Екатерина Неволина

Все краски тундры

Маленький поселок Угольные Копи – почти неразличимая точка на карте, лежащая ближе к Америке, чем к обжитой части России. Население – три с половиной тысячи человек, как услужливо сообщает Википедия. Промерзшая земля, закрепиться на которой не может большое дерево, хранит в себе остатки зубов и позвонков мозазавров и прочие ископаемые раритеты…

Если посмотреть на эти места с высоты птичьего полета, то увидишь голубые воды Анадырского лимана и бесконечную монотонность тундры, где сопки перемежаются с болотами. Летом и ранней осенью пейзаж напоминает расписанный неяркими красками шелковый платок, где мешается бледно-зеленый, желтый, коричневатый, оранжевый… Однако большую часть года все это покрывает глубокий снег.

Сам поселок прижался к тундре, словно пасынок к не слишком ласковой мамке. Всего несколько «высоких» трехэтажных домов, пара бараков, баня, магазин, детский сад да школа.

Сюда, в этот почти забытый Богом и людьми уголок земли, и перевели летный полк, в котором служил мой папа, прямиком из благополучной Прибалтики. Мама, как и другие жены военных, конечно, приехала на Чукотку вслед за мужем, свадьба с которым состоялась всего-то три года назад. И привезла меня, совсем маленькую, двухгодовалую. Нигде, кроме Эстонии и Ленинграда, куда можно было доехать за ночь на автобусе, мама к тому времени не бывала.

– Подумаешь, Угольные Копи, – говорила она родителям. – И там живут люди.

Молодой муж тоже оптимистично улыбался. Обоим было немногим за двадцать, и все трудности казались мелкими, легко преодолимыми.

Ох, сколько чудесных вещей было в мамином чемодане! И коротюсенькое кримпленовое платьице бежевого цвета с элегантно длинной размахайкой к нему, и белые роскошные брючки-клеш, и клетчатое пальтецо, и новомодные босоножки на тяжелой платформе и, конечно, ее гордость – новехонькие сапоги благородно-бордового цвета с тоненьким тринадцатисантиметровым каблуком.

Потом, уже оказавшись на месте – дом, похожий скорее на барак, только на высоченных сваях, иначе зимой не выжить, улица с раздолбанным от перепадов температуры асфальтом, редкие чахлые, будто чахоточные, деревца размером со средней высоты собаку, уныло-желтый и серый цвет… Мама разложила привезенное богатство на убогой раскладушке и расплакалась. Плакала долго и так горько, как не плакала уже давно… А потом достала нитки и села вязать на зиму свитер и толстые носки.

Я в это время, конечно, не замечала трудностей и не представляла, как тяжело купать ребенка, если в доме как факт нет кранов, а воду привозят на специальной машине и заливают шлангом в бочки в квартирах, как сложно идти по нерасчищенной улице, пробираться по обледеневшим ступенькам теплотрассы, стоять в длинной очереди в маленьком магазинчике за дефицитными продуктами…

Иногда папа дежурил целыми сутками, и мы оставались одни в затерянном посреди снегов доме, а за окнами злобно завывал ветер. Мама, стараясь не напугать меня, обходила квартиру, зажигая свет даже в кладовке, а сама чувствовала страх: вдруг за дверью кто-то притаился.

– Под кроватью посмотри! – слышался с детской кроватки мой ехидный голос.

Сама я не помню этого – случай донесли до меня семейные легенды, как и то, как я года в полтора-два весьма осознанно пугала двоюродную сестру, бывшую старше меня на несколько месяцев…

Область моей памяти начинается чуть позже. Кажется, с лампочки на плохо беленном, высоком для меня потолке. Я смотрю на нее прищурившись и вижу, как лучики света превращаются в странные сказочные фигурки… Или с пакета мелкого янтаря, который я принесла в детсадовскую группу, привезя его из Прибалтики, где в ту пору оставались мамины родители и куда мы ездили каждое лето. Сначала – с дозаправкой самолета – до Москвы, к папиным, потом – в Эстонию, к маминым… Или с того, как отдала какой-то девочке во дворе только что подаренную мне куклу – незнакомка просила сходить с ней пообедать и обещала вернуться. Я ждала ее очень долго, обмирая от страха, как буду объясняться с мамой, и странного, вызывающего недоумение, чувства: как же можно солгать?.. «Она придет, она обещала. Ее просто не отпустили сейчас», – повторяла я, смутно надеясь на силу слов, способных воплотиться в реальности. Девочка, конечно же, не пришла. Или, может быть, с того случая, как, собрав ватагу ребятни, многие из которых были постарше меня, повела всех «на экскурсию» в тундру. Впрочем, гид из меня вышел не очень хороший. Не успели мы уйти далеко, как я умудрилась свалиться со специально проложенных деревянных мостков в болотце. Ничего страшного, но испачкалась, конечно. Кажется, разревелась, и мы с позором повернули к дому, где уже ждала не слишком доброжелательно настроенная мама, которой успели донести о моих подвигах.

Четко помню, как перед первым классом отчаянно скучала и мечтала подружиться с девчонками, уже знакомыми друг с другом по летнему лагерю. Они собирались играть в Золушку. Золушкой, конечно, была самая популярная девочка.

– Можно с вами? – спросила я, подойдя к ним и с деланым безразличием ковыряя землю носком веселенького резинового сапога.

Они посмотрели на меня как на волчонка, пытающегося прибиться к чужой стае, но отчаянно пахшего нездешними просторами, и зашептались, решая этот немаловажный вопрос. Звезды в этот день оказались на моей стороне, и вердикт был: да, пожалуй.

– Будешь злой сестрой, – серьезно объяснила одна из девочек. – Я тоже сестра Золушки, но я лучше. Я не такая злая. А ты будешь самой плохой сестрой. Поняла?

Я кивнула. Что уж там не понять?.. И тут же повернулась к самой популярной девочке.

– Ты такая страшная! – сказала я, вживаясь в роль. – Настоящая замарашка!

– Сама такая, – вяло попыталась отбиться она, но голосок предательски задрожал.

– А вот и нет! Это ты Золушка! Замарашка и уродина! – сообщила я.

И тут девочка громко расплакалась, а остальные набросились на меня. Так я в первый раз в жизни пострадала ради искусства и проявила неожиданный актерский талант.

– Мама, я плохая? Со мной можно дружить? – спросила я как-то вечером.

– Тебя кто-то обидел? – встревожилась она.

Я помолчала, обдумывая вопрос, и покачала головой. Дочери военных летчиков не жалуются. Как и их жены. Это семейное – негласный кодекс, нечто вроде самурайского.

Мама в это время, кстати, устроилась на работу. Рабочих мест в военном городке было не так уж много, не повыбираешь. Пришлось идти официанткой в единственный местный ресторан. Иногда меня брали туда, и я сидела в каком-то уголке, рассматривая картинки в книге Волкова «Семь подземных королей». Очень любила тогда эту сказку – наверное, это сама северная скудная земля, скрывавшая в недрах ископаемые сокровища, шептала мне о романтике чудесных находок и тайнах кладов.

– Людочка, «Оливье», пожалуйста! И сто грамм… нет, лучше сразу двести. Ой, а это у вас дочка такая большая? И не скажешь! Не посидите с нами?.. Почему же?.. Ох, как жалко. Триста грамм принесите, Людочка…

«Птица счастья завтрашнего дня…» – старательно исполнял шлягер местный оркестрик.

А герои плыли на лодках, разгоняя слабым светом чадящих факелов мрак подземных тоннелей… И сияли самоцветы, и тявкала маленькая смешная собачка…

Я поднимала глаза от слегка потрепанных на углах страниц старой книги, но продолжала видеть тот сказочный мир.

«Выбери меня, выбери меня!» – настойчиво, как заклинание, звенело вокруг.

– И еще рыбки, Людочка!..

А папа часто пропадал на дежурствах. Регион (вспомним про Америку) был непростым, иногда дежурство продолжалось сутками, причем военные находились в постоянной готовности по малейшему сигналу тревоги вступить, что называется, в боевое взаимодействие…

Помню, он приходил и всегда подхватывал меня на руки. Потом хлопал по карманам синего летного комбинезона и, доставая маленькие шоколадки, которые выдавали офицерам в качестве пайка, спрашивал:

– Ну, что я принес?.. Посчитай.

Пока я была совсем маленькая, счет шел на «один, два… много!..».

Это потом стало ясно, что обычно шоколадок оказывалось три. Странно, а ведь я до сих пор в целом равнодушна к конфетам и шоколаду. Зато люблю кедровые орешки, тогда я считала, что они называются диковинным певучим словом плоскогубцы, путая продукт с инструментом, которым папа для меня их раскалывал…

В школу я пошла, когда мне еще не исполнилось семь, а поэтому потребовалось сдать вступительный экзамен, доказывая свою смышленость и начальное образование: сосчитать до десяти и обратно, рассказать сказку и ответить на какие-то незамысловатые вопросы. Экзамены удались, тем более я доверительно сообщила, что у меня уже есть кукла-невеста, и всем стало абсолютно ясно, что девочку с куклой-невестой нужно срочно брать в школу и занять ее ум чем-нибудь безобидным и полезным типа алфавита и выписывания в тетрадки крючочков и палочек.

Впрочем, с крючочками – это отдельная история. Сколько же неприятностей они мне доставили! Сидишь, бывало, высунув язык от усердия, а все равно что-то обязательно пойдет не так: где-то рука дрогнет от великого напряжения, где-то противная палочка преступно заползет за линейку, а нарисованное в утешение уныло повесившим головы двойкам солнышко почему-то покажется взрослым неуместным.

– Переписывай! – скажет мама, критически обозрев результаты горьких трудов.

– Ну ма-ам!..

– Плохо получилось. Переписывай.

Глаза щиплет от слез, но чертов кодекс!.. Сжечь бы его да развеять по стылому северному ветру. Так нет, неписаный же, не сожжешь. Вот и приходится с горестным вздохом переписывать заново. Строчку за строчкой. Раз за разом.

– А меня мама переписывать не заставляет, – заявила дочь техника Ленка.

– Везет… – я закусила кончик косы и оценивающе посмотрела на одноклассницу. – Можно, я к вам перееду? Буду у вас жить?

– Можно. У меня мама добрая, – сообщила Ленка. – У тебя шоколад есть?

– Есть, – в тоннеле отчаяния забрезжил свет надежды.

– Хорошо, возьми побольше.

И я кивнула.

Мамы как раз не было дома, но ее появление ожидалось с минуты на минуту. А потому, отложив уже не нужную тетрадку, я взяла кукольную коляску и принялась за сборы.

Как настоящая девочка, я положила туда самое необходимое: трусы и бантики. Немного подумав, добавила для Ленки шоколад, о котором она просила, и апельсины. С таким багажом несложно начинать новую счастливую жизнь.

Но счастье и в этот раз оказалось не на моей стороне: уже на пороге квартиры я была застигнута вернувшейся мамой, которой отчего-то не понравилась идея с переездом. Она вообще была немного странной и не одобряла многие прекрасные вещи – например, когда я играла в больницу и щедро мазала подруг и кукол пахучей жидкостью из черного флакончика с надписью: «Magie Noire». Флакончик некстати привез ей из командировки папа, попавшийся на коварный дизайнерский трюк «Ланкома» и решивший, что приобретает за сумасшедшие деньги хотя бы достаточный объем.

– Ну что смотришь? Где твоя тетрадка? – спрашивала сурово мама.

И я, уныло понурив голову, брела за стол и, едва не плача, снова принималась выписывать противные палочки и крючочки, чувствуя себя кем-то вроде Марьи Моревны в плену у Кощея – только без всякой надежды на избавление.

Та самая птица счастья из песни наверняка пролетала над теми краями, но, ослепленная блеском снега и монотонными красками тундры, просто не разглядела, что и тут живут люди.

Может, стоило помахать ей:

– Эй! Это я, Катя! Я здесь! Здесь!..

Но палочки и крючочки… и ни минуты свободного времени…

А высокий офицер, уже давно гипнотизировавший взглядом симпатичную молодую официантку, пусть и обремененную вечно растрепанным чадом с зачитанной книжкой, напрасно поджидал ее на холоде у выхода из ресторана. Каждый раз она проходила мимо – как богатый купеческий караван мимо жалкой деревушки.

Перед сном мама рассказывала мне «Майскую ночь, или Утопленницу» Гоголя и «Венеру Милосскую» Проспера Мериме, пробуждая в детском сознании интерес к ужасному и мистическому. Но самое страшное случилось, когда она вдруг принесла в дом черного котенка.

Помните же: «Настала ночь: ушел сотник с молодою женой в свою опочивальню; заперлась и белая панночка в своей светлице. Горько сделалось ей; стала плакать. Глядит: страшная черная кошка крадется к ней; шерсть на ней горит, и железные когти стучат по полу. В испуге вскочила она на лавку, – кошка за нею. Перепрыгнула на лежанку, – кошка и туда, и вдруг бросилась к ней на шею и душит ее…»

Неудивительно, что с наступлением ночи между мной и котенком происходили баталии: он очень хотел подобраться поближе ко мне, наслаждаясь теплом человеческого детеныша, я – естественно, выставить его вон. На всякий случай, из простой и весьма объяснимой предосторожности.

Однажды мама услышала дикий мяв и, вбежав в комнату, застала странную картину. Я сидела на кровати, удерживая вырывающегося котенка одной рукой, а второй пыталась отстричь ему когти ножницами. Опять же, весьма разумно, исходя из обстоятельств. Закончилась эта история хорошо: благодаря своевременному вмешательству ни один котенок не пострадал.

Мама вообще хотела вырастить из меня хорошую девочку, а мне оставалось только сопротивляться, как сопротивляется при давлении любой материал, тем паче – живой человек. В первом классе из меня решили сделать балерину, однако мне оказалось совершенно неинтересно становиться в балетные позиции, тянуть ножку и совершать прочие бессмысленные для человеческого организма движения. Гораздо интереснее толкаться, бегать, играть, и именно поэтому преподаватель, сначала считавшая меня очень подходящей для балета (о, в те дивные времена, когда вода казалась мокрее, а снег белее, я была длинноногой и очень тощей блондинкой), быстро во мне разочаровалась и из студии выгнала – к моей огромной радости.

Меж тем настала зима, и все вокруг засыпало снегом. Его оказалось так много, что можно было строить настоящие снежные дома. Помню вытоптанные в снегу ступени, уходящие в глубь сугроба, служившего зимней крепостью.

Разумеется, играть в снегу гораздо увлекательнее, чем учиться.

Мы с моей лучшей подругой никогда не спешили домой. Дело в том, что как раз на пути между школой и домами коварно расположилась потрясающая горка, с которой можно было кататься на картонке или на портфеле. На горке всегда толпилась ребятня, слышался смех и веселые голоса. Пройти мимо было чем-то сродни подвигу. Правда, маме очень не нравилось, что я постоянно задерживаюсь после школы, а потом прихожу растрепанная, мокрая и еще с портфелем, полным снега (ну тут-то я совсем не виновата – я снег туда не пихала, сам набивался!).

– Еще раз опоздаешь – не буду тебя ждать. Уеду, – предупредила меня как-то мама.

И вот, буквально на следующий же день, я прокатилась с горки всего-то два-три раза, после чего побежала домой, чтобы… оказаться перед запертой дверью.

Мамы не было.

«Уехала», – поняла я. Приходилось как-то выживать. К счастью, я знала, где живет моя лучшая подруга и, недолго думая, отправилась к ней.

– Здравствуйте, – сказала я ее маме. – Моя мама уехала, а папа на работе. Можно я пока побуду у вас?

Наверное, она очень удивилась, но ничем не выдала удивления или я просто не обратила внимания на такие мелочи. Меня и подругу покормили обедом, и мы принялись играть. Было здорово. Через какое-то время вернулся с дежурства папа моей подруги. А потом в дверь позвонили…

Маме в тот день требовалось забежать за чем-то на работу. И она опоздала… Совсем ненамного, но уже не обнаружила под дверью предприимчивого ребенка. В панике она кинулась меня искать: на горке, у знакомых, в школе… Там ей и дали адрес моей закадычной подруги. Мама побежала туда и позвонила…

Дверь открыл тот самый высокий военный, что частенько поджидал ее у ресторана, онемевший и растерявшийся при ее появлении в его семейном гнездышке…

Так я спровоцировала настоящую комедию положений. А в жизни они бывают неожиданней и забавнее, чем в книгах.

Если бы птица счастья пролетала над моим домом, я бы помахала ей рукой, в общем-то не слишком жаждая ее внимания. Ведь самое главное у меня было – огромный мир, пусть не слишком удобный для жизни (вспомнить хотя бы балет или эти дурацкие палочки-крючочки), но, в целом, неплохой, довольно перспективный. В этом мире каждое утро восходит солнце, падает снег и звенит капель. Он удивительный и разнообразный, несмотря на северную суровость и сдержанность. Он добрый и светлый, и, если смотреть на него прищурившись, как на свет подвешенной на потолке лампочки, можно увидеть настоящие чудеса.

Content

Екатерина Неволина
Все краски тундры