.

Горячий воздух танцевал над золотистым спокойствием нескончаемых просторов. Фермы одна за другой терялись позади, напоминая Маргарет немецкие идиллии из «Германа и Доротеи» или «Эванджелины». Перед самой станцией, на которой им нужно было выходить, она стряхнула с себя остатки краткой дремы и взбодрилась. Далее до Хелстона они добирались в почтовом дилижансе. Ее сердце трепетало от сильных чувств. Она не могла сказать, чего в ней было больше – боли или радости. Каждая миля вызывала у нее воспоминания, от которых она не отказалась бы ни за что на свете, хотя они и заставляли ее тосковать о «прежних днях, коих более не будет». Последний раз Маргарет проезжала по этой дороге вместе с отцом и матерью. Тот день и время года были мрачными, она терзалась безнадежными сомнениями, но родители были с ней. Теперь она осталась полной сиротой. Отец и мать покинули мир, исчезли с лица земли. Ей было горько видеть, что сейчас эта хелстонская дорога была залита солнечным светом и каждый поворот, каждое знакомое дерево оставались точно такими же в их летней красоте, как и в прежние годы. Природа не менялась и сохраняла вечную молодость.

Мистер Белл догадывался, о чем думала Маргарет, и благоразумно помалкивал. Они доехали до «Леннард Армс» – наполовину фермы, наполовину гостиницы, стоявшей чуть в стороне от дороги и как бы намекавшей, что хозяйка не так уж и зависит от путешественников, чтобы навязывать им свои услуги. Более того, мистеру Беллу и Маргарет даже пришлось искать ее во дворе и внутри здания. Дом примыкал к деревенской лужайке, и прямо перед ним росла старая липа, ствол которой был окружен скамейкой. В нише, скрытой густой листвой, висел почерневший герб Леннардов. Дверь в гостиницу была широко открыта, но никто не оказывал гостеприимства двум путешественникам. Когда появилась хозяйка – а они за это время могли бы вынести почти всю мебель, – она сердечно приветствовала их, словно они были приглашенными гостями, и с извинениями объяснила свое долгое отсутствие наступившим сенокосом. Она доставляла на поля еду и питье. Женщина была так занята погрузкой своих корзин на телегу, что не услышала скрипа колес проехавшего по мягкой траве дилижанса.

– Боже мой! – вдруг вскричала хозяйка гостиницы, когда солнечный луч осветил лицо Маргарет, до сих пор остававшейся незамеченной в полутемном помещении. – Это же мисс Хейл!

Она подбежала к двери и позвала дочь:

– Дженни! Беги сейчас же сюда! К нам приехала мисс Хейл!

Затем она вернулась и с материнской нежностью пожала руки Маргарет.

– Как вы поживаете, милочка? Как викарий и мисс Диксон? Но сначала расскажите о викарии! Благослови его Господь! Мы до сих пор жалеем, что он уехал.

Маргарет хотела рассказать ей о смерти отца. Она поняла, что миссис Паркис знала о смерти ее матери, – ведь женщина не зря не упомянула имя миссис Хейл. Но, с трудом проглотив комок в горле и указав на свое траурное платье, девушка смогла произнести только одно слово:

– Папа…

– Сэр, ведь этого не может быть? – пролепетала миссис Паркис, поворачиваясь к мистеру Беллу, чтобы тот подтвердил печальную догадку. – Весной к нам приезжал джентльмен… или, может, зимой. Он много рассказывал нам о мистере Хейле и мисс Маргарет. Он сообщил, что миссис Хейл умерла. Бедняжка, пусть земля ей будет пухом. Но он ни слова не сказал, что викарий был чем-то болен.

– Тем не менее это так, – ответил мистер Белл. – Мистер Хейл умер совершенно внезапно, когда гостил у меня в Оксфорде. Он был хорошим человеком, миссис Паркис. И многие из нас могли бы только мечтать о такой спокойной смерти. Не плачь, Маргарет. Ты мне обещала. Ее отец был моим старым другом, а она моя крестница. Вот я и уговорил ее съездить в Хелстон и посмотреть знакомые места. По прежним временам я знаю, что вы можете предоставить нам удобные комнаты и превосходный обед. Я вижу, вы не помните меня, но моя фамилия Белл. Раз или два, когда пасторат был полон, я спал здесь и вкушал ваш прекрасный славный эль.

– Конечно! Прошу у вас прощения. Но я, едва увидев мисс Хейл, сразу обо всем забыла. Мисс Маргарет, давайте я покажу вашу комнату, где вы сможете снять шляпку и вымыть лицо. Этим утром я опустила несколько бутонов роз в кувшин с водой. Так и думала, что кто-нибудь приедет. А не бывает ничего приятнее проточной воды с запахом мускусной розы. Кто бы мог подумать, что викарий умер! Конечно, мы все должны уйти в мир иной, но тот джентльмен сказал, что мистер Хейл полностью восстановился после смерти жены.

– Миссис Паркис, я прошу вас спуститься ко мне после того, как позаботитесь о мисс Хейл. Мне хотелось бы поговорить с вами насчет обеда.

Маленькое створчатое окно в спальне Маргарет было почти полностью оплетено розами и виноградной лозой. Раздвинув их в стороны и высунувшись по пояс, она увидела над деревьями трубы пастората. Их знакомые линии четко проступали сквозь листву.

Миссис Паркис разгладила руками постель и, послав Дженни за стопкой полотенец с запахом лаванды, повернулась к Маргарет.

– Да, времена меняются, мисс! – сказала она. – Наш новый викарий имеет семерых детей. Он обустроил детскую комнату там, где в прежние времена у вас была кладовка. Он установил в доме новые камины и зеркальное окно в гостиной. Они с женой суматошные люди. Делают много добра. По крайней мере они говорят, что это добро, а как по мне, то эта парочка просто переворачивает все верх дном без какой-либо цели. Новый викарий, чтобы вы знали, мисс, трезвенник и член земельного совета. Его жена знает много рецептов для выпечки хлеба без дрожжей и экономного приготовления пищи. Они оба так много говорят, причем одновременно, что сбивают людей с толку. Когда их чета уходит, человек, побыв немного в покое, вдруг понимает, что не успел и слова сказать, чтобы поделиться с ними своим мнением. Новый викарий сейчас бегает по полям, ищет фляги косарей и следит за тем, чтобы в них не было имбирного пива. Однако я не подчиняюсь ему в этом вопросе. Моя мать и бабушка всегда отправляли косарям солодовый напиток. Если у парней начинало что-то болеть, они приносили им соль и александрийский лист. И я продолжаю делать так же. Недавно миссис Хепворт велела мне давать косарям засахаренные фрукты вместо лекарств. Сказала, что они намного приятнее старых добрых средств. Только я не верю в это. Ах, извините, мисс. Я должна идти, хотя мне хотелось бы послушать, как вы там живете. Но я скоро вернусь.

Мистер Белл заказал на ланч землянику со сливками, черный хлеб и кувшин молока (вместе со стилтонским сыром и бутылкой портвейна для подкрепления собственных сил). Когда Маргарет спустилась вниз, все это уже стояло на столе. Перекусив, они отправились на прогулку, не зная толком, куда лучше пойти, поскольку знакомых мест у каждого было достаточно и многие хотелось увидеть.

– Может быть, пройдем мимо дома священника? – предложил мистер Белл.

– Не сейчас, – возразила Маргарет. – Давайте прогуляемся по той дороге, обойдем Хелстон вокруг и вернемся со стороны пастората.

В преддверии осени многие старые деревья были срублены. Грубо сколоченные дома поселенцев и полуразвалившийся коттедж снесли. Маргарет скучала по ним, как по прежним друзьям детства. Их путь проходил рядом с тем местом, где она с мистером Ленноксом делала зарисовки. Белый ствол бука, помеченный молнией, исчез. Старик, обитавший в полуразрушенном коттедже, умер. На месте снесенного дома возводили новый респектабельный особняк, а там, где был бук, теперь разбили сад.

– Я не думала, что пролетело столько времени, – помолчав, сказала Маргарет и со вздохом отвернулась.

– Да, – ответил мистер Белл. – Именно первые изменения в знакомом окружении заставляют молодежь задуматься, но с возрастом мы теряем это чувство таинственного контакта, перестаем удивляться. Теперь я воспринимаю любые перемены как нечто само собой разумеющееся. Мне знакомо непостоянство нашего мира, а для тебя оно является чем-то новым и гнетущим.

– Давайте сходим и посмотрим на маленькую Сьюзен, – предложила Маргарет, увлекая спутника на травянистую тропу, ведущую к лесной просеке.

– С удовольствием, хотя я не имею ни малейшего понятия, кто такая маленькая Сьюзен. Но мне хватит доброты на всех девочек, юных леди и дам с именем Сьюзен.

– Моя маленькая Сьюзен очень расстроилась, когда я уехала, не попрощавшись с ней. И с тех пор воспоминание об этом обстоятельстве вызывало у меня угрызения совести. Ведь я обидела ее, хотя при небольшом усилии с моей стороны могла бы повидаться с ней. Кстати, нам предстоит долгий путь. Вы уверены, что не устали?

– Пока уверен. Только давай идти помедленнее. Я не вижу здесь таких красот, ради которых нужно торопиться, а потом делать остановки, дабы перевести дыхание. Как думаешь, тебе понравится прогулка с человеком «тучным и одышливым»? Наверняка у тебя мелькнет мысль, что было бы романтичнее, если бы рядом шел Гамлет, принц Датский. Так вот, вспоминая о нем, имей сострадание к моей дряхлости.

– Ради вас я замедлю свой шаг. И вы нравитесь мне в двадцать раз больше, чем Гамлет.

– Из принципа, что живой осел лучше мертвого льва?

– Возможно, и так. Я не анализировала свои чувства.

– Согласен принять твою симпатию, не проверяя, по какой причине она возникла. Только не нужно идти черепашьим шагом.

– Хорошо. Идите, как вам удобно, а я буду подстраиваться под вас. Если собьете дыхание, то остановитесь и поразмышляйте, как Гамлет, с которым вы сравнили себя.

– Спасибо. Но поскольку моя мать не убивала отца, чтобы позже выйти замуж за дядю, я не знаю, о чем еще думать, кроме как о прекрасно приготовленном обеде. Как, по-твоему, мы получим его или нет?

– У меня большие надежды. Весь Хелстон считает хозяйку гостиницы отличной поварихой.

– А ты учла возможные помехи, связанные с разгаром сенокоса? Они могут отвлечь ее внимание!

Маргарет была благодарна мистеру Беллу за то, что он пытался навязать ей веселый разговор и тем самым отвлечь от воспоминаний о прошлом. Впрочем, если бы не это чувство признательности, она, скорее всего, шла бы по любимым тропам в полном молчании. Когда они постучали в дверь коттеджа, где жила вдовствующая мать маленькой Сьюзен, оказалось, что ее дочери нет дома. Она ушла в приходскую школу. Заметив, что Маргарет расстроилась, бедная женщина начала извиняться.

– Все нормально, – сказала Маргарет. – Я рада, что Сьюзен учится в школе. Можно было сразу догадаться. Но я привыкла к тому, что она всегда оставалась дома вместе с вами.

– Да, так оно и было. И мне ужасно не хватает ее. По вечерам я учила ее тому, что знала. Конечно, этого было мало. Но она стала такой умелой домохозяйкой, что я без нее как без рук. И теперь она знает больше своей матери.

Женщина печально вздохнула.

– Я ошибался, – проворчал мистер Белл. – Не думал, о чем говорил. Похоже, я на сотню лет отстал от мира. Зато теперь я могу сказать, что ребенок получает лучшее и более естественное образование, оставаясь дома, помогая матери и каждый вечер заучивая по одной главе из Нового Завета. Никакая школа под солнцем не могла бы дать ему этого.

Маргарет не стала отвечать, поощряя его мрачный юмор, и продолжила беседу с матерью Сьюзен.

– Как поживает старая Бетти Бернс?

– Я не знаю, – коротко ответила женщина. – Мы больше не дружим.

– Почему? – спросила Маргарет, всегда выступавшая в Хелстоне в роли примирительницы.

– Она украла моего кота.

– А ей было известно, что этот кот принадлежал вам?

– Не знаю. Возможно, нет.

– Но вы могли сказать ей, что кот ваш, и таким образом вернуть его себе.

– Она сожгла его.

– Сожгла? – одновременно воскликнули Маргарет и мистер Белл.

– Спалила его до углей! – пояснила женщина.

Однако это не было объяснением. После настоятельных расспросов Маргарет вытянула из нее ужасную правду. Какая-то цыганка-гадалка убедила Бетти Бернс одолжить ей единственный воскресный костюм ее мужа. Она обещала вернуть его в субботу вечером, прежде чем Гудман Бернс заметит пропажу. В воскресенье встревоженная отсутствием цыганки и охваченная страхом перед гневом мужа, Бетти Бернс вспомнила об одном из диких сельских суеверий, заключавшемся в том, что крики кота, которого варят или жарят живьем, могут вызвать силы тьмы, а те исполнят любое желание палача, прибегнувшего к чарам. Видимо, мать Сьюзен тоже верила в эффективность такого ритуала. Она негодовала лишь по той причине, что для жертвоприношения был выбран ее кот. Какое-то время Маргарет пыталась объяснить бедной женщине всю бессмысленность подобных суеверий, но скоро сдалась, отчаявшись. Шаг за шагом она подводила женщину к признанию определенных фактов, логическая связь и последовательность которых была так очевидна для Маргарет. Но смущенная женщина упорно стояла на своем, повторяя, что это было очень грубо и что она так не поступила бы. Однако тут ничего не поделаешь – ведь нужно же было гарантировать исполнение желания. Она слышала об этом способе всю жизнь. Ритуал жесток, зато действует.

Махнув рукой, Маргарет отказалась от новых попыток убедить женщину в неправильности поступка ее бывшей подруги и ушла от нее с тяжелым сердцем.

– Ты хорошая девушка, – сказал мистер Белл. – Но почему ты не торжествуешь победу надо мной?

– Что вы имеете в виду?

– Я был неправ насчет домашнего обучения. В любой школе ребенку будет лучше, чем при таком доисторическом язычестве.

– Это точно. Бедная маленькая Сьюзен. Я должна посетить приходскую школу и повидать ее. Вы не хотите составить мне компанию?

– С удовольствием. Мне любопытно посмотреть, чему учат детей в таких заведениях.

Они без лишних слов продолжили путь через заросшую кустарником просеку, чья мягкая зеленая красота не освободила Маргарет от шока, вызванного рассказом о жестокости и абсолютном отсутствии жалости к измученному животному.

Как только они вышли из леса на деревенскую лужайку, рядом с которой располагалась школа, до них донесся гул детских голосов, похожий на жужжание пчелиного роя. Дверь была открыта, поэтому они вошли в коридор. Проворная леди в черной одежде, мелькавшая здесь и там, заметила гостей и по-хозяйски приветствовала их в своих владениях. Маргарет вспомнила, как ее мать почти так же, но более мягко и апатично принимала редких посетителей, сбившихся с пути и заглянувших в школу. Она тут же поняла, что перед ними жена нынешнего викария – преемница ее матери. Будь это возможным, девушка уклонилась бы от беседы с миссис Хепворт, но она, победив смущение, благопристойно подошла к ней, встречая радостные взгляды детей и слыша приглушенный шепот: «Это мисс Хейл!» Жена викария услышала фамилию, и ее поведение стало гораздо приветливее. Маргарет хотелось, чтобы чувства женщины тоже приобрели соответствующую снисходительность. Миссис Хепворт протянула руку мистеру Беллу и с улыбкой сказала:

– Я полагаю, это ваш отец, мисс Хейл. Вы так похожи друг на друга. Рада видеть вас, сэр. Викарий тоже будет в восторге от вашего приезда.

Маргарет объяснила, что это не ее отец. Она рассказала о смерти мистера Хейла и подумала о том, как он отнесся бы к визиту в Хелстон, будь у него такая возможность при жизни. Она не слышала, что ответила миссис Хепворт. Оставив ее в компании мистера Белла, Маргарет начала осматривать классы в поисках знакомых лиц.

– О, мисс Хейл, я вижу, вы хотите провести урок! Я знаю по себе, как приходит такое желание. Первый класс, приготовьтесь к уроку грамматики под руководством мисс Хейл.

Бедная Маргарет, чей визит был вызван сентиментальными чувствами, а не побуждением инспектировать школу, почувствовала себя неловко. Но, взглянув на оживленные лица детей, которых она когда-то хорошо знала и которых крестил ее отец, Маргарет села за стол и растерянно посмотрела на изменившихся, сильно подросших девочек и мальчиков. Она даже успела незаметно пожать руку Сьюзен, пока первый класс искал учебники. Жена викария ввела мистера Белла в класс и, ухватив его за пуговицу, вкратце рассказала о новшествах в фонетической системе, с которыми ее ознакомил недавно приезжавший инспектор начальных школ.

Маргарет склонилась над книгой, но из-за пелены набежавших слез ничего не видела. В ушах звучал шум детских голосов. Внезапно в воздухе повисла тишина. Одна из девочек, запнувшись на артикле «а», не знала, как назвать его.

– Неопределенный артикль, – тихо подсказала Маргарет.

– Прошу прощения, – вмешалась зоркая и чуткая жена викария. – Мы обучаем детей по учебнику мистера Милсома. А как там зовется «а»? Кто может вспомнить?

– Абсолютное прилагательное, – прозвучало в ответ несколько голосов.

Лицо пристыженной Маргарет окрасилось густым румянцем. Дети знали больше, чем она. Мистер Белл отвернулся, чтобы не рассмеяться.

Маргарет не произнесла больше ни слова. Когда урок закончился, она подошла к двум знакомым девочкам и немного поговорила с ними. На самом деле они уже превратились в девушек, их быстрое взросление осталось вне ее наблюдений, а она – после трехлетнего отсутствия – фактически исчезла из их памяти. И все же она была рада видеть их, хотя ее удовольствие имело оттенок печали. С наступлением раннего летнего вечера занятия в школе завершились. Миссис Хепворт предложила Маргарет и мистеру Беллу сопроводить ее в пасторат и посмотреть на… (слово «улучшения» почти сорвалось с ее уст, но она вовремя заменила его на более деликатное) новшества, сделанные ее мужем-викарием. Маргарет не хотелось осматривать переделки, которые затем неприятно наложились бы на ее нежные воспоминания о прежнем доме. Но ей не терпелось увидеть старый пасторат – пусть даже содрогаясь от боли, которую она могла испытать при этом.

Дом священника изменился и внутри, и снаружи. Но душевная боль была меньше, чем ожидала Маргарет. Пасторат стал другим местом. Лужайка, прежде так элегантно постриженная, что даже упавший лепесток розы казался пятном на ее изысканном зеленом ковре, теперь была завалена детскими игрушками: мешочек с рассыпавшимися кусочками мрамора, обруч, соломенная шляпа, висевшая на розовом кусте и ломавшая длинную нежную ветвь, отягощенную бутонами цветов. А раньше с ней обходились бережно и нежно. Маленький квадратный холл, застеленный половиками, тоже был отмечен знаками здорового и грубого детства.

– Ах, мисс Хейл, – сказала миссис Хепворт, – извините нас за эту неопрятность. Когда мы закончим ремонт в детской комнате, я начну приучать наших маленьких озорников к порядку. Надеюсь, мы устроили детскую не в вашей комнате? Как вы вообще справлялись без детской?

– Нас было двое, – ответила Маргарет. – Я слышала, у вас много детей?

– Семь. Вот посмотрите. С этой стороны мы сделали окно с видом на дорогу. Мистер Хепворт потратил крупную сумму денег на обустройство этого дома. На самом деле, когда мы приехали сюда, здание едва годилось для проживания… я имею в виду… для такой большой семьи, как наша.

Все комнаты в доме были переделаны, кроме той, о которой говорила миссис Хепворт, – кроме кабинета мистера Хейла, где зеленый полумрак и изысканная тишина способствовали, как ему казалось, привычке к размышлениям и, в некоторой степени, к формированию характера, более склонного к мысли, чем к действию. Новое окно открывало вид на дорогу, что приносило много преимуществ, как заметила миссис Хепворт. Из этого окна ее муж видел каждую заблудшую овцу своей паствы, которая направлялась в пивную. Глупые люди думали, что они останутся незамеченными. Как бы не так! Викарий следил за дорогой даже при составлении самых ортодоксальных проповедей. Его шляпа и трость висели на вбитых в стену гвоздях, готовые к тому, чтобы рука схватила их. И когда он выбегал навстречу прихожанам, они старались побыстрее скрыться в «Веселом леснике», прежде чем непьющий викарий сажал их под домашний арест. Все их семейство было быстрым, живым, добросердечным и громко говорящим, хотя они не отличались особой утонченностью восприятия. Маргарет боялась, что миссис Хепворт раскусит мистера Белла, когда тот притворно восхищался всем, что раздражало его вкус. К ее удивлению, жена викария воспринимала все его слова буквально, причем с таким добродушием, что возмущенная Маргарет на обратном пути в гостиницу упрекнула спутника в излишнем сарказме.

– Не ругайся, милая. Я просто мстил за тебя. Если бы она не показывала тебе каждое новшество с таким очевидным торжеством и самодовольством, я вел бы себя паинькой. Но если ты собираешься поучать меня, то делай это после обеда, когда я начну погружаться в сон, способствующий моему пищеварению.

Они оба устали, и Маргарет даже решила отказаться от прогулки по лесам и полям, окружавшим дом ее детства. Каким-то образом этот визит в Хелстон не принес ей того удовольствия, которого она ожидала. Повсеместно произошли перемены – легкие, но пронизывающие всю жизнь этого края. Менялись семьи – из-за временного отсутствия, смерти, браков и рождений, происходивших в течение дней, месяцев и лет. Они незаметно уносили людей от детства к юности и дальше, в глубины зрелого возраста, пока кто-то не падал созревшим плодом на мягкую землю. Менялись места – там спилили дерево, здесь отвалилась ветка, пропустив луч света под сень деревьев, где раньше его не было; тут лужайку постригли и сузили, а дальше вдоль тропинки возвели ограду и вспахали заросшее поле. Это можно было бы назвать улучшением и эффективным использованием угодий. Однако Маргарет тосковала по прежнему живописному ландшафту, по полумраку рощ и травянистым тропам прежних дней. Она сидела у окна на маленькой скамейке, печально наблюдая, как сгущаются сумерки, так точно совпадавшие с ее меланхоличными мыслями. Из соседней комнаты раздавался звучный храп мистера Белла, уставшего от непривычных физических нагрузок. Через некоторое время его разбудила румяная сельская девушка, которая внесла в номер большой поднос с чаем и легкими закусками. Судя по ее загару, в эти дни она совмещала свои обязанности горничной с работой на сенокосе.

– Привет! Кто здесь? Куда я попал? Кто это? Маргарет? А-а, вспомнил! Дорогая, почему ты сидишь в такой скорбной позе? Почему твой печальный взгляд нацелен вдаль? Куда ты смотришь?

Мистер Белл подошел к окну и встал за спиной у Маргарет.

– Никуда, – с нарочитой бодростью ответила она.

– И действительно, ничего особенного – деревья, белые льняные полотенца на зеленой ограде из шиповника и сырой сквозняк. Закрой окно и приготовь нам чай.

Маргарет молча вертела в пальцах чайную ложечку, почти не обращая внимания на слова мистера Белла. Он изменил тон, и девушка улыбнулась ему, словно соглашаясь с его мнением. Затем она со вздохом отложила ложечку в сторону и произнесла высоким голосом, каким обычно говорила, если накануне была погружена в долгие размышления:

– Мистер Белл, вы помните о том, что прошлым вечером говорили о Фредерике?

– Прошлым вечером? А где я был? Ах, вспомнил. Такое впечатление, что это было неделю назад. Да, мы говорили о твоем бедном брате.

– А вы помните слова мистера Леннокса? Он сказал, что Фредерик приехал в Англию перед смертью моей дорогой мамы.

Она говорила теперь тише обычного.

– Конечно, помню. Хотя я не слышал этого прежде.

– Понимаете, я всегда думала, что папа рассказал вам о визите Фредерика.

– Нет, он и словом не обмолвился о нем. А к чему ты завела этот разговор?

– Я хочу повиниться вам и рассказать о своей ошибке, – заявила Маргарет, внезапно посмотрев на него ясными глазами. – В свое время я солгала одному человеку.

Ее лицо стало алым.

– По правде говоря, я и сам отъявленный лжец, чего только не наговорил за годы жизни. Не все мои слова были честными, – сказал мистер Белл, – чаще всего я некоторыми действиями и многословными обещаниями вводил людей в заблуждение или отвращал их от истины. Ты же знаешь, кто отец лжи, Маргарет? Многие люди, думающие о себе как о праведниках, часто использовали ложь, вступая в неравные браки или создавая семьи с дальними кузинами и кузенами. Так что заразная кровь лжи течет в каждом из нас. Мне следовало догадаться, что и тебя эта чаша не миновала. Ты плачешь, дорогая? Давай сменим тему, если наш разговор довел тебя до слез. Я уже понял, что ты сожалеешь о своем обмане и отныне никогда не скажешь слова лжи. Все это было давно. Короче, я хочу, чтобы сегодня вечером ты веселилась, а не печалилась, проливая слезы.

Маргарет вытерла глаза, попыталась ответить шуткой, но внезапно снова расплакалась.

– Прошу вас, мистер Белл, позвольте рассказать вам об этом случае. Возможно, вы поможете мне. Или, узнав правду, поправите меня.

В отчаянии девушка не могла найти подходящих слов, и мистер Белл, пытаясь успокоить ее, мягко произнес:

– Рассказывай, дитя.

– Это долгая история, – волнуясь, начала Маргарет. – Когда Фред приехал к нам, мама была очень больна. Я не находила места от беспокойства и боялась, что брата могут арестовать. Эта тревога усилилась, когда Диксон встретила в Милтоне человека по фамилии Леонардс. Он знал Фредерика и был зол на него. В любом случае он хотел получить награду, назначенную за поимку брата. С этим новым страхом я настояла на скорейшем отъезде Фреда в Лондон. Наверное, вы поняли из вчерашнего разговора, что он поехал туда, чтобы проконсультироваться с мистером Ленноксом. Ему хотелось выяснить, каковы его шансы на то, чтобы предстать перед судом. Поэтому мы – он и я – поехали на железнодорожную станцию. Был вечер, уже подступали сумерки, но света хватало, чтобы узнавать людей и быть узнанными ими. Мы приехали довольно рано и решили прогуляться по полю, которое находится рядом со станцией. Я все время думала об этом Леонардсе, ведь он мог быть где-то поблизости. Когда мы стояли у ограды, отделявшей поле от дороги, предзакатные лучи осветили мое лицо. Именно в этот момент кто-то, проезжавший мимо нас на лошади, замедлил движение. Я сначала не узнала всадника – солнце слепило глаза, – но через миг мне стало ясно, что это был мистер Торнтон. Мы раскланялись друг с другом…

– И, конечно, он увидел Фредерика, – произнес мистер Белл, помогая ей, как он считал, закончить рассказ.

– Да. Затем на станции к нам подбежал подвыпивший мужчина. Он схватил Фреда за воротник, но брат толкнул его, и тот, потеряв равновесие, упал с платформы на откос. Там было невысоко – около трех футов. К сожалению, мистер Белл, после этого падения мужчина умер.

– Хм, нехорошо получилось. Я полагаю, это был Леонардс. А Фред уехал на поезде?

– Да, сразу после случившегося брат сел в вагон и уехал в Лондон. Мы даже подумать не могли, что падение нанесет тому человеку какой-то вред. Он казался лишь слегка ошеломленным.

– То есть он умер не сразу?

– Нет, через несколько часов, – ответила она, сплетая пальцы. – А сейчас, мистер Белл, самая плохая часть рассказа. Через два-три дня ко мне пришел полицейский инспектор и начал утверждать, что я находилась в компании молодого человека, который толкнул Леонардса и тем самым вызвал его смерть. Это было ложное обвинение, но мы в то время не знали, что Фред благополучно покинул Англию. Он мог по-прежнему оставаться в Лондоне. Если бы брата арестовали по этому ложному обвинению, его тут же опознали бы как лейтенанта Хейла, обвиненного в мятеже. Фредерика могли приговорить к смертной казни. Все это пронеслось в моей голове, и я сказала инспектору, что в тот вечер меня не было на железнодорожной станции… Что я ничего не знаю о происшествии. Забыв о совести, я руководствовалась лишь желанием спасти Фредерика.

– На мой взгляд, правильный поступок. Я сделал бы то же самое. Помогая другому человеку, вы пошли на осознанный грех. Надеюсь, мне хватило бы мужества поступить точно так же.

– Нет, вы действовали бы иначе – не так бесчестно и трусливо. В тот момент Фред уже покинул Англию, а я в своей слепоте забыла, что был другой свидетель, способный опровергнуть мои показания.

– Кто?

– Мистер Торнтон. Он видел меня около станции. Мы даже обменялись поклонами.

– Но он же ничего не знает о той стычке и о смерти пьяного парня. Я полагаю, расследование ни к чему не привело.

– Полицейское расследование, которое вел инспектор, было остановлено. Мистер Торнтон знал все подробности дела. Он оказался тем самым членом магистрата, который выяснил причину смерти несчастного Леонардса – причину, не связанную с падением. Но он знал о моих ложных показаниях. Ах, мистер Белл!

Она внезапно закрыла лицо руками, словно хотела спрятаться от этих воспоминаний.

– Ты объяснила свое поведение? Ты рассказала ему о главном побуждающем мотиве твоего поступка?

– Мне не хватило веры, и я… солгала, – с горечью в голосе ответила Маргарет. – Нет, я не дала ему никаких объяснений! Не нашла в себе смелости объясниться. К тому же он ничего не знал о Фредерике. Чтобы восстановить его доброе мнение обо мне, я должна была рассказать ему о секретах семьи – о попытках Фредерика оправдать себя в суде. Брат просил меня никому не рассказывать о его визите к нам. Папа тоже держал его приезд в тайне. Он не говорил о нем даже вам. Мне казалось, что я смогу вынести стыд… И я вынесла его. Но с тех пор уважение мистера Торнтона ко мне было утрачено.

– Я уверен, что он уважает тебя, – произнес мистер Белл. – Конечно, это кое-что объясняет… Но он всегда говорил о тебе с большим почтением, хотя теперь я понимаю некоторые его оговорки.

Потерявшись в своих чувствах, Маргарет почти не слышала его. Однако последняя фраза мистера Белла заставила ее встрепенуться.

– Вы сказали, что в разговоре обо мне он делал какие-то оговорки?

– Да, он рассердил меня, когда скептически отнесся к моим восхвалениям в твой адрес. Я, словно старый идиот, считал, что все должны разделять мое мнение. А он не согласился со мной, чем вызвал мое удивление. Но он, очевидно, был смущен, не получив от тебя объяснений. Взять хотя бы твою вечернюю прогулку с молодым человеком…

– Это был мой брат! – возмущенно ответила Маргарет.

– Верно. Но откуда мистер Торнтон мог знать о твоем брате?

– Понятия не имею. Я не думала, что он так все воспримет, – с обидой в голосе произнесла покрасневшая от волнения девушка.

– Возможно, это не пришло бы ему в голову, если бы не твоя ложь. Хотя, повторю, при таких обстоятельствах она была необходимой.

– Нет, мне не нужно было обманывать инспектора. Теперь я знаю это и горько раскаиваюсь в своей ошибке.

Последовало долгое молчание. После довольно продолжительной паузы Маргарет заговорила первая:

– Я вряд ли увижу мистера Торнтона вновь…

Она снова замолчала.

– В нашем мире случаются и более невероятные события, – ответил мистер Белл.

– Я убеждена, что больше не увижу его. Я низко пала в его глазах, и он не изменит своего мнения обо мне.

В ее глазах блестели слезы, но голос оставался твердым. Мистер Белл старался не смущать ее своим взглядом.

– Теперь, когда Фредерик отказался от надежд и желания оправдать себя перед законом и вернуться в Англию, мне хотелось бы, чтобы мистер Торнтон получил разъяснения, пусть даже столь запоздавшие. Не могли бы вы оказать мне любезность и рассказать ему обо всех обстоятельствах дела, если, конечно, вам представится такая возможность? Только прошу вас, не навязывайте ему этот разговор. Можете сказать, что действуете с моего разрешения… ради отца… и что я не хочу терять его уважение, даже если мы никогда не увидимся вновь.

– Я выполню твою просьбу. Он должен все узнать. Не хочу оставлять тебя даже под тенью якобы нарушенных приличий. Увидев тебя наедине с молодым человеком, он просто не знал, что и думать.

– В таких случаях я придерживаюсь правила: «Honi soit qui mal y pense»[9], – надменно ответила Маргарет. – И все же я прошу вас рассказать ему о моем брате, если у вас появится возможность для беседы. Мною движет не желание очистить себя от подозрений в недостойном поведении. Если бы он подозревал меня в подобных проступках, я не заботилась бы о его хорошем мнении. Нет! Пусть он узнает, по какой причине я попала в силки искушения и дала инспектору ложные показания.

– В чем я тебя нисколько не виню. Говорю это без всякой пристрастности.

– Слова других людей о правильности или неправильности не повлияют на мое глубинное знание – на мое внутреннее убеждение в том, что я совершила ошибку. Давайте больше не будем говорить об этом. Ложь слетела с моих уст. Грех совершен. Отныне я должна нести его на своих плечах и по возможности быть правдивой.

– Отлично. Если тебе нравится чувствовать себя пристыженной, будь такой. Я всегда держу свою совесть плотно запертой, как пружину в коробке. Потому что она, выскакивая изнутри, удивляет меня своими размерами. Поэтому я раз за разом уговариваю ее успокоиться – почти так же, как рыбак уговаривал джинна. «Интересно, – изумляюсь я, – как вам удавалось так долго находиться в таком малом пространстве? Я даже не знал о вашем существовании. Прошу вас, сэр, вместо того чтобы рычать во весь голос и смущать меня своими смутными очертаниями, не могли бы вы еще раз сжаться до прежних размеров?» И, загнав совесть обратно туда, где она была, мне хочется опечатать сосуд, чтобы не открывать его вновь, ибо я следую мудрости Соломона, умнейшего из людей, который тоже удерживал ее взаперти.

Маргарет даже не улыбнулась. Она почти не слушала мистера Белла. Ее мысли бежали за идеей – прежде сомнительной, но теперь принявшей силу убеждения, – ей казалось, что она лишилась расположения мистера Торнтона, что он разочаровался в ней. Девушка не верила, что какое-то объяснение возникшего недоразумения могло восстановить ее прежний статус, вернуть его любовь, о которой она решила никогда не думать. Нет, она и сейчас придерживалась этого решения. Ей просто требовалось уважение мистера Торнтона – доброе мнение, которое однажды заставит его сделать что-нибудь в духе прекрасных строк Джеральда Гриффина:

«Повернись и оглянись,

Когда услышишь мое имя».

Размышляя о перспективах их возможных отношений, она нервно покашливала, прочищая горло. Маргарет пыталась утешиться мыслью, что, как бы он ни представлял себе ее, она останется такой, какой была. Но это была банальность, иллюзия, исчезнувшая под тяжестью ее сожалений. У нее на языке крутилось множество вопросов, однако ни один из них не был задан. Мистер Белл подумал, что она устала, и посоветовал ей пораньше лечь в постель. Она ушла в свою комнату, где несколько часов просидела у открытого окна, глядя на пурпурный купол неба. Звезды дружески мигали ей, смещались по своим орбитам и исчезали за кронами темных деревьев. Наконец она решила пойти спать.

Всю долгую ночь в ее бывшей спальне, превратившейся теперь в детскую комнату, горела свеча, и маленькие обитатели пастората спокойно спали в кроватках, ожидая, когда будет построена новая детская. Маргарет была огорчена необратимостью перемен, чувством собственной незначительности и своим смущением. Ничего прежнего не осталось. Это легкое, пронизывающее мир непостоянство приносило еще большую боль, чем если бы все изменилось до неузнаваемости.

«Теперь я начинаю понимать, какими должны быть небеса. И как великолепны фразы: “Так же, как вчера, сегодня и вечно”. “Бесконечно!” “Спокон веков и навсегда, ты – Бог”. Это небо надо мной выглядит неизменным, и все же оно меняется. Я так устала проноситься через фазы жизни, от которых у меня не остается ничего реального – ни мест, ни людей. Мир похож на круг, в котором вращаются жертвы земных страстей. В моем настроении женщины других религий набрасывают на голову вуаль. Я ищу небесной стойкости в земном постоянстве. Будь моей верой католицизм, я могла бы успокоить сердце, оглушив его до беспамятства и став монашкой. Но я привязана к обществу, и любовь к высшему абсолюту не вычеркнет в моей душе любви к людям. Как бы там ни было, я не смогу ответить на этот вопрос сегодня вечером».

Уставшая, она пошла в постель и такой же уставшей встала, когда проснулась через пять часов. Однако вместе с утром пришла надежда, и мир стал выглядеть ярче. На лужайке под окнами играли дети.

«В конце концов, все правильно, – одеваясь, думала Маргарет. – Если бы мир оставался неизменным, он бы деградировал и стал испорченным. Несмотря на мое болезненное отношение к переменам, прогресс кажется мне правильным и необходимым. Я не должна много думать о том, как обстоятельства влияют на меня. Для правильной оценки и верных суждений лучше следить за тем, как обстоятельства влияют на других людей».

Она с улыбкой вошла в общий зал и поприветствовала мистера Белла.

– Кто поздно ложится, тот поздно встает, – проворчал ее спутник. – У меня есть новость для тебя. Нас пригласили на обед. Викарий нанес мне утренний визит, пришел буквально по росе. Он направлялся в школу и заглянул сюда. Заодно прочитал лекцию нашей хозяйке о пользе трезвости для косарей. И это в такую рань! Я спустился вниз около девяти часов, а он уже был здесь. Одним словом, нас сегодня ждут к обеду.

– Но Эдит будет ожидать меня в назначенное время, – возразила Маргарет. – Я не могу принять приглашение, иначе мы задержимся на целые сутки.

Она была рада, что имела такой повод для отказа.

– Да, я так ему и сказал. Подумал, что тебе не захочется обедать с этими болтливыми людьми. Тем не менее я оставил вопрос открытым на тот случай, если тебе понравится их предложение.

– Нет! Давайте придерживаться нашего плана. Дилижанс уезжает в двенадцать часов. Я благодарна им за доброту и гостеприимство, но званый обед отменяется.

– Хорошо. Не волнуйся, я все организую.

Перед отъездом Маргарет прокралась в заднюю часть сада у дома викария и собрала несколько маленьких соцветий жимолости. Она не стала брать их в прошлый раз, опасаясь, что ей придется объяснять свой порыв жене викария. Но когда она возвращалась в гостиницу, деревня вновь обрела свой прежний очаровательный вид. Обычные звуки казались здесь более музыкальными, чем в любом другом месте планеты. Свет выглядел чудесно золотистым, а жизнь – спокойной и исполненной мечтательным восторгом. Вспомнив свои вчерашние размышления, Маргарет подумала: «И я тоже постоянно меняюсь – один раз так, другой раз эдак. Сначала я была разочарована, потому что все оказалось не таким, как мне представлялось. Но теперь я внезапно обнаружила, что реальность гораздо прекраснее всех моих ожиданий и представлений. О Хелстон! Я никогда не найду места, подобного тебе».

Через несколько дней она подытожила свои впечатления и осталась довольной, что побывала в краю своего детства, что вновь увидела его и что он всегда будет для нее самым приятным уголком на земле. Естественно, там возникло слишком много воспоминаний о прежних днях, особенно о родителях, поэтому, если бы кто-то снова предложил ей съездить в Хелстон, она уклонилась бы от такого визита.

Глава 47

Нечто ожидаемое

Опыт, как бледный музыкант, держит

В руках терпение своей цимбалы.

Гармония, непонятая нами и

Сотканная Богом из слов, напряжение ослабит

В печальных и смущающих минорах.

Миссис Браунинг. Запутанная музыка

К тому времени Диксон приехала в Лондон и заняла должность служанки при Маргарет. Она привезла с собой множество милтонских сплетен.

После свадьбы мисс Фанни уехала жить к мужу – в другой город. Она забрала Марту с собой. Свадьба проходила так, а подружки невесты выглядели эдак, все вот в таких платьях, и, надо сказать, пиршество было роскошным. Правда, люди, наблюдавшие церемонию, говорили, что мистер Торнтон устроил чересчур пышное бракосочетание, учитывая убытки, понесенные им из-за забастовки. Кроме того, ему пришлось выплатить неустойку за невыполнение контрактов. Как бы ни старалась Диксон, продажа мебели и прочих вещей принесла мало денег. Просто стыд какой-то! И это при том, что в Милтоне жили не только босяки, но и богатые люди. Однажды пришла миссис Торнтон и купила всего две-три безделушки. Зато на следующий день явился мистер Торнтон и, к радости ротозеев, заплатил за пару вещей хорошую сумму, почти вдвое превышавшую их первоначальную стоимость. И если от миссис Торнтон почти ничего не перепало, то мистер Торнтон дал слишком много. Мистер Белл присылал заказы на книги из их библиотеки, но его отвратительный почерк и ужасная привередливость только портили дело. Лучше бы он сам приехал и выбрал нужные книги, а так его письма оставались сплошными загадками. И зачем он только тратил на них деньги?

Она почти не упоминала о Хиггинсе. Память Диксон имела аристократический уклон и часто подводила хозяйку, когда та пыталась вспомнить обстоятельства, связанные с теми, кто был ниже ее по социальному положению. Тем не менее она считала, что Николас жил неплохо. Он заходил несколько раз и расспрашивал о мисс Хейл – единственный человек, который интересовался Маргарет. Впрочем, мистер Торнтон тоже однажды задал Диксон два-три вопроса о ней. Относительно Мэри Диксон небрежно заметила: «А что может случиться с этой крепкой и большой неряхой?» Диксон слышала или, возможно, ей только приснилось – хотя это было бы странно, потому что она не общалась в своих снах с такими босяками, как Хиггинсы, – что Мэри пошла работать на фабрику мистера Торнтона. Вроде бы Николас хотел пристроить дочь на должность младшей поварихи в фабричной столовой. Только все это чушь! Подумать только! Мэри – повариха! Маргарет согласилась, что эта история действительно казалась неправдоподобной и похожей на сон. Однако она радовалась, что рядом с ней появился человек, с которым можно было поговорить о Милтоне. Диксон не слишком распространялась на данную тему, желая оставить в тени эту часть своей жизни. Ей больше нравилось вспоминать слова мистера Белла о том, что он готов сделать Маргарет своей наследницей. Юная леди не поощряла таких разговоров и не одобряла настырных расспросов служанки, в какую бы скрытую форму догадок или подозрений они ни были облечены.

Все это время Маргарет томилась неопределенными ожиданиями. Ей хотелось услышать, что мистер Белл уехал в Милтон по своим делам. Ведь в Хелстоне он обещал ей поговорить с мистером Торнтоном и в ненавязчивой манере объяснить ему причину, подтолкнувшую ее ко лжи. Мистер Белл не любил писать письма, но изредка, когда пожилой джентльмен пребывал в романтическом настроении, он отправлял ей длинные или короткие послания. И хотя Маргарет, получая от него почту, не питала особых надежд, она всякий раз откладывала его письма с чувством разочарования. Он не собирался в Милтон. По крайней мере мистер Белл не сообщал об этом. К счастью, Маргарет могла быть терпеливой. Рано или поздно туманы рассеются. Последние послания мистера Белла, казалось, были написаны другим человеком. Они были короткими и жалобными. В каждом новом письме чувствовалась нотка горечи. Создавалось впечатление, что он больше не пытался заглянуть в будущее, сожалел о прошлом и тяготился настоящим. Маргарет поняла, что ему нездоровилось. В ответ на ее расспросы о самочувствии мистер Белл послал ей короткую записку, говорившую, что его старомодные жалобы объяснялись хандрой, которой он страдал то ли от умственной, то ли от физической слабости. Как бы там ни было, ему нравилось потакать себе в ворчании и нытье без необходимости посылать ей каждый раз бюллетени от доктора.

После этой записки Маргарет больше не интересовалась его здоровьем. Однажды Эдит случайно пересказала ей отрывок из небольшой беседы, которую она вела с мистером Беллом во время его последнего пребывания в Лондоне. Джентльмен из Оксфорда поведал ей о своем намерении отвезти Маргарет осенью в Кадис – к ее брату и невестке. Ошеломленная Маргарет расспрашивала и переспрашивала Эдит до тех пор, пока не утомила ее. Наконец кузина заявила, что больше ничего не помнит. Мистер Белл собирался отправиться в Испанию, чтобы лично услышать рассказ Фредерика о мятеже на военном корабле. И он считал это хорошей возможностью познакомить Маргарет с женой ее брата. Он давно уже хотел взять длительный отпуск и поездить по миру, поэтому Кадис был ничем не хуже других городов. На этом рассказ Эдит заканчивался. Кузина надеялась, что Маргарет не покинет их и не омрачит тревогой ее сердце. А поскольку к тому моменту у нее не было других занятий, она заплакала и сказала, что заботится о Маргарет гораздо больше, чем та о ней. Маргарет постаралась успокоить Эдит, но при этом не предприняла никаких попыток объяснить кузине, почему этот замысел мистера Белла – очередной «воздушный замок» – так очаровал и обрадовал ее. Эдит в своем мрачном настроении считала, что любое удовольствие, полученное вдали от нее, являлось молчаливым оскорблением или, в лучшем случае, доказательством безразличия к ней. Поэтому Маргарет пришлось держать свою радость при себе и выпускать ее на свободу через единственную безопасную отдушину. Например, когда Диксон одевала ее к обеду, она спросила у служанки, не хотелось бы той съездить к Фредерику и познакомиться с его женой?

– Она ведь папистка, мисс, верно?

– Да, конечно, католичка, – ответила Маргарет, немного обескураженная таким вопросом.

– И они живут в папской стране?

– Да, в Испании.

– Тогда я должна сказать вам, что моя душа дороже мне, чем мастеру Фредерику – его собственная. Если мы отправимся в Испанию, я буду находиться в постоянном ужасе, что меня обратят в их веру.

– Я еще сама не знаю, поеду ли туда, – произнесла Маргарет. – И даже если поеду, я не такая утонченная леди, чтобы настаивать на твоей компании. Нет, добрая старая Диксон, если поездка к Фредерику состоится, ты получишь долгий отпуск и проведешь его в Англии. Хотя боюсь, что это «если» растянется на долгое время.

Диксон не понравились слова хозяйки. Во-первых, она сердилась, когда Маргарет, будучи чем-то взволнованной, называла ее «доброй старой Диксон». Она знала, что мисс Хейл обращается так ко всем людям, к которым испытывает привязанность. Но служанка всегда морщилась, когда подобные слова применялись к ней. В своем возрасте – «чуть больше пятидесяти» – Диксон считала себя женщиной в расцвете лет. Во-вторых, она сожалела, что ее ответ был принят с такой легкостью. Помимо небольшого ужаса она испытывала тайный интерес к Испании, католической инквизиции и папским мистериям. Поэтому, прокашлявшись, она решила продемонстрировать свое желание покончить с возникшим недоразумением и спросила мисс Хейл, не думает ли та, что если не встречаться с местными священниками и не входить в их церкви, то паписты вряд ли смогут обратить ее в свою веру? Ведь если заранее обо всем позаботиться, то можно избежать любой опасности. Хотя мастер Фредерик все-таки попал к ним в сети.

– Я догадываюсь, что к переходу в другую веру его подтолкнула любовь, – со вздохом ответила Маргарет.

– Наверное, вы правы, мисс, – согласилась Диксон. – Конечно, я могу уклоняться от общения с католическими священниками и избегать посещения их церквей, но любовь подкрадывается незаметно. Лучше мне действительно остаться в Англии, ведь я такая влюбчивая!

Маргарет боялась потакать своим фантазиям и много думать о поездке в Испанию, однако эти мысли отвлекли ее от настоятельного желания предоставить мистеру Торнтону необходимое объяснение. Мистер Белл, казалось, безвыездно сидел в Оксфорде и потерял интерес к своим делам в Милтоне. Тем временем Маргарет испытывала какое-то непонятное сопротивление, мешавшее ей расспросить его о возможности визита к мистеру Торнтону. И она стеснялась упоминать в своих письма о его разговоре с Эдит – об идее, которую он обдумывал, возможно, только пять минут. В тот солнечный день в Хелстоне он не говорил об Испании. Похоже, это была сиюминутная фантазия. Но если он действительно планировал путешествие в Кадис, это избавило бы Маргарет от той монотонной жизни, которая постепенно начинала угнетать ее.

Одним из самых больших удовольствий в теперешней жизни Маргарет были игры с сыном Эдит. Пока малыш вел себя хорошо, он являлся гордостью и баловнем родителей. Однако мальчик часто упрямился и начинал капризничать, выказывая волевой и буйный характер. В такие моменты Эдит впадала в отчаяние и устало молила: «Ах, Маргарет, что мне с ним делать? Позвони, пожалуйста, в колокольчик и скажи Хэнли, чтобы она забрала его». Но Маргарет больше нравились эти проявления характера, чем послушание и хорошее поведение малыша. Она уносила мальчика в свою комнату и проводила с ним некоторое время, убеждая его успокоиться. Она использовала свои женские чары и уловки, пока он не переставал плакать. Затем ребенок прижимал к ее щеке свое маленькое разгоряченное, залитое слезами лицо и она целовала и ласкала его, чувствуя, как он засыпает на ее руках или плече. Эти сладкие моменты дарили ей вкус той жизни, которая, как верила Маргарет, была отобрана у нее навеки.

Частые визиты Генри Леннокса тоже добавили приятной новизны в привычный уклад дома. Он относился к Маргарет более прохладно, чем прежде, но его развитый интеллект и прекрасная эрудиция придавали приятный привкус прежним, набившим оскомину беседам. Маргарет замечала его легкое презрение к брату и невестке. Ему не нравился их светский стиль жизни, который он считал фривольным и бесцельным. Однажды в присутствии Маргарет он довольно резким тоном расспрашивал брата о его дальнейших планах – насколько серьезно тот намеревался оставить службу в армии. Капитан беззаботно ответил, что у него достаточно денег для развлечений на балах и званых вечерах. Тогда мистер Леннокс сердито поджал губы и вскричал:

– И это все, ради чего ты живешь?

Но братья были сильно привязаны друг к другу, как два человека, один из которых, более умный, всегда помыкал вторым, а тот терпеливо соглашался с ролью ведомого. Мистер Леннокс укреплял свою профессиональную репутацию и с точной расчетливостью поддерживал те связи, которые могли со временем принести ему пользу. Он был дальновидным, интеллигентным, гордым и полным сарказма мужчиной. С того давнего разговора, связанного с делом Фредерика, который Маргарет провела с Генри Ленноксом в присутствии мистера Белла, она не общалась с ним на личные темы и лишь изредка перебрасывалась фразами во время завтраков или обедов. Впрочем, этого было достаточно, чтобы она пересилила свою робость, а он отказался от обид тщеславной гордости. Конечно, они постоянно встречались, но Маргарет думала, что Генри Леннокс избегал оставаться с ней наедине. Иногда она воображала себе, что они, как два корабля, разошлись в разных направлениях от прежней якорной стоянки, где долго стояли бок о бок, соглашаясь друг с другом во мнениях и вкусах.

Однако же он был необычайно хорош, когда высказывался в своей замечательной остроумной манере. И она часто замечала, как в эти моменты его взгляд ловил выражение ее лица – пусть даже на мгновение. Во время семейных мероприятий, которые постоянно сталкивали их вместе, он с большим уважением прислушивался к ее мнению – потому что оно высказывалось неохотно и скрывалось при любой возможности.

Глава 48

«Не быть найденной вновь»

Мой друг и друг отца!

Я не могу с тобой расстаться.

Прости, что я скрывала от тебя,

Насколько дорог ты мне был.

Неизвестный автор

На званых обедах, которые устраивала миссис Леннокс, каждый вносил свой посильный вклад: ее подруги – красоту, капитан Леннокс – последние новости и сплетни, мистер Генри Леннокс и несколько преуспевающих мужчин, которые считались его друзьями, – остроумие, сметливость и обширные знания, позволявшие им не выглядеть педантами, обременяющими легкое течение беседы.

Эти обеды были восхитительными, но даже в них недовольство Маргарет находило что-то порочное и банальное. Любой талант и чувство, всякий навык… нет, даже стремление к добродетели использовались как материал для растопки ее разочарования. Скрытый в людях пламенный огонь души истощал себя в искрах и треске. Гости миссис Леннокс могли говорить об искусстве самым чувственным образом, но довольствовались только внешними эффектами, а не глубинными истинами, которым оно учило. В компании за обильным столом они с энтузиазмом обсуждали высокие темы, однако никогда не думали о них, когда оставались одни. Эти люди расточали свои умственные способности, создавая лишь потоки соответствующих слов.

Однажды, после того как джентльмены вошли в гостиную, мистер Леннокс подошел к Маргарет и впервые с тех пор, как она вернулась в особняк на Харли-стрит, непринужденно заговорил с ней в самой дружелюбной манере:

– Я заметил, что вам не понравились слова Ширли, сказанные им за обедом.

– Да? Неужели мое лицо стало таким выразительным? – с улыбкой произнесла Маргарет.

– Оно всегда было таким. И до сих пор не потеряло дар красноречия.

– Мне не понравилось, что он отстаивал неверное суждение, – поспешно сказала Маргарет. – Вопиюще неверное! Так нельзя делать даже в шутку.

– Однако его рассуждения были весьма умными. А как он подбирал слова! Вы помните его удачные эпитеты?

– Да.

– И все же вы презираете их. Можете говорить об этом, не стесняясь, хотя он мой друг.

– Вот. Вы говорите тем же тоном…

Она замолчала. Какое-то время мистер Леннокс выжидающе смотрел на нее в надежде, что она закончит фразу. Но Маргарет лишь покраснела и отвернулась. Она услышала, как он тихо и отчетливо прошептал:

– Если мои мысли или тон не нравятся вам, будьте ко мне справедливы и не скрывайте этого. Дайте мне шанс научиться тому, что радует вас.

Все эти недели она не получала никаких сообщений о поездке мистера Белла в Милтон. В Хелстоне он говорил, что намечал такой визит в скором времени. Вероятно, теперь он вел дела по переписке. Маргарет знала, что мистеру Беллу не нравился его родной город. Он навещал Милтон только в крайних случаях. Очевидно, он и теперь решил не ездить туда, мало понимая, какую важность она придавала объяснению, которое могло быть передано мистеру Торнтону только на словах и в самой ненавязчивой манере. Маргарет не сомневалась, что он тоже считал эту встречу необходимой, но состоится ли она летом, осенью или зимой, для него не имело особого значения. Начался август, однако мистер Белл ни разу не намекнул ей о путешествии в Испанию, о котором он говорил с Эдит. Маргарет пыталась смириться с угасанием этой иллюзии.

Однажды утром она получила письмо, в котором сообщалось, что на следующей неделе мистер Белл собирается приехать в Лондон. Он хотел поделиться с ней некими планами и намеревался подлечиться у столичных докторов. Похоже, он принял ее точку зрения о том, что его приступы раздражительности объяснялись слабостью здоровья, а не плохим характером. Несмотря на то, что ее внимание в тот момент было отвлечено возмущениями Эдит, Маргарет отметила, что его письмо имело тон напускного веселья.

– Он приедет в Лондон? – воскликнула Эдит. – Ах, дорогая, я так устала от жары, что у меня вряд ли останутся силы для приема этого джентльмена. Нужно будет устраивать званый обед, а все разъехались по курортам, кроме нас, глупых Ленноксов. Мы так и не смогли договориться, куда нам съездить в этом году. Мне даже некому будет представить его.

– Я уверена, что он предпочел бы отобедать с нами наедине, чем с дюжиной приятных незнакомцев, которых ты обычно приглашаешь. Кроме того, если он болен, ему будет не до представлений. Я рада, что он наконец обратил внимание на свою хворь. Ему явно нездоровится. Я о многом догадывалась, но он уклонялся от ответов на мои вопросы, касающиеся его самочувствия. К сожалению, мне больше некого спросить об этом.

– Если бы он был болен, то не думал бы о путешествии в Испанию.

– Он ни слова не написал об Испании.

– Да, но его планы, о которых говорится в письме, очевидно, связаны с этим. Неужели ты поехала бы туда в такую жару?

– Скоро начнет холодать. Испания! Подумать только! Но знаешь, Эдит, я так долго думала и мечтала о встрече с братом, так сильно желала побывать у него, что, наверное, меня ожидает разочарование. Или, судя по письму, те планы, которые сейчас обещают радость, не принесут мне никакого удовольствия.

– Да-да, если долго ждать, то ничего не сбудется. Это суеверие, Маргарет.

– Нет, я так не думаю. Внутренний голос предупреждает и удерживает меня от потакания страстному желанию. Помнишь строку из баллады? «Дайте мне детей, иначе я умру…» Боюсь, я тоже кричала бы: «Дайте мне уехать в Кадис, иначе я умру!»

– Моя дорогая Маргарет! Что я буду делать, если тебя уговорят остаться там? Господи! Как мне хочется найти для тебя нормального мужчину, чтобы выдать замуж. Тогда я могла бы не волноваться за тебя!

– Я никогда не выйду замуж.

– Чушь и еще раз чушь! Мой муж говорит, что ты просто прелесть. Многие его сослуживцы и знакомые напрашиваются к нам в гости, чтобы только посмотреть на тебя.

Маргарет высокомерно приподняла подбородок.

– Знаешь, Эдит, иногда я думаю, что твоя жизнь в Корфу научила тебя…

– Ну-ну?

– Нескольким оттенкам грубости!

Эдит начала горько рыдать и обиженно говорить, что Маргарет перестала любить ее и считать своей подругой. Мисс Хейл пришла к мысли, что, защищая свою раненую гордость, она действительно выразилась слишком резко. Их ссора закончилась тем, что весь остаток дня ей пришлось играть роль бессловесной рабыни, в то время как Эдит, ущемленная незаслуженной обидой, лежала на софе и тяжело вздыхала, пока не уснула.

Мистер Белл перенес свой визит на неделю, но снова не приехал в указанный день. На следующее утро пришло письмо от Уоллиса – слуги. Он писал, что его хозяин некоторое время чувствовал себя неважно и поэтому откладывал свою поездку в столицу. Когда он собирался в Лондон в этот раз, с ним случился апоплексический удар. По мнению докторов, сообщал Уоллис, мистер Белл вряд ли доживет до ночи, так что к тому времени, как мисс Хейл получит письмо, его бедный хозяин уже покинет бренный мир.

Маргарет получила это послание во время завтрака. Прочитав его, она ужасно побледнела, затем молча передала письмо в руки кузины и покинула комнату. Эдит тоже была шокирована новостью. К неудовольствию мужа, она расплакалась, как испуганный ребенок. Миссис Шоу завтракала в своей комнате, поэтому капитану Ленноксу пришлось самому успокаивать жену после ее первого осознания смерти. Такого в ее жизни никогда не бывало – еще некоторое время назад мистер Белл обедал с ними, а сегодня он умирал или уже лежал мертвым. Прошло почти полчаса, прежде чем она вспомнила о кузине и поднялась по лестнице в ее комнату. Диксон собирала вещи, а Маргарет, утирая слезы, торопливо надевала шляпку. Ее руки так дрожали, что она никак не могла завязать ленты.

– Ах, дорогая Маргарет! Как это ужасно! Что ты делаешь? Ты уезжаешь? Мой супруг пошлет телеграмму и сделает все, что ты захочешь.

– Я еду в Оксфорд. Через полчаса будет поезд. Диксон предложила составить мне компанию, но я справлюсь сама. Я должна увидеть его вновь. Кроме того, ему, возможно, потребуется забота. Он был мне вторым отцом. Не останавливай меня, Эдит.

– Ты не должна так поступать! Маме это вообще не понравится. Иди и поговори с ней. Ведь ты не знаешь, куда едешь. Будь у него собственный дом, я бы и слова против не сказала. Но он живет в здании колледжа! Ступай к маме и спроси у нее разрешения. Это займет меньше минуты.

Маргарет уступила ей и опоздала на поезд. Внезапность события вызвала у миссис Шоу истерику и смущение. Ценное время было упущено, но через два часа в Оксфорд отправлялся еще один поезд. После нескольких дискуссий о приличиях и неприличиях семья решила, что раз уж Маргарет так хотела поехать на следующем поезде – самостоятельно или в компании, – то, вопреки всему сказанному об ошибочности подобных действий, пусть едет, но ее будет сопровождать капитан Леннокс.

Друг отца и ее собственный благодетель лежал при смерти. Осознание этого факта было таким сильным, что она с удивительной твердостью отстояла свое право на независимость действий. За пять минут до отправки поезда Маргарет уже сидела в вагоне напротив капитана Леннокса. Ей было приятно думать, что она уезжает, дабы исполнить свой долг. Приехав в Оксфорд, они услышали, что мистер Белл скончался ночью. Маргарет увидела комнаты, которые он занимал. Позже она всегда воссоздавала их в своей памяти, размышляя об отце и его верном заботливом друге. Перед отъездом они обещали Эдит вернуться к обеду, если их опасения окажутся правдой. Поэтому долгий осмотр спальни, в которой умер ее отец, пришлось прервать. Она тихо попрощалась с добрым мистером Беллом, который всегда находил для нее приятные слова и веселые остроты.

На обратном пути капитан Леннокс спал, как младенец, а Маргарет плакала и мысленно пересматривала весь этот фатальный год и те беды, которые он принес с собой. Она не успевала оправиться от одной потери, как приходила другая – не заменяя прежнее горе на новое, а лишь открывая старые, едва залеченные раны. Но, вернувшись домой, она услышала нежный голос тети Шоу и веселый смех маленького Шолто; она увидела ярко освещенные комнаты и полную сочувствия Эдит. Пробудившись от тяжелого транса почти суеверной безнадежности, Маргарет почувствовала, что к ней могут вернуться и радость, и счастье. Она легла на софу, заняв любимое место кузины. Шолто учился подносить к ней чашку чая. Все заботились о ней, как могли. К тому времени, когда Маргарет поднялась в свою комнату, чтобы переодеться к обеду, она уже благодарила Бога, что он избавил ее милого старого друга от длительной мучительной болезни.

Когда пришла ночь и весь дом затих, Маргарет сидела у окна, наблюдая за красотой лондонского неба. В этот час оно было великолепным. Чуть розоватые облака, подсвеченные земными огнями большого города, спокойно плыли мимо белой луны на фоне теплого мрака, распространявшегося от горизонта к горизонту. Когда-то в ее спальне размещалась детская комната. Здесь прошли ее детство и юность. Здесь ее гордость и совесть впервые пробудились в полную силу. Однажды в такую же ночь Маргарет обещала себе жить благородно и смело, как героини романов, которые она читала, – жизнью sans peur et sans reproche, без страха и упрека. Тогда ей казалось, что нужно лишь проявить волю, и подобное существование будет возможным. Теперь она поняла, что не только воля, но и молитва были необходимыми условиями для истинного героизма.

Доверившись себе, она совершила ошибку. Сейчас все извинения за грех, все искушения, приведшие к нему, могли остаться неизвестными для человека, в чьих глазах она так низко пала. Теперь она осталась наедине со своим грехом. Она знала, почему поступила неправильно. Добрая софистика мистера Белла о том, что все люди совершают сомнительные поступки и что мотив облагораживает зло, никогда не имела для нее большого значения. Ее первые оправдания, что, будь ей известно об отъезде Фредерика, она бесстрашно рассказала бы инспектору всю правду, казались слишком слабыми и недостойными аргументами. Нет, даже стремление раскрыть истину для мистера Торнтона, как это обещал сделать мистер Белл, было очень малым – пусть и милым – соображением теперь, когда смерть заново научила ее, какой на самом деле являлась жизнь. Если бы весь мир говорил, вращался и хранил молчание с намерением обмануть ее, если бы самые важные интересы находились под угрозой, а самые дорогие жизни подвергались опасности, если бы никто не узнал о ее правде и лжи, чтобы воздать ей честь или презрение прямо там, где она стояла в присутствии Бога, Маргарет молилась бы и просила сил, чтобы действовать правильно.

Глава 49

Вдыхая безмятежность

По солнечному пляжу она медленно брела,

От нерешимости порою замирая.

Печаль ее была спокойна и светла.

Томас Худ. Геро и Леандр

– Неужели Маргарет лишилась наследства? – прошептала Эдит, обращаясь к мужу, когда они остались наедине в своей комнате после его печальной поездки в Оксфорд.

Перед тем как задать этот вопрос, она, встав на цыпочки, притянула голову супруга к себе и попросила его не осуждать ее любопытство. Однако капитан Леннокс не знал, что ответить. Если он и слышал что-то о наследстве, то не обратил на это внимания. В любом случае, каким могло быть состояние профессора маленького колледжа? О чем вообще тут говорить? Он и так не хотел брать с Маргарет плату за проживание, а ее ежегодный вклад в семейный бюджет по двести пятьдесят фунтов стерлингов был чем-то нелепым и чрезмерным, учитывая тот факт, что она не пила вина. Эдит сердито оттолкнула мужа, опечаленная тем, что ее надежды лопнули, как мыльный пузырь. Однако через несколько недель она пришла к нему, пританцовывая от радости, и сделала низкий реверанс.

– Я была права, а ты ошибался, мой благородный капитан. Маргарет получила письмо от адвоката, и она теперь является наследницей имущества. По завещанию ей приходится около двух тысяч фунтов. Плюс собственность в Милтоне, которая по нынешней стоимости оценивается в сорок тысяч.

– Хм! И как она восприняла свою удачу?

– Похоже, Маргарет знала, что будет хорошо обеспечена. Но она не предполагала, что наследство будет таким большим. Прочитав письмо адвоката, она побледнела и сказала, что боялась чего-то подобного. Но ты же знаешь ее склонность к преувеличениям. Это скоро пройдет. Мама начала поздравлять ее, а я выскользнула из гостиной и побежала к тебе, чтобы все рассказать.

По общему согласию семьи юридическим советником Маргарет был назначен мистер Леннокс. Будучи несведущей в тонкостях бизнеса, она постоянно обращалась к нему за помощью. Он стал ее поверенным в делах: приносил на подпись бумаги и с радостью обучал ее таинствам закона.

– Генри, – однажды лукаво произнесла Эдит, – надеюсь, ты ведешь эти долгие беседы с Маргарет не просто так? Знаешь, чего я от них ожидаю?

– Нет, не знаю, – покраснев, ответил он. – И хочу, чтобы ты не рассказывала мне об этом.

– Прекрасно. Тогда я не буду возражать против визитов мистера Монтегю. В последнее время муж начал приглашать его в наш дом слишком часто.

– Как пожелаешь, – с напускным равнодушием сказал мистер Леннокс. – То, о чем ты думаешь, может случиться, а может, и нет, но на этот раз, прежде чем совершить еще одну ошибку, я должен убедиться, что у моих надежд имеется основание. Приглашай кого хочешь. Это может звучать невежливо, Эдит, но если ты вмешаешься в наши отношения, то все испортишь. Она долгое время избегала меня, и ее сердце Зенобии только теперь начинает оттаивать. Если бы Маргарет была язычницей, она вполне могла бы стать Клеопатрой.

– Что касается меня, то я рада, что она христианка, – смягчившись, ответила Эдит. – На самом деле я знаю лишь несколько таких людей.

Той осенью Маргарет не побывала в Испании. Она до последнего надеялась, что какой-нибудь счастливый случай призовет Фредерика в Париж, где они с легкостью могли бы встретиться, если бы кто-то согласился сопровождать ее во Францию. Вместо Кадиса ей пришлось довольствоваться Кромером. Это курортное место нравилось Ленноксам и тете Шоу. Им всем хотелось, чтобы она поехала с ними, и поэтому, в силу своих характеров, они поленились поспособствовать ее собственному желанию. Возможно, Кромер был лучшим вариантом для нее. Ей нужно было восстановить телесные силы и ослабить нервное напряжение.

Среди других утраченных надежд было ожидание, что мистер Белл расскажет мистеру Торнтону о тех событиях, которые привели к несчастному случаю и последующей смерти Леонардса. Каким бы ни было его мнение и как бы оно ни изменилось с того времени, Маргарет хотелось, чтобы он правильно понимал причины ее поступка. Это принесло бы ей удовольствие и покой, которого она отныне будет лишена до конца своей жизни, если только не отбросит в сторону все мысли о мистере Торнтоне. После тех событий прошло много месяцев. Со смертью мистера Белла она потеряла свой последний шанс на объяснение. Ей, как и многим другим людям, придется признать, что ее неправильно поняли. Несмотря на все убеждения, что ее случай был вполне обычным, сердце девушки болело и жаждало одного: чтобы однажды, через годы и годы, возможно, перед самой смертью, он все-таки узнал, какому искушению она подвергалась. Ее не интересовало, каким образом и от кого он получит необходимые сведения. Главное, чтобы получил. Однако это желание тоже было тщетным. Приучая себя к смирению, она решила всем сердцем и силой духа обратиться к той жизни, которая простиралась прямо перед ней, и прожить ее наилучшим образом.

В Кромере она привыкла часами сидеть на пляже и смотреть на волны, которые в своем бесконечном движении набегали на покрытый галькой берег. Ей нравилось следить за далекими гребнями, неожиданно возникавшими на фоне неба и бликов света на темной воде; нравилось слушать, почти не осознавая звуков, вечный псалом, звучавший от начала мира. Обхватив руками колени, Маргарет безучастно сидела на берегу и насыщалась покоем. Тем временем ее тетя Шоу делала покупки в магазинах, а Эдит с супругом совершали конные прогулки и осматривали окрестные достопримечательности. Няни и гувернантки, выгуливая своих маленьких подопечных, по нескольку раз проходили мимо девушки и с удивлением шептались, недоумевая, что за объект она так пристально разглядывала день за днем. Когда семья собиралась во время обеда, Маргарет была такой задумчивой и молчаливой, что Эдит заподозрила у нее хандру. Она с радостью приветствовала предложение мужа о том, чтобы в октябре, когда Генри Леннокс вернется из Шотландии, пригласить его к ним на неделю в Кромер.

За время долгих размышлений Маргарет в конце концов расставила события по своим местам – по их значимости относительно ее прошлой и будущей жизни. Эти часы, проведенные у моря, не были потеряны, как понял бы любой проницательный человек, наблюдавший, как менялось ее лицо. На нем все чаще появлялось выражение уверенной в себе женщины. Мистер Генри Леннокс был поражен такими изменениями.

– Могу сказать, что морской курорт пошел мисс Хейл на пользу, – произнес он, когда Маргарет покинула комнату после семейного обеда. – Она выглядит на десять лет моложе, чем когда жила на Харли-стрит.

– Это из-за шляпки, которую я купила ей, – триумфальным тоном заявила Эдит. – Я с первого взгляда поняла, что шляпка будто создана для нее.

– Прошу прощения, – сказал мистер Леннокс с той легкой снисходительностью, которую он обычно использовал в разговорах с Эдит. – Я знаю разницу между чарами одежды и колдовством красивых женщин. Никакая шляпка не сделала бы глаза мисс Хейл такими блестящими и одновременно мягкими, а губы – сочными и алыми. Ее лицо будто наполнено умиротворенностью и светом. Она становится похожей, причем все больше и больше, на Маргарет Хейл из Хелстона.

С этого момента умный и амбициозный мужчина направил все свои силы на завоевание Маргарет. Он был восхищен ее красотой и очарованием. Генри Леннокс ценил ее неординарный ум, который мог охватывать, как он думал, любые темы, близкие его сердцу. Он рассматривал богатство Маргарет как часть ее социального статуса и прекрасного характера. Однако он понимал, какие карьерные перспективы могло обеспечить ему это состояние. Конечно, он вскоре добьется успеха и такого уважения, что с лихвой возместит ей использование ее средств, но это будет позже. Возвращаясь из Шотландии, Генри Леннокс заехал в Милтон по делам, связанным с ее собственностью. Быстрым взглядом опытного адвоката, готового в любое время оценить доходы и расходы своего клиента, он увидел много дополнительных возможностей для ежегодного увеличения процентов на арендуемую землю и жилье, которыми Маргарет владела в процветающем и развивающемся городе. Он был рад, что их нынешние отношения – между клиентом и юридическим советником – постепенно вытеснили воспоминания о том неудачном дне в пасторате Хелстона. В результате он получил возможность близкого общения с ней, не считая тех возможностей, которые возникали благодаря дальним родственным связям.

Маргарет была единственной, кто охотно слушал его рассказы о Милтоне, хотя он не встречался там с людьми, которых она знала. Когда о Милтоне говорили ее тетя и кузина, их тон был насыщен презрением и отвращением. Маргарет со стыдом вспоминала, что испытывала такие же чувства, когда впервые приехала в город ткачей. Но мистер Леннокс почти превзошел ее в своем восхищении Милтоном и его обитателями. Их энергия и сила, упрямое мужество в борьбе за выживание, кипучая жизнь покорили и захватили все его внимание. Он не уставал говорить о милтонцах и часто забывал, насколько эгоистичными и материальными были поставленные ими цели, которых они добивались своими неустанными усилиями. Однажды Маргарет, несмотря на удовольствие, получаемое от беседы, указала, что все благородные и восхитительные достижения Милтона были испятнаны грехом. Генри Леннокс предложил ей несколько других тем, довольно интересных, но она вдруг стала краткой и скупо отвечала на его вопросы. Однако когда речь снова зашла об особенностях даркширского характера, в ее глазах появился блеск, а на щеках – румянец.

Когда они вернулись в столицу, Маргарет выполнила одно из решений, принятых на побережье, – она взяла свою жизнь в собственные руки. До поездки в Кромер она послушно подчинялась правилам тети, словно по-прежнему была маленькой напуганной девочкой, которая плакала перед сном в свою первую ночь, проведенную в особняке на Харли-стрит. Но в часы размышлений на морском берегу она поняла, что сама должна отвечать за свою жизнь. Она знала, чего хотела добиться. И прежде всего Маргарет попыталась уладить самое большое затруднение для женщин – решить для себя, в какой мере следует подчиняться авторитетам и насколько можно отдалиться от них ради личной свободы. Миссис Шоу была добродушной женщиной, и Эдит унаследовала это прекрасное семейное качество. Возможно, Маргарет имела самый плохой характер из них троих, потому что проницательность и чрезмерное воображение делали ее ранимой и вспыльчивой. Кроме того, недостаток ласки в раннем детстве сделал ее гордой и несговорчивой девушкой. Но она обладала неописуемой детской непосредственностью, которая – даже в редкие моменты упрямства – придавала ее манерам неотразимый шарм. И теперь она, наказанная тем, что весь мир называл ее удачей, очаровала неуступчивую тетю и заставила ее согласиться со своим желанием. Другими словами, тетя Шоу признала ее право следовать своим представлениям о долге.

– Только не будь излишне радикальной, – взмолилась Эдит. – Мама хочет, чтобы ты обзавелась лакеем. Я знаю, ее просьба не понравится тебе, потому что от лакеев одни неприятности. Но только порадуй меня, дорогая, и не проявляй свой нрав. Это все, о чем я тебя прошу. Каким бы ни было твое отношение к лакеям, не огорчай мою маму.

– Не бойся, Эдит. Когда слуги пойдут обедать, я при первой возможности упаду в обморок тебе на руки. И когда твой муж начнет разжигать потухший камин, а ребенок заплачет, тебе захочется, чтобы рядом оказалась своенравная и решительная женщина, способная справиться с любой возникшей неожиданностью.

– А ты не станешь слишком благонравной? Не перестанешь шутить и смеяться?

– Только не я. Получив самостоятельность, я буду еще счастливее, чем прежде.

– И ты позволишь мне покупать для тебя платья? Иначе твои наряды быстро выйдут из моды.

– На самом деле я хотела бы покупать их сама. Ты можешь приходить ко мне, когда пожелаешь, но никто не будет навязывать мне свои вкусы.

– Боюсь, ты начнешь носить коричневые и серые одежды, чтобы скрывать грязь, которую будешь собирать в кварталах для бедноты. Хорошо, что ты согласилась взять с собой два косметических набора, купленных у старого Адама.

– Эдит, я останусь прежней, что бы вы с тетей ни фантазировали обо мне. Но раз я не обзавелась мужем и детьми для выполнения семейных обязанностей, мне придется найти себе другие занятия, кроме приобретения шляпок и платьев.

На созванном Эдит семейном совете с участием ее матери и мужа было решено, что, возможно, новые планы Маргарет еще больше привяжут ее к Генри Ленноксу. Главное – удерживать ее от других знакомых, у которых были сыновья или братья подходящего брачного возраста. И нужно сделать все, чтобы на званых обедах и ужинах Маргарет не получала такого удовольствия от общества мужчин, как в компании их Генри. Тем более что остальных поклонников, привлеченных ее красотой и слухами о богатстве, с неизменным постоянством отпугивали презрительные улыбки Маргарет. Эти робкие воздыхатели выбирали себе других, менее привередливых красавиц или наследниц с большим состоянием. И действительно, между Генри и мисс Хейл постепенно установилась более близкая дружеская связь, но они не терпели даже малейшего вмешательства в их отношения.

Глава 50

Изменения в Милтоне

Здесь мы идем вверх и вверх,

А там мы идем вниз и вниз.

Колыбельная песня

Тем временем в Милтоне дымили трубы. Шипели, стучали и головокружительно вращались фабричные механизмы. Бесчувственными и бесцельными в их непрерывной работе оставались только дерево, железо и пар. Их монотонная активность соперничала лишь с безустанной выносливостью людей, которые настойчиво стремились к цели… Какой? На улицах не было праздно слоняющихся бездельников. Никто не прогуливался по тротуарам ради удовольствия. На лицах людей читался настрой на усердную деятельность. Новости рынка поглощались со свирепой жадностью. На бирже труда безработные отталкивали друг друга, охваченные глубоким эгоизмом конкуренции.

В городе царило уныние. Покупателей товаров становилось все меньше, и продавцы смотрели на них с подозрением, потому что предлагаемые кредиты таили в себе опасность. Многие успешные фабриканты могли в любой день понести убытки из-за разорения транспортных компаний в ближайшем крупном порту. До сих пор в Милтоне не было банкротств, но из-за огромных спекуляций, которые, как оказалось, закончились неудачами в Америке и даже в Англии, некоторые милтонские торговые дома пострадали так серьезно, что ежедневно на лицах рабочих читались вопросы: «Какие новости? Кто разорился? Как это повлияет на мою семью?» И если двое-трое собирались вместе, они не смели намекать на тех, кто, по их мнению, стоял на грани банкротства, потому что в такие времена даже легкий вздох мог вызвать падение титанов, которые в другие времена пережили бы бурю и не утянули бы за собой множество людей, покатившись вниз.

«Торнтон выстоит, – говорили они. – У него крупный бизнес, который с каждым годом расширяется и крепнет. С такой головой и предусмотрительностью ему любые беды нипочем!» Но потом один человек отводил другого в сторону и, склонившись к уху собеседника, шептал: «Бизнес Торнтона действительно большой, однако он потратил прибыль на его расширение. Вместо того чтобы отложить капитал на черный день, он обновил свои машины, и за два года это обошлось ему… не представляешь во что! Ты сам подумай!» Впрочем, этот мистер Харрисон был ворчуном. Он унаследовал богатства отца, нажитые торговлей, и теперь боялся их потерять, вовлекаясь в масштабные проекты, как Торнтон. Поэтому он негодовал по поводу каждого пенни, заработанного другими, более смелыми и дальновидными фабрикантами.

Тем не менее мистер Торнтон действительно находился в трудном положении. Он остро чувствовал, как ранена его гордость, поскольку слишком сильно понадеялся на свои коммерческие способности. Будучи хозяином собственной судьбы, он приписывал свой успех не особым заслугам или качествам, а силе, которую, по его мнению, торговля давала любому смелому, честному и упорному человеку. Такой коммерсант мог возвыситься до уровня, с высоты которого он мог смотреть на великую игру мирового рынка и при должной дальновидности обретать влияние и власть, недоступные ему при любом другом образе жизни. В дальних странах – на Востоке и Западе, где никто не знал мистера Торнтона лично, – его имя вызывало уважение, а данное им слово ценилось на вес золота. Таким было кредо, с которого он начинал. «Купцы ее были князья»[10], – однажды прочитала его мать, и эти слова стали трубным зовом, призвавшим мистера Торнтона к борьбе на торговых аренах. Но, в отличие от многих других – мужчин, женщин и детей, – он был полон жизни для далеких чужестранцев, и мертвым – для своих сограждан. Он завоевал себе громкое имя в заморских странах как глава фирмы, которую знали поколения людей. Но ему потребовались долгие годы, чтобы добиться славы и уважения здесь и сегодня – в Милтоне, на своей фабрике, среди собственных рабочих.

Хозяин и его «руки» вели параллельные жизни, близкие, но не пересекающиеся – вплоть до случайного (или так ему казалось) знакомства с Николасом Хиггинсом. И вот однажды, сойдясь лицом к лицу, как мужчина с мужчиной, как личность с личностью, в окружении однообразной толпы рабочих, они оба вдруг осознали, что «мы все имеем человеческое сердце». Так было положено начало. Теперь же опасения утратить отношения, сложившиеся в последнее время между ним и двумя-тремя рабочими, с которыми он планировал провести один или два интересных эксперимента, придали новой остроты безотчетному страху, терзавшему его уже несколько недель. Мистер Торнтон лишь недавно понял, насколько укрепилась его репутация как фабриканта, каким авторитетом он стал пользоваться, войдя в близкий контакт с рабочими, какую власть это дало ему над странными, хитрыми и невежественными людьми, тем не менее обладавшими упрямым и своевольным характером, способными на проявление сильных человеческих чувств.

Он заново оценил свое финансовое положение. Забастовка, прошедшая полтора года назад или больше (сейчас была поздняя весна с холодной, почти зимней погодой), – та забастовка, когда, в отличие от нынешнего состояния души, он чувствовал себя молодым, помешала завершению нескольких больших заказов, которые имелись у него на руках. Он вложил большую долю капитала в новое и дорогое оборудование, а затем купил много хлопка для реализации заказов по заключенным контрактам. Позже ему не удалось выполнить их – в основном из-за абсолютного отсутствия опыта у части ирландских рабочих, которых он привез на фабрику. Почти вся их продукция оказалась испорченной и не соответствующей стандартам. Торговый дом, гордившийся выпуском первосортных товаров, не мог отправить этот брак своим заказчикам. Затруднения, вызванные забастовкой, растянулись на многие месяцы. Они разоряли фабрику, и мистер Торнтон, встречаясь с Хиггинсом, разговаривал с ним грубо и сердито, вспоминая, каким серьезным был вред от стачки, которую тот организовал. Однажды, осознав причину своего внезапного и несправедливого негодования, он решил обуздать себя.

Ему не хотелось избегать Хиггинса. Он должен был справиться с гневом и предоставить Николасу возможность приходить к нему либо в свободное время, либо когда это допускалось строгими правилами бизнеса. Размышляя о забастовке и том, как ее можно было предотвратить, мистер Торнтон постепенно растерял чувство обиды. Ему стало ясно, почему два таких человека, как он и Хиггинс, посвятивших свою жизнь производству и работавших с одним и тем же товаром, смотрели на обязанности и позиции друг друга совершенно по-разному. С тех пор между ними возникло общение, которое, разумеется, не могло предотвратить будущее столкновение мнений и действий, но позволяло хозяину и рабочему взглянуть на оппонента с большей симпатией и снисходительностью и проявить при этом доброту и терпение. Кроме того, их завязавшиеся дружеские отношения выявили обоюдное незнание реального положения каждой из сторон.

К сожалению, наступил один из тех периодов плохой торговли, когда падение цен на рынке привело к сокращению всех крупных капиталов. Мистер Торнтон потерял почти половину активов. Ни одного заказа не поступило, и он терял доход от вложений в новое оборудование фабрики. Теперь было трудно даже получить оплату за выполненные заказы. На поддержание бизнеса требовались средства. Пришли счета за купленный хлопок. Денег не хватало. В долг давали только под непомерные проценты. Кроме прочего, ему никак не удавалось продать часть своей собственности. Но мистер Торнтон не отчаивался. День и ночь он составлял кризисные планы, предугадывая возможные чрезвычайные случаи. Он, как всегда, был мягок и спокоен с домочадцами. На фабрике рабочие почти не слышали от него прежних добрых слов, но к тому времени они уже знали его характер и понимали, под каким давлением он находится. Получая от него краткие и неохотные ответы, они относились к нему с симпатией и заботой. Никаких следов не осталось от прежнего скрытого противостояния, которое когда-то подспудно тлело и готово было вспыхнуть, чтобы разгореться до стадии жестких решений.

Однажды мистер Торнтон подошел к начальнику цеха и сурово спросил, почему его указание не было выполнено. Затем, проходя мимо рабочих, он горестно вздохнул.

– Хозяин уже на грани, – глядя ему вслед, сказал Хиггинс.

В ту ночь рабочие без ведома начальства остались в цеху и выполнили незавершенную работу. Мистер Торнтон ничего не узнал бы об этом, если бы ему не рассказал надсмотрщик.

«Эх, я знаю, кто огорчился бы, увидев нашего хозяина с лицом, похожим на кусок серого ситца! Старый священник извел бы печалью свое доброе сердце, если бы увидел этот горестный взгляд», – подумал Хиггинс, поравнявшись с мистером Торнтоном на Мальборо-стрит.

– Хозяин, – решительно сказал он, остановив шагавшего джентльмена, отчего тот сердито посмотрел на Николаса, недовольный вмешательством в ход его размышлений. – Вы что-нибудь слышали о мисс Маргарет?

– О какой мисс?..

– Мисс Маргарет. Я имею в виду мисс Хейл, дочь старого священника. Если вы немного подумаете, то вспомните ее.

Последнюю фразу он произнес весьма уважительным тоном.

– Ах да!

Внезапно озабоченное, скованное холодом лицо мистера Торнтона изменилось, на губах появилась улыбка. Казалось, будто мягкий летний ветерок сдул с него всю паутину беспокойства. И хотя его губы по-прежнему норовили сжаться в прямую линию, в глазах засияли искры веселья.

– Знаете, Хиггинс, она ведь теперь мой лендлорд. Время от времени я получаю известия о ней от агента по недвижимости. Она живет у своих родственников, так что с ней все в порядке. Спасибо, Николас.

Это «спасибо», прозвучавшее после других слов и наполненное такой теплой симпатией, натолкнуло проницательного Хиггинса на интересную мысль. Возможно, он ошибался, но ему хотелось удостовериться в своем предположении.

– Хозяин, а она еще не вышла замуж?

– Пока нет.

Лицо мистера Торнтона вновь помрачнело.

– Ходят какие-то разговоры о родственнике со стороны мужа ее кузины.

– Значит, она не вернется в Милтон?

– Нет!

– Подождите минуту, хозяин.

Подойдя поближе, Хиггинс перешел на конфиденциальный шепот:

– А молодого джентльмена оправдали?

Чтобы подчеркнуть глубину своей осведомленности, он подмигнул мистеру Торнтону, чем ввел того в еще большее недоумение.

– Я имею в виду мастера Фредерика, как они называли того молодого человека, ее брата, который приезжал сюда.

– Приезжал сюда? Когда?

– Перед самой смертью миссис Хейл. Вы можете не бояться, что я кому-нибудь проговорюсь. Мы с Мэри знали о нем с самого начала и хранили тайну при себе. Моя дочь тогда работала в их доме. Ей все было известно.

– Значит, этот молодой человек был ее братом?

– Конечно. Я думал, вы знали, иначе ничего бы вам не сказал. Разве вы не слышали о неприятностях ее брата?

– Да, я в курсе этой истории. И он был здесь перед смертью миссис Хейл?

– Я больше ничего вам не скажу. Возможно, я уже подвел мисс Маргарет, раскрыв ее тайну. Мне просто хотелось узнать о мастере Фредерике – оправдали его или нет.

– Я ничего не знаю о нем. Мне лишь известно, что теперь мисс Хейл стала моим лендлордом. Она ведет дела со мной через своего адвоката.

Он попрощался с явно расстроившимся Хиггинсом и пошел по своим делам, от которых его отвлек этот небольшой, но в некотором смысле важный разговор.

– Так это был ее брат! – прошептал мистер Торнтон. – Я рад. Даже если мы с ней никогда не увидимся, это большое утешение. Наконец все прояснилось. Я знал, что она не могла вести себя так недостойно! Но мне требовалось подтверждение. И теперь я искренне рад!

Казалось, будто маленькая золотая нить пролегла через темную паутину его нынешней жизни, становившейся все более мрачной и безрадостной. Как раз в это время разорился американский торговый дом, с которым сотрудничал его агент. Банкротство нескольких компаний вызвало развал целого сегмента торговли. Он рассыпался, как карточный домик. Что же теперь будет с его фабрикой? Сможет ли он выстоять?

Каждый вечер мистер Торнтон брал бухгалтерские книги в свою комнату и сидел над ними до рассвета. Он думал, что никто из домочадцев не знал об этих ночных бдениях. Однажды утром, когда солнечный свет пробился сквозь щели ставней, а мистер Торнтон еще не ложился в постель, равнодушно подумывая о том, что еще он мог бы сделать без одного-двух часов отдыха, прежде чем начнется дневная суета, дверь в комнату открылась и вошла его мать. Она была в той же одежде, что и вчера, и тоже не ложилась спать. Их взгляды встретились. Суровые лица выглядели истощенными от долгого бодрствования.

– Мама, почему ты не в постели?

– Джон, неужели ты думаешь, что я могу беззаботно спать, пока ты всю ночь не смыкаешь глаз? Ты не говоришь мне о своих трудностях, но они не дают тебе покоя уже много дней.

– Торговля плохая.

– И ты боишься…

– Я ничего не боюсь, – ответил он, вздернув подбородок. – Мне лишь хочется, чтобы ни один человек не пострадал из-за моих ошибок. Вот корень моего беспокойства.

– Но как ты выстоишь? Сможешь ли… Дело идет к банкротству?

Ее голос дрожал, и это было непривычно.

– Не совсем к банкротству. Я откажусь от бизнеса, но полностью рассчитаюсь с рабочими. Мои обязательства вполне выполнимы. Однако меня терзает искушение…

– Какое? О, Джон! Сохрани свое хорошее имя. Иди на любой риск ради этого. Так о каком искушении ты говорил?

– Мне предложили довольно авантюрную спекуляцию. Если дело окажется удачным, я поправлю свое положение и никто не узнает о моих проблемах. Но если нас постигнет неудача…

– Что будет, если вас постигнет неудача? – спросила она, накрыв его руку своей ладонью.

Ее взгляд был полон любви и понимания. Она задержала дыхание, чтобы услышать конец его фразы.

– Честных людей разоряют мошенники, – мрачно ответил мистер Торнтон. – В настоящий момент деньги моих кредиторов находятся в сохранности. Каждый фартинг! Я должен вложить капитал в авантюру, но у меня не осталось собственных свободных средств. Мне придется использовать чужие деньги. И если мы потерпим неудачу, я потеряю все до последнего пенни. Мои кредиторы будут обмануты.

– Но если ваша авантюра будет успешной, они ничего не узнают. Неужели эта спекуляция настолько рискованная? Я уверена, что она хорошо спланирована, иначе ты не стал бы даже думать о ней. И если все удастся…

– Я буду богатым человеком, но половина моей совести умрет.

– Почему? Ты же никому не навредишь.

– Нет, но мне придется рисковать будущим многих людей. Они могут разориться из-за моего стремления сохранить свою жалкую карьеру. Мама, я должен принять решение. Ты не будешь сильно сожалеть, если нам придется покинуть этот дом?

– Нет, Джон. Но если ты изменишься, это разобьет мое сердце. У тебя имеется другой вариант?

– Да. Остаться тем же самым Джоном Торнтоном и при любых обстоятельствах стараться действовать правильно. Возможно, я буду совершать ошибки и затем исправлять их. Но мне горько, мама. Я так много работал… Мне удалось найти новые возможности для развития фабрики… правда, слишком поздно. Теперь все кончено. У меня не тот возраст, чтобы с прежним упорством начинать дело заново. Это трудно, мама.

Он отвернулся от нее и закрыл лицо руками.

– Я не могу понять, почему так происходит, – сказала она с мрачным вызовом в голосе. – Вот мой сын. Хороший сын и честный мужчина с нежным сердцем. И он терпит неудачи во всем, к чему стремится его ум. Этот прекрасный человек влюбляется в женщину, а она игнорирует его чувства, словно он какой-то обычный оборванец. Он работает день и ночь, а все его труды идут прахом. Другие люди обогащаются на обмане, прославляя свои жалкие имена, и нисколько не стыдятся этого.

– Мне пока нечего стыдиться, – тихо сказал он.

– Я и раньше гадала, куда девается справедливость, когда она нужна, – продолжила миссис Торнтон. – А теперь поняла, что ее вообще не бывает на свете. Вот и ты пришел к такому же выводу. Пусть мы станем нищими, но ты, Джон Торнтон, все равно будешь моим дорогим, любимым и прекрасным сыном!

Она бросилась ему на шею и, рыдая, начала целовать его лицо.

– Мама, – сказал он, нежно отстраняясь от нее. – Кто посылает нам все испытания в жизни? И добрые, и злые?

Миссис Торнтон покачала головой. Она больше не будет обращаться к религии.

– Мама, – не дождавшись ответа, продолжил ее сын, – я тоже был мятежным, но теперь стараюсь искоренять в себе бунтарство. Помоги мне, как ты делала это в моем детстве. Когда отец умер и мы жили без удобств – надеюсь, такого больше не повторится, – ты говорила мне много хороших слов. Мама, это были смелые, благородные и правильные слова, которые я никогда не забуду, хотя они уже какое-то время оставались невостребованными мной. Поговори со мной снова, как прежде. Давай не будем думать, что мир слишком сильно ожесточил наши сердца. Если ты начнешь говорить мне старые хорошие слова, они принесут с собой часть набожной простоты моего детства. Я часто повторяю их про себя, однако они звучат иначе, когда их произносишь ты, – наверное, из-за тех испытаний, которые тебе довелось пережить.

– Да, испытаний было много, – роняя слезы, ответила она. – Но ни одно из них не казалось таким горьким, как это. Осознавать, что ты можешь потерять заслуженное место! Наверное, я заслужила наказания, Джон, но только не ты! Не ты! Не знаю, почему Бог так жесток к тебе. Непомерно жесток!

Тело пожилой женщины сотрясалось от безудержных рыданий. Через какое-то время воцарившееся молчание насторожило ее, и она, замолчав, прислушалась. Не было слышно ни звука. Она взглянула на сына. Тот сидел, опустив голову на стол и разметав руки по столешнице.

– О, Джон!

Мать подошла к нему и нежно приподняла его голову. На бледном лице мистера Торнтона было такое мрачное и странное выражение, что она на мгновение посчитала это уныние предвестием смерти. Но затем жесткие черты смягчились, естественный цвет вернулся к щекам, и миссис Торнтон увидела, что ее сын снова стал собой. Все горькие разочарования превратились для нее в ничто при осознании великого блаженства, которое она ощущала от одного его присутствия. Она поблагодарила Бога за это – только за это, – но с жаром, который вытеснил из ее ума все бунтарские мысли.

Ему не хотелось говорить. Он подошел к окну и открыл ставни, впустив в комнату рассветные лучи. Восточный ветер был такой же холодный, как и пару прошлых недель. Вряд ли в этом году будет спрос на легкую летнюю одежду. И незачем было надеяться на возрождение торговли.

Беседа с матерью принесла ему огромное утешение. Он почувствовал уверенность, убедившись в том, что, как бы они ни замалчивали свои тревоги и беспокойства, между ними всегда оставалось понимание друг друга. Возможно, в их отношениях не было гармонии, но и разлада тоже не наблюдалось.

Муж Фанни обиделся на мистера Торнтона, когда тот отказался участвовать в придуманной им спекуляции. Ему требовались наличные деньги для своей рискованной авантюры, и он надеялся получить их от своего милтонского родственника.

Но мистер Торнтон принял решение и сделал то, чего он опасался много недель. Он оставил дело, которым с честью и с большим успехом занимался много лет. Теперь ему нужно было найти себе приемлемую должность. Фабрика Мальборо и примыкающее к ней здание находились в долгосрочной аренде. Чтобы сохранить свой дом, ему следовало изменить договор и по возможности смягчить условия. Мистеру Торнтону начали предлагать различные варианты работы. Мистер Хэмпер с радостью сделал бы такого надежного и опытного человека младшим партнером своего сына, для которого он готовил в соседнем городе дело с большим капиталом. Его отпрыск мало что понимал в коммерции и был абсолютно несведущим в других делах. Ему нравилось тратить отцовские деньги на жестокие удовольствия, связанные с болью и садизмом. Мистер Торнтон отказался от участия в партнерстве, поскольку это могло расстроить его планы, которые он хотел реализовать на оставшиеся крохи своего состояния. Он скорее согласился бы на должность управляющего, обладающего некоторой властью и не имеющего отношения к деньгам, чем стал бы помощником богатого партнера с ярко выраженными тираническими наклонностями. Он спорил бы с ним месяцами по любому вопросу.

Поэтому мистер Торнтон ожидал других вакансий и с большим смирением держался в стороне от городских событий, лишь с интересом наблюдая за новостями, приходившими с биржи. А там теперь обсуждалось огромное богатство, привалившее его зятю благодаря смелой и ловкой спекуляции. Об этом чуде говорили уже девять дней. Такой успех вызвал у торговцев и промышленников непомерное восхищение. Никто теперь не считался настолько мудрым и дальновидным, как мистер Уотсон.

Глава 51

Новая встреча

Держись, храбрец! Сильны мы будем и спокойны,

Владея взглядами и языком достойно,

Не дай предательскому чувству овладеть тобой,

Она всегда была, и есть, и будет дорогой.

Игра в рифмы

Это был жаркий летний вечер. Эдит дважды заходила в спальню Маргарет – сначала в домашнем платье, затем – одетая к обеду. В первый раз в комнате никого не оказалось. Во второй раз Эдит застала там Диксон, которая раскладывала платье Маргарет на постели. Но самой кузины снова не было. Эдит начала беспокоиться.

– Ах, Диксон! Только не эти ужасные синие цветы к такому унылому золотистому платью. Что за вкус! Подожди минуту. Я принесу украшения гранатового цвета.

– Во-первых, платье матово-золотистого цвета, мадам. Его еще называют соломенным цветом. Во-вторых, синие украшения всегда хорошо подходят к соломенному цвету.

Эдит принесла ярко-алые цветы еще до того, как Диксон закончила последнюю фразу.

– Где мисс Хейл? – спросила она, примеряя украшения. – Я не понимаю, как моя тетя позволила ей приобрести в вашем Милтоне привычку бродить по улицам.

В ее голосе появились обиженные нотки.

– Я постоянно ожидаю, что с ней случится что-то ужасное в трущобах, которые она посещает. Порядочная женщина никогда не ходила бы по таким улицам без слуги. Ее поведение не соответствует статусу леди.

Диксон все еще обижалась, что к ее вкусу отнеслись с пренебрежением. Поэтому она ответила кратко:

– Я уже не удивляюсь, когда слышу подобные слова от леди. Все вы такие боязливые, деликатные и утонченные… И все время говорите, как нужно себя вести. Вот почему я думаю, что на земле больше не стало святых…

– Ах, Маргарет! Вот и ты! Я так тебя ждала. Господи! Как у тебя пылают щеки от жары! Ты только подумай, что сделал этот несносный Генри. Он преступает все границы родства! Я так прекрасно спланировала званый обед – в точном соответствии для мистера Колтхерста, – и тут пришел Генри с извинениями и ссылкой на твое имя для оправдания. Знаешь, о чем он попросил меня? О позволении привести с собой какого-то мистера Торнтона из Милтона. Он, видишь ли, твой арендатор. Приехал в Лондон по юридическим делам. Но ведь это нарушит количество гостей!

– Я могу отказаться от обеда, и количество людей восстановится, – тихо произнесла Маргарет. – Я не голодна. Диксон принесет мне чашку чая, и меня это вполне устроит. К тому времени, когда вы подниметесь наверх, я буду ожидать вас в гостиной. На самом деле я хотела бы прилечь.

– Нет-нет, так не пойдет! Ты и вправду выглядишь ужасно бледной, но это из-за жары. Мы не сможем обойтись без тебя, – заявила Эдит и повернулась к служанке: – Диксон, опусти цветы ниже. В твоих черных волосах, Маргарет, они будут казаться огоньками пламени. – Улыбнувшись, она продолжила: – Ты же знаешь, мы хотим, чтобы ты поговорила с мистером Колтхерстом о Милтоне. Хм! Этот человек тоже приехал из Милтона. Какое замечательное совпадение! Мистер Колтхерст сможет задать ему все вопросы, которые его интересуют. Будет забавно услышать твои суждения и познания мистера Торнтона в его следующей речи в палате общин. Теперь я нахожу идею Генри довольно удачной. Я спросила его, не будет ли нам стыдно за этого человека, и он ответил: «Нет, сестренка, если тебе хватит ума для понимания того, о чем он говорит». Надеюсь, его даркширский акцент не слишком ужасен?

– Мистер Леннокс не сказал, почему мистер Торнтон приехал в Лондон? – сдержанно поинтересовалась Маргарет. – Его юридические дела связаны с собственностью?

– Кажется, он разорился или что-то в этом роде. Генри рассказывал нам о нем в тот день, когда у тебя болела голова. Что же там было?.. – Она снова обратилась к служанке: – Диксон, очень хорошо. Мисс Хейл поверит нам на слово, верно? – И, взглянув на кузину, воскликнула: – Ах, Маргарет! Я тоже хотела бы быть такой величественной, как королева, и смуглой, как цыганка.

– Так что там насчет мистера Торнтона?

– Я совершенно не разбираюсь в юридических вопросах. Пусть лучше Генри расскажет тебе об этом. У меня сложилось впечатление, что мистер Торнтон – уважаемый человек, но сейчас он, очевидно, находится в тяжелом положении. Генри посоветовал мне быть вежливой с ним. А поскольку меня не учили, как правильно обходиться с милтонскими фабрикантами, ты должна мне помочь. Поэтому спускайся со мной вниз. Отдохнешь четверть часа на софе.

Пользуясь своей привилегией родственника, Генри Леннокс пришел раньше, и Маргарет с румянцем на щеках начала расспрашивать его о мистере Торнтоне.

– Думаю, он приехал, чтобы передать аренду на собственность – на фабрику Мальборо, дома и примыкающие постройки. Он больше не может оплачивать их. Нужно пересмотреть соглашения и условия аренды, затем подписать документы. Я надеюсь, Эдит воспримет его должным образом. Она рассердилась на меня за ту бесцеремонность, с которой я пригласил мистера Торнтона в ваш дом. Прошу вас оказать ему внимание. Любой порядочный человек должен проявлять уважение к джентльмену, который волей судьбы был доведен до банкротства.

Мистер Генри Леннокс сидел рядом с Маргарет и говорил тихим голосом. Но, закончив последнюю фразу, он вскочил на ноги и приветствовал мистера Торнтона, который в этот момент вошел в гостиную. Он представил гостя Эдит и капитану Ленноксу.

Маргарет, пользуясь тем, что мистер Торнтон был занят, быстро осмотрела его встревоженным взглядом. Прошло больше года с тех пор, как они виделись, и время тревог изменило его. Он по-прежнему выделялся среди других мужчин высокой стройной фигурой и внушительным видом. Движения были все такими же легкими и непринужденными, но лицо мистера Торнтона выглядело постаревшим, озабоченным и усталым, хотя сохранившееся благородство и чувство врожденного достоинства впечатляли тех, кто только что услышал о его изменившемся положении. Войдя в комнату, он тут же заметил Маргарет. Он видел, как пристально она смотрела на Генри Леннокса, вслушиваясь в его речь. Мистер Торнтон подошел к ней с идеально выверенными манерами старого друга. При его первых спокойных словах на ее щеках вспыхнул яркий румянец, который не сходил целый вечер. Казалось, что Маргарет было нечего сказать ему. Она разочаровала его своим безразличным тоном, когда просто ради приличия задала ему несколько вопросов об их общих знакомых в Милтоне. Затем в гостиную вошли другие гости, более знакомые хозяевам, чем он, и мистер Торнтон отступил на задний план, время от времени переговариваясь с мистером Ленноксом.

– Вам не кажется, что мисс Хейл стала выглядеть лучше? – спросил его адвокат. – Воздух Милтона вредил ее здоровью. Когда она приехала в Лондон, я подумал, что никогда еще не видел женщину, которая бы так сильно изменилась в худшую сторону. Но сегодня вечером мисс Маргарет сияет своей красотой. И она значительно окрепла. Прошлой осенью она уставала после прогулки в пару миль. А в пятницу вечером мы прошли до Хэмпстеда, вернулись обратно, и в субботу утром она выглядела так же хорошо, как сейчас.

«“Мы” – это кто? Они вдвоем?»

Мистер Колтхерст, влиятельный член парламента, оказался очень умным человеком. Своим наметанным глазом он очень быстро определял характер собеседников. Ему понравилось замечание, которое мистер Торнтон сделал за обедом, и он начал расспрашивать у хозяйки дома, кем был этот джентльмен. Вскоре, услышав восхищенное восклицание «Так это он!», Эдит с удивлением поняла, что имя мистера Торнтона из Милтона было известно ему. И ее званый обед удался на славу. Генри был в хорошем настроении и, как всегда, проявлял свое тонкое язвительное остроумие. Мистер Торнтон и мистер Колтхерст нашли пару тем, интересных для обоих, и решили продолжить беседу в более приватной обстановке. Маргарет выглядела изумительно красивой в украшениях гранатового цвета. И хотя она была неразговорчивой и немного опечаленной, Эдит не сердилась на нее, так как общая беседа протекала плавно и без ее участия. Маргарет все время наблюдала за мистером Торнтоном. Тот не обращал на нее внимания, поэтому она могла рассматривать его незаметно, отмечая малейшие изменения во внешности. При некоторых остротах мистера Леннокса на его лице появлялась прежняя, хорошо знакомая ей улыбка, глаза начинали лучиться радостью… Внезапно их взгляды встретились. Казалось, он посмотрел на нее в поисках симпатии и понимания. Но затем его улыбка исчезла. Он стал снова хмурым и обеспокоенным. До завершения обеда он больше не смотрел в ее сторону.

Кроме членов семьи, на званый обед были приглашены еще две дамы. Поднявшись в гостиную, они увлеклись беседой с ее тетей Шоу и Эдит. Маргарет вяло занялась своим рукоделием. Постепенно джентльмены тоже поднялись наверх. Мистер Колтхерст что-то обсуждал с мистером Торнтоном. Мистер Леннокс подсел к Маргарет и тихо сказал:

– Я думаю, Эдит должна поблагодарить меня за весомый вклад в ее сегодняшнее мероприятие. Вы не представляете, каким приятным и рассудительным оказался ваш арендатор. Он предоставил Колтхерсту все сведения, которые тот желал получить. Я не могу понять, как при таком уме он ухитрился разорить свою фабрику.

– С его властью и возможностями вы преуспели бы в коммерции, – ответила Маргарет.

Мистеру Ленноксу не очень понравился ее тон, хотя она выразила ту же мысль, которая пришла ему в голову. Замолчав, они прислушались к беседе, проходившей у камина между мистером Колтхерстом и мистером Торнтоном.

– Уверяю вас, об этом говорили с большим интересом. Более того, с любопытством. Во время моего краткого пребывания в соседнем городе я часто слышал, как упоминалось ваше имя.

Затем несколько фраз было произнесено слишком тихо, так что до них донеслись только обрывки. А затем они услышали продолжение разговора. Мистер Торнтон сказал:

– Мои эксперименты не имеют оснований для такой популярности. Если ваши друзья говорили обо мне подобным образом, они наверняка ошибались. Я потерпел крах во всех своих начинаниях. Поэтому мне неловко, что мое имя столь известно среди людей, даже среди тех, с кем я хотел бы познакомиться. Однако, несмотря на неудачи, я чувствую, что был на правильном пути. Подружившись с одним рабочим, я стал «своим» для других. Преимущества тут обоюдные: мы неосознанно и осознанно начали учиться друг у друга.

– Вы сказали «были на правильном пути». Мне казалось, вы собирались продолжить это сближение с рабочим коллективом.

– Я должен остановить Колтхерста, – торопливо сказал Генри Леннокс.

Неожиданным и тем не менее своевременным вопросом он изменил ход беседы, позволяя мистеру Торнтону избежать унизительного признания своих неудач и последовавшего за ними разорения. Но как только вновь начатая тема пришла к логическому завершению, мистер Торнтон возобновил беседу там, где она была прервана. Он ответил на вопрос мистера Колтхерста:

– В последнее время я был безуспешным в коммерции, поэтому мне пришлось отказаться от своей фабрики. Теперь я ищу в Милтоне должность под руководством такого хозяина, который мог бы предоставить мне определенную свободу в моей деятельности. Опрометчиво воплотив в практику несколько прорывных теорий, я отныне полагаюсь только на самого себя. Мне лишь хочется и дальше развивать общение с рабочими, выходящее за рамки денежных отношений. Возможно, это будет точкой опоры, которую искал Архимед. Но необходимость такого общения не признается нашими промышленниками. Когда я рассказываю им об экспериментах, которые хотел бы опробовать, они мрачнеют и качают головами.

– Я заметил, что вы называете это «экспериментами», – сказал мистер Колтхерст, деликатно привнеся в голос больше уважения.

– Да, я верю в их исследовательский характер. Мне пока не ясен результат, но методика должна быть испытана. Я убежден, что никакие общественные институты, какими бы мудрыми они ни были и сколько сил и размышлений они ни требовали бы для своей организации, не смогут примирить представителей двух социальных классов, когда их нужно объединить для общей цели. Это могут сделать только личные контакты. Такие взаимоотношения являются дыханием жизни. Обычно рабочий не понимает, сколько усилий его наниматель отдает планированию производственного процесса, который, в свою очередь, приносит пользу всему коллективу фабрики. Грамотный план – это своего рода выверенная часть механизма, полностью соответствующая любой неожиданности. Но рабочие принимают результаты планирования, не вникая в их суть. Они не понимают, сколько усилий требуется для создания такого совершенства. Я исследую идею, используя личное взаимодействие. Вначале такое общение было неэффективным, но постепенно количество людей, заинтересованных в развитии производства, увеличивалось. В конце концов успех в работе стал желаемым всеми, кто принимал участие в формировании новых производственных отношений. Но даже в ту пору я знал, что эта идея перестанет быть жизнеспособной, как только к ней пропадет всеобщий интерес – тот интерес, который неизбежно заставляет людей находить средства и пути для понимания друг друга, для знакомства с характерами, нравами, настроениями и даже особенностями речи. Осмелюсь сказать, что, когда мы лучше понимаем членов своего трудового коллектива, мы больше нравимся друг другу.

– И вы думаете, что это может предотвратить повторение новых забастовок?

– Нет, конечно. Пределом моих ожиданий является надежда, что такое общение изменит качественный уровень забастовок: они перестанут быть горьким и ядовитым источником классовой ненависти. Более оптимистично настроенный человек мог бы предполагать, что близкое и дружеское взаимодействие классов вообще искоренит забастовки. Но я не настолько наивен, чтобы поверить в это.

Внезапно, словно новая идея пришла ему в голову, он подошел к Маргарет и без всякого предисловия обратился к ней, словно знал, что она слушала его беседу с мистером Колтхерстом:

– Мисс Хейл, у меня имеется петиция от моих бывших рабочих. Я подозреваю, что ее составил Хиггинс. Эти люди выражают желание работать на меня, если я когда-нибудь снова смогу нанимать рабочих от своего имени. Вы одобряете их решение?

– Да, я рада за вас и считаю такое желание правильным, – ответила она, взглянув на него, но затем смущенно опустила глаза под его красноречивым взором.

Мистер Торнтон смотрел на нее какое-то время, не зная, что еще сказать. Затем он печально вздохнул и произнес:

– Я знал, что вам это понравится.

Он больше не говорил с мисс Хейл, пока, прощаясь, не пожелал ей спокойной ночи.

Когда мистер Леннокс собирался уходить, Маргарет, краснея от смущения, которое была не в силах скрыть, нерешительно спросила:

– Могу я поговорить с вами завтра утром? Мне нужна ваша помощь… в одном деле.

– Конечно. Я приду в то время, которое вы мне укажете. Вы не представляете, какое для меня удовольствие сделать что-нибудь полезное для вас. В одиннадцать? Прекрасно.

Его глаза сияли торжеством. Маргарет все больше и больше зависела от него! Казалось, с каждым днем в нем крепла уверенность, без которой он не решился бы снова сделать ей предложение.

Глава 52

Разгоняя облака

Ради счастья или горя,

Ради надежды или страха,

Ради грядущего или настоящего,

В мире или борьбе,

В буре или в сиянии солнца.

Неизвестный автор

Все следующее утро Эдит ходила на цыпочках и бранила Шолто за громкие возгласы, словно любой внезапный шум мог помешать беседе, которая проходила в гостиной. Прошло два часа, а двери все еще были закрыты. Затем на лестнице послышались мужские шаги и Эдит выглянула из комнаты.

– Ну, Генри? – нетерпеливо спросила она. – Как все закончилось?

– Хорошо, – ответил тот кратко.

– Приходи на ланч!

– Нет, спасибо, не могу. Я и так уже потерял много времени.

– Значит, вы еще не обсудили это? – уныло произнесла Эдит.

– Нет! Вообще нет! Мы не обсуждали ничего подобного, если под словом «это» ты подразумеваешь помолвку. Ее никогда не будет! Поэтому даже не думайте о ней!

– Но почему? – взмолилась Эдит. – Ваш брак устроил бы всех. Если бы Маргарет жила рядом со мной, я всегда была бы спокойна за наших детей. И еще мне не дает покоя мысль, что она может уехать в Кадис.

– Если я надумаю жениться, то постараюсь найти молодую леди, которая знает, как обращаться с детьми. Это все, что я могу для тебя сделать. Мисс Хейл не любит меня. И я не стану просить ее руки.

– Тогда о чем же вы говорили?

– О тысяче вещей, в которых ты ничего не смыслишь, – об инвестициях, арендной плате и о ценах на землю.

– Ах, тогда уходи. Вы с ней невыносимо глупые люди, если два часа обсуждали такие скучные темы.

– Вот и хорошо. Завтра утром я снова приду и приведу с собой мистера Торнтона. Он хочет поговорить с мисс Хейл.

– Мистера Торнтона? А какие дела у него к моей кузине?

– Он арендатор мисс Хейл, – ответил мистер Леннокс и отвел взгляд в сторону. – И он хочет отказаться от аренды.

– Тогда ладно. Я не понимаю этих деталей, поэтому можешь не говорить мне о них.

– У меня к тебе одна просьба. Разреши нам занять малую гостиную и сделай так, чтобы никто не мешал нашей встрече, как это было сегодня. Дети и слуги постоянно входили и выходили, открывали и закрывали двери. Я не мог нормально объяснить ни одного дела. А завтра нам нужно подписать очень важные соглашения.

Никто не знал, почему на следующий день мистер Леннокс не явился на встречу. Мистер Торнтон пришел в указанное время, и Маргарет, продержав его в ожидании почти час, наконец присоединилась к нему в малой гостиной. Девушка выглядела бледной и очень взволнованной.

– Мне очень жаль, что мистер Леннокс отсутствует, – торопливо начала она. – Он справился бы с этим делом намного лучше меня. Вы же знаете, он мой советчик в финансовых вопросах…

– Извините, если мой визит доставил вам беспокойство. Может, мне сходить в контору мистера Леннокса и попробовать найти его?

– Нет, спасибо. Я хотела сказать вам, что опечалилась, узнав о потере такого надежного арендатора. Но мистер Леннокс заверил меня, что кризис на рынке скоро закончится…

– Мистер Леннокс мало что знает о моей ситуации, – тихо ответил мистер Торнтон. – Он счастливый и удачливый человек во всех своих начинаниях. Он не понимает, каково осознавать, что ты уже не молод, а судьба отбросила тебя в начальную точку, где требуется огромная энергии юности. Он не понимает, каково осознавать, что половина жизни прошла, а позади ничего не осталось… только растраченные возможности и горькие воспоминания о несбывшихся надеждах. Мисс Хейл, мне лучше бы не слышать мнения мистера Леннокса о моих делах. Те, кто счастлив и успешен, равнодушны к бедам других людей.

– Вы несправедливы к нему, – мягко сказала Маргарет. – Мистер Леннокс говорил, что у вас имеется возможность вернуть вашу фабрику. Вы можете получить больше, чем потеряли. Пожалуйста, не говорите, пока я не закончу… не надо!

Пытаясь сохранять спокойствие, она начала переворачивать дрожащей рукой какие-то юридические документы и отчеты.

– Ах, вот этот план. Мистер Леннокс составил предложение… Жаль, что он не пришел, но я попробую объяснить… показать, что вы можете взять у меня в долг некоторую сумму… Допустим, восемнадцать тысяч пятьдесят семь фунтов, которые в данный момент лежат невостребованными в банке и приносят мне только два с половиной процента. Если вы предложите мне больший процент, то снова сможете управлять фабрикой Мальборо.

Ее голос звучал ровно и уверенно. Мистер Торнтон промолчал, и она продолжила рассматривать какие-то документы, на которых были записаны гарантийные обязательства. Ей хотелось представить эту помощь как деловое соглашение, где ее сторона сохраняла принципиальное преимущество. Маргарет нашла нужный документ, но тут ее сердце замерло: она услышала хриплый и дрожащий от нежной страсти голос мистера Торнтона:

– Маргарет!

Она быстро посмотрела на него и, опустив свои сияющие от счастья глаза, закрыла лицо руками. Мистер Торнтон, подойдя ближе, снова окликнул ее по имени. Его голос звучал все так же страстно:

– Маргарет!

Она еще ниже склонила голову, пока ее ладони, прижатые к глазам, не коснулись стола. Он подошел к ней и опустился на колени. Когда его губы приблизились к ее уху, он произнес жарким шепотом:

– Берегитесь! Если вы сейчас же не заговорите со мной… я предъявлю на вас права самым дерзким и самонадеянным способом. Если хотите, чтобы я ушел, скажите это сейчас, иначе будет поздно… О Маргарет!

При этом третьем оклике она повернула к нему лицо, все еще скрытое за маленькими белыми ладонями. Прижавшись лбом к его плечу, она не позволила ему взглянуть на себя. Ощущать мягкую щеку Маргарет, прикасавшуюся к его губам, было так восхитительно, что ему захотелось увидеть ее залитое румянцем лицо и влюбленные глаза. Он прижал ее к себе. Минуту или две они хранили молчание. Наконец она проворковала ласковым дрожащим голосом:

– Ах, мистер Торнтон, я недостойна вас!

– Недостойна! Не насмехайтесь надо мной. Это я вас недостоин.

Еще через минуту он нежно отвел ее руки от лица и положил их себе на плечи, как однажды сделала она, пытаясь защитить его во время бунта от озлобленных забастовщиков.

– Вы помните, моя любовь? – шепотом спросил он. – Вы помните наши первые объятия? И как на следующий день я вознаградил вас за них своей дерзостью?

– Я помню, что дурно говорила с вами в тот момент…

– Посмотрите сюда! Приподнимите голову. Мне хочется вам что-то показать!

Она взглянула на него, краснея от невинной стыдливости.

– Вы узнаете эти розы? – спросил он, вытащив свой блокнот, в котором хранилось несколько увядших цветов.

– Нет, – ответила она, с любопытством разглядывая лепестки. – Это я подарила их вам?

– Они не были подарены вами. Но, возможно, вы срывали розы с того же куста.

Она посмотрела на них с удивлением, а затем улыбнулась от возникшей догадки.

– Они из Хелстона, верно? Я узнаю глубокие выемки на лепестках. Значит, вы были там? Когда вы ездили туда?

– Я хотел увидеть то место, где выросла моя Маргарет, став такой, как сейчас. Я помнил о вас даже в худшие времена, когда у меня не было надежды назвать вас своей любимой женщиной. Я съездил туда после моего возвращения из Гавра.

– Вы должны отдать их мне, – сказала она, с нежной настойчивостью попытавшись взять цветы из его руки.

– Ладно. Только вам придется заплатить за них!

– И как я расскажу об этом тете Шоу? – прошептала она после нескольких мгновений восхитительной тишины.

– Давайте я все объясню.

– Нет, я сама обязана рассказать ей. Но что она ответит?

– Я уже догадываюсь! Ее первым восклицанием станет фраза: «Тот мужчина?!»

– Тише! – с улыбкой произнесла Маргарет. – Я ведь тоже могу изобразить вашу мать, когда она негодующим тоном скажет: «Эта женщина?!»

Примечания

1

«Помяни о солнце и увидишь лучи» – французская поговорка. (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.)

2

Дамон и Пифиас – герои греческого мифа, воплощение настоящей дружбы. Два друга, известные своей взаимной преданностью. (Примеч. ред.)

3

Хорошо известные мелодии (фр.).

4

Книга Экклесиаста 7: 6.

5

Из уст ее томительно струится

И говорит душе: «Вздохни, душа». (Перевод Евг. Солоновича.)

6

Героини поэмы Э. Спенсера «Легенда о рыцаре Красного Креста», символизирующие две противоположности.

7

Коты, которые дрались друг с другом до тех пор, пока от них оставались только хвосты.

8

«Мне бы не хотелось, чтобы мое сердце стало таким безжизненным, бесчестным, слепым, циничным, вероломным и не признающим Бога. Наоборот, мне хотелось бы исправиться и измениться, встав на путь сострадания. Сейчас же, мое бедное сердце, мы сами оказались в западне, которую стремились избежать. Ах! Поднимемся же и выберемся из нее. И снова, уповая на милосердие Господа, мы будем надеяться, что отныне оно поможет нам стать сильнее. Вернемся вновь на путь смирения. Смелее же, и будем уповать на наших хранителей. Бог нам в помощь!»

9

«Пусть стыдится подумавший плохо об этом» (фр.).

10

Книга Исайи 23: 8.

Content

Элизабет Гаскелл
Север и Юг

Глава 1 Спешные приготовления к свадьбе

Глава 2 Розы и шипы

Глава 3 Чем больше спешки, тем меньше скорость

Глава 4 Сомнения и трудности

Глава 5 Решение

Глава 6 Прощание

Глава 7 Новые впечатления и лица

Глава 8 Домашние хлопоты

Глава 9 Одеваясь к чаепитию

Глава 10 Кованое железо и золото

Глава 11 Первые впечатления

Глава 12 Утренняя встреча

Глава 13 Нежный бриз на соленой пустоши

Глава 14 Мятеж

Глава 15 Фабриканты и рабочие

Глава 16 Тень смерти

Глава 17 Что такое забастовка?

Глава 18 Пристрастия и предубеждения

Глава 19 Визиты ангела

Глава 20 Простой народ и джентльмены

Глава 21 Темная ночь

Глава 22 Удар и его последствия

Глава 23 Ошибки

Глава 24 Ошибки проясняются

Глава 25 Фредерик

Глава 26 Мать и сын

Глава 27 Натюрморт с фруктами

Глава 28 Утешение в печали

Глава 29 Луч солнечного света

Глава 30 Наконец он дома

Глава 31 Должно ли быть забыто старое знакомство?

Глава 32 Неудачи

Глава 33 Покой

Глава 34 Ложь и правда

Глава 35 Искупление

Глава 36 Союз не всегда является силой

Глава 37 Глядя на юг

Глава 38 Исполнение обещаний

Глава 39 Появление друзей

Глава 40 Не в лад

Глава 41 Конец путешествия

Глава 42 Совсем одна

Глава 43 Смена местожительства

Глава 44 Легкость, но покоя нет

Глава 45 Не все было сном

Глава 46 Однажды и теперь

Глава 47 Нечто ожидаемое

Глава 48 «Не быть найденной вновь»

Глава 49 Вдыхая безмятежность

Глава 50 Изменения в Милтоне

Глава 51 Новая встреча

Глава 52 Разгоняя облака

Примечания