Майя Кучерская, Наринэ Абгарян, Марина Степнова, Коллектив авторов, Александр Цыпкин

О любви. Истории и рассказы

© Авторы, 2016

© ООО «Издательство АСТ», 2016

От редакции

Около двух лет в оргкомитет проекта «Народная книга» приходили письма из разных стран на конкурс историй о любви. Мы читали, обсуждали, спорили, делились с авторами впечатлениями и замечаниями, объясняли им свое понимание жанра, публиковали лучшие тексты на сайте проекта.

Определиться с выбором было непросто, почти во всех историях были свои достоинства. Мы остановились на нескольких десятках текстов, наиболее удачно совпадающих с концепцией конкурса.

И вот книга собрана! В нее вошли самые разные истории о любви во всех ее ипостасях. Не каждая любовная сага заканчивается хэппи-эндом и не каждая счастливая безоблачная влюбленность завершается сигналами клаксонов свадебного кортежа. Все гораздо сложнее и непредсказуемее… О чем и поведали наши уважаемые авторы.

Они прислали нам истории о превратностях первой любви, об обыкновенном семейном счастье, о неожиданных и невосполнимых потерях, об анекдотических курьезах, о запутанных любовных отношениях – словом, обо всех перипетиях самого загадочного чувства – лежащих на поверхности и надежно замаскированных.

Большинство авторов историй – любители. Но есть среди них и маститые писатели: Марина Степнова, Майя Кучерская, Наринэ Абгарян и др.

Желаем приятного чтения!

Просто вместе

Наринэ Абгарян. Любовь

(из сборника повестей и рассказов «Зулали»)

Аваканц Маро, теребя пуговицу жакета, громко, на весь судебный зал, глотала слюну.

За спиной, угнездившись на скрипучей скамье суетливой воробьиной стаей, шушукались ее соседки – Крнатанц Меланья, Василанц Катинка и Макаранц Софа. Иногда, не прерывая шушуканья, Меланья с Софой поворачивались в сторону ответчика и окидывали его осуждающим взглядом. Катинка, чтоб не отрываться от вязания, головы не повертывала, но каждый раз, когда подруги осуждающе смотрели, сокрушенно цокала языком. Ответчик – высокий, седобородый и неожиданно чернобровый старик – на каждое цоканье дергал плечом и кхекал. Заслышав его кхеканье, Маро громко сглатывала и усерднее теребила пуговицу жакета.

Стенографистка, молоденькая двадцатилетняя девочка (Маро, подслеповато щурясь, попыталась разобрать, чьих она кровей, но потом сдалась – молодежь сейчас так причесывается и красится, что своего от чужого не отличишь), заправляла бумагу в пишущую машинку. Судья, прикрыв глаза, ждал, когда она закончит.

– Я готова, – звонко отрапортовала стенографистка. Судья, поморщившись, открыл глаза. Несмотря на распахнутые окна, в комнате стояла невозможная духота. Октябрь, хоть и напустил щедрого разноцветья и подмораживал утреннюю росу, но убавлять полуденную жару не собирался – в обед солнце шпарило так, словно за окном не ополовиненная осень, а самое ее начало.

– Можете продолжать, истица, – разрешил судья.

Маро вцепилась теперь уже обеими руками в пуговицу жакета.

– Извини, сынок… забыла, где остановилась, – повинилась она.

Машинистка с готовностью заглянула в записи.

– …ударил ковшиком, – подсказала она шепотом.

Меланья с Софой повернули головы, Катинка цокнула языком, ответчик кхекнул.

– Тишина в зале! – повысил голос судья.

Маро убрала в карман жакета оторванную пуговицу, вцепилась в другую.

– Ну да. Ударил ковшиком. Эмалированным. По голове. В этом ковшике я обычно яйца варю, ну или там пшенку для цыплят… хороший ковшик, неубиваемый. Служит верой и правдой двадцать лет. Я его роняла несколько раз, а ему хоть бы хны. Не погнулся, и даже эмаль не облупилась…

– Не отвлекайтесь, истица.

– Ага. Так вот. Ударил он меня этим ковшиком по голове. Два раза. Потом выгнал из дому на веранду. Там персики сушились, дольками, на подносах. Схватил он один поднос и швырнул в меня. Попал в спину, вот сюда. – Маро погладила себя по пояснице. Вздохнула. – Сухофрукты попортил…

Судья перевел взгляд на ответчика. Тот сидел, сложив на коленях искореженные тяжелым деревенским трудом ладони. Несмотря на почтенный возраст, телосложения он был внушительного – осанистый, с широкими плечами и спиной, длинными руками и крепкими ногами. Лицо у него было открытое и какое-то очень располагающее: выцветшие от возраста желтоватые глаза, глубокие морщины, кривоватый, но красиво слепленный нос, рыжие подпалины в седой бороде – от табака. «А ведь по благообразному виду и не скажешь, что способен на такое», – подумал судья. Расценив его пристальное, но доброжелательное внимание как поддержку, старик, оживившись, пожал плечами и воздел в недоумевающем жесте указательный палец – дескать, смотри, чего вытворяет! Судья поспешно отвел взгляд и нахмурился.

– Потом он меня спустил с лестницы, – продолжала Маро.

– Как спустил?

– Ну как… За шиворот схватил и ногой поддал. Вот сюда. – Она хотела показать куда, но смутилась.

– Ниже спины, – подсказал судья.

– Ага, ниже спины. Потом он гонял меня по двору метлой, пока я не выбежала на улицу.

Видно, терпение у старика кончилось. Он громко кхекнул и встал. Воробьиная стая на задней скамье сердито зашебаршилась, пальцы машинистки застыли над клавиатурой.

– Значит, я ее метлой не только гонял, но и бил! – уточнил старик.

Голос у него оказался прокуренный, с отчетливой хрипотцой, некоторые слова он выговаривал дробно, переводя между слогами дыхание.

Судья выпрямился.

– Ответчик, вам слово не давали!

– Зачем давать, я сам скажу, когда захочу, – оскорбился старик, потоптался на месте, мелко переступая изношенными ботинками, махнул рукой и сел.

– Продолжайте, – разрешил судья истице.

Маро убрала в карман вторую оторванную пуговицу, вцепилась в третью.

– Так вы без пуговиц останетесь, – улыбнулся судья.

– А? А!!! Ничего, потом пришью. Я, когда волнуюсь, часто так… Потому пуговицы пришиваю слабенько, чтобы с мясом не отрывать.

– Кстати, мясо я тебе зубами не рвал? А то мало ли, вдруг рвал! – ржаво поинтересовался старик.

– Ответчик! – повысил голос судья.

Старик махнул на него рукой – да подожди ты, я с женой разговариваю!

– Семьдесят лет, а врешь, как малолетняя дуреха! Тьху! – Он плюнул в сердцах на дощатый пол и старательно растер плевок ботинком.

Судья вскочил с такой поспешностью, что опрокинул стул.

– Если вы сейчас же не прекратите безобразие, я вас оштрафую. Или вообще посажу в тюрьму! На пятнадцать суток!

Старик медленно поднялся со скамьи и хлопнул себя по бокам.

– За что посадишь? За то, что я со своей женой поговорил?

– За неуважение к суду!

Меланья с Софой прервали шушуканье, Катинка отложила вязание и уставились на судью. Маро ойкнула, старик хохотнул.

– Сынок, ты зачем меня тюрьмой пугаешь? (Он произносил «турма».) Ты городской, приехал недавно, в наших порядках еще не разобрался. Начальника тюрьмы Меликанца Цолака я вот с такого возраста знаю. – Он с усилием нагнулся и провел ребром ладони по своему колену. – Всю жизнь меня Само-дайи[1] называл. Не посадит он меня, хоть тресни. Так что ты это. Прекращай говорить такие слова!

«Интересно, как он жене ногой наподдавал, если еле нагибается», – подумал судья. Он ослабил узел галстука, потом раздраженно сдернул его с шеи и расстегнул ворот рубашки. Сразу стало легче дышать.

– Садитесь, – попросил он ответчика.

Старик опустился на скамью, сложил на коленях ладони, пожевал губами и притих.

– Вы хотите развестись с ним, потому что он вас бьет, так? – обратился судья к Маро.

Старик снова поднялся.

– Сынок, еще одно слово скажу и больше говорить не буду. Позволяешь?

– Говорите, – вздохнул судья.

– Ты посмотри на нее, – старик показал рукой на свою жену, – худая – одни кости, и росту в ней кот наплакал. Разве она похожа на осла? А может, она на барана похожа? Или на свинью?

– Ответчик! – рассердился судья.

– Посмотри на меня и посмотри на нее, – не дрогнул старик, – если бы я ее ударил ковшиком, она бы сейчас тут стояла? Сынок, разреши мне один раз ее ударить. Если не испустит дух – посади. Я с Цолаком договорюсь.

– Я вас точно посажу! – вышел из себя судья.

– Не надо его сажать! – взмолилась Маро. – Сынок, не слушай его, разведи нас и все.

– Не надо его сажать! – заголосила воробьиная стая.

У судьи лопнуло терпение.

– Ну-ка, вон отсюда! – взревел он. – Все вон! Все!!!

Воробьиная стая поднялась, оскорбленно поджала губы и засеменила к выходу. Со спины старушки выглядели совершенно одинаково – длинные, темные шерстяные платья, накинутые на плечи жакеты, повязанные на затылке причудливым узлом косынки. «И не жарко им?» – подумал судья.

Следом за воробьиной стаей потянулись истица с ответчиком. Истица теребила последнюю пуговицу жакета, истец шаркал изношенными подошвами ботинок.

Когда дверь за ними закрылась, стенографистка сердито отодвинула печатную машинку и тоже направилась к выходу. Коротенькая юбка еле доходила до середины бедра, щиколотки обхватывали тонкие ремешки босоножек, модная стрижка подчеркивала длину шеи. Перед тем как выйти, она обернулась и окинула судью осуждающим взглядом.

– Зачем вы с ними так?

– За дело!

– Ничего вы в наших людях не понимаете!

Судья побарабанил пальцами по столу. Кивнул, соглашаясь.

– Не понимаю.

– Вот и не надо тогда! – отрезала стенографистка и, не объяснив, чего не надо тогда, вышла.

«Уеду я отсюда», – подумал с тоской судья. Он действительно ничего не понимал в этих людях. Зачем им мировой суд, если они его в грош не ставят? Взять хотя бы двух вчерашних теток, не поделивших несушку. Пришли, главное, с курицей, сцепились в зале суда, стали друг у друга несчастную птицу вырывать, та квохчет и гадит от испуга, тетки никак не уймутся… Пришлось выгнать. И сегодняшних пришлось выгнать. Вот ведь странный народ.

Судье давно пора было уходить, но он сидел, положив локти на машинописные листы, и смотрел в окно. Небо, невзирая на почти летнюю жару, было хрипло-синим, надтреснутым. Совсем скоро холода.

Аваканц Маро подняла крышку эмалированного ковшика, удостоверилась, что пшенка сварилась. Отставила в сторону, чтобы дать ей остыть. Накрошит туда круто сваренных яиц, нарежет крапивы, будет цыплятам еда. Петинанц Само, скобля ложкой по дну тарелки, доедал рагу.

– Значит, этой штукой я тебя ударил, да? – хмыкнул он, наблюдая за тем, как жена осторожно убирает с печи эмалированный ковшик. – По голове, главное, ударил. Два раза.

Маро поджала губы. Села напротив и принялась чистить яйца.

– А подносом каким я в тебя кинул? Не тем ли, что на полке стоит? – кивнул он в сторону тяжелого мельхиорового подноса.

Маро подвинула к себе разделочную доску, стала сердито крошить яйца.

– А потом еще метлой тебя по двору гонял. Пока не выбежала на улицу! – не унимался Само.

Маро с раздражением отложила нож.

– А что мне надо было говорить? Что ты, старый дурень, на восьмом десятке головой двинулся и черт-те что вытворяешь?

– А что я такого вытворяю?

Маро не ответила.

Само оторвал кусочек горбушки, протер тарелку, собирая остатки рагу. Съел с видимым удовольствием.

– Еще хочешь? – спросила Маро.

– Нет, сыт уже.

Он откинулся на спинку стула, сложил на груди руки. Хмыкнул.

– Что поделаешь, хочется мне женской ласки!

Маро усерднее застучала ножом по разделочной доске. Само наблюдал за ней, растянув в едва заметной улыбке уголки губ.

– Три года ничего не хотелось, прямо выжженное поле. А теперь словно второе дыхание открылось. Вынь да положь! – хохотнул он.

– Я тебе дам «вынь да положь»! – рассердилась Маро. – Разводись, найди себе кого помоложе и кувыркайся. А я уже все! Откувыркала свое.

Само тяжело встал и смахнул крошки в тарелку. Проходя мимо жены, ущипнул ее за бок. Та ойкнула и пихнула его локтем.

– От старый потаскун!

– Люблю я тебя, дуру, – криво усмехнулся Само и понес ополаскивать тарелку.

Надежда Осипова. Тетя Маша-Крокодил

Тетя Маша-Крокодил вызывала у людей смех: бесформенная фигура, низкий рост, короткие толстые ручки и ножки, семенящая походка – ее узнавали издали. Обычно незнакомый человек окидывал ее внимательным взором, а потом долго улыбался, глядя ей вслед.

Я относилась к ней приблизительно так же: проходила мимо, приветствуя небрежным кивком головы, изо всех сил сдерживая улыбку… пока жизнь не свела нас ближе. Тетя Маша поселилась в одном со мной подъезде, только на нижнем этаже. В ту памятную зиму мой сынишка часто болел: в детсад постоянно проникала какая-нибудь кожная зараза, и родители вынуждены были пережидать карантин с детьми дома. На работе я появлялась не чаще двух-трех дней в месяц, за остальные отчитывалась больничными листами или, что того хуже, неоплачиваемыми справками. Меня кое-как терпели, косые взгляды сослуживцев, потеря заработка и вынужденное безделье хорошего настроения не добавляли.

В один из зимних дней ко мне и забрела в гости тетя Маша – «попроведать». Принесла с собой и гостинец – большое сито с семечками подсолнуха. Мы разговорились. Смешная на первый взгляд женщина поразила меня глубиной своих мыслей, простой и одновременно мудрой жизненной философией. А мой сынулька каждое утро с радостью ожидал ее прихода.

Трудно сказать, сколько было тете Маше лет, – она и двадцать лет назад, скорее всего, выглядела так же. Может, свой возраст скрывала, потому что муж Паша был гораздо моложе нее?.. Но Паша на этом не заморачивался, и они жили душа в душу.

Однажды к нему откуда-то издалека приехал в гости родной брат. Увидев Машу, пораженный ее обликом, он, как говорили впоследствии люди, «офигел». Долго оглядывал ее орлиным взором, но, надо сказать, нашу соседку его взгляды нисколько не смутили. Брат же не выдержал длительного ее созерцания и на другой день поутру потихоньку уехал, а потом через некоторое время написал родственникам письмо, которое начиналось словами: «Здравствуйте, Паша и Маша-Крокодил!» Паша попросту не обратил внимания на слова брата в адрес жены, а вот Маша крепко обиделась и пожаловалась одной-другой-третьей кумушке. Те же с радостью разнесли по двору новое прозвище, с тех пор оно и закрепилось за нашей соседкой.

Паша, как утверждали хорошо знающие его совхозные механизаторы, обладал поистине олимпийским спокойствием. Он никогда никуда не торопился, ни разу не ускорил свой неторопливый шаг и ни на кого, даже на собаку, не повысил голоса. Например, рассказывали о нем такую историю… Однажды летним поздним вечером бригадир собирал трактористов с поля на крытой брезентом машине. За Пашей, зная его кропотливый характер, заехали в последнюю очередь. В кузове машины уже сидели два десятка грязных, злых и донельзя уставших механизаторов, которым домой попасть шибко не терпелось, чтобы смыть с себя грязь, поужинать и хоть немного отдохнуть перед новым рабочим днем. Паша, не торопясь, собрал инструмент, тщательно разложил его по своим местам, медленно оделся и стал закрывать кабину трактора. Пошел дождь. Мужики начали Пашу громко и нервно материть, грозясь уехать без него. Но он молча, привычным спокойным шагом под проливным дождем неспешно дошел до машины, не обращая никакого внимания ни на дождь, ни на грозные окрики. После этого случая Пашу стали ждать в абсолютной тишине: а чего нервы тратить и горло драть понапрасну?

Паша для Маши был центром Вселенной. Она любила все то, что любил Паша. Он ходил у нее неизменно чистый, прибранный и сытый. Что бы Паша ни захотел, это появлялось в короткий срок у него на столе. Маша своим уходом вылечила мужу язву желудка, и тот годами о болезни не вспоминал, только иногда с перепоя, да и то недолго. Зимой, когда у механизаторов появлялись выходные и нормированные рабочие дни, Паша и Маша вместе отдыхали: сидели друг против друга и молчали.

– Паш, а Паш? – вопрошала мужа Маша-Крокодил.

– Че, Маш? – охотно откликался Паша.

И они опять надолго замолкали. Их краткие диалоги пересказывались на все лады и пересмеивались, но семейная пара к пересудам не прислушивалась: они жили счастливо, им было хорошо друг подле друга.

В начале нашего сближения, когда Маша-Крокодил заходила ко мне в квартиру, ее маленькие глазки долго и недоверчиво прощупывали меня, будто она хотела сразу понять, не буду ли я над ней насмехаться. А после ревизии она успокаивалась, что-нибудь рассказывала из деревенских новостей, а чаще всего возилась с моим пятилетним малышом.

– Тетя Маша, – останавливала я ее испуганно, – у ребенка заразная кожная болезнь, она передается через прикосновение.

– Да что ты говоришь такое? – изумлялась Маша. – Дети не могут быть заразными, – и продолжала играть с ребенком, к его великой радости.

Маше-Крокодилу Господь деток не дал, о чем она беспрестанно сокрушалась. Уж она-то, я думаю, своего малыша в детдом бы никогда не отдала – хоть калеку, хоть дурачка какого, любого бы выпестовала любовью своей недюжинной.

Говорить с ней можно было на любые темы, она честно и прямо, без лукавства, высказывала то, что думала. В отношении семейной жизни Маша-Крокодил имела четкие правила, которые в своей справедливости, строгости и неукоснительности выполнения чем-то напоминали солдатский устав.

Нельзя навязывать мужу собственное мнение, надо создать такую понятную ему обстановку, чтобы он сам захотел выполнить необходимую домашнюю работу, – считала тетя Маша. Если хочешь изменить его в чем-то, например отлучить от пьянства, довольно здраво рассуждала она, то дай ему взамен выпивки увлекательное занятие, например купи мотоцикл, либо машину, либо что-то другое, к чему его душа тянется, тогда мужик и сам пить не будет. Короче, чтобы свести на нет какой-нибудь мужнин недостаток, ругаться ни к чему, а надо взамен дать что-то очень важное и нужное ему. Свой философский взгляд был у нее и на предполагаемые мужские измены. Горе той женщине, утверждала она, которая своего мужа победит в дрязгах, – счастье сразу уйдет из их дома. Не мне судить, насколько Маша-Крокодил была права в своих измышлениях, но на практике у нее получалось все очень здорово: Паша ее ценил и поменять ни на кого не стремился.

Хотя над тетей Машей люди довольно часто беззастенчиво смеялись, она в пререкания с ними не вступала. Только один раз ее вынудили обстоятельства. Дело было так. В нашем крупном семеноводческом совхозе по окончании посевной праздновали «Борозду», как ее называли. Выдали рабочим заслуженные премиальные, ну и погуляли все всласть. А на другой день выяснилось, что как-то в суете остался незасеянным отдаленный клин между двумя березовыми колками. Поскольку в район об окончании посевной уже отрапортовали, то в срочном порядке Пашину бригаду на эту работу и отрядили. Про еду хмельные еще трактористы вспомнили, когда время обеда пришло, а продуктов с собой, как оказалось, никто не захватил. До села было около семи километров, поэтому возвращаться не стали, а решили покемарить в тенечке, да тем и обойтись. Привыкшие подсмеиваться над Пашей, мужики и на сей раз правилу своему не изменили.

– Паша, а ты что своему Крокодилу на премиальные купишь? – подтрунивал над ним его напарник.

– А тебе какое дело? – услышали вдруг мужики Машин голос. – Чего ты обо мне хлопочешь? Своих забот мало? Красота скоротечна, совместно с молодостью уходит, скоро и у твоей супружницы морщины по аршину будут, может, непригляднее меня станет. Не забывай об этом, если часом над человеком посмеяться захочешь, – закончила она свою отповедь.

Маша-Крокодил стояла в пяти шагах от механизаторов, скрестив руки на мощной груди. У ног ее стояла большая сумка – не иначе с Пашиным обедом.

– Ты че, Маш? – оторопел и Паша.

– Опохмелиться принесла, Паш, да пообедать, – кротко ответила она.

– Отдохни, Маш, – пожалел Паша жену, вытиравшую пот со лба.

– Некогда, Паш, – сказала она и заторопилась в обратный неблизкий путь на своих коротких крокодильих ножках.

– Ну чего примолкли? Обедать присаживайтесь, – пригласил Паша насмешников. – Я свою Марью ни на кого никогда не променяю, а красавиц вам, дуракам, оставил.

Однажды мой сынок нечаянно уронил со второго этажа игрушечный пистолетик, которым очень дорожил. Боевое оружие малыша, как на грех, провалилось в щель между стеной и лестницей, угодив прямехонько в Машину кладовку. Проведав об этом, сострадательная женщина, не пожалев времени, в поисках игрушки переворошила все сундуки, весь хлам перетряхнула и поздним вечером, уставшая до изнеможения, принесла-таки парнишке игрушку. Она была в пропыленном платье, с головы до ног в паутине, грязные борозды от стекавшего по лицу пота устрашили бы без преувеличения кого угодно, но мой счастливый малыш бросился ей на шею, крепко обнял и расцеловал. А о пущей признательности она и мечтать не могла! Неудивительно, что, даже повзрослев, сын отчетливо помнит этот случай: доброта хранится в памяти человека пожизненно.

Ровно через год после недолговременной тяжелой болезни тетя Маша умерла. С ее уходом все соседи словно что-то потеряли, а Паша при известии о смерти жены враз постарел. Спустя две недели после похорон он повесился: жить дальше без солнечной любви Марьи и ее сердечности Паша не захотел.

Ольга Есаулкова. Обещание

Василий тащил тяжеленные ведра с ледяной водой (ох, как на Северном полюсе!). Сейчас вода немного погреется на солнце – и поливать огород. Хозяйство не такое большое, как у других односельчан, но все равно требует усилий и щепетильного соблюдения распорядка.

Наточка к тому времени уже почти совсем не ходила. Только лежала в тени огромной старой яблони и часто-часто громко отдувалась, сильно выпячивая пухленькую нижнюю губу. Жара стояла такая, что население ада, наверное, громко хохотало: завидуйте нам, мол, у нас-то попрохладнее будет!

Ната посасывала лимонную дольку и обмахивалась журналом «Здоровье», номер пятый за 1978 год. «Труд – источник радости!» – весело вещала обложка. Василий согласно хмыкал. Он готов был трудиться сколько угодно и получать от этого и радость, и приятную усталость, а можно и без радости – лишь бы с Натой все было хорошо. «Моя королевишна», – называл Василий Нату в порыве особой нежности, от которой он иногда начинал задыхаться, а потом сердце делало «бум», и он снова мог продолжать жить.

«Королевишна» возлежала под яблоней, и ее живот возвышался огромной, наполненной жизнью горой. Там, в недрах горы, кто-то плавал в вязком теплом вареве. Кто-то крохотный, но уже похожий на Василия.

Несколько месяцев назад на осмотре в районной поликлинике Василий буквально заткнул любезного и внимательного седого доктора, когда тот пытался сообщить им пол младенца. Нет-нет-нет, такой сюрприз! Да и какая разница, какого пола будет их с Наточкой чудо. Чудо – оно и есть чудо. Чудо чудесное… Василию беспрестанно хотелось петь. Он на радостях, когда Ната сообщила ему новость, даже курить бросил. И вот ведь теперь не хотелось же, не тянуло совершенно.

До родов оставалось еще две недели. Пережить бы эту жару, даст Бог, и все будет хорошо. Дотянем, прорвемся, куда мы денемся! Никуда не денемся… Никуда…

А гроза уже собиралась, копила силы в сердцевине своего огненного чрева, утрамбовывала всю свою злость и ярость…

…Как ему так могло повезти, Василий не знал и никак не мог поверить своему счастью. Неужели заслужил, дожил? Он овдовел в тридцать лет. Первая его жена, красивая и разбитная, тяжеловесная, но очень мягкая и уютная Маринка утонула. Пошла как-то купаться и не вернулась. Попала в водоворот и не смогла выбраться. Сильная, хваткая Маринка – не смогла…

– Женился бы снова, Василий, полегче бы стало, – советовали ему соседки, и соседкам вторила мать. Но он не мог даже думать об этом. А затем и вовсе свыкся, смирился, забыл. И боялся. Боялся до темного, мрачного, всеобъемлющего ужаса, что снова что-то произойдет с родным существом.

Ему исполнилось сорок, когда в село вернулась Ната, окончив школу и выучившись на фельдшера в областном центре, где жила у своей тетки, по признанию самой Наты, «как у Христа за пазухой». Василий потом ее расспрашивал:

– Почему не осталась в городе? Работа, жилье, общество – всяко лучше, чем тут. Глухомань, без перспектив, без… без ничего!

Ната кокетливо хохотала:

– Неужели ты вправду совсем ничего не понимаешь? Балбес! Я вернулась из-за тебя! Ты же мне обещал… Как же ты не помнишь?

Василий не помнил. Само присутствие Наточки рядом отшибало память напрочь. Ладная, миниатюрная, вся такая гибкая и нежная, Ната почему-то выбрала его. Какая уж тут память, тут бы не свихнуться…

…Наташе исполнилось тогда двенадцать, это было последнее ее лето перед отъездом в город. В один из теплых, пахнущих свежестью и душистым табаком вечеров они с подружками до глубокой темноты засиделись на берегу реки. Щебетали, смеялись, смотрели на звезды… Что еще делают девочки-подростки, собравшись вместе? Конечно, они говорили о женихах.

– Натка, а ты как выбирать жениха будешь? – любопытствовала одна из подруг, рыжеволосая Нинка, с вечным насморком в веснушчатом носу и не менее вечным ветром в хорошенькой голове.

Натку такие разговоры раздражали бесконечно! Чтобы заткнуть чрезмерный интерес, Натка сдерзила:

– А я уже выбрала!

«Как? Кого? Кто он? Он местный? А сколько ему лет?» – и тому подобное…

– Да вот же он, – Ната ткнула пальцем в мужчину, который шел к ним по полю со стороны деревни.

Василий приблизился к берегу, молчаливо обошел стороной притихших девчонок. Он отвязал свою зеленобокую старенькую лодку, ловко впрыгнул в нее и почти уже отплыл, как неуемная Нинка громко прогундосила:

– Василий Петрович, а Василий Петрович!

– Что тебе, Нина? – Черноволосый, кудрявый, бородатый Василий казался девочкам чуть ли не дедушкой.

– А вот вопрос есть! – Нина хохотнула. – А ну как вы женитесь на нашей Натке, когда она подрастет?

Василий вздрогнул, как под ударом плети. Все внутри засаднило, образ Марины тотчас был извлечен услужливой памятью и продемонстрирован ему со всех сторон. Отшутиться – самый верный способ унять боль.

– Конечно, женюсь! – браво крикнул Василий.

Натка тоже не из робких, в нее уже черт вселился, не остановить!

– Обещаете? – вскрикнула она.

– Да, Ната, конечно, обещаю, – ответил Василий.

Отпустило. И отчего-то стало так легко и хорошо, как давно уже не было, очень просто все стало, и он повторил:

– Обещаааааю!

Остаток лета Ната украдкой наблюдала за Василием. Он ей действительно очень нравился! Ей нравилось, как он двигается, как уверенно ходит, как легко спрыгивает со стремянки, как толково разговаривает. Даже его бородатость ей нравилась. И ни капельки он не старый – просто такой… взрослый, настоящий. Надежный. И еще – он ей пообещал.

Наткиной наивности хватило ненадолго. Но ей так хотелось верить этому обещанию, что, вопреки здравому смыслу и всем уговорам, она вернулась в село. А все остальное, что произошло дальше с ней и Василием, было лишь продолжением истории, начало которой положила Нинка, рыжеволосый сопливый ангел.

…Небо все-таки родило грозу. И одновременно с этим начались схватки у Наты. Нет-нет, не совсем так. Гроза, устрашающе шумная, агрессивная, черная, началась еще до полуночи. Небо извергало яркие, жестокие молнии, словно желая убить ими все живое на земле, угрожало невероятным по силе громом, сметало, ломало и крушило яростным ветром деревья, ненадежные постройки и сотрясало дребезжащие оконные стекла.

И уже в ночи, когда косой холодный ливень нашвырял в палисаднике воды по щиколотку, Ната мягкой рукой потрясла Василия за плечо (а он и не спал вовсе, просто лежал, прикрыв уставшие глаза):

– Вася, началось… у меня началось…

Василий вскочил как ошпаренный:

– Не может быть, еще же две недели! Как?!

– Ну, Вася, ну… так бывает, – виновато опустила глаза Ната, – и уже сильные схватки, Вась…

Василий подорвался, и, пока он метался во дворе, пытаясь сообразить, как же ехать в таком потопе, схватки у Наты участились.

– На тракторе поедем! – командовал мокрый и взвинченный Василий, хватая давным-давно собранную Натой родильную сумку. – Собирайся!

Ната, пытаясь заплести в косу длинные русые волосы, морщилась от боли, но держалась, молчала, не хотела пугать мужа.

– Вася, не доедем же, не доедем, – бормотала она. – Давай сами, я же фельдшер. Справимся авось?! А?!

А Василий вдруг снова ощутил то липкое и сковывающее чувство страха, паники. Не перенесет он еще одной потери! Там – врачи, они помогут, они знают, что делать.

– Нет, Наточка, надо ехать! На-до! – почти заорал он.

Ната с трудом, пыхтя, приподнялась и вдруг завалилась боком:

– Не дойду.

Василий, откуда только взялось столько силы, схватил Нату (объемная и грузная, а до беременности была словно перышко) и дотащил до трактора. Завел. Слава богу, выехали. Значит, есть шанс доехать, значит, есть…

Дождь хлестал в стекло, не видно ни черта! Василий утирал крупный пот со лба, пытался ехать «на ощупь». Трактор надрывно тарахтел и перекатывался по ухабам залитой, похожей на болото, полевой дороги. Да какая там дорога, мутная жижа неизвестной глубины…

Они почти доехали до конца поля, как колеса трактора провалились в какую-то яму или канаву, машина резко встала, кабина покачнулась и опасно накренилась. Василию эта яма показалась самой глубокой и опасной бездной. Беда. Не вытянуть одному, слишком сильно увязли.

Ната погладила мужа по руке и жалобно заскулила:

– Васенька, ты не волнуйся только… Значит, здесь будем рожать.

Василий больно стукнул кулаком руль. Как же так? Ведь был же шанс…

Чуть поодаль стояла полуразрушенная церковь, которая когда-то украшала своим колокольным звоном сельские праздники. Туда-то и поволок Василий свою драгоценность, готовую подарить ему еще одну. Дождь нещадно наотмашь хлестал по лицу, высокая жесткая трава больно била по рукам, но Василий, стараясь не потерять по пути огромную родильную сумку, укрывал собой Нату и тащил-тащил… Только бы успеть!

У входа в церковь тоже было полно воды, но дальше, на возвышении амвона и алтаря, оказался сухой островок.

– На алтарь меня? Нельзяааа, – скрипела Ната.

Она шумно и часто дышала и еле переставляла ноги.

– Можно, Наточка, можно. Когда новая жизнь – все можно! – Василию было на тот момент наплевать на правила, любые правила. Тут бы выдюжить, а Бог поймет, поможет.

Василий, словно скатертью, накрыл простыней влажный серый камень пола. Включил дорожный большой фонарь, освещая амвон, словно сцену.

– Давай, Наточка, давай, аккуратненькоооо, – шептал он.

Наконец Ната легла, прислонившись спиной к невысокой стеночке, оставшейся от иконостаса, шумно выдохнула. Василий накрыл Нату тем, что нашел в сумке:

– Так теплее?

– Да-да…

Они не замечали времени. Время остановилось, и важно было только вытерпеть, выждать. Вместе.

Когда отошли воды и схватки стали частыми и мощными, Ната опять задышала нервно и часто, как собака.

– Дай мне руку, Васенька. Нет, не надо руку, подстели там еще пеленочку, давай-давай… Так… а теперь я буду дышать правильно и тужиться, хорошо? Уже скоро, уже совсем близко… А ты там… Вася, ты там принимай. Сможешь?

Сказать правду? Признать, что в момент, когда надо быть настоящим мужиком, больше всего хочется зарыть голову в песок – и пусть бы все произошло без его участия?

– Наточка, конечно, смогу, родимая, конечно…

Удивительно, но, будто подчиняясь его словам, весь страх в Василии уменьшился, сжался в одну крохотную точку, которая пульсировала в горле. Спокойно и почти хладнокровно он ждал, когда большой Наточкин живот вытолкнет то, что было в нем.

От сопереживания Василий так крепко сжимал кулаки, что ладони, израненные ногтями, закровили. Милая, родная, ты справишься!

Наточка заскрипела зубами от натуги и затем завыла глубоким утробным голосом, низко так: «Аааааооооу». И вот…

– Ну чтооооо? Вася! Головка показалась?! Сейчас-сейчас, потерпи, миленький, – кричала Ната, и было непонятно, кого она просит потерпеть: себя, Василия или ребенка.

– Показалась, Наточка, давай, поднажми!

Когда у Василия в руках оказался их с Наточкой влажный, маленький и очень теплый ребенок, Ната шумно выдохнула и расслабленно откинулась назад. А Василий держал у сердца свое чудо. Невозможно поверить. Невозможно принять реальность происходящего.

– Ну что, Вася, кто это?

Василий помотал головой, очнувшись от минутного забытья:

– Как кто, Наточка? Человек!

– Вася, – устало улыбнулась Ната, – тебе бы все шутки шутить! Кто там: мальчик или девочка?

Василий забыл совсем, что существо, лежащее в его огромных руках, вовсе не бесполое, и сюрприз… сюрприз…

– Девочка… Наточка, дочка у нас, – просипел Василий.

Все будет хорошо. Теперь все будет хорошо.

Оставался еще один шаг, и для него Василий достал из котомки с инструментами, которую успел прихватить из трактора, небольшой перочинный ножик.

Легко сказать «режь, не бойся», рука Василия заметно подрагивала, все-таки живая плоть.

– Ей точно не будет больно? – тревожился Василий.

– Точно, – успокаивающе улыбалась усталая Ната.

То мгновение станет для Василия самым удивительным и восхитительным в его жизни. Даже не момент самого рождения дочки, а именно этот. Когда он одним движением перерезал пуповину, надежно связывающую его главную женщину и дочку – его САМУЮ главную женщину, – вселенная словно распахнулась и одарила его лавиной тепла и света такой оглушительной силы, что на короткий миг он оглох и ослеп. Бесконечное, абсолютное счастье… Так вот какое оно!

Укутав младенца и обнявшись, они просидели до утра. Ребенок умиротворенно и деловито сосал грудь, как будто так и надо, как будто все дети на свете приходят в мир в такую страшную грозу в заброшенной церкви.

А ранним утром дождь закончился, отдав власть снова всемогущему солнцу. Через разрушенный купол церкви оно робко светило, и стало совсем спокойно и благостно.

– Ну что, Наточка, собираемся – и поедем в больницу. И на этот раз мы доедем, помяни мое слово, – хорохорился Василий.

Ната снова, «на дорожку, для сугреву», приложила дочку к груди, и тут девочка, крошечная и беззащитная, пустила из носа тягучий, прозрачный, несоразмерно огромный пузырь. Наточка рассмеялась:

– Я знаю, как мы ее назовем!

…Через два месяца у этой же церкви Нина-старшая держала на руках Нину-младшую:

– А вот и твой роддом, малышка! Самый чудесный из всех, которые можно придумать.

Рыжая крестная, давно уже переставшая страдать насморком и почти избавившаяся от ветра в голове, ласково улыбалась своей маленькой тезке…

Анна Сохрина. Назовите правнучку Эсфирь

«Дай Бог быстрой и легкой смерти… Дай Бог быстрой и легкой смерти…» – бормотала Этка на идише и перебирала старческими пергаментными пальцами чашки в буфете.

– Бабушка, что она говорит? – недоуменно спрашивала я, привыкшая, что взрослые говорят между собой на идише, когда хотят, чтобы дети не поняли.

Бабушка подходила к сестре, вслушивалась в ее бормотание и укоризненно качала головой:

– Брось, Эсфирь, грех так говорить! Бог сам знает, когда и за кем приходить…

Эта запыленная питерская квартира на Васильевском острове, заставленная громоздкими резными комодами красного дерева, которые потом молодое поколение выкинуло, заменив на модные чешские стенки-однодневки из фанеры и стекла, отпечаталась в моей памяти так четко и ясно, что я и сейчас могу с точностью сказать, где стояли кровать и кресло, какие занавески висели на окнах и какого цвета была скатерть на столе.

Бабушка Лиза любила сестру и старалась бывать у нее почаще, тем более что Эткин сын Миша был замечательным врачом, выписывал бабушке лекарства и давал дельные советы, помогающие держать в узде вечно скачущее давление. А я в те детские годы при хронически занятых родителях была постоянным бабушкиным довеском.

– А где Лизочкин хвостик? – дразнил меня Эткин муж Яша. Он был веселым, с топорщащимися усами и лучиками добрых морщинок в уголках глаз, и всегда мне что-нибудь дарил: то прозрачный леденец на палочке, то тряпичную куклу.

– Яша – золотой муж, – вздыхала бабушка. – Ну кто бы еще терпел нашу Этку все эти годы?..

И в самом деле, вот уже лет пятнадцать, как говорилось в семье, «Этка сбрендила». Началось все с того, что она начала разговаривать вслух со своим погибшим во время войны сыном Атей. Портрет двадцатилетнего красавца в форме лейтенанта танковых войск всегда висел на стене. Атя сгорел в танке в 45-м, в последние месяцы войны.

Этка обычно сидела за обеденным столом и, глядя на фотографию, рассказывала Ате домашние дела и новости, потом замолкала, как будто вслушиваясь в ответы, и опять что-то говорила. Объяснять ей, что Ати вот уже тридцать лет как нет на белом свете, как это пытались сделать по очереди все родственники и знакомые, было занятием бесполезным. Упрямая старуха послушно кивала головой и, обращаясь к мужу, говорила: «А наш Атя сегодня сказал…»

Сын Миша созвал в своей клинике медицинский консилиум, светила отечественной психиатрии осмотрели Этку и смущенно развели руками. И еще одна странность у нее была: в какой-то момент Этка стала ревновать мужа.

– А что, – говорила она громко, обращаясь к пришедшим, – он найдет себе новую старуху с пенсией… Зачем ему старуха без пенсии?

Этка не нажила пенсии, потому что никогда не работала. Вернее, она работала, и очень даже много, но неофициально, дома. Когда-то в молодые годы одна модистка обучила ее шить лифчики по французским лекалам. Модистка та сгинула в сталинских лагерях, а Этке остались столь ценные в то время выкройки и перенятое мастерство. От заказчиц не было отбоя! В те годы, если кто помнит, советская легкая промышленность была столь тяжеловесно-неповоротлива, что изящная французская вещица дамского туалета была едва ли не пределом мечтаний каждой уважающей себя женщины. Эткины умелые руки шили лифчики, идеально облегавшие формы, благодаря им неподъемные груди сановных дам выглядели если не изящно, то, по крайней мере, вполне прилично.

Как подшучивал Яша, передразнивая дикцию Брежнева: «В моем доме всегда толпился многосисячный коллектив». В общем, деньги она в былые годы зарабатывала, и даже неплохие, а вот пенсии у Этки не было, что и стало причиной ее старческих страхов.

Бесконечно ее любящий и преданный всем сердцем Яша пытался образумить жену.

– Фейгеле, птичка моя, зачем мне чужая старуха? – говорил он, с нежностью заглядывая ей в глаза. – Ты же знаешь: мне никогда никто не был нужен. Только ты… Помнишь, как ты пришла в нашу квартиру на Крюковом канале и встала на пороге… Я же тогда дар речи потерял. Родная моя…

Они прожили вместе пятьдесят пять лет, а он все помнил ее той рыжекудрой, синеглазой девушкой, что приехала к ним из маленького белорусского местечка с письмом от дальних родственников, в котором те просили помочь девочке перекантоваться в большом городе на время поступления в институт. В институт она не поступила, но так и задержалась в их квартире на несколько десятков лет.

– Миша, ведь ты же врач, неужели с этим ничего нельзя сделать? Ведь изобретены уже разные лекарства, – спрашивала племянника встревоженная бабушка, когда в очередной свой приезд заставала сестру беседующей вслух с погибшим сыном. Этка подробно пересказывала Ате, что сварила на обед и как встретила соседку, «у которой, помнишь, доченька Рая, что ходила с тобой в одну школу». Потом она сына о чем-то спрашивала и, как будто слыша его шутливый ответ, смеялась, горделиво вскидывая седую голову и блестя глазами.

Приходил с работы муж, садился пить чай под зеленым абажуром, окликал Этку.

– Атя сказал, – начинала она, – что тот костюмчик, что я ему перед войной перелицевала из старого пальто, он еще носит, а вот ботинки совсем прохудились… Яша, надо обязательно найти деньги и купить ему новые.

– Купим, купим новые, – спокойно отвечал Яша. – Конечно, сыну нужны новые ботинки.

Всем было известно, что врачи советовали Этке не перечить, со всем, что она говорит по поводу погибшего сына, соглашаться и стараться перевести разговор на другие темы.

Если не считать ее разговоров с Атей и этой навязчивой темы, что Яша найдет себе новую старуху с пенсией, во всем остальном Этка была абсолютно нормальна.

– Ты же сердце мое и жизнь моя! Какую другую старуху? – в сердцах восклицал Яша, иногда не выдерживая, и вытирал слезу, случайно выкатившуюся из глаз. – Я без тебя жить не могу.

И рассказывал мне уже в сотый раз, какой Эсфирь была красавицей, как оборачивались ей вслед все мужчины и как бешено заколотилось его сердце при виде ее рыжих кудрей и стройной фигурки. И как он мгновенно и бесповоротно понял, что Эсфирь – его судьба, и решил жениться на ней, несмотря на недовольство матери: «К чему тебе эта бедная провинциалка без образования, вон посмотри какие девушки у тебя в институте из хороших петербургских семей». И как ни разу не пожалел, что ослушался маму…

…Этка умерла легко – во сне, просто заснула и не проснулась утром, как будто Бог услышал ее молитвы и таки дал ей быструю и легкую смерть. Ненадолго пережил ее и Яша, чья преданная душа не захотела больше оставаться на грешной земле, а попросила забрать ее туда, за невозвратный горизонт, к его любимой жене, где в райских кущах они опять будут вместе и опять будут счастливы.

– Назовите правнучку Эсфирь, – попросил он сына перед смертью.

Когда я приезжаю к своим родственникам в Калифорнию и гуляю по берегу океана с рыжекудрой и синеглазой Эсфирью – своей троюродной сестрой, озорной и веселой шестнадцатилетней девчонкой, до краев наполненной молодой радостью, то думаю, что она удивительно похожа на свою прабабку. И под усталый крик чаек и плеск волн, обращаясь к вечному океану, прошу у Бога счастливой жизни.

Счастливой жизни… Для нас, для всех.

Елена Здорик. Старые письма

Я знала точно: письма эти были про любовь. Их писал папа из армии маме. Правда, тогда они еще были не нашими родителями, а просто Галей и Валерием. Что в письмах было такого секретного и почему их нельзя было читать, я не знала. Сладок запретный плод, ох, сладок…

– Если мама узнает, что ты их читала, тебе достанется, – шепнула мне младшая сестренка Светка. Мы были дома одни, но она как будто опасалась, что кто-то ее услышит.

– А если ты будешь каркать, то, конечно, она узнает, и тогда мне точно попадет, – ответила я, начиная сердиться. – Вообще-то сестры должны помогать друг другу во всем, защищать. Вот ты бы могла защитить свою сестру?

Светка от удивления выпучила свои карие глаза:

– Тебя? Ты же большая! Папа говорит, что это ты меня должна защищать.

– Я тебя и так всегда защищаю.

Светка посмотрела на меня с подозрительной недоверчивостью. Вот неблагодарная девочка, как быстро она забывает добро! Я встала с кресла и, уперев руки в бока, с пафосом произнесла:

– Во-первых, на улице я всегда прогоняю чужих собак, потому что знаю, что ты их боишься. Во-вторых, если тебя будет кто-то ругать, я тебя ни за что не дам в обиду.

Аргументы, похоже, были все исчерпаны, а про «во-вторых» и вовсе не стоило говорить. Тем, кто знал мою младшую сестру, в страшном сне не могло присниться, что ее можно за что-то ругать. О таком ребенке могли мечтать любые родители. Она послушная и умная девочка, ее обожали за добрый, спокойный характер и дома, и в детском саду.

Свете на тот момент исполнилось пять лет, мне – девять с половиной. Я думала, что у нас с сестрой мало внешнего сходства.

Кожа у меня белая, почти прозрачная, через нее местами видны голубые ручейки вен. Если кто-то внимательно всматривался в мое лицо, то сразу восклицал: «У тебя на щеке ручкой нарисовано!» Иногда я объясняла причину, мол, это вены очень близко расположены. И тогда люди говорили удивленно: «Надо же, кожа как у русалки!» Я не знала, хорошо это или плохо, когда кожа как у русалки. Поэтому на всякий случай в следующий раз не пыталась ничего объяснять и рьяно терла щеку ладошкой.

У Светки, наоборот, кожа смуглая, как будто она в младенчестве побывала под южным солнцем, да так и прилип к ней навсегда красивый южный загар. Общее у нас – только косы. Темно-русые, толстенькие, заплетенные яркими капроновыми лентами. Этих лент у нас было множество, самых разных расцветок, и мы никогда не делили, где чьи, а наоборот, менялись. В тот день на Светке было желтое платье с осликом (аппликацией на кармашке), и ей очень шли мои желтые ленты.

Младшая сестра сидела у окна на деревянной крашеной табуретке и смотрела в окно: ждала маму. Мне из кресла была видна только ее спина с тугими косичками, которые заканчивались канареечного цвета бантами. Светка дышала на замороженное стекло и пыталась пальцем проделать окошечко для обозрения. Ее ноги не доставали не только до пола, но и до поперечной перекладины на ножках табуретки.

«А вдруг расскажет маме про письма?» – с ужасом подумала я, сверля глазами маленькую фигурку сестры.

– Света, ты маме про письма не говори. Пожалуйста, – максимально вежливо попросила я. – Ну я же не сделала ничего страшного! Подумаешь, прочитала. Тем более что я немножко прочитать успела, потому что мы с тобой разговаривали.

Светка обернулась:

– Давай ты уже больше не будешь их читать, положи обратно в сумочку и убери ее на место, а то мама расстроится. Она же тебе не разрешала… Я маме ничего говорить не буду, только ты не читай больше!

Это какой-то святой ребенок! В кого только такая уродилась?! Что я знала совершенно точно, так это то, что уродилась она вовсе не в меня. По натуре я авантюристка и искательница приключений, и если у нас в доме находилось что-то, к чему даже приближаться нельзя, то я обязательно это что-то находила, осматривала, оценивала возможности дальнейшего применения, примеряла, а если необходимо, то и пробовала на зуб. Слава богу, нашим родителям не пришло в голову держать в доме ядохимикаты.

От подступившей нежности к Светке у меня все прямо всколыхнулось в душе, я обняла сестренку и расцеловала ее в пухленькие смуглые щечки. Она улыбнулась, а я начала быстро скрывать следы своего «преступления»: сложила конверты стопочкой, убрала их в дамскую сумочку, в которой мама хранила все документы, и спрятала ее в шифоньер. Очень скоро выяснилось, что я как раз вовремя справилась с этим делом, потому что Светка, снова прилипшая к окну, закричала:

– Ура! Наша мамочка идет!

И мы побежали к двери встречать маму. От нее сильно пахло морозом и не сильно – духами. Мы повисли на маме с обеих сторон, а она хохотала и говорила, что мы можем ее уронить. Встреча была настолько радостная, что, если бы незнакомый человек наблюдал эту картину, он мог бы подумать, что вот эта женщина год была на Северном полюсе, где живут белые медведи, а бедные дочери жили от нее вдалеке весь этот долгий год. И переживали: не простудилась ли, не была ли искусана этими самыми белыми медведями, и мечтали, чтоб благополучно вернулась домой. На самом деле все гораздо прозаичнее: наша мама просто ходила в магазин за продуктами.

– Ну, дети, рассказывайте, как вы тут без меня поживали? – спросила мама и, присев на маленькую табуретку у печки, начала укладывать в топку дрова…

Тому, кто не знает, как растопить печь, может показаться, что это совсем плевое дело. «Невелика наука, – думает тот, кто ничего не знает. – Натолкал дров, поджег их – вот и готово». Как бы не так! Ничего не готово. Важно уложить дрова в топку аккуратно. Мама все делала красиво, даже поленья в печь укладывала. Сначала она положила одно не очень толстое полешко вдоль левой стенки печи, а поперек него – тонкую щепочку-лучинку. Получился шалашик. Мама взяла еще несколько щепочек и положила их поверх поперечной лучинки вдоль, как и первое полешко. Поперечная щепка не давала остальным упасть, хотя конструкция и не производила впечатление очень прочной. Я стояла рядом наготове – помогала. Скомкав и слегка расправив лист газеты, мама засунула его в пространство под щепками. Поверженная газета, ощетинившись мятыми краями, лезть в печку не желала. Она с неприятным звуком царапала поверхность шершавых щепок – цеплялась за жизнь… Сверху мама уложила поленья и, наконец, поднесла к «шалашику» горящую спичку.

А в это время Света рассказывала, что сначала мы играли в куклы, потом нам надоело, и она стала смотреть в окно на дорогу и ждать маму, а я сидела в кресле и читала.

«Сейчас проболтается, что именно я читала!» Я сделала круглые глаза и впилась в Светку взглядом.

– Кстати, я купила вам новые книжки, – сообщила мама. – Сейчас растоплю печку – и все покажу.

– Ур-р-ра! – завопила я и обхватила маму за шею руками. – Как здорово! Скажи, как называются?

– Ура! – вторила мне Светка тоненьким голоском.

– Скоро узнаете, как называются! Я вам купила четыре книги – по две на брата.

– Почему… на брата? – в один голос спросили мы.

– Мы же сестры?! – уверенно сказала я.

– Мы же сестры, – пискнула Светка.

– Ну конечно, – улыбнулась мама. – Это такое выражение есть: «на брата» – значит «на каждого».

– А-а-а… – протянула я.

– А-а-а… – протяжным эхом отозвалась Светка.

Книги оказались замечательными: рассказы Николая Носова, Валентины Осеевой, красочный сборник скороговорок и литовская сказка «Ель – королева ужей».

Мне нравилось брать в руки новенькую книжку, вдыхать запах типографской краски, листать еще никем не раскрытые страницы, рассматривать картинки. После пролистывания картинок любопытство разгоралось сильнее, хотелось поскорее начать чтение.

…Поленья уже разговаривали в печи надтреснутыми голосами все громче и громче. Я сидела в комнате, забравшись с ногами в любимое кресло, и читала вслух «Ель – королева ужей». Светка примостилась рядышком. Благодаря тому, что она занимала совсем немного места, мы прекрасно поместились в кресле вдвоем. Со спины, от печного обогревателя, веяло теплом. Из кухни доносились приглушенные звуки – мама готовила ужин и старалась не мешать нам читать сказку.

Когда я уже дочитывала последнюю страницу, то почувствовала у себя на коленке что-то теплое и влажное. Выяснилось, что Светка тихонько плачет, а слезы капают мне на колени, и, если бы колготки не впитали их, натекла бы даже маленькая слезиная лужица.

– Ты чего ревешь? – спросила я.

– Мне… их… жалко, – захлебываясь слезами, пробормотала Светка.

– Какая гадина эта Осинка! Предала родную мать! Вот пусть теперь стоит и трепещет от любого ветерка, – сказала я и почувствовала, что сама чуть не плачу.

– Пусть трепещет, – всхлипывая, согласилась Светка.

– А ты у нас молодец, – нагло закинула я льстивую удочку. – Не предала сестру.

Света подняла на меня мокрые глаза со слипшимися длинными ресницами и благодарно улыбнулась. Я обняла ее и чмокнула в соленую от слез щеку.

Вечером, когда мы со Светкой уже укладывались спать на раскладном диване, а мама с папой еще ужинали на кухне, я шепотом сказала сестренке:

– Ведь нехорошо читать чужие письма. Это все знают. А я разве чужие письма читала?

– А разве нет? – простодушно удивилась Светка.

– Конечно, нет! Сама подумай… Мама наша? Наша. А папа наш? Наш. А если наш папа из армии писал нашей маме письма, то разве эти письма для нас чужие? Мы ведь им родные дети!

– Да, – согласилась Светка (попробовала бы она не согласиться).

…Папа умер тридцативосьмилетним. Мне тогда было 14, а Светке – девять, и мама – его ровесница – вырастила нас одна. Она никогда не жаловалась, что ей трудно, что не хватает денег. Мы обе получили высшее образование.

Прошло много лет. Я уже жила в Москве. Общалась с мамой и сестренкой по телефону. В мае 2012-го позвонила сестра… Я боялась этого звонка и подспудно ждала его все эти годы после своего отъезда в Москву. Я летела в самолете, глотала слезы и думала: должна успеть. Не прощу себе, если не успею. Позже сестра сказала: «Твой приезд вернул ее к жизни». Ровно 50 дней прожила я рядом с мамой. Последние ее пятьдесят дней. Мы много разговаривали. Мама вспоминала давнее. Болезнь почти отняла у нее память. Она не осознавала, какой день недели, какой месяц. Хорошо помнила только то, что составляло ее счастье: как они с папой были молодыми, как он писал из армии письма и она сохранила их все до единого. Тогда я спросила: почему в детстве мне нельзя было читать эти письма? Ведь там ничего такого не было! Мама засмеялась: «Теперь эти письма будут ваши». Потом я пела ей свою песню. А мама подпевала припев. Оказалось, она уже знает его наизусть.

После ее смерти я месяц не могла притронуться к письмам. Внутренняя дрожь каждый раз охватывала меня, как только я видела старую дамскую сумочку с документами. В один из невыносимых вечеров в опустевшей маминой квартире я вынула из шкафа сумочку и раскрыла лежащий сверху конверт… «Дорогая, любимая моя Галинка!» – прочла я и почувствовала, что улыбаюсь. Первый раз за месяц. Родители были здесь. Они не ушли, они всегда будут со мной.

Елена Кисловская. Самые родные

Над автовокзалом зависла сонная тишина, даже подъезжавшие и отправлявшиеся автобусы урчали моторами сдержанно, словно нехотя. Люди изнывали от жары и томились в ожидании. Их заставил вздрогнуть и встревоженно оглянуться грубый прокуренно-пропитый голос:

– Да отвяжись ты от меня – достала уже! Какая ты мне мать – только ноешь и деньги клянчишь.

Наискосок через привокзальную площадь шествовало странное существо, которому принадлежал голос: в бесформенных брюках, невероятно грязной футболке, шлепанцах на босу ногу. В довершение картины нечесаную шевелюру прикрывало некое подобие панамы. За существом семенила худенькая, тоже неопрятного вида старушка, тянущая по асфальту тяжелую клетчатую сумку.

– Доченька, подожди, – стонала она, задыхаясь.

– Та иди ты, – буркнула «доченька» и сопроводила свои слова отборным матом.

Странная парочка перешла шоссе и скрылась в зарослях кустарника.

– Господи, бывает же такое, – вздохнула сидящая со мной рядом на лавочке полная круглолицая женщина лет шестидесяти. – Это ж какое сердце нужно иметь, чтобы к родной матери так относиться!

Тут к платформе подъехал автобус, пассажиры засуетились, подхватывая сумки и пакеты. Когда все расселись, моей соседкой оказалась та полная женщина. Она никак не могла успокоиться, мяла в руках платочек, подносила его к глазам. Чувствовалось, что ее переполняют эмоции и ей хочется выговориться.

– Нет, ну вы мне объясните, – не выдержала она и посмотрела на меня почти с мольбой. – Как могут ненавидеть друг друга родные люди?

Что я могла ей ответить?.. К сожалению, не всегда родство по крови становится родством по душе, а если к тому же мать дала повод и позволила так относиться к себе, воспитав из своего ребенка монстра, то вряд ли кто-то со стороны может что-либо изменить.

Мне не хотелось рассуждать на эту тему, и, посмотрев на соседку, я убедилась: мой ответ ей был не нужен. Она что-то мучительно решала для себя, в чем-то пыталась разобраться, и это доставляло ей почти физическую боль.

Автобус заурчал и отъехал от платформы. В салоне было душно, клонило в сон.

– Вы извините, – это снова ко мне обратилась соседка. – Вам до конца?

Я утвердительно кивнула головой.

– Знаете, мне все не дают покоя эти женщины. Разве можно жить на свете с такой ненавистью в душе?

– А вам раньше не приходилось сталкиваться со скандалами, ссорами в семьях? – Мне хотелось успокоить соседку, напомнить о том, что идеальных семей практически не существует в природе, но это не повод так себя изводить.

– Да видела, конечно, разное… Но с таким, поверьте, сталкиваюсь в первый раз.

Женщина помолчала и затем продолжила:

– Я ведь рано осталась без родителей, меня воспитывали сначала бабушка, потом – тетка по матери. Вроде бы никто куском хлеба не попрекал, но не чувствовала я того тепла, которым окружают родители своих детей. Пошла учиться в ПТУ на токаря, стала жить в общежитии, потом работала на заводе. Замуж вышла рано – очень надеялась, что у меня будет своя, настоящая, крепкая семья. Наверное, судьба сжалилась надо мной – муж попался добрый, работящий, слова от него худого не слышала.

Женщина вздохнула, промокнула пот на лбу, достала из объемистой сумки бутылку с водой, сделала пару глотков.

– Только деток нам Бог не давал. Сначала ждали, надеялись, потом к врачам обратились, и выяснилось, что перенесла я сильное воспаление, когда в цехе работала. Мне ведь никто не объяснил, чем могут обернуться постоянные сквозняки, да и одежонка-обувка по тем временам были не самые лучшие. Сколько денег мы потратили на лечение! И все впустую. Плакала я по ночам, боялась, что Ваня, муж, меня бросит. А потом соседка рассказала: усыновили ее знакомые мальчика из детдома, и через год у них свой сыночек родился.

За окном мелькали залитые солнцем деревья и поля, с шуршанием проносились мимо автомобили. Рассказ соседки неспешно вплетался в дорожную картину и мне не мешал – напротив, действовал как-то умиротворяюще.

– Долго я не решалась предложить мужу усыновление ребенка, – журчал голос рядом. – Когда сказала, он возмутился: «Тебя, – говорит, – люблю, и не выдумывай ничего». Но все-таки уговорила я его съездить в дом малютки – вдруг какое-то дитя приглянется. Хотела выбрать мальчика, а получилось по-иному. Идем мы с Ваней по коридору, заглядываем в открытые двери, и сердце у меня сжимается: стоят крохотульки, держатся за перильца кроваток и провожают нас такими глазами, что, кажется, всех бы забрала! Чувствую, муж тоже нервничать стал. И вдруг остановился как вкопанный перед кроваткой, в которой сидела дитюшечка лет двух: светловолосая, улыбчивая, на солнышко похожая. Увидела меня, протягивает игрушку и лепечет: «Тетя, на!» Так выбрала нас наша Наташа. С ней и правда словно солнце вошло в наш дом. Чтобы никто о нас не судачил, уехали мы в Краснодарский край. А через десять лет не стало Вани, и остались мы с Наташенькой вдвоем.

Женщина всхлипнула, вытерла платочком глаза. Ровный гул автобуса и духота усыпляюще действовали на пассажиров, а я, слушая спутницу, начинала понимать, почему ее так поразили мать и дочь, относящиеся друг к другу как враги.

– Когда Наташе исполнилось шестнадцать лет, – продолжила она, – какая-то «добрая» душа шепнула ей, что я не родная мать. Дочка ничего мне не сказала, только стала молчаливой, замкнулась в себе. Однажды, убирая у нее на столе, я нашла вырезку из газеты, где рассказывалось, как дочь искала свою мать, и поняла: пришло время поговорить. Нет-нет, не подумайте, я не давила на жалость, не уговаривала, даже сдержалась и не плакала – наоборот, предложила Наташе помочь в поисках. Моя девочка попросила меня рассказать о том, как мы с Ваней ее удочерили, несколько дней думала о чем-то, и я ей не мешала, а потом сказала мне: «Знаешь, мама, ты у меня одна-единственная, и больше мне никто не нужен. А женщина, отказавшаяся от меня, сама сделала свой выбор. Пусть так и живет, как решила». Больше мы к этому вопросу не возвращались.

Женщина откинулась на спинку сиденья и замолчала.

– Так вы к дочери едете? – осторожно поинтересовалась я.

– К дочери и внукам, – радостно встрепенулась соседка. – Они у меня самые родные, я так по ним скучаю.

– И сколько у вас внуков?

– Четверо! И уже даже правнучка есть!

Сделав паузу, спутница тихо добавила:

– А Наташа-то моя вышла замуж за соседского паренька перед армией, а когда он демобилизоваться должен был, вот тут беда и приключилась. Проворовался его начальник, а вину свалили на подчиненных, судили их и посадили. Наш Витя не перенес позора и повесился в камере. Дочка очень убивалась по нему и, кто из парней с ней ни пытался познакомиться, всем отказывала.

Моя Наташа – педиатр, и о ней как о враче хорошо отзываются: добрая, внимательная, заботливая. Лечила она одну девочку из многодетной семьи, где трех детей воспитывал отец (мать погибла в автокатастрофе), и приглянулась ему. Стал ей вдовец знаки внимания оказывать, а она – ни в какую. И свела их его младшенькая, Оксанка. Как-то раз гулял Сергей на улице с детьми и встретил Наташу. Шли рядом, разговаривали, а когда стали прощаться, малышка заплакала, повисла на ней и причитает: «Мама Наташа, не уходи, мы все тебя любим!» Вот и дрогнуло у дочери сердце, и стала она матерью сразу трем детям, а потом общий сынок родился. Боялась я за нее: вдруг что-то с детьми не заладится, не сумеет она их принять в свое сердце. Зря боялась: муж Сергей пылинки с Наташи сдувает, дети помощниками растут.

Может, на самом деле у них все не так идеально – просто жалеют меня, не все говорят, потому что болеть я стала часто: сердечко пошаливает. Но, согласитесь – если в семье большие нелады, это всегда видно. А дети меня все бабушкой зовут, и я их люблю как самых родных. Старшая внучка замуж засобиралась. И рановато вроде – девятнадцать ей всего, но мужчина хороший, серьезный, очень любит нашу девочку. Правда, был уже женат, с первой женой развелся, когда она с каким-то заезжим менеджером, что ли, связалась и укатила за границу, а от дочки отказалась. – Женщина улыбнулась: – Так что, считайте, у меня теперь и правнучка есть. Славненькая такая, светленькая, на Наташеньку в детстве очень похожая. Наверное, так на нашем роду написано: быть матерями для тех, кто родной мамы лишился.

За разговорами дорога прошла совсем незаметно: замелькали низенькие домики пригорода, высотки микрорайонов. Спутница в волнении то и дело поглядывала в окно. И вдруг лицо ее осветилось радостью:

– Это мои. – Женщина указала на людей, стоявших у края платформы. – Надо же, все пришли! Родненькие!

Я взглянула – и глазам своим не поверила: нетерпеливо смотрели на автобус мужчина с цветами в руках и женщина лет сорока, рядом с ними улыбались два паренька (постарше и помладше) и что-то щебетала, заглядывая им в лица, девочка лет двенадцати. Тут же стояли молодая девушка с малышкой на руках и высокий парень лет двадцати шести. Моя соседка первой направилась к выходу, и я услышала возгласы, слившиеся в один: «Мамочка! Бабушка! Наша бабушка приехала!»

А когда спустилась на платформу, то увидела радостную семью, направлявшуюся к микрорайону: женщина вела мою попутчицу под руку и прижималась к ее плечу, мужчина нес сумку, пареньки – пакеты, девочка возбужденно рассказывала что-то, юноша и девушка тоже говорили наперебой, и даже малышка размахивала ручонками.

Наверное, только в этот момент мне стало ясно, почему так шокировали мою спутницу мать и дочь на автовокзале: она умела любить, научила любви дочь и иначе свою жизнь не представляла.

Марина Эшли. Сваха

Семья отобедала. Двое младших на полу с деревяшкой возились, игрались в лошадку, старшая с подружкой в уголке шушукалась. Тихон с Лизаветой не спешили подниматься – сидели себе, отдыхали. На детей любовались.

Залаяла собака, в дверь стукнули. Тихон махнул, чтоб девчонки не подхватывались, сам откроет. Вот же, не разлей вода Грунька с его Ксюшей. Груня бы у них и дневала, и ночевала. Все никак с Ксюхой не нашепчутся, не насекретничаются. И сегодня, как прилепилась Грунька к ним в церкви, так и домой увязалась.

– Кого это принесло? Вроде как все наши важные гости тут, – подмигнул Тихон девчоночкам.

Кажется, ничего особенного не сказал, а девчата прыснули. Даже строгая Лизавета улыбнулась. Подумала, что и она такая же смешливая когда-то была. Все бы ей хихоньки да хахоньки. А потом, как заметила, что балагур Тиша при ней молчит и шуток своих не шутит, так посерьезнела. Тоже робеть при нем начала. Как столкнутся где – застынут оба, стоят, потупившись, и молчат, Тиша только ресницами своими рыжими хлопает, как теленок…

– Какие люди к нам пожаловали! – пропустил вперед свою крестную Тихон.

Меланья Гавриловна на иконы перекрестилась и затараторила:

– Дай, думаю, заскочу на минуточку, проведаю, раз у меня дела неподалеку случились. Уж так соскучилась, так соскучилась. Так что извиняйте, что без приглашения нагрянула.

Она могла б и не оправдываться – Тихон явно был рад ей. Девчонки тут же запрыгали, повисли на ней, зацеловали. Только Лизавета поморщилась. Но когда Меланья Гавриловна от обеда отказалась, согласилась лишь чайку попить, то Лиза полезла в подвал за своим знаменитым «королевским» вареньем из наколотого крыжовника. Доставала его исключительно по особенным случаям. И со стола убирать не спешила. Пускай, пока Лизавета самовар поставит, мужнина крестная полюбуется, сколько разносолов у них на столе.

– Ах ты, золотинушка наша! Умничка! Ксения краса – огненная коса! – громко восхищалась Меланья Гавриловна.

Тихон засиял, бросил на дочку полный отцовской гордости взгляд. Лизавета же, как ни довольна была похвалами Ксении, но подумала, что сваха есть сваха: всегда подберет слова, которые люди хотят услышать.

– Наша ты радость! А Груня-то, Груня! Ой, расцветаете, девки, парням на погибель!

«Девки» хихикнули.

– Баба Малаша! Баба Малаша! – хором запросили они, устраиваясь за столом. – Расскажи нам чего!

Меланья Гавриловна с готовностью откликнулась. Случаев она знала много и рассказывать любила.

– Приключилась как-то история. Молодец один все медлил со сватовством. Девица уж заждалась. А он сильно обстоятельный был: сначала капитал хотел сколотить, чтоб жить на что было, да не просто жить, а жить припеваючи. Только богатство, сколько ни собирай, а все кажется, что малости да не хватает. Так и жизнь пройдет… Семьей-то радостнее, сподручнее, особенно пока молодые-здоровые. Родители опять же подсобят, чай, не сироты. Все с Божьей помощью и наладится. И накопится что надобно. А он тянул, понимаешь ли.

Меланья Гавриловна обвела глазами слушателей. Тихон подпер свою рыжую голову рукой. Внимает вроде с почтением, однако смешинки в глазах проскакивают. Лизавета глаза опустила – не поймешь, что думает. Одни девчата слушают, открыв рты. Дыхание затаили. Пострелята еще, нет им и пятнадцати, а любопытствуют. Сколько таких на глазах у Меланьи Гавриловны выросло, скольких замуж повыдавала… Она смахнула набежавшую слезу.

– Баба Малаша! Баба Малаша! Дальше! – в один голос завопили девчоночки. – Что дальше-то с молодцем и девицей? Не томи!

– А дальше она не выдержала ожидания и позвала сваху.

– Ага, девушка свататься будет, – хохотнул Тихон, мол, ври, да не завирайся.

– Посоветоваться позвала, – сердито зыркнула на него Меланья Гавриловна. – Три дня сваха не ела, три ночи не спала, все думала, как девице пособить, молодца вразумить. Поаккуратнее чтоб. Богородицу, заступницу нашу, молила помочь.

Девчоночки аж засопели от волнения за неизвестную им девицу. Тихон вперед подался. Лизавета голову подняла.

– И придумала! Вырядилась в свои самые лучшие, самые богатые одежды – и прямо к молодцу в дом. «У вас, – говорит, – товар, у нас купец. Знатный вам зять нашелся». Там ее было на смех подняли, у них же только три сына и ни одной дочки. «Совсем сдурела, тетка, товар у нас – разве что Жучка на дворе, так она, похоже, купца уже нашла, брюхатая ходит». – «Ой, люди добрые, хатою я ошиблась, мне говорили, что с краю. А где ж тогда такая-то живет?» Один из сыновей как имя услышал – побледнел, за край стола схватился. Братья давай его локтями толкать, знаки секретные подавать, а сами сваху обступают, за стол садят, угощают. Уламывают с ними посидеть, никуда, мол, невеста не денется. Пускай сваха им лучше расскажет, что еще за девки на выданье в округе имеются. А молодец наш за шапку – и бегом за ворота.

Тихон смеялся, аж слезы вытирал. Лизавета улыбнулась. Одни девчонки недоуменно переглянулись и лбы наморщили.

– Сватать он ее побежал поскорее, пока не увели, – пояснила им Меланья Гавриловна. – Когда братья сваху разговорами удерживали, он посватал. Впопыхах, не по-людски. Да уж лучше так, чем вообще никак. Девица бы его до второго пришествия дожидалась, если бы сваха не сообразила, как молодца напугать.

– Без свахи в таких вопросах никуда, – все еще усмехаясь, подытожил Тихон.

– Бывают истории, – туманно то ли согласилась, то ли возразила Меланья Гавриловна, повернулась к девчоночкам: – Вот ты знаешь, как замуж брали твою…

Лизавета вздрогнула и застыла, Тихон накрыл ее ладонь своею.

– …бабушку? – спросила Меланья Гавриловна у Груньки.

Та пожала плечами.

– Парнишка один на ярмарке повстречал красу-девицу из дальних краев. Да так она ему приглянулась, в сердце запала, что ни о ком больше думать не может. Липнет к своим родичам, как банный лист: сосватайте да сосватайте. А они отмахиваются: «Ишь чего удумал, издалека девку брать. Кто ж их там знает, что за люди. И ехать далече. Поближе, что ли, нет?» Тогда он – к приятелям: не хотят родные, выручайте вы меня, товарищи мои добрые, помогите со сватовством. Собрались и поехали с ним двое. Долгонько добирались. Прибыли. Все чин чином, приняли их хорошо, как дорогих гостей, девушка согласная, только отец заартачился: «Не выдам среднюю дочку, пока старшая замуж не выйдет. Вот сыграю свадьбу старшей, тогда и приезжайте, сваты дорогие, забирайте среднюю». Это ж когда будет? К старшей еще никто не посватался! И так отца уговаривали, и сяк, а он ни в какую, стоит на своем: «Не положено. Если среднюю выдам, то старшая в девках засидится – люди решат, что негодящая, раз среднюю вперед взяли». Жених в отчаянии.

Меланья Гавриловна отхлебнула чая, закусила «королевским»:

– Ох и знатное у тебя вареньице, Лизонька! Чисто мед на вкус. И как ты крыжовник варишь? Подложи-ка мне еще.

– А вы и мед пробуйте, у нас все есть, – подкладывала и то и другое просиявшая Лизавета.

Девчата заерзали нетерпеливо. Меланья Гавриловна продолжила:

– Жених, значит, в отчаянии. Один из его приятелей огляделся: хозяйство крепкое, в хате чисто, угощают вкусно – сразу видно, люди хорошие. А что? У него у самого на примете никого нету, а остепениться давно пора. И товарища заодно выручит. Он и рубанул: «Отдайте вашу старшенькую за меня! Две свадьбы за раз сыграем». Видят, он не шутит. Позвали невесту, спросили согласие. Она решила, что уж лучше к сестре поближе, вдвоем не пропадут в чужих краях, и сказала «да». Отгуляли свадьбы не вместе, а одну за другой, чтоб пышнее было. И зажили твои дед да бабка душа в душу, как два голубка. Все на них нарадоваться не могли. Лучшей пары я и не припомню, царство им небесное, – перекрестилась Меланья Гавриловна.

– Уж такие они хорошие были, добрые, ласковые, – всхлипнула Грунька. – Друг в дружке души не чаяли, но оно и понятно, раз такая любовь, что деда за бабой в дальний путь поехал после первой встречи.

– Твой дед – тот приятель, который не глядя женился, – поправила ее Меланья Гавриловна.

Ксюха ахнула. Груня руками всплеснула.

– А двоюродные баба с дедом как-то негладко прожили, несмотря на всю их любовь, – вздохнула с огорчением Меланья Гавриловна.

В окошко постучали. Она засобиралась:

– Никак Ваня. Пора мне.

– Баба Малаша, подвезите меня до дома, – неожиданно попросилась Грунька. Не хотелось ей прощаться, надеялась еще чего услышать.

Шустро платком обернулась – один нос курносый торчит. Лизавета умилилась: вот вставала Груня из-за стола – девушка на выданье, а в платке – дитя дитем, смешливая и наивная. Ксюшка в сени метнулась провожать. Эта как жеребенок скачет. Игривый и неразумный. А иногда вдруг по-женски плечами поведет да томно посмотрит. Такой у них возраст.

«Дай Бог им счастья, чтоб и у них жизнь сложилась, чтоб мужья хорошие, работящие да заботливые. Чтоб жили дружно, как мы с Тихоном», – с такими мыслями начала убирать со стола Лизавета. Взяла чашку, из которой Меланья Гавриловна чай пила, и обронила мужу в сердцах:

– Я уж боялась, что она про наше сватовство расскажет. Хорошо, посовестилась при ребенке мать позорить.

– Столько лет, а ты обиду держишь! Прости да забудь уже. Повинились все давно, – пробормотал Тихон смущенно. – Еще неизвестно, как бы обернулось, если бы не тетя Малаша.

Он потянулся обнять Лизавету.

– Что это вы такое от меня скрываете? – протиснулась между ними Ксюха. Ушки на макушке – все расслышит, особенно то, что ей не полагается.

Повисла на батьке (с матерью не забалуешь, а он всегда потакает) – и давай приставать:

– Не отлипну, пока не скажете!

Тихон обратился к жене:

– Пускай от нас узнает, пока другие не переврали, она уже взрослая.

Лизавета рукой махнула – поступай как знаешь.

– Дед твой не хотел за меня свою Лизу отдавать. Он твоей мамке другого жениха искал, получше, – начал отец.

Ксюха покосилась на него недоверчиво: кто ж может быть лучше ее батьки?

– Тетя Малаша меня утешала: «Не горюй, сосватаю, не будет родитель поперек счастья своего дитяти идти, любой отец своему чаду только добра желает. Расчувствуется мельник и благословит вас». Не вышло! Не захотел он меня, сына вдовы, в зятья. Даже не узнал у Лизы, люб ли я ей. А тут слух пошел, что едут сваты от достойного жениха, состоятельного. И мельник к нему благоволит. Тетя Малаша еще раз отправилась к твоему деду. Вперед тех сватов. И… гм… получила согласие.

Лизавета с силой водрузила горшок на полку.

– Клянусь, Лизонька, я ни слухом ни духом не знал, что там тетя Малаша плела! – воскликнул Тихон.

Ксюха повернулась к отцу: вроде он прощения просит, а в глазах искорки веселые, уточнила:

– И что она говорила?

Отозвалась мать:

– Обронила вслух этак значительно: «Тихон – рыжий, и детки у него непременно рыжие будут. Не перепутаешь, чьи». И пошла себе. Понятно, что мой отец решил про нас с Тихоном. На то и надеялась. Он ей вслед крикнул: «Пущай женятся, но ни копейки не дам». Это мне работница потом уже рассказала, почти перед свадьбой. А то я все недоумевала, за что отец на меня сердитый, к себе не допускает и приданого с гулькин нос выделил.

– А чего он решил? – выпучила глаза непонятливая Ксюха.

– Что ребеночка жду от Тихона.

Ксюха ойкнула.

– А мы и двух слов с батькой твоим не сказали! – выплескивала обиду Лизавета.

– Ну два слова, пожалуй, сказали, я ж у вас ошивался – то на работу наймусь, то так подсоблю, очень видеть тебя хотелось, – заискивал Тихон.

– Но ничего такого и в помине не было! Я б не допустила! – воскликнула мать. – А слухи-то поползли после такого сватовства. Хорошо, я в срок родила. А если б не доносила, раньше скинула? Точно б решили, что нагуляла!

– А деда чего? – удивилась Ксюха, как горячо любимый дед мог поступать так сурово и несправедливо с мамой.

– Подлизывался, вину заглаживал, – засмеялся Тихон. – А уж как ты родилась, так совсем сдурел от радости. Подарками нас засыпал. Меланью Гавриловну только на дух не переносит. Хотя что она такого сказала? Чистую правду. Не виновата она, что не так ее поняли.

Лизавета хмыкнула: как же, «не так». И вдруг озадачилась:

– А чего это она приезжала? Не нас же без повода проведать. Неужто сватала кого? И ведь не проговорилась. Ксюш, который там Ваня в санях сидел?

– Не разглядела, я на улицу не выходила, – огорчилась Ксюха. – Кажись, голосистый, который поет красиво.

– Кто ж это у нас на выданье? – задумалась Лизавета. – Разве что Галка.

– Молода больно, – заметил Тихон, а сердце сжалось, заныло отцовской ревностью, Ксюха-то всего на пару годочков моложе Андреевой Гали, но вон как вытянулась. Подрастает девонька. Кровиночка родненькая, доченька ненаглядная…

– Больше некому, – размышляла Лизавета. – Ксюш, а ну сбегай к дяде Андрею, покрутись у Гали, может, что разнюхаешь. Точно вам говорю – свадьба скоро!

Ксюшка с готовностью подскочила, сунула ноги в валенки, схватила полушубок. Рыжей косой мотнула, как жеребенок хвостиком, – только ее и видели.

Александр Петербургский. Равняется любовь

У нашей мамы сумочка!.. Из красной кожи, небольшая. Она театральная, подарок папы маме. И ее под разные нужные штучки хорошо было бы мне. Вот только если ее – мне, то с чем тогда бы мама посещала театр? Пусть даже театра у нас нет, а только клуб!

Но мама с папой в театре были – раньше! Там так интересно! Там артисты, там антракт, буфет с мороженым, фойе красивое!..

Нет, изобразить весь театр мама не рискнет. А вот кусочек фойе, если папа ей подыграет, они для меня изобразят прямо сейчас.

– С превеликим удовольствием! – встает немедленно папа. Как зазнайка, задирает подбородок, оттопыривает локоть! А мама берет его под ручку, и они идут. Как будто они в театре!

Мама улыбается, смеется, папа ей на ушко что-то щекотное шепчет! До дивана! Обходят вокруг стола! По нашей ковровой дорожке к окну!

Они как будто собираются играть в свой театр до ночи, меня как будто рядом сейчас и нет! И вот, чтобы я для папы и для мамы снова появился, со стула спрыгиваю и головой влезаю между ними.

Кто я? Я Саша. Мне 5 лет. И я люблю!..

Больше всего – маму и папу.

Нашу кошку. А еще люблю кино.

Когда тебе читают на ночь книжку – хорошо. Про то, что съела колобка лиса. Про курочку Рябу. Про то, что до трех поросят волк так и не добрался. А кино! Там корабли. Там страшные пираты! Там крокодил один, он так вокруг всех ел!

Главное, чтобы тебя в кино взяли. Потому что иногда его ждешь, а оно вдруг оказывается «до шестнадцати лет…».

И все, и можно не проситься – не возьмут с собой. Хотя вам уже пять, а скоро будет шесть. И вы сидите дома, с вами кошка, радио на стенке. Ждете. Хотя могли бы уже спать: о том, что в том кино происходило, вернувшиеся из клуба папа с мамой вам не расскажут все равно.

Во-первых, кое-что мне в этом фильме рановато, сообщает с сожалением папа. А во-вторых, там есть такие сцены!..

«Все, все!» – перебивает его мама. Ей кажется, что если не остановить, то папа ненароком может пересказать мне всю картину! А там действительно… Там многое не то что детям – кое-что необходимо вырезать вообще! Этот фильм мне не понравился бы точно. И пусть там папа ей не улыбается! А живо забирает сына умываться и укладывает его спать.

А я ни грамма и не расстроен! Ну если только капельку, совсем чуть-чуть. Фильмы еще будут, целый миллион! В одном, я видел, наш разведчик ка-ак кулаком плохому дядьке даст! А тот как закричит, ка-ак упадет! Как в лужу шлепнется с размаха!

А бывает, весь фильм ходят друг за другом, ходят. За вечер так ни разу и не стрельнут. И так грустно поют, что мама иногда даже плачет.

Дома мама плачет только от лука. Иногда лишь на театральную сумочку взглянет, вздохнет.

В театр мы до сих пор так и не собрались, зато однажды вместе решили хранить в ней до поры разные наши справки, паспорта, чтобы сумочка без дела не лежала. А главное – военные билеты. Например, мой папа – самый настоящий старший лейтенант! Мама – лейтенант, хотя и медицинской службы. А форму не носят они потому, что «сейчас мы в запасе», – в который уже раз объясняет мне папа. Резервистам форма не положена, как не положены и пистолеты, и автоматы.

С оружием и вправду у нас дома плохо. Есть только нож на кухне да топор в сарае, а мне так нужен настоящий автомат! И мама обещает, если по какой-то нечаянности он у нее когда-то все же появится, немедленно отдать его мне.

Вот мне с автоматом было бы здорово! С ним бы я был как солдат! Не то что сейчас: без пистолета, без морского кортика! Сейчас я просто сын. Для папы иногда – сынище. А для мамы и вовсе я сынок.

Объясняю им, что я не сынок, я – Саша! А мама в ответ только смеется и, неожиданно схватив, целует меня в лоб, и в нос, и в обе стороны лица!

Я вырываюсь, тру свои щеки! Говорю, что если маме нужно, то с папой девочку себе пусть в магазине купят! А я мальчик, мальчишки не целуются – никто.

– Ты думаешь? – почему-то глядя на папу, переспрашивает мама.

– Да! – отвечаю я и за себя, и за него, так как папа в это время немножко закашлялся. – Да!

– Как вам будет угодно! – легко соглашается мама и, отпустив меня уже совсем, принимается перебирать документы в сумочке дальше. Некоторые читает. Некоторые откладывает в сторону сразу. А один… один из наших документов мой. Он маленький: одну страничку открываешь, а другую закрываешь – и все, кончился документик. – «Свидетельство о рождении!» – читает торжественно мама.

И я, и папа в который уже раз слушаем, как когда-то в далеком городе Находке такого-то числа родился замечательный мальчик Саша. Что у него есть папа, мама! А дальше только печать и подпись.

И тут в разговор влезает папа с вопросом, помнит ли мама, какой фонтан я устроил, когда они меня только принесли и развернули?

– Еще бы! – подтверждает весело мама. А помнит ли сам папа, как я сразу полюбил купаться!

– Конечно! – говорит папа. Ведь именно он и научил меня плавать.

– Кто?! Ты?! – недоверчиво переспрашивает мама. – Ты, который поначалу даже боялся взять на руки сына?

Но оказалось, папа не боялся, он просто не хотел ограничивать мою свободу. Зато потом! Кто скажет, сколько часов я провел на папином животе потом? И какие казусы порой при этом случались?!

Со мной маленьким всем было весело и интересно. Папа на своей подводной лодке буравил глубины Тихого океана, мама в госпитале лечила простудившихся моряков! А я вместе с нашей квартирной хозяйкой терпеливо ждал их дома.

– Нет, – остановила папу мама. Насколько помнит она, я у них родился, когда папа уже нес службу в береговой обороне.

– А даже если и так? – ответил папа.

Ведь дело тут вовсе не в исторической точности, а в том, как себе то время представляет их сын. Одно дело думать, что в момент твоего рождения отец скреб днищем подводной лодки по дну океана. И совсем другое, если он в это время служил на берегу. Мама своей точностью просто всю романтику сводит на нет!

– Вот спокойно бы и плавали! – непонятно на что рассердилась вдруг мама. – Так ведь нет: нужно обязательно друг в друга пострелять! Или – того хуже – утонуть!

– Ну тонуть совсем необязательно, – попытался успокоить маму папа. – К тому же и было-то это всего один лишь раз.

– А мне достаточно и одного! – не успокаивалась мама. – И хорошо, что обошлось!

– Да если бы не вражеский самолет-разведчик, на грунт нашу лодку не уложили бы никогда! – загорячился было папа в ответ. – Да если бы!..

– Если бы да кабы, не росли б в лесу грибы! – вспомнил я вдруг.

– Что? – не сразу понял папа. А когда понял, рассмеялся. И, вместо того чтобы вспоминать его поросшие мхом грехи, посоветовал маме обратить внимание в моем свидетельстве на одно место.

– И что? – не поняла сразу мама.

– А то! – ответил папа. – Видишь? Видишь?

Я сунул нос в бумажку тоже! И вместе мы вдруг обнаружили, что я родился почти в самой-самой середине двадцатого века! С чем папа меня тут же категорически и поздравил.

Я на всякий случай сказал, что не виноват, так само собой получилось! Но папа ответил, что нечего тут переживать, ничего плохого в этом нет.

– Ну надо же! – обронила вновь заулыбавшаяся мама. И уже спокойным тоном заявила папе, что, в конце концов, береговая оборона – не самое плохое место для службы.

– Ну да, ну да… – рассеянно согласился с ней папа. А затем, сделав загадочное лицо и дождавшись, пока мы с мамой начнем умирать от любопытства, предложил всем нам посетить наш клуб с целью посмотреть кино. Если, конечно, никто из присутствующих не возражает.

Конечно же, не возражал никто, и первым в кино собрался я. Папа еще тер суконкой ботинки, а я уже стоял в пальто. Затем надел пальто и он, и мы принялись ждать нашу маму. Не говорили ничего, просто стояли. Мама говорила сама.

– Да! – сказала она. – Да! Ведь это вам не за дровами и не на колодец. А в кино, в общественное место. – Где быть красивой она просто обязана и посему дает себе право!

Сами мы: и папа, и я, считаем, что мама наша красива всегда. Но и кино не каждый день ведь тоже! Так что право она, конечно, имеет.

– И пусть мама даже не надеется, – добавляет тут же папа, – мы ее ни при каких условиях и ни за что и никому не отдадим!

– Не отдадим! – подтверждаю и я.

– Подлизы! – фыркает мама. У нее проблемы с брошкой, а мы!..

А мы и ничего! Мешать ей не будем. Папа сказал, что может даже отвернуться! Но едва он взял в руки газету, как мама тут же горько мне пожаловалась, что, похоже, в нашем доме, кроме сына, ее мучения в стремлении к красоте не волнуют больше никого.

– Но ты же сама!.. – опешил папа.

– Вот именно! – отозвалась мама. – Вот именно – сама! А посоветовать хоть что-то уже некому?

– Как некому? – как что-то непонятное, отбросил папа газету. – Как это некому?

И уже вскочил со стула! Но мама засмеялась и заявила, что – поздно. Пусть уже он лучше читает. Потому что если примется ей помогать, то в кино сегодня мы точно опоздаем. А помогать ей буду я, их с папой Саша, сын.

Папа с возмущением ответил, что это форменная дискриминация, что сын сыном, а у него тоже очень и очень недурственный вкус!

– Не сомневаюсь! – перебила его мама.

Но тут дело вовсе не во вкусе. А в папиных корыстных интересах, в которых у мамы есть все основания его подозревать. В том же, что папа эту газету уже читал, она нисколечко не виновата.

– Ах, так! Ах, так! – не зная, что ответить, воскликнул папа.

– Да, именно, – не стала спорить мама и, повернувшись снова к зеркалу, принялась красить губы. Внимательно-внимательно! Аккуратно-аккуратно! Будто достает из моего глаза соринку. А когда почти уже готово – раз! – и все стирает, чтобы потом опять начать сначала…

Красить губы непросто, но я бы попробовать мог… Хотя бы губнушку лизнуть… Но мама считает, что делать это мне все же не стоит. Ведь если лизну ее я, то как потом отказать в этом папе? И чем после нас будет красить губы она?

И я согласился: я что-нибудь лучше еще… Я потом сосульку на улице…

– И хорошо… И хорошо… – вглядываясь в свое отражение в зеркале, отвечает мама. И вдруг как брови в одну линию сведет! Как грозно на себя же и взглянет! Я даже немножко отошел.

А потому что! Вы бы посмотрели сами! Мама стала вдруг как будто и не мама. И я не знаю… Я как будто, может, ей уже не сын? А папа вовсе посторонний незнакомец. И сейчас она и с ним разберется! Надлежащим образом!

Такую маму испугался бы кто хочешь! А только мы так с папой не хотим! И я сказал! И мама тотчас снова улыбнулась, подобрела к папе, а я как будто вновь стал ей сыном! И, огладив на себе платье, она взяла в руки духи.

Духи у нас хорошие, «Красная Москва». И тоже мамины. А если бы были моими, то я ими бы просто облился и пах. А мама! Лишнего стараясь не пролить, по капелюшечке вытряхивает их себе на палец из флакона и эту капельку – себе за ушко! За другое! По чуть-чуть – на кружевной платочек, на платье, на запястья. Чтобы кому-то все это унюхать, нос в маму приходится просто утыкать. А если захочется понюхать и папе?

– Каждый решает проблемы по-своему, – смеется в ответ мама. И настоятельно просит папу к нашим разговорам не прислушиваться.

А папа и не собирался, сидит себе – читает газету!

– И очень жаль! – подбоченившись, говорит мама. А сама вся такая! Что папа, подняв немедленно руки, сказал за нас обоих, что мы с ним сдаемся.

– То-то же, – подобрев, откликнулась мама и позволила папе подать ей пальто. Еще раз взглянула в зеркало, поправила платок-паутинку, и мы затопали на выход. Спустились с крыльца, мама взяла папу под ручку! А из разных калиток уже тоже выходят наодеколоненные мужчины, их наряженные дочери и жены! И все смеются – потому что же – в кино! А снег скрипит! И так искрится! И луна!

А мама – молодая-молодая.

И папа – самый сильный в мире…

Валерий Крылов. Точка отсчета

Эта новогодняя история, повлекшая за собой немало последствий, произошла еще в эпоху черно-белых телевизоров, когда о мобильной связи мечтали только фантасты. Даже о домашнем телефоне основная часть граждан Союза могла тогда только мечтать, а девяносто процентов горожан пользовались общественным транспортом.

Первый Новый год после дембеля мы с Михаилом, моим другом, решили встретить на квартире его старшего брата в Академгородке, что под Новосибирском, – тот собирался праздновать у тещи, и квартира оказалась в нашем полном распоряжении. Лучшего варианта нельзя было и придумать!

У меня была девушка, звали ее Галка. Познакомился я с ней перед самой армией, и, не скрою, мне она очень понравилась. Это была большеглазая девчонка небольшого роста, живая и острая на язык. Обещания, что будет ждать меня три года, она не давала, да и сам я не хотел связывать ее словом. Три года – срок немалый, всякое могло случиться и с ней, и со мной. Потом были письма. Много писем, в которых мы все больше и больше узнавали друг друга.

У Михаила тоже была подружка-однокурсница, а для пущего веселья он пригласил еще одну парочку своих друзей-студентов. Вечер обещал быть чудесным!

За три дня до Нового года мы встретились и распределили, кому и что купить из выпивки, закуски, и договорились приехать в Академ – это минут сорок езды на автобусе – не позднее чем за три часа до боя курантов. Нам казалось, времени будет вполне достаточно, чтобы накрыть стол, настроить музыку, а девчонкам – принарядиться, подкраситься, ну и все такое прочее.

Вот уж воистину молодо-зелено! Когда мы с Галкой пришли на автобусную остановку, чтобы сесть на автобус в Академгородок, то увидели там настоящее столпотворение. Народу – тьма-тьмущая! Была вероятность не только не успеть к назначенному времени, но и… Об этом даже думать не хотелось! Несколько автобусов проскочило мимо, даже не остановившись, а те, что притормаживали, брали штурмом.

Стоит ли описывать все злоключения той поездки? Когда в начале двенадцатого мы прибыли на место, у меня на пальто не хватало двух пуговиц, у Галки – одной. Подходя к дому, мы вдруг увидели, что окна квартиры на первом этаже, куда мы шли, непроницаемо темны. Мы с Галкой переглянулись: только этого нам не хватало! Входя в подъезд, мы все еще на что-то надеялись: может быть, пробки перегорели или друзья решили пошутить. Но, сколько я ни давил на кнопку звонка и ни стучал, за дверью было тихо. А из соседних квартир доносились музыка и громкие голоса – народ уже праздновал вовсю.

Ничего себе… Вот это сюрприз! Ключ должен быть у Михаила, и он обещал приехать раньше всех. Куда все подевались и что нам теперь делать? Возвращаться обратно? Мы запаниковали, так как вырисовывалась перспектива встретить Новый год в автобусе или в такси – это в лучшем случае, в худшем – в холоде на остановке.

Немного потоптавшись у двери, мы вышли из подъезда. Было морозно, мела поземка. Оглядев еще раз темные окна, я вдруг увидел, что кухонная форточка приоткрыта. И в моей голове зародилась авантюрная идея.

– Галка, сможешь пролезть в форточку?

– Ты с ума сошел! – Она вытаращила на меня глаза. – А если люди увидят?

– Не увидят. Сейчас девяносто девять и девять десятых из них уже сидят за столом.

– Вот одна десятая здесь и объявится.

Я огляделся по сторонам: уличный фонарь стоял далеко, было темно и безлюдно.

– Не трусь, Галка! – настаивал я. – Во всяком случае, в милиции будет теплее, чем на остановке.

Она когда-то занималась гимнастикой, так что была стройной, физически крепкой девчонкой и вполне могла пролезть в форточку. И Галка решилась. Она скинула пальто, оставшись в легком праздничном платьице, взобралась мне на спину, потом встала на плечи, а когда я выпрямился, дотянулась до форточки и открыла ее. Изловчившись, я обхватил ее ноги и стал подталкивать вверх.

– Не вздумай подглядывать! – строго сказала она, просовывая голову в кухню.

Какое там подглядывать! До того ли? Я хотя и бравировал перед Галкой, но сам-то понимал: застукай нас кто-нибудь – беды не миновать!

Между тем, извиваясь своим гибким телом, Галка протиснулась в форточку, свесилась до подоконника и, опираясь на него, спустилась в квартиру. Распахнуть рамы оказалось минутным делом – и вот я уже стою рядом с ней. Какое-то время, замерев, мы вслушивались в тишину, но, кроме стука своих сердец, ничего не слышали. Потом я включил свет и увидел, что Галка в своем легком платьице дрожит так, что зуб на зуб не попадает. Возможно, даже не от холода, а от нервов, от пережитого. Я распахнул пальто, обнял ее и прижал к себе. Галка вдруг ойкнула:

– Смотри! Времени-то сколько!

На часах было без десяти двенадцать!

Не стану пересказывать дальнейшие события той необыкновенной новогодней ночи, скажу только, что на следующий день вся наша компания собралась вместе, было много «ахов» и «охов», шуток и смеха, ну и, конечно, сверхубедительные оправдания наших друзей. Только нас с Галкой это, в общем-то, мало волновало: для себя мы уже решили, что прошедшая новогодняя ночь останется для нас самой чудесной в жизни.

И остается до сих пор.

Эта ночь оказалась точкой отсчета, за которой последовали долгие пятьдесят лет супружеской – счастливой и всякой – жизни.

Шестого апреля нынешнего года мы будем отмечать с Галкой – Галиной Ивановной – золотую свадьбу. У нас уже пять внуков и двое правнуков. А любимый наш праздник… Догадались?..

Анна Голубева. Простые составляющие

– Привет, мои хорошие! – В это воскресенье я снова приехала к подруге. Не виделись вроде всего месяц, а столько несказанного накопилось за это время!

– Ты привезла пирожные? – Вокруг меня крутится Алиска, ей недавно исполнилось четыре годика, и иногда, по выходным или праздникам, Ира стала ей давать пирожные или конфеты. Моя подруга твердо убеждена в том, что до четырех лет нет никакой необходимости разрешать детям сладкое. Алиса получает коробку с пирожными и убегает на кухню.

Мы сидим с Ирой и болтаем. Мне нравится приезжать к ней в гости: в доме всегда тепло и уютно. И еще чувствуется какая-то уверенность в самых, казалось бы, простых вещах: в мирно посапывающей кошке, игрушках, разбросанных по полу, цветах и пестром пледе, небрежно брошенном на спинку дивана. Даже в шутливой перепалке вечером, когда Вова – Ирин муж – приходит домой. Я думаю: вот оно, счастье. Другие ждут его всю жизнь, ищут, а оказывается, счастье – это так просто. И если есть оно, ты будешь торопиться вечером в дом, где тебя ждут. Все логично, понятно и незамысловато.

Сколько лет я знаю Иру, она всегда казалась мне сильнее и мудрее остальных. Родилась в хорошей семье: папа – военный, мама – учитель. Старый рояль, книги, аккуратно расставленные по полкам, кружевные воротнички. Утром – зеленый чай с гренками, вечером – Куприн, Булгаков, Сэлинджер. Коса по пояс до второго курса. В восемнадцать лет почувствовала себя взрослой, сделала короткую стрижку, купила туфли на высоком каблуке. Прямой пробор, ямочки на щеках, густые черные ресницы, широко распахнутые глаза. Взгляд покорно-удивленный. На носу – редкие конопушки. Ира очень огорчается, когда с наступлением весны они прибавляются, начинает их пересчитывать. Вова смеется и целует Иру в нос – ему нравится в ней все.

На кухне висят рамочки с фотографиями: свадьба, новорожденная Алиса, Вова с удочкой и корзиной грибов, Ира на берегу моря. Та самая поездка на море…

С Ирой я познакомилась на втором курсе журфака, она приехала к нам из Москвы – папу по службе перевели в Петербург. Он – хирург в военном госпитале, полковник, начальник отделения сердечно-сосудистой хирургии. Про него говорят: «человек кристальной честности». Человек сильный и волевой, единственная слабость – рыбалка. Простительная, как он сам любит подчеркивать, слабость.

С Вовой Ира познакомилась в гостях – большой компанией отмечали Новый год. Вова – инженер, на тринадцать лет старше Иры. Оба по гороскопу – Весы: рассудительные, спокойные, без лишних слов и эмоций. Как две половинки одного яблока.

Отношения развивались по традиционному сценарию: цветы, конфеты, знакомство с родителями, совместные поездки на дачу. Два очень похожих друг на друга человека.

После четвертого курса мы прошли творческую практику и решили поехать на море. Я, Ира и Оля, наша однокурсница. Месяц строили планы, а потом что-то не сложилось: мне надо было остаться в городе, у Оли тоже что-то не срослось. В общем, Ира поехала одна.

С Андреем они познакомились в поезде: он человек открытый, любит пошутить, душа компании. Да и атмосфера на море располагает к таким отношениям, легким и непринужденным. Песни под гитару, солнце, прогулки вдоль моря. Андрей был щедр, галантен, не скупился на цветы и подарки. Привык к легкой и полной удовольствий жизни. Перешел на пятый курс ВГИКа. Денег было достаточно, чтобы на время отдыха обеспечить красивую свободную жизнь. В девушек влюблялся быстро, горячо и трепетно – и так же быстро остывал. Боялся привыкнуть и взять на себя ответственность. Поэтому и друзей не было, одни знакомые: сегодня с одними, завтра с другими. Если кто-то отдалялся – не замечал пустоты. Полезное, между прочим, качество: меньше разочарований и боли. Так сложилось, что встретились люди с разных планет. Шумный, веселый Андрей и тихая, скромная Ира. Так она влюбилась первый раз – и все остальные истории, романы и романчики после этой встречи оказались перечеркнуты, как будто их и не было. О Вове старалась не вспоминать: знала, что предает, но сопротивляться и вести себя «правильно» не могла. На море началась совершенно другая жизнь: со стихами и жареной картошкой на углях, без лишних проблем и обязательств.

В Питер Ира с Андреем вернулись в конце августа. Жить решили вместе. Квартира однокомнатная, съемная. По утрам – оладьи со сметаной, вечером – свежие газеты на журнальном столике. Ира не ходила, а порхала: нравилось чувствовать себя хозяйкой и любимой женщиной. В начале весны я приехала к ней, привезла недостающие конспекты и доклады. Скоро сессия, а Ира стала пропускать занятия. Засиделись с ней допоздна.

– А Андрей где, на работе? – вспомнила я.

– Андрей… – Ира опустила голову. – Гуляет. Надоела ему правильная и скучная семейная жизнь. Приходит поздно ночью, бывает вообще под утро. Зарабатывает мало, пьет, все время проводит в компаниях. Меня замечать перестал.

Андрей не привык к сложностям: до этого все было легко и просто. Ни забот, ни упреков: не жизнь, а песня.

Расстались они, когда Ира рассказала, что ждет ребенка.

– Какие мысли? – спросил Андрей.

– Что значит «какие»? Искать врача, будем рожать.

Других вариантов Ира не рассматривала. С самого детства отличалась чувством ответственности и заботой о других. В три года написала корявым почерком письмо Деду Морозу: попросила котенка, маленького и пушистого. Заботилась о нем так, как не каждый взрослый умеет.

Андрей просил не торопиться, говорил, что рано обременять себя малышом, надо успеть «пожить для себя». Ушел из дома тихо, по-английски: вещи собрал, когда Ира на лекции была, телефон отключил. Ира звонила в течение месяца, потом поняла, что все, бесполезно, пора начинать новую главу. С чистого листа.

Ира столкнулась с Вовой случайно, в метро, была уже на пятом месяце. Без какого-либо пожара эмоций, без вулкана страстей – поговорили так, будто и не расставались. Домой поехали вместе: без упреков, выяснения отношений, ссор и обид. Все тихо, спокойно, ничего лишнего. Я вначале удивлялась: как это, чтобы без клятв о вечной любви, без бабочек в животе? Со временем поняла: это и есть настоящее. Общие воспоминания, общие друзья, вечерние чаепития, споры о книгах и фильмах, Алиса с непослушными кудрями, огромными синими глазами, густыми черными ресницами – вот они, важные составляющие настоящего счастья.

Вся семейная жизнь – словно по расписанию. В понедельник и среду Алиса на танцах, во вторник и четверг у нее английский язык. В пятницу – ужин у родителей. На ночь – читать Алисе. Отбой в десять ноль-ноль. Выходные – обязательно вместе. В субботу – музей или выставки, в воскресенье – поездки за город. Все правильно и четко. Скучно? Возможно, зато без сюрпризов.

Все, что говорит Вова, – абсолютная вселенская истина: он старше и мудрее. Рядом с ним сильная и мудрая Ира становится слабой и беззащитной.

С той давней поездки на море осталось много фотографий: Андрей любил фотографировать, а Ира смущалась и отводила глаза. На всех снимках так и получилась: голова опущена, смотрит чуть в сторону. За спиной – синие волны и яркое солнце. В одну из рамок запрятан лист со строчками, написанными тем летом. Ира помнит эти строчки наизусть, а фотографию никогда не достает:

Мятно-терпкие сны о лете,

Лабиринты путей-дорог.

Это время, когда на рассвете —

Ветры с запада на восток.

Это время остывшего чая

И росы на траве по утрам.

Это время начать все сначала

И поверить твоим глазам.

Мы доедаем с Ирой по последнему пирожному, и я говорю:

– А представь, что всего этого нет? Просто закрой глаза и представь.

Ира попыталась зажмуриться:

– Не могу. Если всего этого нет, значит, меня тоже нет. Наверное, это и есть любовь?

Я киваю, смотрю на Иру и вижу перед собой совершенно счастливого человека с горящими глазами.

Алиса маленьким ураганом врывается на кухню и просит с ней поиграть: непослушные кудри, выбившиеся из хвостика, и румяные щечки-зефиры. Малыш, с появлением которого тихая и размеренная Ирина жизнь наполнилась новым смыслом.

Такая простая формула: надежный честный человек, абсолютное доверие, безграничная забота друг о друге. И каждый новый день, подтверждающий, что все в нашей жизни не случайно, все именно так, как и должно быть, – и хорошее и плохое. Теперь мы в этом уверены.

Как-то мы с Ирой зашли в кафе, Алиске тогда исполнилось два года. Андрея мы заметили не сразу, он сидел к нам спиной и о чем-то увлеченно рассказывал сидящей напротив девушке. Довольной, смеющейся, с ярко накрашенными губами. Вызывающий топ и короткая юбка. Взгляд – восторженный и пустой. Смотрит на Андрея с плохо скрываемым восторгом. Глупая, наивная девочка, каких много у Андрея. А других ему и не надо. С другими нужно быть сильным и отвечать за свои поступки, слова и не бросать пустые обещания о вечной любви на ветер. Красиво, празднично, ярко – не жизнь, а фейерверк, и вместе с тем глупо и нелепо.

– Подойдешь? – спросила я.

– Зачем? – удивилась Ира. – Все уже давно отболело. Остались только воспоминания.

И правильно: зачем ворошить прошлое? Все давно превратилось в пепел. Осталась только Алиса. Правда, все говорят, что она очень похожа на Вову: те же серьезные глаза и высокий лоб. И для папы она – самый родной и главный человек.

Ольга Тарасова. Любовь, подсказанная свыше

История, которую хочу рассказать, не выдуманная, а реальная – это история любви моих друзей.

Они встретились, когда ей стукнуло хорошо за сорок, ему – чуть больше пятидесяти. Ольга была замужем, и вполне удачно, по мнению многих. Александр на тот момент жил со своей второй женой. Двое взрослых детей у нее, шестеро у него – при таком раскладе впору о внуках мечтать. А они влюбились друг в друга, как подростки, и решили соединить свои судьбы…

Их роман вызывал у знакомых и родственников если не осуждение, то искреннее непонимание. Наверное, потому, что, по обывательским меркам, они вовсе не подходили друг другу. Ольга Комиссарова – высокая, эффектная, яркая, работала в ту пору директором городского центра «Семья» в Тольятти. Александр – на голову ниже нее, инвалид, передвигающийся на коляске.

В это сложно поверить скептикам, но все началось с того, что Ольге явилось удивительное знамение: не сон и не явь, а нечто из области тонкого мира…

– Однажды в разгар весны я вдруг услышала в своем кабинете звонкий детский смех и увидела сияние, – рассказывает Ольга. – Это походило на вспышку. Я испугалась и даже, помнится, подумала: «Вот так, наверное, и сходят с ума». Но в течение трех недель видение появлялось в моем кабинете снова и снова. И я так устала бояться этого непонятного сияния, что однажды спросила: «Кто ты?» «Ребенок, которого ты родишь», – последовал ответ. Не могу сказать, каким образом происходило наше общение, но мне действительно ответили! А дальше я услышала: «Тот, кто тебе нужен, сам придет к тебе, и ты узнаешь его!» Когда я рассказала об этом сослуживцам, те только улыбнулись в ответ. Наверное, подумали, что я сильно переутомилась…

После этого случая я попыталась поговорить с мужем на предмет рождения третьего ребенка, – продолжает Ольга. – Но супруг поднял меня на смех: мол, у нас уже есть двое детей, а ты в свои годы вздумала рожать третьего? И вот однажды в дверь моего кабинета постучали, и в открывшемся проеме показался кончик носа. Дверь отворилась, и я почувствовала, что передо мной Он – мой мужчина! Входит он, опираясь на костыли, а меня буквально распирает от смеха. Посетитель смущается, не понимая, в чем дело. Не могла же я прям так, с порога, объявить, что ему суждено стать моим мужем и отцом моего будущего ребенка? Это был Александр Симонов, возглавляющий общественную организацию инвалидов. Он пришел к нам в центр, чтобы обсудить вопрос о распространении психолого-педагогической литературы. Я была в смятении. Во-первых, я терпеть не могла мужчин маленького роста, а во-вторых, смущала его инвалидность…

Но общаться с новым знакомым Ольге было безумно интересно: математик по образованию, опытный программист, Александр был человеком широкой эрудиции, а его обаяние и рыцарское отношение к женщине буквально покоряли. Симонов попросил Ольгу оказать ему психологическую помощь: жизнь у него во второй семье не складывалась. Год назад родилась дочка, и жена ему сказала, что теперь их отношения будут носить исключительно дружеский характер – не более того.

Чем дольше они общались, тем больше Ольга восхищалась Александром, чувствуя его огромную внутреннюю силу, да такую, что свойственна не каждому физически здоровому мужчине. Когда женщина поняла, что грань общения психолога с клиентом достигла опасного предела, было уже поздно: они уже не могли друг без друга. Последовал год безумной страсти и метаний – ведь у каждого была своя семья.

– Меня тянуло к Ольге, – вспоминает Александр. – Я хотел все время находиться рядом с ней, но разрушить вторую семью и опять начать все сначала было очень тяжело. И только ее решимость и уверенность в нашем счастье помогли мне сделать этот шаг.

Когда Ольга сообщила мужу о своем решении развестись, тот был шокирован. Не менее эмоционально воспротивились ее выбору мама и дети. Ольга обратилась за помощью к известному психологу и астрологу Елене Рыбацкой и по ее совету уехала в далекую алтайскую деревню Кулунду. С собой она взяла лишь пакет сухарей да деньги на обратную дорогу.

– Сойдя с поезда, я пошла в церковь и представилась паломницей, – вспоминает Ольга. – Попросила благословения батюшки и спросила, где можно переночевать. Он дал мне адрес Ольги Сороколат – женщины светлой и богомольной. Удивительно, но, когда я подходила к ее дому, она меня уже встречала, хотя ее никто не предупреждал о моем визите. «Мне сегодня сон приснился, что ко мне гостья едет», – пояснила Ольга Павловна.

Всю ночь тезки проговорили о смысле жизни, вере и любви. А перед отъездом Ольга исповедалась и попросила батюшку благословить ее брак с Александром, ведь почти все близкие люди отказались принимать ее возлюбленного. История растрогала священнослужителя, и он не смог отказать в просьбе.

– После той поездки в душе настал долгожданный покой, – говорит Ольга. – Когда я вернулась, муж предложил мне остаться в семье. Он был согласен даже на то, что я буду любовницей Саши. Но меня такой вариант не устраивал.

Решение супруги было настолько твердым, что муж Ольги сдался и даже защищал ее перед родителями. Вскоре влюбленные расписались, а позже и обвенчались.

– Александр стал для меня не только возлюбленным, но и другом, и деловым партнером, – улыбается Ольга. – Взяв ссуду, мы открыли компьютерный клуб. Образно говоря, в нашей семье Саша – мозговой центр, генератор идей. Я – хозяйка дома, мать, жена, а еще я стала его «ногами».

У нас была четырехкомнатная квартира, и некоторое время в ней жили восемь человек: кроме нас с Александром – моя дочь с мужем, мой внук, младшая дочка Саши, его приемный сын и моя тетя, страдающая психическим заболеванием. Потом стали подумывать о покупке более комфортного жилья. Это было связано с тем, что у мужа начались серьезные проблемы со здоровьем. Приходилось преодолевать большие расстояния от дома до стоянки, где мы оставляли машину. Из-за переохлаждения у Саши обострился артрит. Да еще случилось несчастье: наш клуб ограбили, вынесли компьютеры. Грабителей нашли и осудили, но ущерб удалось компенсировать лишь частично. А позже клуб вообще закрыли по решению пожарной инспекции.

Потом мы стали мечтать о покупке дома в Краснодарском крае. Продав свою тольяттинскую квартиру, нашли подходящее жилье на юге, внесли аванс и стали готовить документы на покупку дома и земли. Шел 2007 год, и случилась то, чего мы не предвидели: цены на недвижимость в связи с проведением Олимпиады в Сочи выросли вдвое. Покупка дома стала нам не по карману. Мы начали срочно искать жилье в родном городе, однако цены подскочили и на местном рынке. И тут мы приняли решение, оказавшееся для нас роковым. Вложили деньги в известную фирму, обещавшую вкладчикам большие проценты, что дало надежду на решение жилищной проблемы. Фирма пользовалась немалым авторитетом в городе, поскольку многие годы выполняла свои обязательства. И вот в марте 2008 года руководитель фирмы бесследно исчез, а его имущество было арестовано. Кроме нас в столь же плачевном состоянии оказались более тысячи человек: никто не получил ни копейки от своих вкладов. Нам пришлось выдержать целую череду судов, и мы продолжаем бороться за свои права, поскольку не намерены сдаваться.

Сейчас Ольга и Александр живут в своей бывшей четырехкомнатной квартире, которая им не принадлежит. Просто человек, который ее приобрел, из сострадания не может их выгнать на улицу.

Несмотря на трудности, Ольга считает себя счастливой. Рядом любимый человек, которым она восхищается, вместе они отстаивают не только свои права, но права многих людей, оказавшихся в сложной ситуации. Они не перестают мечтать о том, что когда-то у них будет свой дом, где смогут гостить все их дети.

А как же тот ребенок, который был обещан чудесным знамением более десяти лет назад? Он так и не родился, увы… Но все же… Все же, думаю, тот яркий свет, посуливший счастье, не обманул Ольгу. Разве та самая любовь, которая дается в жизни единицам, которая «долго терпит, милосердствует, не завидует», не есть их общее дитя, взращенное близкими душами?

Светлана Борцова. Не говори сразу «нет»

В народе говорят, что старая любовь не ржавеет. И это так. Могу доказать – я свидетель. Рядом со мной живет любимая женщина современного романтика.

Она – моя родная сестра Наташа, он – ее второй муж Вячеслав.

Сейчас-то нам всем за шестьдесят. А начиналась эта история лет сорок тому назад. Братск тогда еще был стройкой, гремел на всю страну, и строительное управление «Гидромеханизация» считалось солидным и богатым предприятием.

Казалось бы, такое скучное место – контора! Но это как посмотреть. Вот, например, приемная… За большим столом перед пишущей машинкой сидит девица-красавица. Это моя Наташа. Тогда не было моды на худобу, но она считала себя толстой и постоянно стремилась похудеть. Но все ее отговаривали, мол, все на месте. Ее часто сравнивали с киноактрисами: то с Дорониной, то еще с какой-нибудь круглолицей блондинкой. А она к себе относилась с иронией. Вообще, отличная была девчонка: простая, приветливая, со звучным приятным голосом и с чувством юмора.

Молодые люди за сестрой ухаживали, но она не была влюбчивой. Жених появился у нее аж в двадцать три года. Так получилось, что подружка привела на день рождения своего парня, да как увидел Толик Наташу, то про ту подружку и думать забыл. Он работал парашютистом в лесной охране, был рыбаком и охотником – словом, человеком бывалым. Старше сестры на четыре года, разведен, от первого брака – дочь-первоклассница. Но без семьи себя не мыслил и, чтоб наверняка завоевать равнодушную красавицу, очаровал вначале будущую тещу. Когда мама лежала в больнице, он каждый день прибегал к ней с гостинцами. Такого внимания она от четверых родных детей не видела, ну и ей стало ясно, что лучшего мужа Наталье не найти.

А сестра хоть никого из парней особо не выделяла, но все-таки ей нравился один симпатичный мальчик, Слава. Он работал с ней в «Гидромеханизации», так что они каждый день виделись. Она посмеивалась над его робостью, рассказывала, как он стесняется пригласить ее в кино – и все-таки приглашает. А ей некогда: к свадьбе готовится. Я сшила ей красивое гипюровое платье и такую же шляпу.

Слава пытался отговорить Наташу: «Не выходи за Новоселова, не совершай ошибки!» Она улыбалась: «Не горюй, ты еще встретишь свою судьбу. Я тебе не пара: на два года старше, быстро тебе надоем».

А между тем свадьбу пришлось перенести на месяц: невеста таяла на глазах. Она редко болела, но всегда так, что не дай бог! У нее нашли опухоль, отправили в Иркутск, в челюстно-лицевой госпиталь. Долго колдовали врачи – и болезнь отступила. Наташа вернулась домой худая и бледная, ее светлая кожа стала бело-голубой.

Сыграли свадьбу, муж отправился на тушение лесных пожаров, жена осталась у мамы. Люди шушукались, что порядок свадебный не соблюли: младшую сестру выдали раньше старшей (это про меня), будет какое-то наказание. Оно проявилось в бездетности брака. Почему судьба так несправедлива? Уж кому быть матерью, как не Наташе? Хоть на фигуру ее посмотришь – символ материнства: полная грудь, тонкая талия, широкие бедра! Хоть взять ее любовь к детям: малыши всегда тянулись к ней! Но не дано… Бывает…

А молодой поклонник уехал учиться в Московский горный институт. Набрался в столице лоска, вернулся элегантным, веселым, уверенным в себе инженером. Кудри, гитара, стихи, шуточки-насмешки… Счастливые брежневские времена! Эта уверенность в завтрашнем дне, полнота жизни в настоящем… Мы тогда не ведали, что все это подходило к концу. Вскоре Слава перешел на работу в другое место, женился, уехал из Братска.

Прошли годы… Я тогда работала в отделе кадров «Гидромеханизации», Наташа уже уволилась, и они с Толиком уехали – он к тому времени вышел на пенсию по выслуге лет и занялся охотой на севере. Наша мама умерла. Я осталась одна с маленькой дочкой. Братья и их жены помогали, чем могли, но мне не хватало моей сестры.

А Слава вернулся в «Гидру», как ласково называли мы свою организацию, правда не в Братск, а начальником бурейского участка. В конце месяца начальники всех участков съезжались в нашу контору на закрытие нарядов. Отмечаю командировку Вячеславу Георгиевичу. Он почти не изменился: строен, голубоглаз, разговорчив. Показывает дорогую авторучку, хвастает: «Это мне дочь подарила на 23 февраля». Как кадровик, я из анкеты знаю состав его семьи: жена Жанна, дочь Наталья. Цепляет глаз год рождения жены: не на два года, а чуть ли не на девять лет его старше! Девочку считает дочерью, хотя, судя по возрасту, отцом ей быть не может. Позднее появилась внучка, он гордо провозгласил: «Теперь я дед!» – это было забавно, потому что на деда он был никак не похож.

Времена наступили смутные. Останавливались стройки, заказчики не платили нам за работу, вместо денег в ходу был бартер. Зарплату выдавали всякой ерундой по завышенным ценам или задерживали на несколько месяцев. Сводить концы с концами становилось все труднее. Единственный участок, откуда еще немного поступали живые деньги, был бурейский. Но однажды произошел скандал: Вячеслав Георгиевич выдал рабочим зарплату, а у руководства на эти деньги были совсем другие планы. В результате ему пришлось уйти. Для него нашлось место слесаря. Начал с нуля, потом перешел в ИТР, поднимаясь по служебной лестнице.

В то время Наталья с Толиком жили в поселке городского типа с необычным названием Мама. Кто бы знал, что она обернется им мачехой! Сначала им там очень нравилось: ах, какой воздух, какие люди, ах, все цветет, все в черемухе! Квартиру трехкомнатную отремонтировали всем на диво, дачный участок засадили, а главное – обустроили свое хозяйство в тайге: обширные угодья, где Толик построил базу и несколько зимовий. Был у него бизнес-план: приглашать иностранцев – любителей сибирской экзотики на охоту и рыбалку. Есть фотография, на которой улыбается его первый клиент – Джеймс.

Толик считал, что жена должна идти за мужем, «как ниточка за иголочкой». И Наташа шла: забрасывались с мужем с вертолета в тайгу и там зимовали. Какие это труды, сложно объяснить. Но она не жаловалась, устраивала уют в зимовьях, готовила изысканные блюда для гостей. Вспоминает, какое вкусное получалось вино из черемухи. Добывали они соболя и белку, попадалась норка. Однажды даже на медведя с мужем ходила.

Такое напряжение сил даром не проходит: у Толика началась сильная аллергия на мех. Наталья становилась все молчаливее. В очередной раз соприкасаясь с цивилизацией, они видели, как меняется жизнь: полки магазинов стремительно пустели, а цены с шестью нулями вгоняли в ступор.

Все эти проблемы повлияли на душевное здоровье Толика: он стал болезненно ревнивым, мучил Наталью беспочвенными подозрениями, обвинял: «Ты оставила меня без детей!»

Наташа звонила мне, плакала. Невыносимо было это выслушивать. Я забеспокоилась за нее, посоветовала не ходить с ним больше в лес: не женское это дело, тем более когда вместо благодарности получаешь незаслуженные оскорбления, да и кто знает, что там Толику стукнет в голову?..

И вот в 1996 году она с ним в тайгу не пошла, а приехала ко мне с дочкой в Братск. Устроилась работать продавцом в киоск.

Однажды поздним зимним вечером раздался длинный телефонный звонок: межгород! Наташа ответила, звонил охотник из Мамы. Вдруг она закричала не своим голосом: «Когда?» Мы с Вероничкой с ужасом посмотрели друг на друга: что такое?

Оказалось, накануне Нового года охотники выходили из тайги через Толины угодья и нашли почти растащенные зверями его останки в сгоревшем зимовье.

Эта трагедия нас совершенно раздавила. До сих пор неясно, как это могло произойти. Он же с детства в тайге, осторожный, предусмотрительный. Спиртного с собой не брал. Многие считают, что его просто подожгли. Да, были недоброжелатели, были завистники… Но по результатам следствия дело закрыли как несчастный случай.

Наташе после обеспеченной жизни пришлось привыкнуть к моей нищете. За бесценок она продала квартиру в Маме и то, что осталось от разграбленного имущества Толика. Похоронили его в Братске. Квартиру себе сестра покупать не стала – так мы и жили вместе в родительской квартире, вместе поднимали мою дочку, которой Наташа стала второй мамой. Через два года меня отправили на пенсию (Веронике тогда было всего четырнадцать лет). И такая у нас с сестрой была в ту пору задача: вырастить человечка человеком, а самим «доживать». Мне в ту пору было пятьдесят, а Наташе – сорок шесть.

Она работала в хлебном киоске далеко от дома. Зимой мерзла на остановках, летом страдала от жары в крошечном металлическом помещении. Я получала небольшую пенсию, обрабатывала большой огород. Так жили еще три-четыре года, пока однажды в Братск не приехал по какому-то своему делу Слава. Он узнал от знакомых, что Наташа овдовела и живет в городе. Нашел ее киоск на автобусной остановке, заглянул в окошко…

Она пригласила его к нам в гости на следующий день. Я приготовила ужин, испекла творожный пирог – роскошь бедных. А гость явился как из другого мира: красиво одетый, с дорогими конфетами и вином. Нет, этот визит не был сватовством: мы просто разговаривали, как старые сослуживцы. Слава рассказал о себе. Бурейскую стройку расконсервировали, он работал в одном из ведущих управлений, его там прозвали «генералом песчаных карьеров». В том смысле, что он был начальником карьерного хозяйства. Тяжелые времена для него миновали, жизнь закипела.

Через некоторое время от Славы пришло письмо: «Наташа, только не говори сразу „нет“, подумай, подожди. Я ухожу от жены, мы давно живем как соседи – в разных комнатах. Скоро куплю квартиру – приглашаю тебя к себе».

Тут вся наша женская родня насела на Наталью: езжай, что ты еще думаешь? Умный, порядочный, самостоятельный, а главное, сколько лет тебя любит!

Думала она, думала, сомневалась, а он все звонил, спрашивал, настаивал. Наконец решилась. И не ошиблась. Храню ее письмо: «…а теперь он на седьмом небе от счастья: я самая красивая, хорошая, любимая, в общем, самая-самая, и он не мыслит жизни без меня».

И по сей день их любовь не ржавеет…

Надежда Клячковская

Спасибо, Господи, что это мне дано

Моя история – о любви к жизни, той, настоящей, источник которой открылся мне двадцать лет назад.

Я родилась на Смоленщине, близ города Велижа, в деревушке Подпояски. Ближе к школе отец перевез нас в Белоруссию, в город Витебск. Большой, чистый красивый город просто поразил меня: высоченные многоэтажки, стриженые кусты акации вдоль улиц, трамваи, теплые бублики с маком из ближайшего гастронома, молоко в треугольных пакетиках и вкуснейшее эскимо на палочке (только по праздникам!). Жили мы бедно, и, понимая это, мы с братом не просили у мамы ни игрушек, ни сладостей.

Дальше – школа, первая учительница, первые оценки, первая любовь по имени Слава и первые страдания от того, что оказалась она безответной. Тогда-то я и решила: моего будущего мужа будут звать Славой!

Спустя два года нам пришлось уехать на север, к родственникам, в маленький поселок нефтяников на Кольском полуострове. Нам на троих выделили десятиметровую комнатку в старом, грязном бараке. Крысы, тараканы, общий туалет с прогнившим полом, где зимой даже вода в сливном бачке замерзала, – сплошное разочарование после большого красивого города. В десять лет я оказалась в интернате, так как в поселковой школе обучали только до трех классов. С горькими слезами уезжала после выходных из дома, от мамы, в ненавистный интернат, за шестьдесят километров от нашего поселка. Железные миски и кружки (прямо как в тюрьме), хлеб, тайно унесенный из столовой в рукаве и высушенный на батарее, чтобы потом «заесть» голод в перерыве между обедом и ужином… Тогда вкус любимого черного хлеба был для меня лучше любой конфеты.

Да вот еще беда приключилась: сахарный диабет в тяжелой форме. Что это означало для симпатичной девочки с точеной фигуркой и длинными косами, «добрые» доктора расписали в красках: «Сначала ты ослепнешь, затем тебе отрежут ноги, а потом тебя бросит муж, если вообще кто-то женится на тебе… А еще тебе никогда будет нельзя иметь детей…»

У меня началась другая жизнь: больницы, уколы, капельницы, «скорые», отказ директора интерната обучать меня дальше: «Это же какая ответственность!»

Болезнь, как тупой пилой по живому, отрезала меня от жизни и дорогих людей: мальчик, с которым мы долго дружили, бросил меня ради моей двоюродной сестры, подружки отдалились, вероятно считая, что диабет – это заразно… А потом во главе с моей двоюродной сестрой еще и избили меня в подъезде…

Но, как ни странно, чем больше становилось боли в моей жизни, тем больше я хотела жить! Хотела доказать этому жестокому миру, что такие, как я, – нормальные люди.

Училась дома, как могла, но в конце учебного года меня все-таки взяли обратно в интернат. Изнуряла себя физическими упражнениями, чтобы не набирать лишний вес из-за инсулина, старалась чаще улыбаться, хотя подчас грустные глаза выдавали спрятанную боль…

Я повзрослела, много читала и размышляла. После школы уехала учиться в торговый техникум в свой любимый Витебск. Там начались новые осложнения. Операция за операцией… Изо дня в день я видела только больничные стены. И все же я закончила учебу, вернулась домой, работала в районном городке, хотя и не совсем по специальности. И снова – больница, клиническая смерть на девять минут, реанимация… Но всякий раз, поднимаясь с больничной койки, я старалась жить, как полноценный человек, доказывая себе, докторам, своим родным и недругам, что жизнь того стоит, чтобы за нее бороться.

В двадцать два года вышла замуж за человека, которого ждала из армии, – правда, его звали не Славой. Решилась на материнство, но опять попала в реанимацию и потеряла ребенка, а потом еще двоих – врачи ведь предупреждали. Из-за постоянных измен мужа мы через семь лет расстались. К тому же все так сложилось, что я осталась без жилья и потеряла работу (это были трудные девяностые).

Переломным стал 1995 год, когда судьба свела меня с одним верующим человеком, который просто и доходчиво стал мне рассказывать об Иисусе Христе. Как с чистого листа, начиналась моя новая жизнь, моя история настоящей любви к жизни… У меня появилась работа, и я работала изо всех сил по двенадцать – пятнадцать часов в день, с одним выходным в неделю, черпая силы в своей вере в Бога. Вскоре у меня появилась и собственная квартира в центре города.

И близкий человек, с которым, кстати, мы были знакомы уже десять лет. Разумеется, его звали Славой! Как оказалось, все годы нашего знакомства он ждал и надеялся, что я обращу на него внимание. Он тоже прошел свой путь к Богу – так мы оказались родственными душами и однажды в Божьем храме поклялись друг другу в любви и верности.

Пусть наша любовь не вспыхнула сразу, как спичка, но она с годами только растет и крепнет. И жизнь постоянно проверяет наши чувства на прочность. После свадьбы я попала в больницу с тяжелейшей пневмонией – это чудо, что выжила, училась заново есть, ходить… Спустя месяц – новое испытание: из-за диабета возникла проблема с пальцем на ноге. Сорок дней провела в больнице: хотели ампутировать ногу до бедра, но – слава Богу! – отняли только палец. Все время рядом со мной был мой Слава: держал за руку, гладил по волосам и, не переставая, молился. Потом на руках носил меня на перевязки. Мы могли часами сидеть рядом, обнявшись, и просто молчать.

Перелом лодыжки, операции, гипс на несколько месяцев, инвалидная коляска… «Мы обошлись меньшей кровью, и, скорее всего, так будет до конца твоей жизни», – сказали врачи. Но отчаяния во мне не было. Мы с мужем взяли эту планку и пошли дальше! Слава снова носил меня на руках с пятого этажа, возил в коляске на прогулки по городу, и в магазин, и в лес – там у нас есть любимое место, куда мы ходим смотреть, как в речке отражается солнце и небо. Когда мы гуляли, держась за руки (я – в коляске, Слава – рядом), прохожие оборачивались и подолгу смотрели нам вслед. Не знаю, какие мысли их посещали, но нам было хорошо!

Вскоре из-за болезни меня ожидала потеря зрения на один глаз. В московских клиниках сделали больше ста уколов в оба глаза, три операции. Слава был рядом – спал где придется и как придется, но меня не оставлял.

На стене рядом с моей кроватью кто-то нацарапал слово «рай», и это – о нас, рай в наших сердцах, что бы ни произошло…

Марина Руденко. Счастье рядом

Последние пять лет я работала в школе, которую сама же и окончила в свое время. Коллектив, как обычно, попался женский, разве что два-три мужичка было среди нас.

И одного из них дети просто боготворили, а родители и коллеги уважали. В школу он пришел не сразу после вуза, но мечтал об этом всю жизнь. Поехал даже в деревню, чтобы начать учительскую карьеру в сельской школе. Жена сначала согласилась на переезд, тем более что уезжать было надо: жили в Узбекистане, где тогда начались притеснения русских. Но, пока он обустраивался на новом месте, она… передумала. Последовал развод. А спустя какое-то время семейные обстоятельства заставили его вернуться из деревни в родной город. Ему было слегка за тридцать и, как он сам признавался, возвращался доживать век с мамой, считая, что ничего хорошего в его жизни уже не будет. Даже очередной брак не изменил этого мнения: женился больше для порядка.

Вот в это время мы и встретились – коллеги, ничего более. Я никогда не рассматривала его кандидатуру в качестве спутника жизни: женат, к тому же старше меня на девять лет, что тогда казалось целой вечностью. Но у нас было много общего: совершенно одержимые работой, мы вели уроки в одних и тех же классах, он – математики, я – истории. Поэтому часто устраивали «педсоветы на двоих», обсуждая педагогические моменты, что-то друг другу доказывая. Теперь-то я понимаю, что нас влекли друг к другу не только профессиональные вопросы, нам было интересно общаться, и неважно, что – на темы, далекие от любви. Это уже потом мой муж признается, что, как только я пришла в школу, он сразу обратил на меня внимание, но кто-то в женском коллективе пустил слух, что я собираюсь замуж. Да и сам он видел, как мой ухажер, умевший «пустить пыль в глаза», в дни моего рождения заявлялся ко мне на работу с огромными букетами цветов. Что же лезть, мешать такому «счастью»?

Бок о бок мы трудились уже почти пять лет, оба были в гуще школьных событий, а он и вовсе к тому времени стал всеобщим любимцем – спортсмен и гитарист. И вот у меня первый выпуск. О таком дружном классе мечтает каждый учитель: ученики творческие, веселые, много одаренных да и просто хороших ребят. Жить «спокойно» они не могли: конкурсы, соревнования, открытые уроки… Последним из наших общих событий – и, естественно, самым запоминающимся – должен был стать выпускной вечер. Сценарий придумали интересный, с участием не только ребят, но и учителей, и родителей.

Последняя репетиция. В зале страшная духота. Ребята никак не могут сосредоточиться. Время идет, все устали, изнывают от жары. То и дело раздаются возгласы: «Давайте быстрей, домой пора!» Кое-как доиграв до конца все, что положено по сценарию, расходимся. Через полчаса пошла по какому-то вопросу к своему коллеге-математику. Захожу в класс и вижу: мои дети в полном составе вместе с ним в кабинете. Тут взыграла моя профессиональная ревность: «Домой рвались, а теперь уже не спешат, видно, с математиком им интересней». С обидой спрашиваю: «Я вам не мешаю?» И слышу в ответ: «Мешаете, Марина Николаевна». Ну все, ушла с обидой и горечью…

И вот настал долгожданный выпускной вечер: в школьном дворе гремит музыка, мы с классом делаем круг почета. Затем – вручение аттестатов, ответное слово выпускников. Все идет по плану, сценарий приближается к финалу. И вдруг все мои дети встают, и звучат прекрасные стихи в мой адрес, а затем математик берет гитару, и мои ребята хором поют:

Любим мы тебя, Марина, все сильней день ото дня.

Без твоей любви, Марина, не прожить нам даже дня…

Это был потрясающий подарок! И в то же время с его стороны – знак внимания. Через некоторое время наш женский коллектив взбудоражила новость: математик развелся! И педагогини на все лады стали обсуждать это событие, высказывать различные версии. Черту подвела его теща – бывшая учительница нашей школы: расстались как интеллигентные люди, никаких скандалов, это обоюдное решение.

Пролетел еще один учебный год. Очередной школьный выпускной… На следующий день я уходила в отпуск и, параллельно, должна была начать работать в редакции местной газеты, где меня заметили и предложили попробовать свои силы. Очень волновалась, как все сложится на новом месте, тем более что завтра не могла себе позволить опоздать, а сейчас, поздней ночью, не понимала, как попасть домой. Женщины-коллеги посоветовали: «Спроси у математика, его все родители уважают, он договорится – тебя отвезут». Так и сделала. Но после торжественной части выпускного вечера он подошел и сообщил, что, к сожалению, ни с кем не смог договориться и, если я не против, сам меня проводит.

Шли, спотыкаясь: откуда в провинциальном городе фонари, если идешь не по центральной улице? Он деликатно под ручку поддерживал, болтали обо всем. И было так легко и весело. Потом долго стояли под дверью моей квартиры, через час догадались зайти. Пили чай и без конца болтали, расстались только под утро – в редакцию я отправилась невыспавшаяся. Мобильных телефонов тогда еще не было, поэтому дня через два он зашел в редакцию, якобы по делу. Я спешила на задание, он увязался со мной. После задания зашли пообедать. И вот тут я, сама не знаю почему, вдруг как ляпну: «Говорят, что вы клеитесь только к женщинам с квартирами?» Он перевел разговор на другую тему, вроде бы как не обиделся, но вскоре попрощался и ушел.

Его не было все лето. И вот последнее воскресенье августа – День города. Звонок в дверь, открываю – он. Говорю ему: «А я знала, что вы сегодня придете». И мы, как ни в чем не бывало, идем гулять, все замечательно…

Когда начался новый учебный год, общались в том же режиме: «малые педсоветы» в коридоре у окна, строго на «вы» и никаких намеков, что наши отношения – уже нечто большее, чем просто дружба коллег-единомышленников.

Прорвало его на День учителя. На школьном празднике он был галантен со всеми, танцевал по очереди с каждой женщиной, провожать пошел замужнюю учительницу – за нее попросили. Я же пошла домой с двумя коллегами. Вдруг возле нас тормозит такси, и слышу голос математика: «Садитесь, девчонки».

Мне выходить первой, он – со мной. Слегка пьян – для храбрости. Напрашивается на чай, что-то рассказывает и вдруг ни с того ни с сего как выпалит: «Давай сойдемся и будем жить!» Я смеюсь и не могу остановиться: «Да как же я с тобой жить-то буду, если мы даже ни разу не целовались?»

Ну и завертелось все как-то само собой. В один из вечеров мы возвращались из гостей. Подходя к дому, заметили в окнах моей квартиры свет: это мог быть только один человек – мой ухажер, с которым я встречалась уже более десяти лет, хотя он за это время успел даже жениться. Мне предстояло сделать выбор, и сделать его тотчас…

Домой я пошла одна, выслушала упреки: «Где ты была в такое время? Ты была не одна?!» И я сделала то, что стоило сделать давно, еще тогда, когда он женился… Не знаю, что стало причиной, но у него и с женой после нашего расставания пошел разлад, они развелись. А мое счастье только начиналось! Мы так долго не замечали друг друга, а ведь счастье было рядом. Куда я смотрела?

В школе наши отношения не остались незамеченными, кумушки зашептались. Следующий повод для пересудов мы дали всем, когда стало заметно, что ждем ребенка… Расписались, когда дочери было девять месяцев. А когда ей исполнилось пять лет, у нас родилась еще одна дочка. На все любопытные вопросы знакомых я отвечала: «Да если б мне год назад сказали, что мы будем вместе, я бы сама не поверила!»

Мы построили дом, посадили деревья, у нас много друзей, которые любят приходить к нам, потому что у нас уютно. Словом, программу-минимум выполнили. А программа-максимум – до конца жизни оставаться счастливыми и сделать счастливыми наших детей. Над этим работаем.

Анна Пинчук. Ведро

Когда-то давно, в конце прошлого века, а точнее 31 декабря 1998 года, без пятнадцати одиннадцать вошли ко мне в дом три человека. Двоих я знала, а одного – нет. Первый раз в жизни видела…

Впрочем, начну с предыстории.

Тогда, в конце девяностых, показывали телесериал «Улицы разбитых фонарей». Герой этой милицейской саги, опер Ларин, мне очень нравился. Я смотрела на него и думала: «Ну надо же, такой положительный, симпатичный и просто герой!»

И вот встретила как-то своего одноклассника, он учился в Высшей школе милиции.

Я ему: «А бывают на самом деле такие „ларины“? Или только в кино?» Он мне: «Бывают! Хочешь, познакомлю?» «Ага, – говорю, – познакомь». Ну не отказываться же!

С тех пор прошло 15 лет… Годы пролетели как один миг. А в тот памятный Новый год шестнадцать человек собрались у меня в квартире, и без родителей. Суетливо было в ту ночь, не до сантиментов. Один из гостей всю водку «отпил» по глоточку, потом рядом с унитазом спал. Несколько человек салатом отравились, потому что дама в черных чулках принесла просроченный майонез для оливье. Кто этот салат попробовал, те ушли раньше, остальные долго еще пели под гитару и танцевали… Весело было!

Мой будущий муж принес заячьи уши на резиночках и сказал: «У кого уши быстрее упадут, тому больше всех лапши навешали». И разумеется, этим человеком стала я!

Утром он по-хозяйски всю оставшуюся водку из початых бутылок слил в одну бутылку. Помог убраться. Решил мусор вынести, да не зная, что мусоропровод у меня на этаже есть, потопал на помойку. Выбросил мусор и стоит с пустым ведром…

Первое января, тишина, идет белый пушистый снег. Он смотрит по сторонам и пытается определить обратную дорогу. На праздник-то он пришел в темноте и с другой стороны дома. Но! Помогла оперативная подготовка. Вспомнил он, что балкон моей квартиры застеклен необычно, как книжная полка. Увидел его, посчитал этажи, вычислил квартиру и пришел-таки обратно!

Потом рассказывал, что очень переживал: дескать, я могла подумать, что он ведро у меня украл и ушел… А еще беспокоился, как он поедет 1 января с пустым помойным ведром в метро. В обоих случаях ситуация, получалось, неудобная. Поэтому, мол, вернулся.

Телефона моего он тогда даже не спросил. Я подумала, что и не понравилась ему, да и ладно. А в Рождество позвонил. Оказывается, он в новогоднюю ночь набрал номер своей мамы и попросил ее записать с определителя мой номер…

В 2000 году мы поженились, а через год, тридцатого декабря, под елочку принесли из роддома нашу Танюшку! В 2012 году – Машку! До Ваньки дело пока не дошло.

Нежданна Казаченко. Случайная встреча

Меня зовут Нежданна, и я тринадцатая, последняя и очень счастливая внучка своих любимых «стариков». Хочу рассказать историю любви этих, самых близких мне, людей, которых, к сожалению, уже нет в живых. Началась она с несчастливого вынужденного замужества моей бабушки – Надежды Тимофеевны Юговой. Ей было всего шестнадцать, когда мать выдала ее замуж за сорокалетнего офицера.

Недовольная семейной жизнью, она просто не могла смириться с нелюбимым мужем и сбежала из Новосибирска на Кубань к своему отцу, который жил там со своей второй женой. Мачеха не приняла свою падчерицу и через какое-то время просто выставила ее за дверь. Бедной девушке ничего не оставалось, как вернуться обратно…

В поезде она легла на верхнюю полку и уснула. Попутчиками оказались два друга, солдата, которые ехали в отпуск. Они, конечно же, обратили внимание на красивую молодую девушку с черными как смоль волосами, собранными в длинные косы. И когда коса свесилась вниз, один из парней из озорства дернул за нее. Девушка проснулась и накричала на весельчака. Так они и познакомились.

А на следующее утро Надежда не сошла на своей станции, а уехала с новым знакомым – Федором Степановичем Кривошеиным и его товарищем в Карелию, к его родным.

Матери Федора и его сестрам девушка понравилась. И по окончании отпуска он уехал обратно в часть, дослуживать, а Надя осталась его дожидаться. Когда же Федор вернулся из армии, то его первенцу уже исполнилось три месяца. А потом в семье родились еще один мальчик и две замечательные девочки.

Не сиделось деду на месте: как-то собрал свое большое семейство и отправился с ним в Казахстан – поднимать целину. Прожили они там недолго, а после рождения третьего сына уехали в Енисейский район, в поселок Новоназимово, где и жили до самой старости в любви и согласии. В Сибири у них родились еще один мальчик и девочка – седьмой, и последний, ребенок в этой большой семье.

Мой дедушка доучился всего до четвертого класса, потому что началась война и пришлось ему бросить школу, чтобы наравне с матерью работать в колхозе. Тем не менее, благодаря своему незаурядному уму и пристрастию к чтению, он никогда не производил впечатление человека необразованного. И все время был чем-то занят: зимой шил унты, летом работал вздымщиком в лесу, искал живицу.

Дед с бабушкой были людьми веселыми, дома всегда стоял шум и гвалт. В лесу дед построил недалеко от ручья избушку, куда на лето брал с собой детей. Там он соорудил для них качели и приносил больных зверушек, которых все вместе выхаживали и которые потом так и оставались жить в доме этой большой семьи.

Однажды дедушку укусила ядовитая змея, и бабушка без раздумий рискнула своей жизнью ради любимого человека – высосала яд из раны на ноге. Все остались живы, правда, без последствий не обошлось: она потеряла много зубов, а он всю оставшуюся жизнь мучился болью в ноге.

Никто ни разу не видел, чтобы они ссорились. Даже в старости играли в любимую дедову игру – догонялки и смеялись звонко, как дети.

Когда мы с родителями переехали в Иркутск, то на лето меня всегда отвозили к ним. Это было целое путешествие! Сначала мы ехали на поезде до Красноярска, потом – в Енисейск и уже оттуда на катере – до поселка Новоназимово. Именно дедушка приучил меня к бане, привил мне любовь к чаепитию – такого вкусного чая, как из их самовара, я не пила больше никогда в своей жизни. Исподволь он учил меня видеть в людях, животных, окружающем мире только хорошее. Со смехом вспоминаю рассказы моей мамы о том, как бабушка первое время не могла запомнить мое имя – Нежданна – и все спрашивала: «Как внученьку-то зовут?» Или как я не хотела целоваться с дедушкой, потому что у него были колючие усы. А он ради меня взял и сбрил их, а я – вот маленькая вредина! – не узнала его без усов и зарыдала, вырываясь, когда он взял меня на руки…

Помню, дедушка очень любил петь, в особенности песню «Солнечный круг», но не знал ее полностью. Я как-то пообещала привезти ему полный текст, но в то лето об этом забыла, а на следующее уже некому было… До сих пор на душе горько: не выполнила просьбу, не уважила деда.

После того как дедушки не стало, его любимый кот ушел на кладбище. Его ловили и приносили назад, но он все равно возвращался к могиле своего хозяина.

А после смерти бабушки, которая умерла через три тяжелых года после своего любимого мужчины, отпаивали валерьянкой ее собаку, никак не могли успокоить бедную – плакала совсем как человек… До своей смерти она спала на шали любимой хозяйки.

Да, со временем дети вырастали и разлетались, но все равно часто большой и дружной компанией собирались в родительском доме. А потом приезжали уже со своими детьми.

Бабушку и дедушку можно с полным правом назвать счастливыми людьми, ведь они невероятно любили друг друга и прожили свой век в любви и нежной заботе друг о друге, о своих детях.

Все, кто их знал, верят, что сильная любовь на всю жизнь – не сказка, и вот так бывает: встретился с человеком случайно, а тот остался с тобой навсегда – в горе и в радости.

Елена Рехорст. Цветок папоротника

У маминой подруги Ольги жизнь как-то не складывалась: развод, болезни, материальные трудности… Предпринималось много попыток наладить личную жизнь, но ни одна не увенчалась успехом. Так было до тех пор, пока Ольга бог знает откуда не узнала, что для обретения личного счастья необходимо в ночь на Ивана Купалу отправиться в лес и найти там цветок папоротника, который, по преданию, цветет только раз в году в полночь.

Всем известно, что папоротник не цветет, – следовательно, найти его цветок нельзя. Но Ольга никого не слушала, дождалась нужного числа и поехала ночью в лес. Как и ожидалось, ничего, кроме комаров, она там не нашла.

Я посмеялась над ней, но на следующий год она решила повторить свою затею и опять отправилась ночью в лес… А на третий раз случилось неожиданное: Ольга заблудилась в лесу и, проплутав всю ночь, к утру вышла к какому-то озеру, где наткнулась на рыбака. Что там произошло, неизвестно, но через несколько дней она объявила, что выходит замуж, а еще через некоторое время переехала жить к своему рыбаку.

Теперь уж я больше не смеялась над Ольгой. Наоборот! Вдохновленная ее примером, решила пойти по ее стопам, поскольку моя личная жизнь в то время оставляла желать лучшего. Но страшно же одной ночью в лес идти! Подругу – тоже, кстати, одинокую – с собой нельзя брать: цветок-то один. Решила сагитировать маму. Чего только она не сделает для любимой дочки! Прихватили с собой нашу маленькую собачку и втроем отправились в лес, где там, вдали от разных подвыпивших компаний с шашлыками и караоке, и следует искать свое счастье.

Зашли в самую чащу. Ночи у нас хоть и светлые, но в лесной глуши особого света не было. Продираемся сквозь кусты, шарахаемся от каждого незнакомого звука и рассуждаем на тему, как отличить маньяка от обычного мужчины. То есть, если вдруг откуда-то из-за дерева вывернется мужик, то как сразу узнать, кто он: маньяк или нормальный, который, может, тоже цветок пришел искать? А комаров кругом тучи и кусаются, как собаки, несмотря на разрекламированный импортный противокомариный гель, которым мы в три слоя обмазались. Наступила полночь, но цветка нигде не видно. Мама стала намекать, мол, не пора ли домой, а то и заблудиться можно. Собачка пищит и на руки просится, устала.

Вдруг прямо перед нами открылась поляна, а в центре над травой что-то краснеет. Мнения у нас разделились: мама решила, что это кто-то лоскуток красный обронил. Я считала, что пакет от чипсов ветром занесло. Решила проверить, кто прав, и, забыв о клещах, змеях и прочих ужасах, смело полезла в самую гущу травы. Через несколько секунд я оказалась перед прекрасным цветком садовой лилии. Это было так необыкновенно! Как это чудо попало в лесную чащу, навсегда останется загадкой. Сорвав лилию, показала маме и с гордостью произнесла:

– Вот он, цветок папоротника.

Тут, казалось бы, и конец истории. Сначала и я так подумала…

На другой день поехала по делам. По дороге назад в центре города приостановилась у красивой витрины, засмотрелась, и ко мне привязался какой-то турист с путеводителем в руках – начал расспрашивать, не знаю ли я случайно, где в Таллине упал с неба датский флаг? Его, видите ли, очень это интересует. А я об этом явлении услышала впервые. Спрашиваю: и когда же случилось сие событие? Оказывается, аж в 1219 году. А не хочу ли сейчас я вместе с ним пойти поискать это место? Что ж, почему бы и нет? Если человек накануне провел всю ночь, лазая по чаще леса в поисках мифического цветка, разве что-то помешает ему на другой день отправиться искать место, где с неба падают флаги?

И вот, прочесав вдоль и поперек весь Старый город, мы наконец очутились в нужном месте. Там, где упал флаг, даже лежит камень, но в путеводителе почему-то это место не указано, и найти его не так-то просто. И флаг упал не сам по себе, а бросил его туда никто иной, а сам Бог, чтобы… Но к моей любовной истории восьмисотлетние события не имеют прямого отношения, так что мы опустим все эти исторические подробности.

Турист в полном восторге сфотографировал камень и на радостях пригласил меня в кафе, что было весьма кстати. Как известно, дороги в Старом городе Таллина вымощены булыжником – попробуйте-ка походить по ним на шпильках! В свое оправдание скажу, что исследовать исторические места в тот день никак не входило в мои планы.

В кафе я не очень-то прислушивалась к его болтовне: хотелось спать после бессонной ночи, комариные укусы чесались, ноги болели. Приготовившись распрощаться и отбыть в сторону дома, вдруг слышу:

– Я люблю тебя! Ты выйдешь за меня замуж?

Жизненный опыт научил меня, что, когда тебе что-то предлагают, надо сразу дать твердый ответ – да или нет. Слова типа «не знаю» или «поживем – увидим» обычно раздражают человека. Засевшая в голове намертво истина «бьют – беги, дают – бери» приучила со всем вниманием относиться к предложениям.

Я недолго обдумывала ответ, руководствуясь принципом: лучше согласиться, а потом, в случае чего, передумать, и сказала «да». И добавила поспешно:

– Только хотелось бы уточнить важную деталь: когда ты успел в меня влюбиться?

– С того самого момента, как увидел тебя. Ты стояла у витрины, а солнце так красиво падало на твои волосы, что я подумал: вот женщина моей мечты…

Тут я – если уж быть до конца честной – в первый раз внимательно к нему присмотрелась и… осталась вполне довольной увиденным.

Через два месяца, в начале сентября у нас состоялась романтичная свадьба: церковь была украшена белыми розами, пел хор, звонили колокола… Мы вместе уже четырнадцать лет.

А история о цветке папоротника вовсе не такая уж сказка. Разве существует грань между сказкой и былью? Просто надо верить! И тогда обязательно найдешь свой цветок папоротника.

Валерия Пащенко. «Я к тебе навсегда»

Мою бабушку зовут Леонида, и сейчас ей идет восьмой десяток. Дедушки не стало почти восемь лет назад. В память о нем я хочу поделиться этой историей, которую мне бабушка рассказывала в детстве вместо сказки.

Жила-была девушка, и работала она на Алтае учителем. Пришло время – влюбилась она без памяти. Он тоже любил ее сильно – как говорится, на руках носил. Поженились они и жили счастливо. Но недолго – судьба уготовила ей остаться вдовой: муж погиб подо льдом на переправе. Долго и безутешно горевала молодая девушка, да кольцо свое обручальное никак не снимала.

И как-то раз отправилась она в далекие края друзей повидать, а домой возвращаться – билетов на поезд нет. Договорилась она с проводником, чтоб пустил ее, хоть даже и без места отдельного. Заходит девушка в плацкартный вагон, а там смуглый мужчина с густыми бровями и карими глазами.

– Присаживайтесь, – говорит ей, улыбаясь.

– Спасибо, я так устала, – робко отвечает она.

– Вот и ложитесь, а я посижу.

Она легла и сразу уснула. Путь был неблизким, в дороге люди легко знакомятся и общаются. Попутчик рассказал о себе, о том, что работает электриком и едет повидаться с родственниками в Орск. Расспрашивал девушку о ее жизни. Никто из них в тот момент не знал, что это та встреча, что способна изменить жизнь… И вот уже ему пора покидать этот вагон.

Она вышла на перрон проводить его.

– Оставь свой адрес! – потребовал он.

Она написала на листочке бумаги, как ее найти. А после он, схватив ее за руку, прижал к себе и поцеловал. Она его оттолкнула, вскочила в вагон, и пассажиры долго оживленно обменивались впечатлениями от увиденного. Ей было ясно, что они больше никогда не встретятся, и жизнь пошла своим чередом: ученики, школа, домашние задания, внеурочная работа…

Прошли месяцы. И вдруг – звонок в дверь. Открывает – а это он (хотя девушка и думать о нем забыла)! Она смотрела на него широко открытыми глазами и не верила в происходящее. Прошел день, два – он починил все сломанные приборы в ее крохотной квартирке.

– Что ты собираешься делать дальше? Ты ко мне надолго? – спросила девушка.

– Навсегда, – твердо и безоговорочно прозвучало в ответ.

С того момента прошло почти полвека. Около сорока лет они прожили, что называется, в гражданском браке, а расписались только на склоне лет. Я помню бабушкину улыбку и взгляд, когда она вспоминала, как шли два старика по аллее, держась за руки, подавать заявление в ЗАГС. Она подарила Юрию двух сыновей, а судьба им – трех внуков. Он был с ней и в радости, и в бедах, держал ее за руку во время болезни, всегда был рядом в походах с учениками и на родительских собраниях.

Но однажды жизнь вынесла приговор: диагноз – рак, и дедушки вскоре не стало… Я все помню: как он учил меня ездить на велосипеде, как вместе с ним впервые вытянула из пруда карася. В их доме на улице Карла Маркса всегда было тепло – это дедушка с бабушкой светились переполнявшей их любовью, хотя редко говорили о ней вслух.

Все твердят, что любовь бывает разная, – не спорю. Она может быть тихой и бурной, молчаливой и многословной, но если это настоящая любовь – она всегда неповторима.

Надежда Косолапкина. Любушка и чудище

Где-то глубоко в душе она была романтиком. Страстным, отчаянным, нежным. Красная шапка с помпоном-ежиком, гигантского размера синие рукавицы, белая, в мелких ранках, сумка из дерматина.

А еще у нее была мама Галя – ждала дочку каждый вечер в кресле цвета облезлой дымчатой кошки. Мама как мама. Суета, ворчание и страх за Любино будущее. И если бы она могла передвигаться сама, то наверняка личная жизнь дочери давно бы совсем сошла на нет.

Личная жизнь опасливо поглядывала на подъездную дверь, подкидывала записочки в почтовый ящик и преданно смотрела в глаза.

– Отстань, а? – усердно повторяла Любушка каждый день. Но Леший, а именно так Люба его называла, стойко стоял возле почтовых ящиков и фыркал, как изголодавшийся по ласке кот.

– Не уйду!

Люба закатила глаза и с победной ухмылкой проплыла в квартиру № 5. На пороге демонстративно оглянулась и бросила:

– Стой-стой, формула любви!

Кавалер нахмурил густые брови, сощурил добрые серые глаза и водрузился на перила.

В прихожей было темно. Люба включила свет и внутренне вздрогнула. Мама ждала в коридоре. Свежий взгляд, руки спокойно лежат на подлокотниках – видимо, недавно проснулась.

– Привет. С кем ты там?

– Да Леший снова площадку топчет.

– Не надо так с Алексеем, доченька. Он парень хороший. Надежный.

Люба закинула шапку-лепешку на полку, синие рукавицы пристроила в тумбочку. Старенькое пальто повесила на крючок, пожизненно приколоченный ржавым гвоздем.

– Ага. На него всегда можно положиться: шугает рекламщиков, отпугивает курильщиков… Незаменимый кавалер!

Змейка-язва приятно щекотала нёбо, внутри почему-то становилось тепло. Ляпнул гадость – сердцу радость – скрипнула мысль и подняла вихрь немой истерики. Люба смеялась как проклятая. Никакие силы не смели унять этот нечеловеческий смех.

– Доча, доченька, – металась мама в кресле по коридору. – Что ты?

30 лет. 30 лет жалкого существования. Все сама. Все одна. Господи, где же тот самый?! Тот настоящий?! Сильный, смелый и великодушный?! Именно великодушный, с большой душой и живым сердцем.

* * *

Люба сидела в кресле и варила кашу из собственных мыслей. Мама дремала перед телевизором. Спокойная. Тихая. Сытая.

Нет таких. И никогда не было. Все сказки.

Любушка подошла к зеркалу: длинные волосы задушены мертвой хваткой, красная бархатная резиночка гаденько выглядывала из-за светлой макушки, глаза ввалились и казались горошинами за окулярами очков. Белая идеальная кожа переливалась не то синим, не то фиолетовым оттенком.

– М-да… – Люба скептически посмотрела в зеркало. – Через три дня Новый год, а ты все такая же наивная. Черти от смеха уже копыта отбросили, а ты все веришь в чудеса.

Но ведь было же – упрямо настаивал внутренний голос. Вспомни: на прошлый Новый год премию дали, а ведь никто не верил! А в позапрошлый? В лотерею выиграла! Пусть 365 рублей, но повезло же?

– Мам, я в магазин. Пойду посмотрю. Может, что по акции выкинули.

Помпон безжизненно болтался возле плеча, лопоухие рукавицы торчали из карманов. На главной площади их маленького городка сновал народ. Большой, красивый и ужасающий гипермаркет красовался на площади как жирная бородавка.

Высокая, ощипанная и с проседью, елка стояла посреди предновогоднего безобразия. Игрушки и снежинки советских времен дрожали на ледяном ветру. Тут же было кольцо для маршруток и автобусов. Люди вжались в остановку. Серое небо тосковало по солнцу.

Рождественский базар раскинулся между супермаркетом и остановкой. Хлопушки, мишура, гирлянды, игрушки с ядреным запахом дружественного Китая. На одном из столов красовалась выпечка: нарядный каравай, имбирные пряники и даже парочка куличей. Как всегда, удивляла и настораживала находчивость современного торговца.

Любушка остановилась возле лотка с вязаными изделиями: носочками, чулочками, шарфами с русскими и скандинавскими «напевами». Маме подарю жилет на меху, твердо решила Люба. Как раз для ее спины.

– Привет, – прозвучало так неожиданно, что Люба с размаху залепила кому-то сумкой.

– Ой, полегче! – Алексей уклонился от удара, улыбка растянулась до затылка. – Неужели гуляешь?

– Не все же вам, Лешим, под елками отираться. – Люба затащила сумку обратно на плечо, проклиная первый класс, когда ее усадили за парту с этим долговязым репеем.

– Куда идешь? – Алексей еле поспевал за быстро набирающей скорость Любой.

– За горохом пойду. Куплю сразу три банки, чтобы угарными газами отвадить тебя от квартиры!

– Так ты лучше пачку сухого купи, так дешевле выйдет. – Парень бархатно рассмеялся.

Люба про себя улыбнулась. А он ничего… Взрослеет. Вместе с чувством юмора.

Оба вздрогнули от громкого сигнала. Алексей схватил Любу и оттащил в сторону. Огромный грузовик, переваливаясь всей своей мощью, проехал к торцу гипермаркета. Как по команде, открылась дверца кузова и на асфальт спрыгнули три здоровых мужика. В кузове дрожали елки. Большие и маленькие, роскошные и замученные, красивые и «сойдет».

Люба смотрела во все глаза, стараясь обнять, охватить эту красоту. Она даже не замечала руку Алексея на своем плече.

– Какие красивые… Самые красивые… Праздничные, – лопотала, как трехлетнее дитя, Люба.

– Тебе нравится? – сразу сообразил Алексей. – Нравятся елки? Так пойдем, выберем?..

За одно мгновение восхищение уступило место ледяному гневу. Люба резко вывернула плечо и зло, с прищуром взглянула на ненавистного Алексея:

– Нет! Понимаешь? Нееет! Мне не нужна елка, не нужен ты, никто не нужен! Потому что ты – леший, слышишь? Не принц, а леший, да еще и нищий.

Люба с силой поправила съехавшие лямки сумки и походкой важной цапли направилась к магазину. «Ну почему он такой чудной! – злилась девушка. – Хоть бы каплю ума. А еще подающий надежду инженер! Неужели он не знает, что у мамы аллергия на хвою? В прошлом году притащила крохотную веточку, и Новый год встречали в больнице».

Алексей смотрел вслед, складки на переносице вздулись бугром. Куда делась его Люба? С которой он дружил, которую любил? Болезнь мамы, как холодная стена, встала между ними. С каждым годом она отдалялась, становилась замкнутой, чужой. Алексей прокручивал в памяти воспоминания. Где он ошибся?

Люба бродила по магазину. В корзинке безжизненно распласталась шапка. Покупатели, разгоряченные акциями и жаждой великого обжорства, носились из отдела в отдел. Большие телеги измученно скрипели под тяжестью аппетитов. Горошек по акции был выложен перед кассами. Аккуратные баночки стояли пирамидой с большим красным ценником. Но покупать его не хотелось. Ничего не хотелось.

Прелестницы-елки никак не шли из головы. Она вспомнила отца. Как они каждый год ходили всей семьей выбирать елку. О! Это был особый ритуал. Папа скептически осматривал каждую красавицу, потом, закрыв глаза, с удовольствием вдыхал аромат каждой претендентки. Финалисток папа простукивал по стволу, прислушивался к звуку, шепоту веток. Наконец, с нашего с мамой одобрения, говорил:

– Вот эту! Только, голубчик, аккуратней. Чтоб ни одна иголочка не упала.

Отец никогда не торговался.

– Мы ж не рабыню покупаем, а царицу! – Руки с раскрытыми ладонями чуть поднимались вверх – и Люба ясно представляла корону для королевы праздника.

Все елочки, выбранные отцом, были маленькими, аккуратными и пышными. Сейчас Люба понимала причину этой театральности на елочном базаре. Отец искал самую недорогую, но достойную.

Пять лет назад папы не стало. Он умер за два часа до Нового года, как назло, под новогодней елкой. Мама перестала ходить. Обожаемый хвойный запах стал смертельно опасным для этой хрупкой женщины.

Но Люба все равно любила елки. Любила – как отца: всем сердцем, всей душой.

* * *

Утро. Новый год. Любушка сладко потянулась. Солнечный зайчик приветливо уселся в ногах.

Все-таки Новый год. «Ура» – пусть не самое громкое и радостное. Но настроение упрямо карабкалось вверх. Люба спустила ноги с дивана и по детской привычке соединила большие пальцы. Удивительно, но хотелось встать и умыться. Хотелось что-то делать. Даже мама в это утро не капризничала в ванной: за час управились и с душем, и с туалетом. Гречневая каша с молоком опять сползла на плитку. Да и ладно! Сегодня все равно генеральная уборка.

– Люба, Алексей-то тебя поздравил? – Мама сидела в кресле возле окна. Половина лица и прядь седых локонов были заботливо освещены солнцем. Ярким, морозным, праздничным.

– Да ну его! – огрызнулась Люба. В душе и без того скребли кошки: после встречи возле супермаркета Алексей не появлялся.

– Любушка, что ты так про него? Про Лешу все хорошо отзываются. Тебе тяжело одной, я же вижу…

– Ма-а-ам! – повышая голос, оборвала Люба. «Кому мы нужны? Особенно ты!» – чуть не сорвалось со стиснутых губ. – Ешь, – скомандовала дочь.

День плелся к вечеру. Полы тщательно и с остервенением вымыты, плита таки сдалась на милость «Пемолюкса» и затравленно блестит, праздничный оливье изрублен в мелкую крошку и томится в холодильнике. Осталось горячее и бутерброды. Бутербро-о-оды! По папиному рецепту. С килечкой. От одной мысли теплело в животе. Черный хлебушек слегка подрумянен на сливочном масле, яичко разрезано вдоль, ровным овальным кружочком кладется на хлебушек. Килечка, «раскрытая» как книжка, уложена на яйцо. А сверху – лимонный сок. И вот теперь – запекать в духовочке буквально минуту при высокой температуре, чтобы рыбка блестела желейной пленочкой. Папа был гурман. С папой все было по-другому.

Бутерброды были на подходе, когда раздался звонок в дверь. На пороге стоял Алексей. Не один. Рядом стояло оно. Дерево. Крепко укутанное простыней в застиранный подсолнух. Сердце с грохотом покатилось в пятки. Люба слышала, как мама подъезжает сзади на кресле.

– Мама, не-е-ет! – Вопль сотряс лестничную площадку.

Люба выскочила из квартиры и с медвежьей силой отпихнула Алексея к лестнице. Перед спуском тот попытался затормозить, но Любе это лишь прибавило сил.

– Чудище ты подъездное! Нам нельзя елку. Нельзя!

Сбитый с толку парень практически ехал вниз. Голова кивала в такт ступенькам.

– Я знаю! – Наконец ему удалось вцепиться в перила. – Стой! Стой, сказал.

Люба опешила от приказного тона.

– Вот так. Стой где стоишь! – Алексей перевел дыхание. – Я знаю про аллергию.

– Так какого Лешего?!

– Во-первых, меня зовут Алексей, можно просто Леша. Во-вторых, я знаю про аллергию. И, в-третьих, пахнет горелым.

– Конечно, пахнет горелым, я счас тебя как огрею! – Люба сжала кулак и ясно уловила запах подгорающих… бутербродов. – Да чтоб тебя!

Девушка рванула в квартиру. Мама выглядывала из дальней комнаты. Любу колотило в приступе злобы. От густого горелого запаха мутило. Спасая несчастных килек, Люба слышала, как закрылась входная дверь. В зеркале отразился Алексей. Он нерасторопно снял обувь, повесил дубленку поверх ее пальто. И начал разматывать ТО САМОЕ.

Любопытство раздирало изнутри, Люба вышла в коридор. Алексей чуть улыбался, румянец предательски подкрасил щеки. ТО САМОЕ внутри шелестело. Уверенными движениями парень размотал ткань. Под простыней блестел слой целлофана. А под ним зеленела березка. Небольшая худющая березка с листочками. Люба подошла ближе. Листочки были вырезаны из бумаги и закреплены на тоненьких березовых веточках.

– Вот! Не мог же я оставить вас без новогоднего дерева, – ласково и победно заявил парень.

Люба оцепенела. Ком, давно засевший в горле, вдруг разорвало. Сладкая слезинка поползла к носику. Вот тебе и чудище: от слова «чудо», – почему-то пронеслось в голове.

– Давай поставим в большой комнате. – Люба чуть заметно улыбнулась и пошла по коридору. – Мам, а где елочные игрушки искать? Лешка березу притащил…

Первая любовь

Марина Степнова. Тудой

Она говорила – тудой, сюдой.

Поставь платочек на голову, простудишься.

Тут все так говорили.

Странное место.

После крошечного гарнизонного городка на Южном Урале всё казалось диким – школа в самом центре, рядом с оперным театром, сам оперный театр. Розы на улице. Огромные, лохматые, как спросонья. Абрикосы тоже на улице – и никто не рвет. Переспелые, шлепались прямо на тротуар – шерстяные оранжевые бомбы. С мякотью. Поначалу он не выдерживал, просто не выдерживал – набивал сперва полный рот, потом – полные карманы, неторопливые прохожие косились удивленно. Зачем рвать жерделу, мальчик, если на базаре за тридцать копеек можно купить отличную, просто отличную абрикосу? Лучше всех были ананасные – полупрозрачные, длинные, в зябкую крупную родинку. Действительно пахли ананасами, хоть и абрикосы. За такие, правда, просили копеек шестьдесят. Ведро вишни – пять рублей. Кило помидоров – пять копеек. Роза, почти черная – тоже пять копеек. За штуку. Но это если маленькая, на невысоком тонком стебле.

Охапкой – в ведре. Немыслимо!

Они бродили по базару, взявшись за руки, бездумные, счастливые, маленькие, как в раю. Пробовали всё подряд, тянули в рот мед, персики, груши, незнакомые слова. Она поучала, важничая. Переводила ему с райского на русский. Моале – это был мягкий сыр, белый, на вид совсем как творог, но пресный. Кушать надо с помидорами и с солью. Тут все говорили – кушать. Мэй, посторонись, ты что, не видишь – тут дети. Кушайте, кушайте, ребятки. Брынза – наоборот, соленая, твердая. Пористая, как котелец. Еще одно слово. Тут всё строили из котельца. Рафинадно-белый городок. А ему казалось – не из сахара, а из брынзы. Коровья была вкусная, а вот овечья далеко и густо пахла рвотой. Бу-э-э. Гадость. Он так и не рискнул попробовать. Синими называли баклажаны, красными – помидоры. Даже не так – синенькие и красненькие. Тебе синеньких положить? Буро-серо-зеленая масса на тарелке. Печеные перцы. Уксус. Сливовое повидло, сваренное в тазу прямо во дворе. С дымком.

Она говорила – повидла. Повидлу хочешь?

Белый хлеб, сливочное масло, горячее сливовое повидло, сверху – грецкие орехи.

Слопать ломоть – и айда, сайгачить по магале. Еще одно слово.

Магала.

Россыпь карточных почти домишек, печное отопление, сваленный как попало человеческий сор, драный рубероид, саманные стены – крупный, спелый замес соломы, глины, и говна. Хижины дяди Тома. Тенистые дворики заросли бусуйком. Мелкий синий виноград, курчавый, бросовый, душистый, вино из него давили прямо ногами, переливали, живое, багровое, в пятилитровые бутыли. Затыкали заботливо кукурузной кочерыжкой. Называется – чоклеж. Нет, не так, чоклеж – это была полая кукурузная солома, звонкие пустотелые былки. Страшное оскорбление, между прочим. За чоклеж можно было и в дюньдель получить. Не говоря уже про муля. Скажешь кому-то, что он – муль, всё, убьют. Она делала круглые глаза, наклонялась близко-близко, так что он видел зеленые крапинки возле зрачков и волосы, светлые и темные вперемешку. Сливочное масло, медовая коврижка, какао с теплым топленым молоком.

Она жила на магале.

А он – в новой девятиэтажке. Сын советского офицера и врача. Гордость страны. Элита. Не белая, конечно, но бледно-бледно-серая прочная кость. Квартиру дали быстро – через полгода, до этого – снимали, мать была недовольна. Еще не хватало, деньги с книжки тратить. Гоняла отца ругаться, добиваться своего. Пойди и скажи, что тебе положено! А то опять раздадут всё своим нацкадрам! Это была первая республика, в которой они служили. Мать волновалась. До этого всё по РСФСР мотались. Все гарнизоны собрали. Есть на свете три дыры – Термез, Кушка и Мары. А теперь вот – получите. Кишинев!

Получили. Двухкомнатную. Набережная, 39, кв. 130. Первый подъезд. Шестой этаж. А им обещали дать свою квартиру, еще когда отец родился. Ее, разумеется, отец. Невысокий, щербатый, с заросшей сизой рожей. Вечно бухой хохотун. Вот уже и Вальке двенадцать лет, и старшой из армии вернулся, а всё ждем.

Валя.

Ее звали Валя.

Валя с магалы.

Тоже две комнаты – каждая метров по восемь. Глиняные полы. Прохладно. Мать, отец, Валя, старший брат, жена старшего брата, ихнее дите. Так и говорили – ихнее дите. Он даже не разобрался, мальчик или девочка. Поди разберись, когда так орет. К трем годам поняли, в чем дело, – даун. Да куда уж денешь? Пускай ползает, все-таки нямур. Родня. Через стенку жил такой же кагал нямуров – двоюродных, стоюродных, незнамо какая гуща на киселе. Все орут, ругаются, трясут кулаками, обливаются холодной водой из колонки во дворе. Юг. Магала.

Еще во дворе жили старые евреи, бездетные.

Дядя Моисей, слепой на один глаз, скорняк – иголка выскочила из швейной машины, и всё, тю-тю. Но и с одним глазом кушмы такие шил, что очередь стояла. Из горкома приезжали даже. Шкурки болтались на веревке тут же, во дворе. Каракуль, смушка, смрад. Тетя Мина вынянчила по очереди всех дворовых младенцев – строгая. На базаре ее боялись. Вставала в воскресенье в четыре утра, в пять уже бродила среди прилавков, брала живую курицу, дула ей в попу. И вы за эту куру рубель просите? Не смешите! У нее же ж даже жопка не желтая! Валкий с недосыпа крестьянин хватал несчастную птицу, тоже дул ей в зад – сквозь бледные перья видна была кожа, не то желтая, не то белая – не разберешь. Тетя Мина втолковывала по-молдавски, какая должна быть настоящая, правильная кура, торговалась, пока продавец не уступал вовсе за бесценок, и она уходила, важная, выпив стаканчик вина, связка кур обреченно свисает головой вниз, в кошелке синенькие, красненькие, крепкие гогошары, бледный праж, боршч для замы. Он потом вычитал у Стругацких – боржч. Но нет, не то. Это был именно – боршч, кислый. Травка, которую добавляли в куриную лапшу, жирную, густую. Зама. С похмелья оттягивает – только в путь.

Ели вечером всем двором, на улице. Передавали тарелки, стаканы с вином, сдвигали табуретки, сверху – занозистая доска. Швыряли куски детям, кошкам, щенкам. Магала. Он тоже ел, сидел рядом с Валей, важный. Жевал с закрытым ртом, локти на клеенку не клал, говорил вежливо – спасибо. И – хлеб передайте, пожалуйста. Валина мать кричала через весь стол – вкусно тебе, женишок? Он кивал, стараясь не обижаться на женишка. Вкусно. Валя смеялась, болтала ногами, задевала его горячей коленкой, на правой голени – белый серпик шрама. Стеклом порезалась. Папка спьяну стекло высадил, оно в кроватку и упало. Давно, мне два года еще было. Папка лыбился тут же, будто незнамо какой подвиг совершил. Мэй, винца женишку нацедите! Пусть выпьет. Мужчина он или нет?

Как приезжему слабаку, вино ему разбавляли водой – марганцовка превращалась сперва в кровь, потом – в розовую акварельную воду. Домой он возвращался сытый, сонный, греб по линолеуму пыльными заплетающимися ногами. Отказывался от скучного, пресного ужина – макароны с сосисками. Ни перца, ни вкуса, ни огня. Мама сердилась. Опять таскался неизвестно где! Отец, ну что ты молчишь? Отец поднимал глаза над «Правдой», подмигивал еле заметно. Пусть себе гуляет. В доме было две «Правды» – мама тоже была коммунист. Заведующая отделением в больнице. Для души читали «Роман-газету», «Литературку». Ему выписывали «Костер». «Вечерний Кишинев» еще ничего был. Можно в руках подержать.

А у Вали никто ничего не читал и не выписывал. Зато у них был телевизор напрокат. Он даже не знал раньше, что такое бывает. Напрокат! Хотел спросить у матери, но она отмахнулась. Не морочь мне голову. Нормальные люди телевизоры покупают. Напрокат только голытьба берет.

Еще одно слово – голытьба.

До школы было пешком четверть часа. По сонным улицам, почти деревенским – сады, заборы, цепные псы. Они встречались на углу – Валя выныривала из своей магалы, махала ладошкой, варежкой, шапкой. Шапка была красная, с помпоном. Варежки тоже красные. На каждой – кривая, посеревшая от грязи снежинка. Обратно шли снова вместе – но уже не четверть часа, сколько угодно, болтали без умолку, забредали бог знает куда, в парки, проулки, часами торчали у автоматов с газировкой. С сиропом – три копейки, колючая, горькая – копейка. Самое интересное было – мыть стаканы, вдавливать в специальное жерло, пока не брызнет вода или взрослые не погонят. Они удирали, хохоча, держась за руки, у нее всегда были горячие руки, маленькие, горячие, твердые. Двенадцать лет. Валя. Он просто хотел быть рядом. Всегда. Всегда быть рядом. Или умереть. Больше он ничего не умел. Двенадцать лет.

Мать заметила первая – и попробовала принять меры. Он ведь был отличник, всегда. Не зубрила, просто ясная голова плюс дисциплина. Мать проверяла уроки каждый день, садилась рядом, просматривала все тетради, фиг ошибешься или надуешь – врач. Если чего-то не знала сама, дожидались отца, он приходил поздно, вкусно скрипел ремнями. Запах казармы, такой родной, медленно вытесняли скучные ароматы главка. Отец делал карьеру, шел в гору, но скучал по своим гарнизонам, по пыльным плацам, бравым крикам, крепким, нацеленным на врага, шишкам ракет. Алгебра, говоришь? Сейчас мы ее мигом расщелкаем. Вот сюда смотри, если это так, значит, это – непременно вот так. Хорошо объяснял, спокойно, понятно. Сам отличник боевой и политической.

Судьба.

А Валя была троечница. И магала еще эта. Дурная компания. Там же алкашня одна. Отбросы. Ты что, хочешь, чтобы твой сын сел в четырнадцать лет, да?

Еще одно слово – алкашня.

Отец не хотел, чтобы он сел, поэтому сходил в школу, к директору, поговорил, скромно сияя колодками, чтобы приняли меры. Мальчик станет офицером или врачом. Ему нужно заниматься. Ясная голова. Судьба. Дисциплина. Вы же понимаете? Директор, крупный, львиноголовый старик, получивший первую медаль еще под Сталинградом, понимал. Магала портила ему всю отчетность. Старшего Валиного брата он еле дотянул до восьмого класса и с огромным облегчением выпихнул. Настоящий, полнокровный дебил. Ни ума, ни сердца. Потерпите, скоро выпускные, после этого обстановка сильно изменится. Можно, конечно, перевести вашего в параллельный класс. Отец вспомнил что-то такое, далекое, не рассказанное даже жене. Воронежская область, Бобровский район. Наденька. И отказался. Пусть доучатся вместе.

Их просто рассадили.

Надвигался восьмой класс, рубикон, после которого агнцы, отделенные от козлищ, дошлифовывали свое будущее: учебники по программе первого курса, репетиторы, гонка на аттестатах зрелости. Козлища рассеивались по ПТУ, техникумам, формировали собой будущий обслуживающий персонал. Самые слабые опускались вовсе на дно, кое-кто с шумным криминальным плеском. Элои и морлоки. Выбор предстояло сделать в четырнадцать лет. Без двух лет взрослые люди.

Он тяжко страдал от того, что они теперь сидели не вместе, хотя в утешение его наградили лучшей соседкой из всех возможных. Света Воропаева. Первая ученица класса, первая же, как положено, красавица. Девочка с золотыми волосами, капризная куколка, обеспечивавшая бесперебойные поллюции всей мужской половине 8 «Г». У нее был особый, из Прибалтики привезенный фартук, очень изящный, с большими крыльями из черного вдовьего газа, которые она вечно поправляла ловким передергиванием плечиков. Как дворняга блохастая, честное слово. Он, единственный свободный от морока, видел Воропаеву такой, какая она была на самом деле – тощая, нескладная, белесая девица с выпуклыми и пустыми, как у котенка, глазами. Золотые локоны, обвившие столько сердец, были двумя жидкими косицами, не очень удачно прикрывавшими оттопыренные уши. Как-то раз она дотронулась до него, пододвигая толстенный учебник литературы – влажная, словно надутая, сизоватая клешня. Он дернулся от отвращения, и Воропаева, расценившая эту дрожь самым приятным для себя образом, победительно улыбнулась. Они были пара. Два лучших в классе ученика. Идеальная комбинация для статусной случки.

Валя, задвинутая на камчатку, на самые отдаленные отроги класса, отчаянно ревновала, даже ревела от злости. Их отношения словно обрастали стремительной плотью – вспухший крупный рот, носик, налившийся нежной прозрачной краснотой, вздрагивающие плечи, удивительно хрупкие. Будто живая бабочка под пальцами. Он обнимал ее – дружески, она враждебно отклонялась, и воздух от этого мгновенного прикосновения трещал от почти видимых электрических искр. Отстань, нечего! Иди Светочку свою лапай ненаглядную! Он тряс головой оскорбленно, словно ему предлагали полакомиться из помойного ведра. Они торопливо мирились и снова отправлялись бродить по городу, подгоняемые временем, которого становилось всё меньше и меньше, словно окончание восьмого класса должно было стать для каждого финальным рубежом, конечной станцией, за которой не будущее, а смерть. Теперь он хотел умереть не без нее, а за нее. Огромная разница. Четырнадцать лет – это не двенадцать.

Доруле. Еще одно слово. Не переводится. То, что я люблю и жалею больше всего на свете. То, что больше и лучше меня самого.

Переходные экзамены он сдал на отлично. Круглые пятерки. Он и Светка Воропаева закончили первыми в потоке. Валя, едва прохромавшая по этой сословной лестнице, отнесла свои скромные документы в профессионально-техническое училище номер восемь. Буду штукатуром, как мамка. Здравствуй, грусть.

На магале по этому поводу устроили огромный и шумный праздник – с фаршированными перцами, крошечными голубцами, плотно запеленутыми в виноградные листья. Еще одно слово – сэрмале. Тарелки на столе стояли в два ряда – как на свадьбе. Жареная свинина мирно соседствовала с кисло-сладким жарким из баранины, которое натушила тетя Мина. Впервые магала встретила его с холодком. Веселое, щекотное слово «женишок» не летало больше над столом, никто больше не хлопал его по плечу и не предлагал стакан вина. Все теперь были взрослые, всё понимали – и они с Валей тоже. Тогда он плесканул себе сам – не разбавляя, синего, густого, а потом еще мутно-белого, из шаслы, которая росла тут же, первобытно соперничая с бусуйком за место под простодушным и толстым кишиневским солнцем. Валя посмотрела сочувственно и взяла его под столом за руку – ладонь у нее была всё такая же, маленькая, горячая, твердая. Хоть что-то не менялось в медленно кружащемся мире. Хоть что-то в нем было навсегда.

Домой он вернулся заполночь, уже даже не пьяный, вообще никакой, небелковая форма существования тел. Мама плакала, придерживала его голову над унитазом. Какой ужас! Ужас! Отец, ну скажи хоть ты! Ему же всего четырнадцать лет! Нашатырю разведи ему лучше, – посоветовал отец, семейные трусы из черного сатина, крепкие ноги, никакого пуза. Полковник на генеральской должности в сорок лет. Пусть протрезвеет немного, поспит, а завтра поговорим.

Кровать крутилась, всё крутилось вместе с ней и вокруг нее, огненными пятнами вспыхивали в темноте слова – муль, голытьба, епураш, гогошары. И еще почему-то тихим, испуганным шепотком бормотала на самое ухо Валя – нет, не сюдой, глупый, не сюдой, тудой. Потом Валя заплакала, превратилась в маму, и вообще всё исчезло, без следа, словно голову ему быстро и мягко погрузили в непроницаемую чернильную жижу.

Пробуждение не хотелось вспоминать и через тридцать лет. Половина жизни прошла, господи. И никто не знает, бо́льшая или ме́ньшая. Они все победили его, жизнь победила. Шуточки, как сказал отец, кончились. Пришло время выбирать. Он выбрал медицину и весь девятый и десятый классы просидел над химией и биологией, которые не особенно и любил. Отец откровенно обиделся, мать гордилась. Оба и не догадывались, что дело не в семейной династии, а в самом обычном медицинском институте, который был в Кишиневе, в отличие от военного училища. Выбери он службу – пришлось бы ехать учиться черт знает куда. Далеко от Вали.

Они встречались теперь всё реже, всё суше – новых слов становилось меньше, старые стремительно утрачивали вкус. Он боялся спросить про шепот, про ту ночь: было или не было? Она молчала, ПТУ придало ей неожиданной надменности, словно она не на штукатура училась, а готовилась к восшествию на престол. Он остался школьником в синей форме, она уже умела класть плитку. Пятнадцать лет. Колготки из толстого дешевого капрона, туфли на небольшом, но все-таки каблуке. Лифчик, мама дорогая, настоящий лифчик, розовые бретельки которого она и не пыталась поправлять. Какой-то Гена, который умел курить взатяг. Что он мог предложить взамен, кроме выученной наизусть формулы фенилаланина? Теперь они ходили разными дорогами и в разное время.

Под Новый год он выпросил свидание – на магалу его больше не приглашали, телефона у Вали не было, пришлось караулить возле ПТУ. Будущие маляры и штукатуры, галдящий молодой пролетариат. Цыканье, цуканье, харчки, матерки. Он спрятал в карман дурацкую шапку, чтобы выглядеть хоть немного взрослее. Валя вышла с невысоким кривоногим орангутангом, усатым, на толстых плитах щек – самая настоящая крепкая щетина. Хочешь в парк Пушкина? Она согласилась с легким вздохом, как уступила бы ребенку, который канючит надоевшую сказку.

Они шли по аллее Классиков – два ряда продрогших бронзовых бюстов. Михай Эминеску, Василе Александри, Ион Крянгэ, бог еще знает какие столпы молдавской литературы, которой, если честно, никогда и не было. Говорили, что если посмотреть в профиль на Эминеску, то окаменевшие пряди его навеки откинутых волос составят профиль уже самого автора памятника. Всадник с двумя головами. Классики провожали всех желающих к самому центру творческого мироздания – к памятнику Пушкину, Опекушинской, между прочим, работы. Маленький, грустный, курчавый. Он решил, что поцелует ее в первый раз именно тут – в сквозном бесснежном парке, под сенью и синью декабрьского вечера. Но сначала стихи. Доамне фереште, стихи! Всем нам когда-то было пятнадцать лет. К несчастью, это очень быстро проходит.

Она смотрела в сторону, в глубину, сквозь голые черные ветки, и в самой середине строфы вдруг сказала – жалко, что «стефании» зимой не продают, правда? «Стефания» – сладкие параллелепипеды, щедрые слои абрикосового джема, бисквита и шоколадной глазури. Все пирожные стоили 22 копейки, а «стефания» – 19. Еще одно слово – последнее.

На выходе из парка он попытался взять ее за плечи. Напрасно. Всё напрасно. Десятый класс он заканчивал уже в Москве, отца, с отличием расщелкавшего Академию Генштаба, перевели в столицу, о чем родители, лопаясь от гордости, сообщили за новогодним столом. Вершина пищевой пирамиды. Самая высшая эволюционная ступень. Отец с праздничной салютной пальбой откупорил шампанское, потянулся зеленым горлышком к бокалу сына – пусть, пусть, он теперь взрослый, можно. Это на материн испуганный взгляд. После той далекой ночи она подозревала в нем будущего алкоголика, позор семьи. Умрешь под забором! Пусть. Лишь бы Валя. Не без нее, не за нее. Вместо.

* * *

Тридцать лет спустя он попал в Кишинев на пару дней, проездом. Другая страна, другой город, другой язык. Колючая ледяная латиница до неузнаваемости изменила круглый ласковый лепет его отрочества. Таксист, узнав, что он из Москвы, долго и сварливо жаловался на жизнь, вспоминал Советский Союз. Вот было времечко! Всё просрали, гады. Посмотрел, ожидая сочувствия. Он отвернулся к окну. Гады были они с таксистом, других просто не существовало. Не стоит и искать. Улица Набережная чудом сохранила имя, всё остальное невозможно было ни выговорить, ни узнать. Армянская, Болгарская, Пушкина, проспект Ленина. Все они умерли. Все. Осталась одна Валя.

Он свернул на ощупь, наугад, потом еще раз. Магалы не было.

Старуха, всё та же, кишиневская, важная, вышла из подъезда новой многоэтажки с ведром, полным воды. Газон зарос крепкими крестьянскими помидорами, болгарским перцем. Одуряюще пахло горячей ботвой. Он спросил так же, как шел, – наугад. Первая попавшаяся улица его детства. Дружбы двадцать один. Воронеж. Тула. Брянск. Барнаул.

«Нет, милый, – сказала старуха на южный распев. – Это тебе не сюдой. Это тебе – тудой».

И показала рукой – куда именно.

Н. А. Шурик. Антонина

Сколько я себя тогда помню, столько же, наверно, помню и Тоню – другой такой живой, веселой, приветливой и красивой девушки, думаю, не было ни в одном дворе нашего небольшого городка – станции Каахка, что между Ашхабадом и самой южной точкой Советского Союза ст. Кушка (это для тех, кто имел по географии «пять» или разгадывал кроссворды лет тридцать назад). То, что она мне нравилась, было понятно (она, похоже, нравилась всем, даже самые вредные тетки, кажется, не могли сказать в ее адрес гадость).

Что она нашла во мне – вот в чем вопрос. Тогда, правда, сомнения меня не мучили, а было сладкое ощущение, что есть она и есть я. Два-три раза в неделю мы садились на завалинку под ее окошком и, кажется, выпадали из этого мира. Она рассказывала о том, что случилось с ней за это время, я, соответственно, отчитывался в том, что было со мной. Добродушные слова соседок «жених и невеста» мы пропускали мимо ушей, нам действительно было настолько хорошо, что, кажется, лучше не бывает.

Только позже я понял, что очень хорошо бесконечно не бывает, не может быть. Но тогда я этого не знал, и, когда в какой-то мартовский день ее до калитки нашего двора проводил Сережа – вернувшийся с фронта по ранению парнишка лет девятнадцати (у него было целых две медали!), я не придал этому особого значения. Потом так было еще пару раз, но как я мог ревновать к настоящему фронтовику, бившему немцев? Это уже сейчас я понимаю, что моя Тоня специально ограничивала его появление около нашего двора, а во дворе я его вообще ни разу не видел. Свидания наши стали реже и короче, но я их так ждал и получал такую радость, что ее хватало до следующей встречи. О Сереже она почти не говорила, и я, из деликатности что ли, не задавал вопросов, которые могли поставить ее (и меня) в неудобное положение. Что еще удивительно, ни одна из соседок ни разу не «проехалась» по поводу создавшейся ситуации (любовного треугольника), которую, похоже, не замечал лишь я один. Между тем уже чувствовалось, что война вот-вот кончится, и все ходили такие радостные, и кто-то стал ждать уже отца, мужа, брата, а кто-то не мог этого делать, потому что в шкатулке лежала похоронка…

К концу апреля мы совсем сбились со свиданиями, Тоне все было некогда, и у меня какие-то навалились неприятности. Не помню, куда мы ходили с сестрой Эммой в этот день, но вернулись уже затемно. Во дворе играл патефон, около него собралась куча ребят. Тонино окно было открыто, дверь – тоже, и соседки то и дело сновали туда и обратно. Соседка увидела меня, уперла руки в пышные бока, покачала головой, сказала: «Твоя-то – замуж выходит!» И тоже свернула в Тонину дверь.

Я всегда был деликатным, но тут почувствовал, что, наверное, не выдержу. Однако меня остановило то необычное, что происходило в Тониной комнате. Я не верил, что такое может быть. Как же Тоня могла мне не сказать, зачем она так сделала, ведь мы… Больше я ничего не думал, видимо, как в Писании, превратился в соляной столп. Эмма пошла домой, а я так и стоял посреди двора, опустив руки и будто бы умерев всеми клетками.

И тут из дверей появилась она! Я уже говорил, что она была самая красивая, но такой прекрасной я ее прежде не видел. У нее было грустное лицо. Она молча взяла меня за руку и повела за собой. Мы зашли в коридорчик, она закрыла дверь в комнату. Мы остались одни в этом маленьком темном закутке. Она гладила мои волосы, целовала глаза и щеки, говорила, что она меня любит; но я здоров, и у меня есть и мама, и сестра, папа жив и скоро придет с войны; а у Сережи – никого нет, и нога все никак не заживает, и ему так нужно, чтобы кто-то с ним был… И что она всегда – всегда – будет помнить меня и наши вечера, когда нам было так хорошо…

Потом еще раз поцеловала, попросила подождать и заскочила в комнату. Через минуту или меньше она вышла оттуда, и что-то тяжелое оказалось у меня в руках. Шепот: «Милый, прости меня», открыта уличная дверь, и она слегка подталкивает меня туда. Я безропотно выхожу во двор, ребята почтительно расступаются – в моих руках большая тарелка, на которой пироги, ватрушки, и они пахнут мясом, яйцом, луком, вареньем. Похоже, что все женщины нашего двора вытащили свои запасы на Тонину свадьбу, – еще бы, это была первая свадьба за четыре года не только во дворе, но и на всей улице.

И я стою с этим обилием невероятно вкусных вещей, которые ни сам, ни большинство других моих сверстников в жизни не ели. Затянувшееся молчание прерывает двухлетний Вовчик: «Мо-на одну пирога?» Я киваю. Через десять секунд вся моя компания разбегается в стороны, каждый начинает есть то, что ему досталось. А я стою один с пустой большой тарелкой и ничего не вижу и не слышу, пока не приходит Эмма и не уводит меня домой. Как потом мне рассказала мама, я не отвечал ни на один вопрос, не плакал, не ел, но лег спать, не выпуская тарелку из рук. Я не знаю, как уж прожил первую неделю после этого. Тоня ушла жить к Сережиной тетке, и вскоре они уехали в Ашхабад.

А потом папа вернулся с войны, и я объелся шоколада, так что и сейчас шоколадные конфеты для меня часто «персона нон грата». И очень скоро папа уехал бить японцев, а когда побил, вернулся, чтобы забрать нас в Порт-Артур. И мы ехали – ехали – ехали, и было столько нового и интересного! И каждый вечер, как темнело, папа начинал рассказывать одну длинную сказку с продолжением, где смешались и «Колобок», и «Красная шапочка», и еще бог знает кто. Мы увидели озеро Байкал, в котором мы с Эммой умывались и пили воду (а мама потом сердилась, что пить сырую нельзя). Но ведь это был Байкал! И огромное здание новосибирского вокзала. И серое, затянутое тучами небо над морским портом во Владивостоке с мучительно щемящей мелодией: «Прощай, любимый город, уходим завтра в море…»

А потом невероятно большой трехпалубный «Александр Пушкин» отошел от пристани, и нас стало покачивать. Эммину соломенную шляпу ветром сдуло в море, она сначала заплакала, а потом все решили, что это подарок Дальнему Востоку от Туркмении. Когда я в первый раз увидел что-то черное, появившееся из воды, то испугался и закричал: «Акула!» Но это оказался дельфин, потом появился еще и еще один, и они резвились вокруг корабля, доставляя массу удовольствия и взрослым, и детям, которые сроду их не видели. Затем мы ели красные крабовые ноги, которые были длиной в мой рост. А потом начался этот ужасный шторм. И все лежали вповалку… И только несколько мужчин (и папа тоже) были на ногах и помогали команде.

Вот уже и Порт-Артур, а потом Дальний (Дайрен). У Эммы «поехала» пендинская язва – ранка от укуса маленькой туркменской мушки. Она слегка укусит, так что и не почувствуешь, а через три месяца появляется прыщик, который чешется. А через полгода – сантиметровая язва, которая не заживает еще очень долго (тогда антибиотиков не было) и на всю жизнь оставляет отметину размером с фасоль. Такой вот получился второй подарок от Туркмении Дальнему Востоку.

Новое место, двухэтажный дом с двумя двориками и балконами, игрушки, каких у меня раньше никогда не было (оловянные солдатики, пушки, машины, кубики, строительные наборы, где были даже балкончики), – все это заполнило мое время, мое сознание, так что о Тоне я даже не вспоминал. Конечно, мама отправила письма знакомым в наш двор, но ответа не получила.

Вот уже середина января, и вдруг – письмо из Ашхабада, Антонина описывает новости нашего двора, куда она ездила по работе, пишет о своих делах и поздравляет меня с днем рождения! Мама очень удивилась тому, что Тоня знает и помнит эту дату. Так и шла у них неспешная переписка, и в каждом письме Тоня задавала много вопросов обо мне, и каждый раз маму это удивляло.

Милая мама, как же так получилось, что ты, пожалуй, одна во всем дворе не знала, что происходит с твоим сыном? Ты, конечно, видела, как мы с Тоней часто сидели вдвоем, но у тебя и в мыслях не было, что твой четырехлетний сын говорил восемнадцатилетней девушке, что он подрастет немного, и они поженятся. А эта девушка не отрицала такую возможность и подтверждала, что им хорошо вдвоем и ей никто больше не нужен.

Теперь я стал просить Эмму, чтобы она научила меня писать (именно не читать, а писать, чтобы я мог ответить моей Тоне). Но я не успел этому научиться, не успел написать ни одного письма, потому что произошло это страшное Ашхабадское землетрясение, и писем от Тони больше не было.

Никогда.

Наталия Алексеева. Валька и Лилия

Услышав звонкий удар, Лиля бросила взгляд на часы и подтянула длинный белый гольф. Выходя из комнаты, бегло осмотрела себя в зеркало, поправила пионерский галстук и наморщила маленький носик: «Ах, этот пошлый белый бант». Куда больше ей подошли бы распущенные каштановые локоны, ну или, на худой конец, пышный хвост, небрежно перехваченный шелковой лентой. Но делать нечего – сегодня первое сентября, а с Ребеккой Львовной – их классной, шутки плохи. У Лили тут же всплыло в памяти зареванное лицо Наташки, закадычной подруги, которая осмелилась в прошлом году прийти в школу с завивкой. Как гордо она несла свой доморощенный шедевр парикмахерского искусства на глазах всего класса, и как на глазах у все того же класса Ребекка засунула Наташкину голову под кран с водой. Пусть тогда они были годом младше, но вряд ли их классная изменит свое к ним отношение в нынешнем девятом классе.

Школа со львами на Адмиралтейском проспекте неизбежно гостеприимно заглатывала отдохнувших за каникулы учеников. Лиля села за парту и оглядела класс в поисках белокурой макушки. Нет, еще не пришел. Но даже и после звонка на урок Валька не появился.

Лиля едва дождалась последнего урока.

– Лилька, стой!

Это Наташка, та самая лучшая подружка. Лиле сейчас не до нее, хотя, конечно, она рада. Да, да, не виделись все лето. Есть что обсудить, чем поделиться. Но все же смутное беспокойство толкало Лилю побыстрее отделаться от подруги и пойти в знакомый двор на условленную скамейку. Вдруг он там и дожидается ее, чтобы все объяснить, успокоить. Отчего он не пришел в школу, что за мысли бродят в его светлой голове? Какая еще фантазия посетила его?

Лиля присела на скамейку с облупившейся краской. Хорошо, что ее не покрасили за лето. Она, не глядя, провела рукой по шероховатой поверхности. Пальцы знакомо нащупали «Л + В», выцарапанные ножом той весной, когда Валька впервые признался ей, что не просто выделяет ее из всех девчонок двора и что они не просто обмениваются книжками и ходят в кино, а что он влюблен в нее. И не просто влюблен, а на веки вечные.

– Здравствуй. – Он стоял перед ней такой высокий и неузнаваемый после летней разлуки.

– Здравствуй. – Лиля заглянула в льдисто-серые глаза под светлой челкой. Он улыбнулся в ответ, и все встало на свои места, будто они только вчера расстались. Вот только черная форменная куртка и фуражка были совершенно новыми в его облике.

– Что это? – Лиля указала тонким пальчиком на его обнову. – И почему в школе не был?

– В ремеслуху ушел. – Валька присел рядом на скамейку, снял с головы фуражку, провел привычным жестом по волосам. – Надоело, вечно как маленький. И батя тоже: «Вот окончишь школу, тогда…» Ну я и окончил. – Валька замялся под ее осуждающим взглядом.

– Ну мне-то мог сказать.

– Да отец… – Валька только махнул рукой, мол всего не расскажешь.

Лиля знала, что с отцом у ее приятеля отношения не самые лучшие. Непокорный и своевольный, младший брат двух сестер, материн любимец, Валентин норовил все делать по-своему. Вот и сейчас, несмотря на прекрасные оценки, забрал документы и поступил в ремесленное училище. Его отцу, полковнику, сын виделся продолжателем его дела и опорой в будущем. Тогда как сам наследник не стремился походить на строгого родителя. И, вероятно, в пику ему пускался во все тяжкие. Уже не первый раз только отцовские связи позволяли ему избежать уголовного наказания. Ерепенистый и задиристый Валька был заводилой и первым драчуном во дворе. Компания его отцу не нравилась. Лиля его отцу не нравилась тоже.

Ни дерзкие выходки на улице, ни фарцовку, ни Лилю Валька бросать не собирался.

– Идем, погуляем, – предложил Валька.

Теплый сентябрьский воздух был напоен запахами осени: увядающей травы и пламенеющей рябины. Валька и Лиля шли по набережной, держась за руки.

– Гляди, кораблик. – Лиля склонилась над гранитным парапетом, за которым несла свои темные воды Нева.

Маленький бумажный кораблик, вероятно сделанный каким-то озорником из листа новой еще тетрадки, мчался по волнам, безуспешно борясь со стихией. Но вот очередная его попытка выплыть обернулась неудачей, и бесстрашный боец, размокнув, пошел ко дну. Лиле стало грустно и неуютно. Она поежилась и отвернулась от реки, прислонившись спиной к прогретому за день граниту.

Валька взял ее узкую ладошку в свою, и Лиля поразилась, какие большие стали у него руки, широкий разворот плеч, и сам он, оказывается, превратился из милого мальчишки в статного юношу. Она глядела в его глаза, и на сердце теплело от мысли: ничто не может разорвать тонкую, но такую прочную ниточку, связавшую их сердца. Он наклонился и нежно поцеловал ее. Она обвила тонкими руками его шею, отвечая на поцелуй, но, опомнившись, что они стоят среди бела дня в центре города, смущенно отстранилась.

– Может, в кино? – спросил он и улыбнулся.

Жизнь текла своим чередом. Школа, уроки, кружок пения, домашняя работа. С Валькой виделись часто. Кинотеатры, парки и музеи, которыми полон город на Неве, служили им прибежищем.

Однажды, воскресным зимним ленинградским вечером, который начался уже часа в четыре пополудни, Валька и Лиля гуляли в Александровском садике. Они обошли его уже вдоль и поперек. От холода у юных влюбленных зуб на зуб не попадал, и Валька решился:

– Идем к нам, чаю попьем, согреемся, – и, видя ее нерешительность, добавил: – Мама будет рада, она давно хочет с тобой познакомиться.

Квартира, где жила Валькина семья, находилась в доме дореволюционной еще постройки на бульваре Профсоюзов.

Лиля сняла плохонькое пальтишко и разулась в прихожей, больше похожей на музей. Бра на стенах поразили ее своей вычурностью и позолотой. Громадное, в полный рост, зеркало отразило изящную, словно статуэтка, фигурку в пышной юбке из тафты и скромной белой блузке. Лиля еще раз придирчиво окинула себя взглядом и поправила роскошные каштановые локоны. Да, в этом музее она, может, и не самый драгоценный экспонат, но уверена: она для Вальки дороже всех безделушек на свете.

– Проходи. – Валентин легонько подтолкнул ее сзади.

И тут в прихожую вплыла его мать. Ухоженная, с высоко взбитой прической, в дорогущем шелковом халате, она являла собой образец дамского благополучия.

– Здравствуйте, – робко кивнула Лиля.

– Здравствуйте, здравствуйте, – низким грудным голосом произнесла она и протянула Лиле мягкую белую руку, – вы, наверное, Лидия? Мои девочки мне все уши прожужжали про вас.

– Лилия, – поправила ее Лиля и покраснела. Нет бы промолчать, пусть называет ее как хочет.

– Ах, вот как? – усмехнулась мадам, не отпуская Лилиной руки. – Ну а я, Лилия, – она сделала акцент на ее имени, – Виолетта Сергеевна.

Она провела их по длинному коридору в гостиную, где уже был накрыт к чаю стол. От смущения Лиля толком не рассмотрела ни лепнину на потолке, ни громоздкую резную мебель.

Сестры Валентина тоже были здесь, и она кивнула им, как старым знакомым, потому что они уже виделись несколько раз и даже все вместе ходили однажды в кино.

Виолетта Сергеевна собственноручно, едва не задевая рукавами своего заморского халата приборы на столе, разлила всем чай. Лиля взяла в руки чашку тонкого фарфора. Горячо! Она осторожно глянула в сторону хозяев дома. Все чинно держали чашки за изогнутые ручки. Никто и не думал разливать чай в блюдца, как это делали у Лили дома.

Тут в комнату, тяжело припечатывая каждый шаг, вошел отец Валентина. Лиля поразилась его необычайной схожести с сыном. Ни слова не говоря, он оглядел домочадцев. Строгий взгляд его серо-стальных глаз прошелся по Лилии, не задержавшись ни на мгновение. Но она поняла: про нее ему известно все. Что она живет в соседнем доме в огромной коммуналке. Что там у них с мамой одна-единственная комната. Что маминой зарплаты медицинской сестры им едва-едва хватает и мама вынуждена подрабатывать в своей же больнице санитаркой. Что Лиля отродясь в глаза не видала своего отца. И что именно она, Лиля, занимает, если не все, то большую часть мыслей его сына.

– Володенька, – защебетала хозяйка, – позволь познакомить тебя с премилой девушкой. У нее дивное цветочное имя – Лилия. Лилия, Владимир Иванович – Валечкин отец.

Не обращая особого внимания на чириканье своей жены, Владимир Иванович уселся на свое место – в красное бархатное кресло. Ему тут же был подан горячий чай в серебряном подстаканнике.

Чаепитие продолжилось. Девушки беседовали с матерью, смеялись. Лиле задавали ни к чему не обязывающие вопросы, и она совсем успокоилась. Как ей казалось, вечер удался.

На следующий день в школе к ней подошел Колька Иванов, председатель совета дружины:

– Скворцова, сегодня останешься после уроков. Твой вопрос стоит на собрании совета дружины.

Лиля недоуменно пожала плечами. Какой вопрос? Ее охватило смутное волнение, и мелкие противные мурашки поползли от шеи вниз и тяжелым комком улеглись в животе.

Вначале разбирали двоечника Серова, затем зачитывали списки кандидатов на вступление в комсомол. Лиля сидела, подперев голову ладонью, и смотрела в окно. Крупные белые хлопья мягко кружились в полумраке зимнего вечера. Лиля впала в задумчивое оцепенение. Вот и Новый год скоро, а потом у нее день рождения. Подумать только, ей – шестнадцать лет! А у Вальки день рождения только в мае…

– Скворцова! Скворцова! – Оклик Иванова прервал ее мысли и заставил посмотреть на сидящих перед нею. – Скворцова, слышишь, ты в списке кандидатов в комсомол.

Лиля рассеянно кивнула и встала.

– Что ты готова сделать для этого?

Она пожала плечами:

– А что надо?

– Отметки у тебя неплохие, ты ведешь социально активную жизнь и хорошо зарекомендовала себя в пионерской организации. – Он нахмурился. – Но тебя неоднократно замечали в обществе хулигана и уголовника Усова. Это позорит…

– Никакой он не уголовник! – неожиданно для себя прервала его пламенную речь Лиля.

– Три привода в милицию – это, по-твоему, не уголовник?! – выкрикнул Иванов, но тут же, одернув себя, продолжил заготовленную фразу: – Это позорит тебя как представителя советской пионерии и не позволит стать комсомолкой! Или ты прекращаешь всякие отношения с упомянутым выше уголовником Усовым, или тебе придется уйти из пионеров.

Иванов оглянулся, ища поддержки, на ребят, сидевших рядом с ним:

– Кто за отчисление Скворцовой из пионеров, в случае неповиновения требованиям совета дружины?

Руки подняли все. Лиля упрямо сжала губы.

– Отвечай, Скворцова, ты готова подчиниться нашим требованиям?

– Нет.

Лиля развязала галстук, отцепила значок от передника и все это аккуратно положила на стол перед Ивановым.

Если у Лили новый год начался с огорчений, то у Вальки все складывалось, по его мнению, самым наилучшим образом. Учеба в ремесленном училище нисколько не мешала его личной жизни, более того, как бы приобщала его к миру взрослых.

Одним поздним январским вечером ему, что говорится, фартануло. Проводив Лилю после вечернего сеанса кино, он возвращался домой, как вдруг перед ним нарисовался типчик. Валька узнал его – Колька Штырь с Васильевского острова. С василеостровцами у Валькиной команды иногда случались кровопролитные стычки.

– Здоро́во! – крикнул Валька. Настроение у него было приподнятое, и перспектива небольшой потасовки его нисколько не пугала.

Но Штырь повел себя странно – он не только не ответил на приветствие, но и испуганно шарахнулся в сторону. Все же Валька успел подставить ему ножку, и Штырь неуклюже грохнулся в снег. Но сразу же поднялся и пустился наутек.

Валька недоуменно посмотрел ему вслед: ни поговорить, ни подраться! Он засунул руки поглубже в карманы пальто, но тут его взгляд выхватил какой-то предмет там, где упал Штырь. Бумажник! Валька поднял его, заглянул внутрь и присвистнул. Пятьдесят рублей новыми и иностранные деньги! Он переложил купюры во внутренний карман пальто и беззаботно выкинул бумажник в соседний сугроб. Позже, дома, он закинул ненужную ему валюту в дальний ящик стола, где она затерялась среди старых тетрадей, – и забыл об этих деньгах до поры.

В день рождения Лили на эти самые найденные рубли Валька шиканул. Он повел ее в кафе «Минутка» на Невском проспекте, где преподнес подарок: тоненькую золотую цепочку с кулончиком-сердце. Таких дорогих вещей у Лили никогда еще не было. Цепочка была новая, даже с биркой из магазина. «Зер гут», – сказал про нее Валька, значит, так оно и есть. Она всегда и во всем ему доверяла.

Ей было так хорошо и уютно с ним. А сегодня, в этот особенный день, она еще острее чувствовала его любовь. Наплевать на школу, на их дурацкие запреты и изгнания. Ведь у нее есть Валька, а больше ей никто не нужен.

Он проводил ее до парадной. Их фиолетовые тени, такие четкие на искристом снегу, слились воедино.

– Я люблю тебя, Лиля! – Он обнял ее так крепко, что перехватило дыхание.

Расстаться с ним в этот чудесный вечер было выше ее сил.

– Идем ко мне, – прошептала она, – мать сегодня на сутках.

Незамеченные бдительными и подозрительными ко всем и всему соседками, они поднялись по широкой гулкой лестнице на пятый этаж, вошли в квартиру и тихонько прокрались в комнату.

Любовь, повернувшаяся к ним новой своей гранью, связала их еще теснее. Жизнь обрела новый смысл. Ночь через три.

В одну такую апрельскую ночь он возвращался домой, беззаботный и счастливый. И тут перед ним снова нарисовался Штырь. Тот самый Колька Штырь, который пару месяцев назад улепетывал отсюда со всех ног. Только теперь он был не один. Их было трое: Колька, какой-то тип в кепке и пижонского вида субъект в модных узких брюках.

Связываться с тремя Вальке не хотелось, отступать тоже. Он сделал вид, что совершенно равнодушен к их появлению, но пройти мимо они не позволили.

– Прикурить не найдется? – Тип в кепке развязно выдвинулся в сторону Вальки.

– Не курю, – бросил он в ответ, намереваясь обойти их слева.

Но Штырь преградил ему дорогу.

– Братва, он мне денег должен! – воскликнул он и уцепился за рукав Валькиной куртки.

– Отвали! – Валька скинул Колькину руку и понял, что уйти не удастся.

– Не спеши, Валек, – изрек пижонистый, видать самый старший из троих, – Николай говорит, ты ему задолжал некую сумму денег.

– Нет у меня никаких денег, – буркнул Валька.

– Небось потратил все на свою лярву с Красной улицы, – криво усмехнулся Колька и длинно сплюнул на асфальт.

Такого оскорбления в адрес Лили Валька стерпеть не смог. Красный туман застил ему глаза, и он со всего маху врезал Штырю так, что тот оказался на земле. И тут же сам получил от типа в кепке, но устоял на ногах и ответил сильным ударом, расквасив тому нос. Краем глаза Валька уловил, как пижон выхватил из кармана нож, и услышал резкий щелчок выкидного лезвия. Не раздумывая, он выбросил руку вправо, почувствовав резкую боль в ладони, которой ухватился за лезвие. Не отпуская нож, он рванул на себя, одновременно толкнув ногой пижона. Нож остался у Вальки в руках. Со спины навалились двое, и все они кучей повалились на асфальт. Где-то хлопнуло окно и раздался резкий звук милицейского свистка.

О том, что Вальку арестовали, Лиля узнала случайно. Она пришла на коммунальную кухню подогреть чайник – последнее время аппетит у нее совсем пропал и она перебивалась случайными перекусами, бутербродами и чаем.

– Ну что, Лилька, – пронзительный голос Софьи Ефремовны – самой вредной тетки в квартире, вызывал тошноту. – Арестовали хахаля твоего!

Лиля непонимающе вскинула синие глаза.

– А туда ему и дорога, – продолжала злорадствовать соседка. – Говорят, иностранца какого-то важного зимой зарезал, а давеча еще троих чуть на тот свет не отправил!

Лиле стало дурно. Она пошатнулась, ухватилась за косяк двери и побрела обратно в комнату.

– Мамочка, – только и смогла проговорить она, как острый приступ тошноты скрутил ее тело.

Мать испуганно вскочила, подхватив ее под руки, и уложила на видавший виды старый диван.

– Лилечка, не надо, успокойся! – Она гладила рыдающую дочь по спине, пытаясь утешить и не находя подходящих слов, потому как и сама не представляла, что же они будут теперь делать.

После того как Лиля призналась, что беременна, мать пыталась убедить ее избавиться от ребенка, обещая, что договорится в больнице и никто не узнает. Но дочь наотрез отказалась. А теперь еще и эта беда.

В зале суда народу было немного, но Лиля пристроилась на последней скамейке в ожидании начала. Сердце колотилось, ее то бросало в жар, то бил ледяной озноб.

Когда ввели Вальку, Лиля не поверила своим глазам. Он вошел бодрый и подтянутый, словно был уверен, что выйдет отсюда через каких-то полчаса и преспокойно отправится к себе домой. Он отыскал ее глазами и подмигнул. Его уверенность передалась и ей. Видать, он уповает на отцовские связи и все не так уж плохо.

Но что-то пошло не так. Заседание тянулось много часов подряд. Лиля устала и совершенно перестала понимать, что происходит. Перед ней чередой проходили свидетели и доказывались какие-то ужасающие факты. Произносились обличающие речи, звучали слова «валютные операции», «поножовщина», «тяжкие телесные».

И вот, наконец, как громовым раскатом прогремело: «…в качестве меры наказания установить подсудимому Усову Валентину Владимировичу… двенадцать лет…»

Со своего места Лиля увидела, как посерело Валькино лицо и взгляд его заметался между нею и его матерью, сидевшей в первом ряду. Наконец он остановился на Лиле и бескровные Валькины губы прошептали что-то неразличимое в гулкой тишине, нарушаемой рыданиями Виолетты Сергеевны.

Когда его уводили из зала, он обернулся и громко крикнул то, что шептал минуту назад: «Не жди меня, Лиля!»

После, много дней спустя, эта фраза продолжала биться в ее голове. «Не жди меня». А ведь он ничего не знал. Она не успела сказать ему, что у них будет ребенок.

Не будь ребенка, может быть, она и не ждала бы его. Кто знает?

Скворцова Лилия умерла во время родов двадцать первого ноября одна тысяча девятьсот шестьдесят первого года.

Ее новорожденную дочь забрала на воспитание семья полковника Усова.

Елена Царегородцева. Саша любит Олю

Запомнился мне такой случай.

Пришла как-то за дочкой в садик. Выбегает моя малышка в коридор, глазки светятся, как огоньки, в руках куколка-пупс.

– Мама, мне Саша куколку подарил! Он сказал, что любит меня, и мы будем с ним всегда вместе.

Надеваю дочке сапожки, шубку, шарф, и тут из игровой комнаты выбегает Саша и просит меня забрать и его с собой. В этот момент заходит папа Саши и смотрит поочередно с удивлением то на меня, то на сына, то на Оленьку. Я ему объясняю, в чем дело. Он смеется и быстро одевает Сашу. Уже на улице слышу плач Саши и строгий голос его отца. Мы идем с дочкой по заснеженному тротуару, снежинки искрятся в свете уличных фонарей. Скоро Новый год, а значит, будут елочка, игрушки, гирлянды и, конечно же, подарки от Деда Мороза.

– Мама, а где мы поставим кроватку для Саши?

Отрываюсь от дум и смотрю на Оленьку.

– Давай мы с тобой, доченька, об этом завтра поговорим!

Оленьке недавно исполнилось пять лет – как быстро летит время, а ведь как будто только вчера я ее родила. Подходим к дому, поднимаемся по лесенке на второй этаж…

Воскресенье, еще только светает, лежу под теплым одеялом и смотрю на дочь, которая сладко спит в своей кроватке вместе с пупсиком – подарком от Саши. Если спросит про Сашу, надо будет с ней поговорить. Что же сказать, как начать разговор? Мысли кружатся в голове, как мотыльки. Пытаюсь их собрать в кучу, но…

Встаю, готовлю завтрак, бужу доченьку. Она ест, а рядом с ее тарелкой сидит пупс по имени Саша. Я начинаю спокойно рассказывать о том, как мы сегодня проведем день, куда пойдем, чем будем заниматься. Все одобрено, мы одеваемся и на санках едем в парк. Везу доченьку по тропинке на горку, где собралась уже детвора с мамами и бабушками. Потом мы лепим с ней снежную бабу, а наигравшись, заходим в кафе попить чаю с булочками. Оленька держит в руках веточку ели, подобранную в парке.

Все, думаю, забыта история про мальчика, который подарил ей игрушку, не надо ничего по этому поводу выдумывать – просто камень с души! Укладываю доченьку спать, поправляю подушку, и тут Оленька спрашивает:

– Мама, а куда мы поставим Сашину кроватку?..

И я понимаю, что от разговора никуда не деться. Сажаю ее на колени и начинаю тихо рассказывать о том, что в нашей маленькой комнатке в общежитии негде поставить даже коляску для куклы, о работе, на которой с утра до ночи трудится ее папа, о том, что ей надо вырасти, пойти в школу, в институт, а потом уже выходить замуж. Оленька заплакала, я прижала ее к себе и пообещала, что обязательно придет время, когда она вырастет, и мы вместе с ней купим кроватку для Саши. А пока можно просто дружить с ним в детском саду, вместе играть, ездить на саночках в парк, кататься с горки и лепить снеговика….

Дочкины глаза слипаются. Уложив ребенка спать, я долго сидела рядом и переживала, что, может быть, не то и не так сказала, не совсем верно объяснила, не смогла донести суть отказа в покупке кроватки для полюбившего ее мальчика.

На следующий день я на саночках повезла Оленьку в садик. И увидела папу Саши, который подъехал туда на черном «мерседесе». Он взял сына на руки, бросив на меня негодующий взгляд, и громко сказал:

– Ты помнишь, о чем я тебе говорил, сын? Не будешь любить Олю – куплю новый велосипед!

В раздевалке Саша показал Оле язык и побежал в комнату для игры. Я погладила плачущую Оленьку по головке, поцеловала в щечку и ушла на работу. Оказывается, Сашин папа нашел действенные аргументы для сына и любовь у того быстро прошла. Теперь он на всю жизнь запомнит урок: чувства можно променять на дорогую игрушку.

Кира Рок. Аромат июля

Июль пахнет Машей. Свежескошенной травой, ромашками и Машей.

Мокрые и счастливые, мы вылезали из речки, падали на полотенце и целовались до исступления, до колик в животе, не замечая, как вместо воды на наших телах снова проступают капельки пота. Ее губы были горячими и солеными. Потом она отталкивала меня, и я в полном изнеможении откидывался на спину, пытаясь отдышаться и вернуться в реальность. И только через пару секунд снова начинал чувствовать кожей палящее солнце и слышать стрекотание кузнечиков в траве. Мне было девятнадцать, а ей шестнадцать, она перешла в выпускной класс. Эти две секунды я страшно на нее злился, но злиться дольше никогда не получалось.

Потому что она срывала ромашку и с серьезным видом бормотала себе под нос: «Любит, не любит, плюнет, поцелует…» Но, не оборвав и половины лепестков, отбрасывала цветок и лукаво прищуривала лисьи раскосые глаза:

– Нет уж, не верю дурацким цветочкам. Лучше ты сам скажи.

Она всегда хотела знать все четко и ясно и распланировать всю жизнь наперед. Обычно я терялся, закатывал глаза и мямлил что-то вроде «Ну ты же знаешь…» – эта ее целеустремленность и желание сразу расставить все точки над «и» меня пугала. В конце концов, я был всего лишь студентом-второкурсником и тем летом желал только одного – чтобы оно никогда не кончалось. Я так и не произнес трех заветных слов, все оставлял их на потом, на самый важный момент, мне всегда казалось, что некоторые слова портятся от слишком частого употребления, лишаются цвета, как многократно постиранная рубашка.

– Знаю… – вздыхала она и задумчиво проводила пальцем по моей груди.

И я снова погружался в волшебный мир пахнущей травой кожи, жарких губ и невыносимого желания.

Я думал, что впереди еще по крайней мере два месяца лета, а потом мы расстанемся. Я с трудом представлял, как смогу оторваться от нее и на неделю. Расстояние между нашими городами не выглядело преградой.

Но чудесное лето кончилось гораздо раньше.

В первых числах августа вдруг зарядил дождь, не по-летнему холодный. Речка стала мутной, солнечные кувшинки попрятались, неубранные стога на полях уныло раскисали под непрекращающимся ливнем. Природа как будто заранее оплакивала нашу разлуку.

А Маше пришла телеграмма из дома – заболел отец, нужно срочно возвращаться. Я не пошел провожать ее на станцию, не хотелось неловкого прощания на глазах у родственников. Тетя будет совать ей в руки завернутую в фольгу курицу и давать последние наставления, а я – топтаться в сторонке с глупой улыбкой.

К тому же ее тетю я терпеть не мог. Внешне они были на удивление похожи – янтарные, слегка раскосые глаза, резкие скулы и рыжие кудряшки, только у тетки все черты приняли какие-то карикатурные формы, словно не очень хороший художник нарисовал шарж на Машу. А голос у нее был визгливый и скрипучий, как несмазанные дверные петли. Меня она называла не иначе как «этот юноша». Признаюсь, их сходство меня иногда пугало.

Накануне отъезда мы с Машей даже слегка поцапались. Она обиделась на мое нежелание ее провожать, а я съязвил, что она все больше становится похожа на свою сварливую тетку, и мне прямо-таки страшно, что в будущем она превратится в ее копию. Разумеется, я не придавал этим словам ни малейшего значения, мне было ужасно тоскливо, что нам придется расстаться, и из-за этого я злился на весь мир, не представляя, как проведу оставшийся месяц. Я даже подумывал рвануть за ней, хотя Маше, конечно же, об этом не сказал.

Вот так и вышло, что на прощание мы даже не поцеловались, она сердито фыркнула, развернулась и пошлепала по лужам, а я стоял как дурак и не находил нужных слов, чтобы ее остановить.

Всю ночь я не сомкнул глаз, строил планы и думал только о Маше. В конце концов я признал, что она права, – не так уж важно сколько нам лет, я хочу провести с ней всю жизнь, завести детей и вместе состариться.

А утром я услышал по радио про железнодорожную аварию. Диктор будничным, хорошо поставленным голосом объявил, что поезд сошел с рельсов, имеются многочисленные жертвы, в особенности среди пассажиров последнего вагона. Ее вагона. А потом перешел к прогнозу погоды. Что-то там про атлантический циклон и дождевой фронт, но я уже не улавливал смысла.

Я не хотел, не мог поверить, что ее больше нет. Еще вчера я не представлял, как смогу обойтись без нее какой-то месяц, а теперь нужно было привыкать к тому, что я всю жизнь проведу без нее. Я потянулся к телефонной трубке, чтобы позвонить ее тете и выяснить, что с Машей, но рука зависла в воздухе. Ведь если я позвоню, то не останется никаких сомнений, а пока я не знаю наверняка, она будет для меня жива. Не превратится в гладкий могильный камень с двумя датами, а останется все той же Машей, пахнущей свежескошенной травой и ромашками, которой я еще успею сказать, как ее люблю.

Следующий год я жил как в тумане и превратился в ходячий автомат. Вставал по утрам со звоном будильника, заливал в себя какую-то жидкость – не то чай, не то кофе, вкусы я перестал различать, – шел в институт и записывал в тетрадь бессмысленные закорючки, что-то бубнил на экзаменах и невпопад отвечал на вопросы сокурсников. Друзья сначала с пониманием хлопали по плечу, потом начали сторониться. Когда чужая боль затягивается, она начинает тяготить. А для меня жизнь просто утратила краски, превратилась в черно-белое кино, где я был не действующим лицом, а лишь зрителем.

С годами я стал к этому привыкать и пришел к выводу, что, возможно, многие именно так и проводят всю жизнь. Я женился, завел детей, в общем – все как положено. Я даже мог бы назвать себя счастливым, если бы не было в моей жизни того июля на ромашковом поле, если бы я не знал, как это бывает. Я никогда не беру отпуск летом и не езжу с друзьями на пикники, потому что от запаха свежего сена и стрекотания кузнечиков на меня накатывает тоска. Где-то в глубине души я до сих пор верю, что Маша жива и по-прежнему заливисто смеется, откидывая голову назад, и щурит на солнце глаза, а кто-то шепчет ей: «Я тебя люблю».

* * *

Почему он так и не объявился, даже не позвонил? Я задаю себе этот вопрос, глядя как моя пятнадцатилетняя дочь обрывает лепестки у ромашки и бормочет себе под нос старинную считалочку.

Неужели из-за той глупой ссоры? Может, я слишком на него давила, а он побоялся расставаться с беззаботностью детства?

Ночью поезд долго стоял на промежуточной станции. Сказали, что впереди какая-то авария, но я-то знала – бездушная железная машина просто не хочет увеличивать расстояние между нами. Я не могла заснуть, слушала молотящий по стеклам дождь и строила планы на нашу будущую жизнь.

Какой же я была наивной дурочкой!

Сначала я ждала, с замиранием сердца прислушиваясь к каждому звонку и беспрерывно проверяя, исправен ли телефон. Потом злилась и ревела по ночам в подушку. Затем возненавидела его и воображала, что с ним произошло нечто ужасное, не мог же он так просто исчезнуть без единого слова, как будто те дни, когда мы не могли оторваться друг от друга, не имели для него никакого значения.

А потом я пошла в последний класс, поступила в институт, и постепенно обида забылась, эмоции улеглись. Я выбросила из головы его предательство и помню только те жаркие дни на поле у реки. Наверное, так и должно быть – пусть первая любовь всегда остается недосказанной, мечтой, которой не суждено сбыться. Зато она никогда не потускнеет, не разобьется о прозаическую реальность, не утонет в бытовых неурядицах.

И все же иногда в июле на меня накатывает непонятная грусть, как будто часть моей души осталась на том ромашковом поле.

Юлия Щербакова. Далматин

На мой взгляд, дружба – чувство, родственное любви. Они переплетаются, где-то завязываются в узелки, где-то становятся параллельными прямыми без точек соприкосновения, – но они всегда рядом, близко.

Моя история любви больше похожа на историю дружбы – искренней и крепкой. В шесть лет дружба между девочкой и мальчиком возможна, а любовь?.. Может быть, то чувство, которое мы с Артемом испытывали друг к другу, можно назвать лишь дружбой, но для себя я определила его как первую любовь.

Мы никогда не говорили друг другу красивых слов. Мы не гуляли за ручку под луной. Но в наших чувствах все было так чисто, наивно, прямолинейно, как бывает лишь у детей с распахнутыми сердцами. В них не было фальши, порой присущей взрослым, актерской игры, так часто встречающейся у подростков, – в них была лишь радость, радость друг за друга.

Мы менялись игрушками, становились всегда вместе, когда говорили стать парами. Когда одному из нас было грустно, другой садился рядом и молча сидел, пытаясь вспомнить что-то грустное из своей жизни. Нередко эти «посиделки» заканчивались тем, что мы вместе рыдали: один – потому что была причина, второй – просто за компанию. Зато, когда у нас было хорошее настроение, мы становились самыми шумными и неугомонными детьми. Но стоило одному из нас заболеть, другой вел себя тише воды ниже травы.

Мы вместе участвовали в конкурсе «Осенняя фея», который проводился в нашей сад/школе № 73.

А когда выяснилось, что я заняла первое место, то даже трудно было сказать, кто больше был рад моей победе – я или Артем. Именно на этом конкурсе впервые в жизни мальчик подарил мне цветы, и конечно же этот мальчик был Тема.

Родители были не против нашей взаимной симпатии, и, когда пришло время идти в школу, они отдали нас в один класс – так мы по-прежнему оставались неразлучны. Нас посадили за одну парту, на бальных танцах мы были парой – одним словом, мы были не разлей вода. Но, видно, нашей детской привязанности и крепкой дружбе не было суждено продолжаться долго: наша любовь закончилась, не успев начаться, не потому, что мы поссорились или надоели друг другу, а потому, что так было начертано на небесах, куда и упорхнула душа Артема: он сгорел в доме бабушки на Новый год вместе со всей семьей со стороны матери.

Остался в живых лишь его отец, который так и не смог смириться с потерей тех, кого любил. Он уехал из города, но перед отъездом этот поседевший и постаревший человек зашел к нам домой и подарил мне любимую игрушку Артема со словами: «Ему она больше не нужна. Думаю, он был бы рад, что она теперь у тебя». Это была собачка – далматин, которую когда-то ему подарила я.

Больше никогда я не видела отца Артема, но я его часто вспоминаю. И всегда он представляется мне седым и болезненным мужчиной, но радостным от того, что о его сыне будет вспоминать кто-то еще, кроме него.

Я помню о тебе – Артем Заиченко, и никогда не забуду! И сейчас, хотя с тех пор прошло много времени, образ этого мальчика так же четко встает в моей памяти и вызывает те же чистые и светлые воспоминания в моем сердце. Я любила его по-своему – как брата. И этой любви всегда будет место в моем сердце. Неважно, как ее назовут другие, важно, что для меня это чувство навсегда останется первым серьезным чувством к парню. Первым и самым светлым. И незабываемым.

Владимир Гуга. Как мы валяли Лену

На самом деле ее валял я, а ты оказался в пролете. Забыл? А я все помню. Наливай.

Короче, мы катались нас санках. Я, ты, Лена (нам по двенадцать) и Леночкин «аппендикс» – мелкая третьеклассница (ей девять). Катались, валялись, кувыркались часов пять-шесть подряд. Ну, знаешь, как в детстве бывает – любое дело чересчур – до обморока, до разбитой головы, до драки с кровопролитием.

От долгого кувыркания в снегу щеки Лены стали пунцовыми, а глаза – синее неба. Всякий раз, съезжая с горки «паровозиком», на сцепленных санках, мы заваливались в сугроб и образовывали кучу-малу. Барахтаясь в снегу, я все время устраивал Лене какую-нибудь пакость: хватал за ногу так, что она шлепалась, совал за шиворот горсть снега, снимал с ее ноги болоньевый сапог-луноход. Лена ругалась и хохотала. Орала сквозь смех: «Дурак!», «Совсем обалдел!», «Прекрати!», «Щас получишь!». Ее угрозы звучали как поощрение. Мои действия постепенно становились все наглее и изобретательнее. А ее крики и жалобы все более звонкими и громкими. Я смотрел на Лену и ничего не мог понять.

Понимаешь, я не врубался, зачем валяю Лену в снегу, и почему она позволяет мне это делать, почему не пытается звездарезнуть ногой «по переднему месту» или завопить на весь двор «Ма-ма!». В еще большем недоумении находилась третьеклассница. Она стояла и хлопала круглыми глазенками, будто попала на детский утренник с клоунами и фокусниками. Тебе тоже хотелось повалять Лену. Но я довольно грубо отталкивал тебя от своей веселой подружки. Хотя мы дружили с Леной всего-то несколько часов.

Помню, у меня кружилась голова. От чего? Хрен его знает. То ли от морозной мартовской свежести, то ли от алого смеха Лены, то ли от ее свежего румянца, то ли от вида неожиданно мелькнувшей в проеме между рейтузами и задравшейся курткой белой полоски девичьей поясницы. Я ничего не мог понять.

А потом раздался вопль: «Лена, домой!» И она ушла. Но напоследок обещала прийти на следующий день.

Не пришла. Видимо, мама не пустила. А во вторник не пришел я: музыкалка. В среду – дополнительные занятия по математике. В четверг – отчетный концерт. В пятницу – день рождения бабушки. В выходные – музей, спектакль, птичий рынок, генеральная уборка. Короче, ворох всяких неотложных дел.

И вот, года через три, я очутился в подвале соседнего дома. Мне сказали, что там собирается нормальный народ. Мне было страшно, но я пошел.

Там, на ящиках, сидела Лена и длинноволосый усатый парень. Даже не парень, а уже мужик. На ней была короткая шуба из «чебурашки». На ее скулах снова играл румянец, только уже не настоящий, а нарисованный. В ушах красовались чудовищного размера пластмассовые клипсы в виде фиолетовых кривых звезд. Глаза Лена обвела черной тушью, а на веки нанесла тени цвета морской волны, губы накрасила перламутрово-розовой помадой, волосы обесцветила, но у основания, у макушки, они уже были каштановыми, такими, какими должны быть на самом деле. Бедра ее обтянула взрослая кожаная мини-юбка, а ноги – колготки в крупную клетку, напоминающие невод.

Помню, Лена достала пачку «Явы явской», отвесила по дну коробочки щелбан и накрашенными губами вытянула сигарету, затем протянула пачку мне. Я принял угощение. Мы закурили.

Усатый предложил выпить. Я отказался, сказал, что у родителей нюх слишком чувствительный. Все, кроме меня, приложились к бутылке.

Короче, Лена что-то рассказала про свою непростую жизнь, про изгнание из школы, про грядущую учебу в ПТУ. Я слушал ее голос и не мог понять, как она оказалась в подвале рядом с бутылкой дешевого портвейна, возле этой облупленной железной кровати с порванным матрасом.

Усатый говорил, что недавно демобилизовался и хочет начать вываривать и продавать джинсы, потому что фарцевать у гостиницы у него не получилось – не позволили бандиты, захватившие все прибыльные точки района.

Одна его рука держала сигарету, а вторая, перекинутая через шею Лены, крутила горлышко зеленой бутылки. Лена о чем-то хмуро думала и раскачивалась из стороны в сторону. Я смотрел на нее и ничего не мог понять. Да вообще ни хрена в этом мире ничего не понятно. Наливай.

Ирина Митрофанова. Неэффективное общение

Странное дело. Сегодняшний семинар о работе с одаренными детьми во мне эти мхом заросшие воспоминания пробудил. Один выступающий говорил о том, как важно одаренным малолеткам развивать у себя коммуникативные навыки, а точнее, навыки так называемого «эффективного общения». А то, мол, у юных талантов с общением часто проблемы, поэтому их потенциал полностью не реализовывается, и как итог – благо Отечества в пролете. И вспомнился мне один эпизод из моей юности, когда мне так не хватило этих самых навыков.

Это сейчас я журналист и раскрепостилась так, что дай бог каждому, только что актрисой не стала. А в пятнадцать лет все мои навыки общения со сверстниками сводились к умению постоять за себя. Например, если ты идешь по школьному коридору и какой-то наглый пацан, проходя мимо, щиплет тебя за мягкое место, надо изловчиться и дать ему ребром ладони между лопатками так, чтобы у него дыхание перехватило. Если не получится, хотя бы ногой под зад (ноги-то у меня всегда длинные были).

Нет, были, конечно, и скромные пацаны. С одним из таких я даже дружила, очень тихий мальчик, добрый, безотказный. Сейчас в тюрьме сидит. Оружие товарищ попросил на балконе подержать, а он не смог отказать. Вот его и посадили, и не только за хранение, а еще и за участие в разбойном нападении, в котором это оружие применено было. Но наши тогдашние отношения с тем мальчиком были чисто товарищеские, лишенные романтического флера, он вообще в нашу старосту был влюблен, а я просто соседкой его была по лестничной площадке, и со мной дружить было удобнее. Трепета никакого он у меня не вызывал, мне просто тоже было с ним дружить как-то сподручнее.

О любви я тогда только мечтала, а еще больше, как многие девчонки, мечтала стать актрисой. И вот мама как-то увидела на столбе объявление о наборе юношеской группы на курсы при ГИТИСе. Требовались юные Ромео и Джульетты – так в объявлении было написано. Был конкурс, настоящий, «взрослый». Я рассказала стихотворение Заболоцкого «Некрасивая девочка», спела романс «Не уходи, побудь со мною», станцевала какую-то импровизацию под предложенную мелодию, и меня сочли вполне себе одаренной.

Но вскоре пришло разочарование, ни о каких Ромео и Джульеттах на курсах речи не заводилось, и вообще, до «человеческих» ролей нас не допускали. Изображали мы в основном предметы (чайники, кастрюли, фены, часы и прочее), а также животных. И еще игры были коллективные на развитие внимания: хлопнуть – топнуть – голос подать в предназначенный тебе момент. Не слишком весело. Веселило другое. Ребята, которые занимались вместе со мной, были совершенно не похожи на тех, с кем я общалась ранее. Они были очень раскованны, будто им не пятнадцать, а все двадцать пять. Девочки флиртовали с мальчиками, мальчики делали девочкам комплименты. Они болтали на самые разные темы, шутили на грани пошлости, но не переходили этой грани. А я смотрела на все это разворачивающееся передо мной два раза в неделю действо и хотела, но не могла принять в нем участие. Видимо, потому, что совсем уж недоразвитые у меня были эти самые навыки эффективного общения.

И понравился мне мальчик Степа. Худенький совсем, фигура типа «соплей перешибешь». Но мне в пятнадцать лет почему-то именно такие нравились. Глаза карие, небольшие, но яркие, да и вообще все такое небольшое, аккуратное в лице и улыбка обаятельная. Но эта симпатия, а может и влюбленность, была настолько глубоко в моей душе запрятана, что я понятия не имела, как же ее на божий свет из себя выудить.

Как-то иду я в очередной вторник на курсы, а Степка стоит и курит. Я ему, видимо, невнятно так кивнула и пробежала мимо. А он мне, когда мы уж все перед занятием у аудитории собрались, смотрит прямо в глаза и спрашивает:

– Ирочка, а почему ты со мной не поздоровалась?

Я сразу стушевалась, а точнее, просто затормозила, у меня ж навыки были не развиты…

– Да ты, – говорю, – стоял, курил, весь в своих мыслях, я тебя решила не отвлекать от них.

Когда я шла на курсы в следующий раз, Степка опять курил у входа в здание, где проходили наши занятия. Увидел меня еще издалека и, когда я подошла ближе, широким жестом отбросил сигарету, протянул мне руку и сказал:

– Здравствуй, Ирочка!

Руку-то я его, конечно, пожала. А дальше-то что делать, не знаю… У меня ж навыков не было…

Когда я рассказала маме о нем и назвала его фамилию, она сказала, что он, наверное, внук того красавца из фильма «По тонкому льду». Так оно и оказалось. Герой его деда-актера воплощал в себе идеал благородства и мужества настоящего советского человека. Не сказать чтобы Степка воплощал для меня какой-то идеал, идеал я себе представляла иначе. Но мне было так приятно на него смотреть. Особенно он мне понравился в роли чайника, у него просто потрясающе получалось кипеть и выкипать – действительно похоже.

А сыгранные мною курицы, кролики, лягушки и змеи не особо преподавателей впечатляли. От первых неудач я приуныла, и как-то мне все это разонравилось быстро. Только на Степку смотреть и нравилось. Может, только из-за него я год на эти курсы и отходила. А на следующий уже не стала ходить.

Однако вспоминать о нем мне всегда было приятно. Хотя я давно его уже не вспоминала. Столько времени прошло. Ни разу не видела его по ящику. Вот двух девчонок с тех занятий – видела в сериалах. Одна играла в эпизоде медсестру, а другая даже жену главного героя, которая через несколько серий умерла, и герой женился на другой. Хотя где-то Степка вроде снимался и в каких-то спектаклях играл, но славы деда не снискал пока. Ну, может, еще есть время, ведь Смоктуновский в сорок только прославился…

Наталья Платонова. Бабочка и тигр

Дина шла, преисполненная непривычной смелости. Рыжий тигр, появившийся на правом плече три дня назад, заявлял о своих правах. Он точил когти и показывал зубы. Ей хотелось быть похожей на него. У животных нет правил приличия. Они такие, какими их создала природа, они – настоящие.

Гордо подняв голову и звонко стуча высокими каблучками, Дина шагала по Остоженке. Красивая, решительная и очень обиженная.

Свернув во двор уютного особнячка, она остановилась и посмотрела на часы – до начала обеденного перерыва еще минут двадцать. Этого она и опасалась. Есть время, чтобы передумать, проявить слабость или поддаться голосу разума. Главное, что будет покончено с бессонными ночами и антидепрессантами, пусть даже ее схватят на месте. От постоянного употребления таблеток голова все время болела, а на душе легче не становилось.

Вчера она, высвободив тяжелые, вьющиеся мелкими кольцами волосы, долго стояла перед зеркалом в кружевном белье и с тяжеленным пистолетом в руке. Выглядело очень убедительно. Жаль, что он не увидит ее такой. Можно было еще много о чем сожалеть, но звери не испытывают жалости к своим жертвам. Не должна и она.

Позади с куста сирени шумно вспорхнула стайка воробьев, и от неожиданности Дина вздрогнула и обернулась. Со стороны улицы во двор зашел странный тип. Защитного цвета куртка, камуфляжные штаны, высокие черные ботинки на толстой подошве, но на солдата совсем не похож: длинная челка в половину лица, затылок – бритый, за спиной здоровенный рюкзак. Парень держал в руках бумажный листок и озирался по сторонам.

Дина отвернулась. Иногда это срабатывало. Если не хочешь, чтобы тебя заметили, постарайся смотреть в другую сторону. Но на этот раз у нее ничего не вышло.

– Извините, не подскажете? – громко начал парень.

Она подняла голову как раз в тот момент, когда молодой человек подошел уже совсем близко. Оба с удивлением уставились друг на друга.

– Дина! – радостно воскликнул он, вытягивая шею, точно хотел убедиться, не обманывает ли его зрение.

– Черников? – осторожно произнесла Дина. – Что ты тут делаешь?

– Даже не думал, что смогу найти тебя в Москве!

Среди всех когда-либо воображаемых ею встреч с Игорем Черниковым эта была, пожалуй, самая ужасная.

– Слушай, Игорек, я в Москве плохо ориентируюсь, – она старалась не поднимать на него глаз, – спроси у кого-нибудь другого.

– Конечно! – Он махнул рукой, словно это уже не имело никакого значения. – Вот так сюрприз. Я тебе писал в Одноклассниках, но ты там совсем не появляешься. Самойлов говорил, ты из-за Москвы зазналась. Но я же знаю, что глупо выпендриваться из-за такой ерунды. Вот когда переберешься в Лондон, к своему Бэкхему, тогда, может, и забудешь о нас вовсе.

Не переставая следить за дверью подъезда, Дина изо всех сил старалась отгородиться от щенячьих восторгов Игорька. Его беспечный тон нервировал ее еще больше. Ну как такое может быть? В самый решающий момент на тебе – Черников.

– У меня все хорошо. Живу у подруги. Работаю менеджером в агентстве. Ничего интересного. Была рада тебя увидеть. Передавай привет Самойлову.

– Я тоже вот решил штурмовать новые города. Под лежачий камень вода не течет, так ведь? Кстати, отлично выглядишь! Всего два года прошло, как ты уехала, а кажется, целая вечность.

– Игорь, извини, мне сейчас некогда, – выпалила она, начиная злиться.

– Ты занята? – искренне удивился тот. – А мне показалось, ты просто так здесь стоишь.

– Ты когда-нибудь видел, чтобы в Москве люди стояли просто так? Все, давай ищи дом, который тебе нужен. – Дина даже подтолкнула его под локоть, но Черников не сдвинулся с места.

– Если честно, я не тороплюсь. У меня куча свободного времени, аж до девяти вечера. Хочешь, я подожду, пока ты освободишься?

– Нет, не хочу! – Она демонстративно отошла в сторону.

– Ух ты, красивая татушка.

Не моргнув и глазом, Игорь переместился вслед за ней, стащил со спины рюкзак и поставил на землю.

– Я себе в прошлом году тоже сделал. Сейчас покажу.

Скинув куртку, он принялся стягивать футболку.

– Прекрати! – Дина ухватила его за правую руку, но он проворно справился левой, повернулся спиной, и ее глазам предстала огромная черная бабочка, каждое крыло которой занимало по лопатке. Парень пошевелил плечами, бабочка встрепенулась и полетела.

– Красиво! – невольно вырвалось у Дины.

Черников гордо задрал голову, и длинная челка, наконец, открыла темно-зеленые внимательные глаза на широком скуластом лице.

Но тут солнечные блики на стеклянной двери вздрогнули и сразу же исчезли. В полумраке дверного проема появилась фигура высокого темноволосого мужчины. Ухоженное лицо, самодовольная осанка, едва уловимая снисходительная улыбка. Он вышел один, слишком спокойный, задумчивый и совсем невыразительный для той роли, которую она ему уготовила.

На мгновение Дина оторопела, позабыв зачем она здесь. А затем, подавшись всем корпусом вперед, отрепетированным движением сунула руку в сумку, крепко сжала тяжелую рукоятку пистолета и, с силой отпихнув Черникова, решительно сделала шаг. Однако высокий лакированный каблук опустился ровно в петлю от лямок валявшегося на земле рюкзака. Неловко дернув ногой, Дина покачнулась и, тут же потеряв равновесие, полетела прямиком на жесткий, растрескавшийся асфальт. Содержимое сумки звонко рассыпалось.

– Вот, блин! – взволнованно воскликнул Игорь, стремительно опускаясь рядом с ней. – Больно?

Не смея поднять головы, она слышала, как Черников сгребает ее пожитки, подбирает мелочь, а потом чуть издалека неожиданно раздался такой знакомый и такой ненавистный голос:

– Что у вас там?

– Все нормально, – жизнерадостно отозвался Черников, гладя Дину по рассыпавшимся волосам.

– Валите опохмеляться в другое место, – презрительно произнес голос и, отойдя на пару шагов, мужчина тихо добавил: – Достала лимита.

Зеленый чай им принесли сразу.

– Что ты, вообще, забыл в Москве?

– Все как-то неожиданно получилось. Просто папа умер, Настьку с дочкой Вовка кинул, ты же помнишь, они поженились как раз перед твоим отъездом.

– Евгений Василич умер? Мама ничего не говорила, – Дина перестала крутить веревочку пакетика и отодвинула чайник.

– Его по голове стукнули, сумку забрали. И всё. Прямо в нашем дворе. Зимой. Да и рассказывать тут нечего. – Черников передернул плечами. Спрятавшись за своей челкой, он немного помолчал и вскоре снова улыбнулся. – Короче, сама понимаешь, мать, сестра, племянница, Тошка – которая уже почти всю шерсть потеряла, – куча баб, а денег нет. И тут мне Самойлов сайтик подкинул – вакансии всякие, Москва да Питер. Где еще заработать можно, как не в столицах?

Дина слушала нехотя, краем уха. Она еще не успела обдумать произошедшее. Неудачное покушение, такое позорное и нелепое, неподъемным грузом легло на сердце, затмевая собой унизительное отчаяние, преследовавшее ее последние недели. Колени и локти мучительно саднили, тигр на плече рвал плоть когтями, а невесть откуда взявшийся Черников, аккуратно спрятавший пистолет во внутренний карман сумки, так и не задал ни одного вопроса. Вместо этого он потащил ее в дорогущее кафе, куда их непонятно как пустили, учитывая внешний вид обоих.

– Ладно, – Дина положила под солонку двести рублей, – я пойду, мне нужно принять душ. Потом как-нибудь созвонимся.

– Погоди, – Игорь едва успел схватить ее за руку, – я провожу.

– Не нужно, – чересчур резко подхватив свою сумочку, она почти бегом выскочила из кафе.

Быстрей домой, в ванную. Казалось, только вода может смыть с нее весь этот стыд.

Серебристый «ниссан» затормозил возле нее совсем некстати. Водитель перегнулся через пассажирское сиденье и распахнул перед Диной дверцу:

– Прыгай, красавица, куда едем?

Она молча помотала головой и лишь ускорила шаг.

– Давай-давай, не пожалеешь.

Мужик оказался настырный. Проехал немного вперед, притормозил, выбрался из машины. Дине ничего не оставалось, как быстро свернуть в первый попавшийся магазинчик.

Вошла и замерла. Удивительная чистота и прохлада, ледяной свет над стеклянными рядами витрин, покой, торжественность и тишина. Золото, серебро, драгоценные камни сверкали и притягивали.

Тут же подскочила молоденькая продавщица в безупречно белой блузке:

– У нас сейчас проходит акция – золотые подвески пятьсот восемьдесят пятой пробы со скидкой двадцать процентов. Хотите посмотреть?

Дина кивнула только для того, чтобы не возвращаться на улицу, где все еще стоял серебристый «ниссан», и прошла вслед за девушкой к следующему прилавку.

– Вот, пожалуйста, три вида: черепашка, голуби и бабочка. В черепашке и голубях по два бриллианта, в бабочке три. Который показать?

– Все равно, – пожала плечами Дина и снова покосилась на машину, – давайте бабочку.

– Вот, один камушек на головке, а два других на крыльях. Прелесть, правда?

Дина аккуратно прикоснулась к кулону, провела пальцем по его изгибам, он и в самом деле был необычайно красив. Все равно это вещи из другой жизни, даже и мечтать нечего.

Когда она вышла, навязчивого мужика на улице уже не было.

Возможно ли теперь оставить все как есть? Смешно, ведь она даже маме уже сказала, что собирается замуж. Кто бы мог подумать, что это всего лишь игра? Игра, в которой нужно соблюдать правила и не заступать за черту, не позволять себе думать о ком-то словно это навсегда. Еще этот Черников. Так неожиданно и так по-черниковски.

Воспоминания нахлынули неожиданно, помимо ее воли, коварно просочившись сквозь плотную заслонку памяти.

– Дина! – Мама стоит возле нее в коридоре, глядя, как дочь прихорашивается перед выходом. – Опоздаешь. Пожалей Игоря, он уже пятнадцать минут на морозе торчит.

– Не хотел бы, не торчал.

Ее новая зимняя шапка слишком закрывает лоб, и ей это не нравится.

– Он, наверное, каждый день из-за тебя в школу опаздывает?

– Я его не заставляю.

– Как он тебя еще терпит? Вы с ним дружите с десяти лет, а ты все время общаешься с ним будто одолжение ему делаешь.

– Мама, а как ты меня терпишь целых шестнадцать лет?

– Я? – Мама смотрит на дочь через зеркало и невольно смягчается. – Так я же люблю тебя.

Дина улыбается маме:

– Мне нужна другая шапка.

Стоя под тугим напором горячего душа, Дина мечтала раствориться в потоках воды, утечь по трубам в другие пространства, смешаться с другими водами, чтобы потом просто испариться. Однако этому не суждено было случиться. Раздался протяжный звонок в дверь.

– Ты еще моешься? – Черников без стеснения заглянул в квартиру.

– Как ты меня нашел?

– Шел за тобой, – блеснул обычной непосредственностью Черников. – От кафе до дома. Обождал немного у ювелирки, побазарил с одним тупым мужичком на «ниссане».

– Значит, это ты его прогнал?

– Прогнал.

– Я тебя не заметила.

– Ты вообще ничего не замечала. Я ехал с тобой в одном вагоне.

– Ну и зачем ты ехал за мной, Игорь? Неужели не понятно, что я не хочу с тобой общаться?

– Я всего на пару слов.

– Ладно, – с тяжелым вздохом Дина распахнула перед ним дверь, – мы поговорим, и ты уйдешь. Хорошо?

– Да.

– Насовсем.

– Обещаю.

– Есть будешь?

– Лучше водки.

Она переоделась, вскипятила воду и запустила покупные пельмени. Другой еды не было.

– Водки нет. Могу только сухое вино предложить, – крикнула Дина, громыхая тарелками, пока он осматривал ее квартиру.

– Я пошутил, – отозвался Черников из комнаты, – я не пью.

– Что ты там делаешь? Иди на кухню.

– Копаюсь в твоем белье, – после небольшой паузы он неожиданно оказался уже у нее за спиной.

– Что, правда? – Дина обернулась и посерьезнела.

– Нет. Не стал. Не было уверенности, что это твой ящик, а не твоей соседки по комнате. Кстати, а где она?

– Маринка-то? В отпуске, где-то на море кости греет.

– Ясно, – Черников плюхнулся на табуретку. – Я рассматривал картинки на стенах и заметил одну любопытную закономерность. Чем меньше человек имеет, тем больше он старается окружить себя изображениями своих мечтаний.

– Глубокая мысль, – усмехнулась Дина, накрывая на стол, – раз ты отказываешься, то я выпью одна.

– Как пожелаешь.

Дина опустилась напротив и, пристально глядя ему в глаза, без обиняков спросила:

– О чем будем говорить?

Черников смущенно улыбнулся и отвел взгляд.

– Скажи лучше, зачем тебе этот тигр понадобился? – Он провел ладонью по ее плечу. – Красиво сделано, не спорю, но это совершенно не в твоем стиле.

– А тебе какое дело? – Дина раздраженно смахнула руку. – Думаешь просто в Москве крутиться одной? Здесь люди злые и жестокие. Каждый норовит сожрать другого. Чем я хуже?

– Ты не хуже. Просто тигр невероятно хладнокровен и терпелив, он может часами выслеживать добычу и нападает только тогда, когда полностью уверен в своих силах, – Черников наполнил ей бокал.

– Хочешь в очередной раз упрекнуть или выставить меня дурой? Сам вон всю спину расписал. Тоже со смыслом?

– Это другое. Самойлов предложил так шрамы прикрыть. Легкомысленно, конечно, получилось, по-бабски немного, но зато легло идеально, – Игорь замолчал и, как ни в чем не бывало, принялся за пельмени.

– Ну давай, спроси меня про все, что сегодня произошло. К чему эти намеки?

Дина на мгновение замерла, потом схватила бокал и выпила его полностью.

– А хочешь, я его убью? – неожиданно спросил Черников.

– Что?

– Хочешь, это сделаю я?

– Глупости. Конечно, нет.

Ее поступок теперь казался ей уже вовсе не героическим, а нелепым, беспомощным, сумасшедшим.

С умилением взрослого, тронутого детской наивностью, Игорь посмотрел на Дину:

– Из травматического пистолета ты бы все равно его не убила, только, может, покалечила бы.

– Почему травматического? Он настоящий.

Черников иронично подмигнул.

– Как же мне теперь быть? – Дина обхватила голову руками, в голосе послышалась беспомощность. – Знаешь, он так подло предал меня. Обманул. Неужели я должна оставить это как есть? Взять и простить? Со мной нельзя так поступать. Я просто обязана что-то сделать! Может, с собой покончить?

– Тоже вариант, – Черников ехидно прищурился, – вполне в твоем стиле. Однако вряд ли твои родители смогут оценить столь высокое самопожертвование.

В мгновение ока Дина вскочила с табуретки, перегнулась через стол и принялась отвешивать ему оплеухи. Одну за другой. Колотила ладошками изо всех сил, пока не подвернула палец и не расплакалась от боли, обиды и стыда.

Игорь подождал, пока она успокоится.

– Вот я, например, пришел, чтобы простить тебя. Без пистолетов и ненависти. Без злобы и жажды мщения. Я ничего не требую и не прошу. Ты мне ничего не должна. Ты просто такая как есть и никогда не сможешь быть другой. Так что советую тебе – просто лети дальше. Легко и беспечно – так, как делала это всегда.

Он встал, поставил тарелку в раковину и вышел в коридор. Дина сидела съежившись и мечтала лишь о том, чтобы эта экзекуция поскорее закончилось.

– Кстати, – крикнул Черников, – я лечу в Лондон, хочешь, передам от тебя привет Бэкхему?

Она ничего не ответила.

Секунда – и дверь захлопнулась.

На весенний субботник на школьном дворе собрались все старшие классы. Сгребать прошлогоднюю траву и листья, распихивать их по черным мешкам не очень-то увлекательно, и все же отдельные личности привносят в трудовую деятельность задорный дух.

– Ну что, девчонки, кто соберет самую большую кучу, тот получит приз, – Черников, короткостриженый, с закатанными по локоть рукавами рубашки, подхватывает очередной мешок и взваливает на плечи.

Девчонки оживляются.

– И какой же? – игриво любопытствует ботаничка Танечка.

Черников задумывается:

– Еще не придумал. Вот сейчас отнесу мешок, а вы сами подумайте, что могло бы вас вдохновить.

– Просите сникерс или в кино сходить, – советует Самойлов.

Лена Пирогова недоверчиво косится на удаляющегося Черникова, но тут же дергает свою подружку:

– Хочешь с Черниковым на последний ряд?

– Почему бы и нет? Все равно у них с Динкой не клеится.

Дине не нравится махать граблями, но еще больше ее раздражает этот девчачий треп. Тупые дуры. Она идет одна в самый дальний угол школьного сада, бросает грабли и забирается на дерево. Листвы еще нет, но ветви довольно густые, и если не присматриваться, то человека почти незаметно. В кармане две сигареты, стянутые у папы.

Дина прикуривает, издалека наблюдая, как возвращается Игорь, как он болтает с одноклассницами и как Пирогова бесстыдно вешается на него.

Когда он, наконец, находит Дину, она докуривает уже вторую.

– Ты чего там делаешь? – Щурясь от солнца, Игорь пытается разглядеть, что она прячет в руке. – Куришь?

– Иди мешки таскай.

– Выброси, – требует он.

– Еще чего? Ты кто такой, чтобы мне указывать?

– Я твой друг.

– Знаешь, Черников, ты меня уже достал. Все время чего-то тебе от меня нужно.

– Выброси, пожалуйста, сигарету!

– Иди к черту.

Разозлившись, он лезет к ней на дерево, пытается разжать пальцы, упорно сжимающие тлеющий окурок. Дина сгибает ногу в колене и что было силы толкает Игоря в живот. Ветка в его руке трещит, и Черников срывается вниз, на землю, прямиком на острые зубья брошенных грабель.

Мама позвонила, словно почувствовала:

– Привет, Диночка, как дела? Давно тебя не слышала.

– Привет, – Дина старалась, чтобы голос звучал бодро, – у меня все хорошо, закрутилась совсем. Вы-то как?

– Соскучились.

– Кстати, свадьба отменяется, – как бы между прочим выпалила Дина.

– Да? Ну и ладно, – спокойно ответила мама, – найдешь себе другого.

– Конечно, найду, это же Москва. Слушай, мам, – она немного замялась, – а как там Игорь Черников поживает?

– Это значит, табу снимается?

– Расскажи мне все.

– А что «все»? Полгода он в больнице провел, потом домой перевели. Поначалу не ходил, Настька, сестра, его на ноги ставила. Звонил пару раз, про тебя спрашивал. Не понял, почему ты в больницу к нему не ходила. Ну а что я отвечу, если и сама не понимаю. Потом у них несчастье случилось. Евгений Васильевич погиб, и Игорьку пришлось на работу устроиться. По слухам, копейки получал, а потом в один день, как и ты, собрался и в Москву уехал. Где он там обитает и что делает, я понятия не имею, но знаю, что Черниковы сейчас очень даже неплохо живут. Настька машину себе купила.

– Подожди, – Дина насторожилась, – когда же он уехал?

– Да уж больше года прошло.

– Мам, а ты можешь узнать его номер телефона?

– С ума сошла? И не подумаю. Заварила кашу – сама расхлебывай, мне и так из-за тебя людям стыдно в глаза смотреть.

Дина обессиленно добрела до кровати. В голове все перепуталось. Почему она вдруг решила, что Черников только что приехал? Из-за рюкзака и бумажки с адресом? А ведь он так и не объяснил куда шел. Да она и не спрашивала. Лишь упомянул, что свободен до девяти. Получается, что он искал ее, Дину, и знал и о ее местонахождении, и о планах. Специально заговаривал зубы, сунул ей под ноги этот рюкзак, отвлекал, хватал за руки. Но как он узнал? Никто, кроме Маринки, соседки по комнате, понятия не имел о Динином «принце на белом коне». Ах, вот оно что. Маринка все растрепала.

«Часами выслеживать и не нападать». Догадка, осенившая Дину, заставила ее подскочить с кровати и полезть в сумку за мобильником. Сейчас она устроит Маринке пляжный отдых. У Дины почти не осталось сомнений в том, что Игорь нашел ее давно.

Сумка показалась ей отчего-то очень легкой. Дина заглянула во внутренний кармашек – пистолета не было. Вместо него в глубине, в складках черной ткани что-то блестело. Аккуратно, двумя пальцами она выудила оттуда золотую бабочку пятьсот восемьдесят пятой пробы.

Черников ушел и вместе с пистолетом забрал ее позор, отчаяние и глупость, оставив взамен искреннее прощение и свет. Абсолютно в его репертуаре.

Тигр на плече едва ощутимо шевельнулся, но Дина прикрыла его рукой:

– Перестань. Больше никаких жертв. Лучше запасись терпением.

Владимир Бородкин. Подарок Битлов

Меня трясло и лихорадило: то где-то внутри галопом проносилась стая обезумевших буйволов, то вдруг врывающийся диким вихрем морозный ветер, наметая огромные сугробы, сотрясал хлипкое тело, то все мгновенно таяло от внезапно возникавшего жаркого солнца и я покрывался холодным, липким потом. Для двенадцатилетнего пацана это были неожиданные, неизвестные ранее яркие, потрясающие эмоции! Все происходило мгновенно, стоило мне только взглянуть на незнакомую девчонку, которая сидела напротив со своими подружками на длинной деревянной скамейке открытой танцевальной площадки.

Заканчивались последние дни летних каникул. Мама взяла меня в дом отдыха, расположенный в лесной зоне на берегу Волги. Если бы кто знал, как мне не хотелось туда ехать! Мечтал остаться дома вместе с отцом, без опеки мамы и носиться до самой глубокой ночи на улице с друзьями, но этого не случилось. И вот я сижу на танцплощадке, смотрю на эту дурацкую девчонку и независимо от своего желания то покрываюсь потом, то трясусь как в лихорадке. И таскаюсь сюда зачем-то каждый вечер. В теплом ночном воздухе по половицам, поскрипывающим в такт виниловым пластинкам, циркулировали танцующие пары, а я искоса бросал взгляды на незнакомку, проклиная себя за то, что в очередной раз ноги сами притащили меня сюда, и в сотый раз задавал себе один и тот же вопрос: «Какого черта ты опять приперся на этот скрипучий, бессмысленный ипподром?»

Ко мне подошел патлатый незнакомец лет двадцати пяти, хиппового вида, в затертых клешеных джинсах, майке-варенке, туфлях на высоченной платформе и сел рядом. Обняв по-отечески за плечи, он с улыбкой пробасил:

– Привет, чувак, давно за тобой наблюдаю. Запал на эту снежную королеву?

Я вздрогнул и, торопясь, запинаясь, забубнил:

– Ниче не запал! Че мне западать-то?!

– Да брось, старик, от твоего мандража вся танцплощадка трясется. Ты ее на танец пригласи, все сразу про нее и про себя поймешь.

– Как это – на танец?

– Да ты что, еще с чувихами не танцевал?

Я опустил голову вниз и промямлил:

– Нет… Ну и че…

– Ну тогда я буду твоим крестным отцом! Дам тебе урок! Этот первый танец всю жизнь потом помнить будешь. Сейчас я тебе и крестную представлю.

Он махнул рукой, и к нему, словно ручная птичка, спорхнув с соседней скамейки, подлетела стройнючая, яркая девица в джинсовой мини-юбке.

– Лель, пацану помочь надо, его вон от той девчонки колбасит, а подойти к ней очкует. Надо его медляк научить танцевать. Давай, старушка, тряхни стариной!

– Ха! Это мы мигом! Такой клевый пацан, не боись, в пять минут обучим. Сама такой пугливой была когда-то. Ты ей обязательно понравишься!

Она взяла мои руки и бесцеремонно положила себе на бедра, я инстинктивно мгновенно отдернул их и спрятал за спину.

– Ты чего дикий какой? – Лелька заржала во все горло: – Первый раз за крутые бедра цапнул? – И она вновь заржала еще громче.

Они беззлобно постебались надо мной, и Лелька приступила к обучению. Промучившись минут десять, с усмешкой подвела итог:

– Короче, твои плети с моей талии все время мне на задницу сползают, ты и с ней такой же непроизвольный финт случайно можешь выкинуть! Так что лучше свои руки ей сразу на плечи положи, тогда они у тебя до конца танца точно до ее булок соскользнуть не успеют. И активнее топчись на месте в такт музыке. Девчонки энергичных любят, а не вялых додиков. Подойди к ней, кивни с серьезным видом башкой и веди за руку в центр площадки на танец.

– А если она не согласится? Я че, как дурак перед ней стоять буду?

– Не трясись, согласится! – сказал чувак. – Я за вами уже пару дней наблюдаю. Твоя красавица тоже на тебя запала, вот я и решил помочь вам примагнититься.

Чувак приобнял меня, прижав к своему мощному плечу, тряхнул несколько раз и, улыбаясь, подбодрил:

– Я для вас сейчас такую офигенную вещь поставлю, сами друг к дружке в объятия кинетесь. Новый пласт: «Музыкальный калейдоскоп, восьмая серия»! Там одна песня потрясная, просто – космос, называется «Девушка», Битлы поют!

Я никак не хотел идти, но они, не переставая ржать как лошади, затащили меня на танцплощадку. Заиграла музыка. Получив от чувака толчок в спину, я неуверенно двинулся на ватных ногах в направлении девчачьей стайки. С невероятным для себя усилием преодолел это «тысячекилометровое» расстояние, подошел к незнакомке, мотнув вниз башкой, как меня учили, пригласил ее на танец и… О, чудо! Она согласилась.

Мои руки, еле касаясь, легли на ее оголенные загорелые плечи, время остановилось, я боялся дышать. Музыка накрыла с головой, проникая, растворяясь во мне, делая невесомым, неожиданно поднимая над сценой вместе с незнакомкой, плавно покачивая в завораживающем, фантастическом ритме, удивительном тембре голоса певца, непонятной и от этого еще более возбуждающей английской речи, – и осторожно, мягко опустила нас на скрипучие полы старой деревянной танцплощадки.

Оступившись, девушка качнулась всем телом, и неожиданно на какой-то миллиардный миг ее губы вскользь притронулись к моей щеке. Это было прикосновение раскаленного железа, жар от которого мгновенно распространился по всему телу. Я весь полыхал, казалось, еще чуть-чуть – и огонь просто испепелит меня, а ветер подхватит серую пыль и развеет над ночными просторами Волги. Но… музыка неожиданно закончилась, танцующие разошлись, а мы так и остались стоять вдвоем посреди танцплощадки, не опуская рук, глядя друг на друга. Забыв обо всем, я, не отрываясь, смотрел в ее широко открытые зеленые глаза, погружаясь в бесконечную даль их необъятных полей с радужным разнотравьем. Не знаю, сколько времени мы так простояли, наверное целую вечность, но неожиданно она вырвалась и, как дикая кошка, стремглав рванула в темноту парка.

Мой первый, случайный поцелуй! Всю ночь я не мог заснуть, вспоминая и перебирая в памяти вновь и вновь, в тысячный раз, каждый миг нашего танца, возрождая заново незабываемые ощущения, ее легкое дыхание, случайное прикосновение огненных губ к моей полыхающей красным заревом щеке, нестерпимый, но такой сладкий, солнечный жар маленьких ладоней на моих плечах.

Я не мог дождаться наступления вечера, подгонял время, которое превратилось в тягучую резину, смотрел каждую минуту на часы, ненавидел солнце, которое, казалось, навсегда зависло на небосклоне. Но как бы время ни застывало, оно все-таки двигалось, и вечер наступил. Выросшие крылья несли на заветную танцплощадку, я летел, не чувствуя под собой ни ног, ни земли. На сокровенном месте были все: мои новые друзья, подружки моей незнакомки, но… не было – ее! Свет потух! Мир рухнул!

Ни завтра, ни послезавтра, больше никогда я ее так и не увидел!

Виолетта Минина. Прощай, Сыроежкин!

Мы решили с Наташкой так: она любит Электроника, а я – Сыроежкина.

Все началось с этого фильма. Я его посмотрела три раза. После него у всех наших посрывало крышу, и началась настоящая любовная эпидемия. Все только про этот фильм и говорили… Но больше всего – про Электроника и Сыроежкина, конечно.

– А я еще ни в кого не влюблялась ни разу, – призналась я Наташке.

– Только сказать про это никому не вздумай, – подруга зашептала мне в ухо, и я почувствовала на щеке ее горячее дыхание, – а то решат, что ты отсталая. В наши двенадцать лет уже нормально, если ты в кого-то влюбляешься. Сыроежкин – идеальный выбор! Вообще, мне сначала больше понравился Электроник. Он такой… Ну… умный, красивый.

Но Наташка сказала:

– Так нечестно! Я его первая полюбила. И вообще: глупо ссориться из-за парней. Мы ведь подруги! Правда?

Ладно, решила я, Сыроежкин тоже парень прикольный. Даже, пожалуй, получше Электроника будет: не такой зубрила и зануда. И тоже родинка на щеке. Тем более в Электроника, как оказалось, влюблены почти все девочки нашего класса. А в Сыроежкина только Вита и Элька.

Но – если совсем честно – я была влюблена не только в Электроника, а сохла еще и по Димычу, причем давно. Только рассказывать об этом никому не хотела. Он ведь не Электроник. И даже не Пашка Скворцов – вратарь школьной сборной по футболу. И даже не Сашка Степанов, который на гитаре играет и сам подбирает музыку. А так себе – непробиваемый троечник, и к тому же учится в музыкалке играть на баяне.

А потом мы с Наташкой сидели целые выходные и мечтали, как мы будем гулять по парку вчетвером: Наташка с Электроником и я с Сыроежкиным. Или гонять на великах по школьной площадке… И даже целоваться. Ну лично я про «целоваться» не думала – это все Наташка. У нее все всегда по-серьезному. К вечеру воскресенья я уже сама верила, что просто жить не могу без Сыроежкина. Закрывала глаза и видела его лицо с игривой ухмылкой на пухлых губах, его непослушные вихры.

Во вторник Наташка забежала ко мне перед школой, хотя обычно за ней заходила я.

– Ты видела последнюю «Пионерку»? – затараторила она.

– Нет еще.

– Ну так смотри! – Наташка взмахнула передо мной газетой. На последней странице с фотографии на меня смотрели Электроник и Сыроежкин. Красивые. Кудрявые. Такие классные!

– Ого!

– Их на самом деле Володя и Юра зовут, Торсуевы.

– Да знаю я.

Я с трепетом в сердце осторожно взяла газету.

– Ну, привет, Сыроежкин! – прошептала я. – Что, будем дружить?

И мне показалось, что Сыроежкин подмигнул мне с газетного портрета.

Целых два месяца мы с Сыроежкиным жили душа в душу! Мне это ужасно нравилось! Днем и ночью мы болтали обо всем на свете. Про то, что я хочу стать археологом и изучать древние города. Про путешествия по миру, про пирамиды и про астероиды.

А потом я ему все честно рассказала про Димыча.

– Как думаешь, Сыроежкин, можно любить сразу двоих?

«Не знаю. Не пробовал».

– А ты меня любишь?

«Обожаю!»

– Здорово! И я тебя!

«Ладно, поздно, Вилишна! Спи уже. Завтра в школу».

– Ага.

Но спать совсем не хотелось. Часы на кухне пробили три. Я лежала в кровати и смотрела на потолок – по нему плыли рыбки из ночника. Плыли куда-то далеко, в Африку, к старым городам, к загадочным фараонам. И мы с Сыроежкиным плыли вместе с ними…

Я возвращалась из школы, пиная по дороге тонкие льдинки, и крутила в руках корочку наста. Она искрилась на солнце, будто усеянная маленькими бриллиантиками. Красиво! У моего дома на скамейке сидел Димыч и, опустив голову, что-то чертил палкой на грязном утоптанном снегу. Шапка у него сползла на лоб, шарф вылез из-под куртки и одним концом свисал до самой земли. Увидев меня, он откинул палку в сторону и стал быстро затирать ногой свои каракули.

Я кинула косой взгляд, и меня словно кипятком окатили: сердечки, много-много сердечек… Пронизанных стрелой. И в них четко были различимы надписи: «Д + В»…

Димыч покраснел, будто его застукали за чем-то криминальным. И начал что-то невнятное мычать.

Я заговорила первой:

– Привет! Чего делаешь?

– Здоро́во! – Димыч заерзал на скамейке. – У меня тут… Ну это… Вот! – Димыч протянул мне бумажку.

– Это что?

– Это… «Озеро лебединое»… Билет. Тебе на день рождения. Пойдешь со мной?

Я сглотнула слюну. И как можно спокойнее произнесла:

– Не знаю. Я у мамы спрошу.

А потом вошла в подъезд и понеслась вверх на седьмой этаж, как сумасшедшая, перескакивая через ступеньки!

Наташка сидела у стола и раскачивалась на стуле. Мы с ней еще вчера решили написать письмо братьям Торсуевым. Она уже накидала текст на бумаге в клеточку.

– Знаешь, Наташ, я не буду писать письмо Сыроежкину, – тихо проговорила я, не поднимая головы. – Я, наверное, его больше не люблю. И вообще, меня Димыч в театр пригласил, на «Лебединое озеро».

Наташка открыла рот и выронила ручку, которую крутила в руках:

– И ты что, согласилась?

– М-мгу, – я виновато закивала в ответ.

– Дура! Зачем тебе этот дегенерат-троечник?! Да над тобой все ржать будут. Если ты с ним куда-то пойдешь, то ты… ты мне больше не подруга!

И так на меня зыркнула, что у меня даже во рту пересохло.

– Ну, Ната-ашка!

– Все! Я домой!

Наташка резко вскочила со стула. Стул зашатался и с громким стуком рухнул на пол. Я даже подпрыгнула на месте. А Наташка рванула в коридор, да так резко, что у нее на повороте слетела тапка.

– Тебе сутки на размышление! – крикнула она, хлопая входной дверью.

Ее голос завис у меня в голове и несколько раз повторился эхом: «Дура!.. Ты мне больше не подруга!.. Сутки на размышление!»

Я металась по комнате, тыкалась во все носом и подвывала. Не могла найти себе места. То плакала, то смеялась. А потом включила музыку на полную катушку и просто начала визжать. Хорошо, что дома никого не было! Какой идиотский выбор мне нужно сделать! Как, как я могу выбрать из них кого-то одного? Я люблю Наташку! Пусть она и стерва, но она моя подруга! Мы с ней с самого садика вместе! Но Димыч… Я вспомнила его глаза, и меня снова обдало кипятком.

Я долго ворочалась в постели. Закрывала глаза, считала барашков. Но уснуть никак не получалось. Все думала и думала. «Сыроежкин! Поговори со мной! Пожалуйста!» Но он не приходил: обиделся, наверное.

А потом все-таки заснула, и мне приснился ужас. Обиженное лицо Наташки нависло надо мной черной тучей: «Дура! Полюбила дебила! Предательница!»

Сыроежкин исподлобья хмурился, то и дело сурово поднимал левую бровь… «Эх, ты! А как же великие путешествия? А Африка и пирамиды?» По сцене театра метались лебеди. В дирижерской яме стояла Наташа и махала руками так, что оркестр раскачивало из стороны в сторону, как по волнам. «Буря! Скоро грянет буря!» – орала наша училка по литре Елена Петровна, а оркестр звонко ударял в медь. Прямо в центре зала – Димыч в своей дурацкой шапке жмурился и все рисовал и рисовал в воздухе палкой сердечки, а из них вылетали огненные формулы «О + В».

Я проснулась от того, что мама трясла меня за плечо:

– Виля! Виленька! Проснись. Что с тобой?

Вся подушка была мокрая. Волосы слиплись. Было горячо. Глаза жгло, а в горле скребли кошки. Такое ужасное чувство, будто я проглотила маленький резиновый мячик, и он застрял у меня в животе. И давил, давил изнутри… Я села и заплакала.

– На-ка. Температуру померь! – Мама протянула градусник. – С ума сошла, болеть накануне контрольных!

– И дня рождения, – добавила я с грустью.

– Какой уж день рождения: тридцать восемь и шесть! Придется вызывать врача!

– А театр? А «Озеро»?

– Очень жаль. – Мама вздохнула с пониманием и погладила меня по голове. – Дима хороший парень. Пусть к нам в гости приходит.

– Эх, улете-ели наши лебеди, – протянула я.

– Да ладно, не расстраивайся, – приободрил меня Димыч. – Прилетят новые. Я обещаю!

Мы шагали с ним по улице, воздух пах весной: немного мимозой, немного талым снегом и солнцем – и болтали про потерянные города, про пирамиды Хеопса, про то, как появились на небе созвездия, и про то, что пантера на самом деле ягуар, только пятен у нее из-за черноты не видно.

У входа в парк журчал большой грязный ручей. Быстрые мутные воды перекатывались по горбатым порожкам пробудившейся от зимней спячки земли.

– А ты умеешь кораблики из бумаги делать?

– Легко! Даже пароход с двумя трубами. – Димыч оживился, и в его глазах запрыгали чертики.

– Пароход не надо. Сделай лодочку. – Я вытянула из кармана куртки измятую, замусоленную газету. Посмотрела на фото, поцеловала Сыроежкина в лоб и протянула ее Димычу: – На! Твори!

Димыч удивленно взглянул на меня, но ничего не сказал. А потом покрутил в руках газету, деловито примерился, оторвал от нее кусок и ловко сложил лодочку. Мы опустили ее в ручей, и она поплыла. Сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее, увлекаемая потоком вешних вод. С борта на меня смотрело улыбающееся лицо с непослушным вихром и родинкой на щеке…

– Прости, Сыроежкин, – прошептала я.

«Да простил я тебя давно», – отдалось гулким эхом у меня в голове…

– Не сердись, ладно?

«Ладно. Как-нибудь переживу».

– Давай расстанемся друзьями. Друзья?

«Друзья. Давай пять!» – и Сыроежкин хлопнул меня по ладони.

– Про-оща-ай!

Димыч уставился на меня:

– Ты с кем разговариваешь?

– Да так! Весна! – и почему-то рассмеялась.

Наташка стояла в дверях с ярким бумажным свертком, переминаясь с ноги на ногу. Щеки у нее пылали. Было видно, что она нервничает. Мы уже полгода с ней не разговаривали. После ее «Прощай навсегда и забудь мое имя» – я на нее даже не смотрела. Ну разве что украдкой.

– Привет! Я это… с днем рождения! – И Наташка протянула мне пестрый сверток. – От меня и от Витьки Груздева. Он меня на хоккей в субботу пригласил. Давайте с нами!

«А как же Электроник?» – хотела я съехидничать. Но Наташка опередила мой вопрос:

– Я подумала: фиг с ним, с этим Электроником! Надо уметь расставаться!

Владислав Щербак. Принцесса из песочницы

Все началось – с песочницы.

Погожим летним днем 1973 года мы с бабушкой выбрались во двор перед «хрущевкой», в которой не так давно получили квартиру. Вооруженный шанцевым инструментом, я оккупировал единственный на тот момент детский аттракцион – песочницу.

Чуть погодя из другого подъезда вышла принцесса, тоже в сопровождении бабушки. Покуда наши бабули обсуждали какие-то насущные вопросы, мы с принцессой, которую звали Оля, мирно занялись зодчеством. Вскоре монотонность и однообразие, которые присущи лепке куличиков, ее стали угнетать. Нашелся и повод для спора – мой бант. В те времена моя мама с энтузиазмом эксплуатировала почти новую машинку «Кехлер», отстрачивая на ней для меня костюмчики. Однажды из оставшегося куска ткани она решила сделать мне галстук-бант. Я, конечно, воспротивился такому аксессуару, но в детской энциклопедии мне нашли картинку с костюмом мужественного мушкетера. На нем было столько бантов, что уж на один-единственный я дал себя уломать.

А Оля вдруг отрезала:

– Мальчики бантики не носят!

– Нет! Носят! – возразил я.

Скоро наша словесная перепалка завершилась коронным принцессиным доводом – ударом локтем в нос! В результате на бант из моего носа закапала кровь, из глаз хлынул ниагарский водопад, а изо рта – рев обиды. В силу своего интеллигентного воспитания дать сдачи девочке я не мог.

Бабушка, сраженная таким вероломством, заголосила, высказав все, что думала о «сопливой хулиганке». Оппонирующая сторона не преминула ответить. А раненый требовал срочной эвакуации: баста! Нагулялись!

Удивительные существа – дети, потому что быстро мирятся. Замыкая процессию втекающих в класс первоклашек, я с радостью увидел на первой парте свою принцессу из песочницы. Я снова был ею очарован. Но скоро радость моя поутихла, потому что мне пришлось одному выходить на «стенку», которую собрал из одноклассников авторитетный Сашка (он внезапно воспылал к Оле чувствами и хотел, чтобы мне наваляли, видимо ревновал).

Потом без Оли жизнь стала не мила другому Сашке, на этот раз – шестикласснику. Будучи на два года старше, он был на две головы выше, что не мешало ему периодически вызывать меня на поединки. Так я научился быстро бегать, хотя убежать удавалось далеко не всегда. Кончилась эпопея тем, что его от греха подальше перевели в другую школу. После восьмого класса, когда у других отношения только давали первые почки, у нас с Олей наступили заморозки. На проводах в армию она вручила мне пачку конвертов, чтобы я ей писал, но ни одно из моих писем за два года так и не ушло по ее адресу. Когда я вернулся, моя принцесса из песочницы встречалась с каким-то ботаником. Однако дальше походов в кино и на какие-то заумные выставки у них дело не зашло.

1 апреля 1991 года я получил производственную травму. Ограниченный в движении лангетом, я тоскливо взирал с балкона на цветущий окружающий мир, который буйствовал в экстазе от внезапно нахлынувшего тепла.

Как вдруг пришла в гости Оля и – оп! – снова сразила меня наповал, причем эффектней, чем локтем в нос. Я понял, что все-таки люблю ее! Нашу свадьбу вклинили в обширный график чужих свадеб.

В загсе всем раздали чудо-календарики, помогающие высчитать безопасное время, дабы избежать нежелательной беременности. Как выяснилось среди знакомых, именно благодаря им на свет появилось малочисленное поколение начала девяностых – слишком сложные надо было делать расчеты. Возможно, это была проверка на знание математики. Мы ее не прошли, а наш вклад в общее дело решения в стране демографической проблемы назвали Дмитрием.

Дите нередко болело, мама сидела с ним, а папа работал. Ну или искал более-менее внятную работу, что для 90-х было обычным делом. Через шесть лет, уже безо всяких календариков, появился на свет Леонид. Между тем у нас с Олей пошли первые трещины в отношениях. Была попытка их залатать, «начать все сначала», но все пошло по прежнему сценарию: монотонность обстановки – пустейший повод для ссоры – «локтем в нос» – скамья удаленных.

Спустя двенадцать лет после того, как звучал для нас марша Мендельсона, для меня прозвучала «Славянка»: Оля попросила меня с вещами на выход.

Отношения с моей бывшей принцессой маятником мотались из стороны в сторону, пока не устаканились в рамках общей цели – блага детей. Для меня они – единственное, что заставляет смириться с существующей ситуацией. Останавливает от желания вернуть годы и начать жизнь заново – как-то иначе, имея возможность подстелить соломку в местах неудачного приземления. И к моей принцессе из песочницы у меня осталось лишь одно настоящее чувство – искренняя благодарность за детей.

…Наверное, окончится все это тоже не без песка. Сядем мы с Олей рядышком на свадьбе у кого-нибудь из наших внуков и будем обсуждать, как нынче странно танцует молодежь, как быстро летит время – а ведь будто только вчера ездили с пацанами на Яузу. По-доброму так поговорим, а потом все равно помашем друг другу ручками и пошаркаем в разные стороны: она – в свою, а я – в свою. И будет из нас, наверное (вот и проверим на практике, так ли это), сыпаться песок, как приписывают старикам. Песок времени.

Анна Зимова. Приворот

Когда все «законные» способы завоевать внимание мужчины исчерпаны, а он не реагирует, в ход идут «незаконные». Не знаю, как у других женщин, у меня так. В свое оправдание могу сказать лишь, что в моей ситуации привычные способы мало чем могли мне помочь.

Эта история может быть подана под соусом загадочности и мистики, но как бы пафосно ни именовалось блюдо, суть его – ингредиенты. В моем случае это были в равных долях глупость, оптимизм и случайность.

Будучи студенткой первого курса института, я решилась на приворот. Семнадцать лет – оптимальный возраст для такой манипуляции. Будь я помладше, наверное, побоялась бы обращаться за помощью к силам, о которых знать ничего не знаю; будь постарше – у меня хватило бы ума этого не делать. А в семнадцать – почему бы и не приворожить кого-нибудь. И, хотите верьте, хотите нет, у меня получилось. Или не получилось, это как посмотреть.

Был Первомай, но я хотела того, что называется «одиночество в толпе». Я считала себя некрасивой, слишком полной и щекастой и, гуляя по паркам Петродворца, думала об этом. Когда цыганка обратилась ко мне «красавица», я отреагировала более благосклонно, чем следовало бы. Она увязалась за мной по аллеям петергофских фонтанов, где я выгуливала свои чрезмерные щеки, время от времени рассматривая их в зеркальце – не похудели ли. Цыганка не просила денег, а только подсказать ей дорогу. Разумеется, она подстроила все так, чтобы нам оказалось по пути. Держалась цыганка интимно-приветливо, будто много лет меня знает, смотрела с льстивой улыбкой, за руку не хватала. Когда наши пути должны были разойтись, все-таки попросила позолотить ручку. «Дашь денег, – нарочито таинственно сверкнув глазами, сказала цыганка, – помогу справиться с твоей бедой. Вижу беду. Велика она. Тяжело тебе живется с ней…»

Между нами состоялся диалог, в котором мои ответы должны были звучать совсем не так, как звучали. Но, в конце концов, мне было семнадцать. Я искренне полагала, что цыганка увидела то, чего не видели другие.

– В сердце у тебя, красавица, любовь.

– Да…

(У кого в семнадцать лет нет любви в сердце, дура ты набитая?)

– Только несчастливая она.

– Да…

(Само собой. Если бы чувства мои были взаимны, я бы не шаталась по фонтанам одна в выходной весенний день.)

– Не можешь ты ему сказать. И есть на то причины.

– Ну да…

(Если ты так легко заставила меня остановиться и выслушать этот бред, надо полагать, что я тряпка.)

– И главное тебе скажу – он у тебя не простой человек. Особенный. Тут другой подход нужен. Но ничего. Сделаю так, что он тебя полюбит… – Она перешла на шепот.

(Покажите мне девушку, объект любви которой был бы не особенный.)

В общем, всего за две сотни я получила массу комплиментов, текст заклинания и шерстяную нитку откуда-то из ворохов цветастых юбок, которая была соль приворота. Я не удивилась, когда узнала, что приворот следовало делать ровно в полночь. Подробно про него рассказывать не буду, скажу только, что в нем помимо нитки фигурировали фотография объекта чувств, свеча, стакан с водой и заклинание в рифму: «тлел-млел». Хотя нет, была еще ложка дегтя – денег у меня нашлось всего двести рублей, а приворот «на всю жизнь» стоил пятьсот. Поэтому, как я ни торговалась, получила только заклинание, которое действует всего три года. Но все лучше чем ничего. Ведь без него шансов у меня не было совсем.

Здесь следует сказать пару слов о самой «жертве». Я не обсудила с цыганкой, следует ли принять какие-то дополнительные меры, если твоя любовь – не какой-то там однокурсник, а известное, так сказать, лицо. Дело в том, что я любила звезду. Красавца рок-певца. Любила уже два года. Песен его почти не слушала, приглянулся он мне своей внешностью, харизмой и прекрасной душой, которую я в нем упорно, сама не знаю почему, подозревала.

Кстати, надо мной никто не думал смеяться. Я не вешала фотографии идола над кроватью и не напевала его хитов. Он нравился мне, так сказать, «как человек». Это каким-то образом удерживало друзей от того, чтобы насмехаться. Они всегда предупреждали меня, если в городе планировался концерт звезды, и даже помогали деньгами на билеты, которые были недешевы. За два года я не добилась успехов, подойти к любимому ближе чем на пятьдесят метров у меня ни разу не получилось. Все, чего я достигла: долги за билеты на хорошие места и один автограф на диске – настоящий, но взятый не мной. Но симпатии не проходили. Они не то чтобы бушевали во мне, но и не думали угасать, несмотря на довольно солидный для подобного сорта любви возраст. Товарищи, следившие за моими неудачами, даже стали меня уважать за это ровное и продолжительное чувство.

В той полночи было больше истерики, чем мистики. Я хотела вести себя с вальяжностью Маргариты, натирающейся перед зеркалом адским кремом, но не могла найти спички, чтобы зажечь свечу, и намочила в стакане с водой нитку, которая должна была тлеть. Пока сушила ее, упустила полночь, и главное, перепутала слова заклинания. Надо было сказать: «…чтобы других забыл, а меня любил», а я сказала… В общем, все наоборот получилось. Я повторила заклинание как следовало и надеялась, что духи поймут меня правильно. Но они не поняли. На третий день, когда должен был начать действовать приворот, я узнала, что ближайший концерт моего любимого отменили. Неосторожно оброненное слово разрушило мои надежды.

А потом концертов не было еще очень-очень долго. За это время я успела перевалить за экватор институтской жизни и даже устроиться помощником редактора в один неплохой журнал. Я писала заметки о выставках, ресторанах и фестивалях, которые посетила. Отличало мою должность от редакторской только то, что редактору давали на все эти мероприятия деньги, а мне нет. Я была вольна писать о том, что хочу, но пристрастия мои не оплачивались. Расходы на все эти мероприятия с трудом компенсировались гонорарами, но я была очень горда тем, что пишу для популярного издания. Правда, серьезных заданий не давали. Все сливки с городской культурной жизни снимал редактор – у него был статус, я же пребывала в положении девочки на побегушках. Но я старалась, писала все лучше, и это замечали. Редактор стал со мной суровее, учуял зарождающуюся конкуренцию. А мои амбиции росли. Еще за это время я успела, наконец, избавиться от своих щек. Еще – довольно глубоко влюбиться в своего коллегу и так же глубоко в нем разочароваться. И даже влюбиться в другого сотрудника нашего журнала.

Новость о том, что моя рок-любовь дает концерт в модном ночном клубе, я встретила уже с высоты своей какой-никакой должности и какого-никакого опыта отношений с мужчинами. Но на концерт, разумеется, прибежала, причем с бьющимся сердцем. Дело было уже не только в моей любви, но и в том, что я замыслила взять интервью. Материал с такого уровня звездой не мог остаться незамеченным. Звезда чуть сдала за эти годы, но по-прежнему была весьма популярна. В случае успешного исхода мне светил не только гонорар, но и укрепление позиций в журнале. Редактору следовало бы волноваться, но я пока не поставила его в известность. Сложность была в том, что моя любовь интервью давала крайне неохотно. Но у меня было прекрасное предчувствие. Схема клуба была знакома, я знала, где перехвачу звезду. Клубный концерт совсем не то, что стадионный, здесь действовать легче. К тому же небольшой опыт приставания к звездам с целью получить интервью у меня уже имелся.

Не буду врать, и сам певец продолжал в какой-то степени меня волновать. Мои ли похудевшие, четко теперь очерченные и умело нарумяненные скулы сыграли решающую роль или первая фраза, которую я долго репетировала, но звезда остановилась на пути в гримерку, выделила меня из толпы фанаток и выслушала мою просьбу. И показала пальцем на своего менеджера. Тот, услышав название журнала, сразу же чиркнул мне на листочке название гостиницы и время интервью. Час дня. Первое мая. Завтра.

Забегая вперед, скажу, что интервью получилось вполне сносное, а вот любимый меня категорически разочаровал. Встретил меня с дикого похмелья и с ходу предложил тяпнуть коньяку. Выпив, поплыл, стал говорить пошлости и елозить по мне глазами. Даже предложил кое-что, выходящее за рамки моих служебных обязанностей. На вопросы отвечал неохотно и так банально, что я внутренне морщилась. Я была рада, когда ушла наконец из этой гостиницы.

Звезда позвонила мне в тот же день. Посмотрев на часы – почти полночь, – я поняла: догнался коньяком и стал совершенно пьян. И не ошиблась. Не буду пересказывать признаний, которыми он меня одарил, скажу только, что я предложила ему перезвонить мне завтра на свежую голову.

Но он не позвонил. Может быть, потому, что на следующий день было второе мая 20… года и положенные моему привороту три года истекли.

А интервью взяли. Редактор пытался возражать, но высшему начальству понравилось. Я потом еще долго в этом журнале работала и даже сама редактором стала.

Валентина Артамонова. Страна любви Кубан

Я вернулась на Кубань, в птицесовхоз «Лебяжий остров» Брюховецкого района Краснодарского края через тридцать четыре года после того, как мы с семьей перебрались на другой край советской страны, в Восточный Казахстан. В мои умудренные сорок девять годков каким жалким захолустьем показалось мне это место, что грело душу трем поколениям нашего семейства: отцу, так и не смирившемуся с переездом, мне и маленькому племяннику Максу, которого я так очаровывала вечерними сказками о своем сельском детстве на Кубани, что он потом доставал родителей: «Хочу в страну Кубан!..» Так и закрепилось между нами это название…

А тогда, в мои восемь, северной бледной девочке (раньше мы жили на одной из комсомольских строек в Сибири) все там казалось чудом: синее слепящее небо, желтые просторные поля, хатки под соломенными крышами, сладкое дерево шелковица со вкусными ягодами, долгое летнее тепло, гладь лимана. Мы поселились в доме у дороги. А всего-то на нашем третьем отделении было двенадцать белых казенных домов, саманный клуб, магазинчик-сельпо да хуторок на отшибе, где жили крепкие хозяева-старожилы.

Я влюбилась в этот мир по-детски всепоглощающей любовью, сразу и бесповоротно, каждый день открывая все новые объекты страсти…

Футбол. С моей новой подружкой мы все первое лето гоняли мяч на жарких и пыльных задворках. Она была – киевское «Динамо», а я – московское «Торпедо», Эдуард Стрельцов.

Огромный заброшенный абрикосовый сад. Под деревьями мы строили домики для бумажных кукол и шалаши для себя. Играли в прятки, в индейцев.

Учились мы в маленькой начальной школе: первый класс с третьим – в одной комнате, второй с четвертым – в другой. Нашу учительницу звали Зоя Максимовна. Она была молодая – лет двадцати пяти, уже разведенная. Меня она полюбила. Часто просила маму разрешить мне ночевать у нее: я была живым щитом в битве с надоедливым поклонником.

Книги – эта любовь пришла на всю жизнь… Взрослые – про Емельку Пугачева, «Угрюм-река»… Я читала их, пока учительница под окошками отбивалась от очередного ухажера, показывая на меня, освещенную лампой.

А в клубе царствовали индийские фильмы!.. «Цветок в пыли», «Сангам», «Зита и Гита», «Цветок и камень» – сколько слез было пролито… моими подружками. Я, конечно, тоже их смотрела, сидя с ребятишками на полу перед экраном, но мне больше нравилась американская трогательная мелодрама «Раз картошка, два картошка», где белая американка полюбила бедного негра, но не могла выйти за него замуж, а после ее смерти их дочку разлучили с отцом. Вот тут уж навзрыд рыдала я! И так прониклась симпатией к «другим», не похожим на нас людям, что, когда после четвертого класса отправили меня в пионерлагерь «Отважных и смелых» на Черном море и к нам были приглашены на линейку студенты-африканцы, я вцепилась в руку одного из них и проходила с ним весь день, как приклеенная.

Я на всю жизнь полюбила рыбалку! Мы на удочку ловили несметное количество рыбки-тараньки, которая приплывала в наш лиман на нерест из Азовского моря. Браконьерство продолжалось несколько дней. Потом поспевали фрукты: черешни – огромные, сладкие, желтые и вишнево-черные, абрикосы, сливы, яблоки… Виноград воровали с колхозных охраняемых виноградников, пробирались туда по вязкой тине пересыхающего к концу лета лимана. Черные запретные ягоды «изабеллы» казались самым вкусным лакомством на свете!

Так пролетали летние месяцы. А зимой происходили другие открытия дальних закоулков нашего обетованного края. Пришла любовь к его истории. Запала в сердце старая казацкая легенда, от которой пошло название острова: стаи лебедей сели на воду ранним утром и спасли от казни атамана, которому была обещана турецкими янычарами жизнь, если в июле снег выпадет.

Потом мы взрослели, влюблялись в подросших пацанов, а то и во взрослых, восемнадцатилетних… Девчонки-то местные после восьмого класса разъезжались по училищам и техникумам в город, а парни ждали призыва в армию… Вот и смущали нас, тринадцатилетних, своими взглядами да хохотками… «Джульетте нет еще четырнадцати лет…» Приближались и моя весна, и первая любовь…

Апрель, может быть… Мы с подружками прыгаем в какие-то новые «классики». У меня – новехонький плащик-болонья – последний писк моды! – прическа «конский хвост», и волосы хлещут по глазам. Чувствую чей-то взгляд, оглядываюсь и ловлю восхищение в глазах чужого мальчишки – высокого, худого, с длинными русыми волосами… Мода докатилась и до нашего островка: пацаны вовсю «хиппуют». Резко останавливаюсь и не могу прыгать, краснею… Этот незнакомец и мой школьный приятель Колька подходить к нам не собираются, кивают только. Это злит, и я убегаю домой, несмотря на оклики подружек. И вот начинается… Ближе к вечеру:

– Валя, выйди! – жаркий шепот Клавушки, четырнадцатилетней Колькиной пассии. – Он хочет с тобой познакомиться.

Да кто он такой, вообще? Колькин двоюродный брат из соседней станицы, девятиклассник да еще с мотоциклом…

Ну я не знаю… А мне:

– Приходи на остановку!..

О, эта остановка!.. Деревянная будка со скамейками, где можно посидеть близко друг к другу, осторожно найти в темноте руку, почувствовать на лице разгоряченное дыхание… «Я садовником родился, не на шутку рассердился… – Ой, я влюблен… – В кого? – В ромашку!» А ромашка, между прочим, это я! Словом, дразнилки, хиханьки-хаханьки…

Той весной Он приезжал почти каждый вечер, провожал меня. Между нами все было робко, невинно… «А он уже тебя обнимал? Целовал? – Нет. – Нет?! А мы с Колькой (Борькой, Митькой) уже…» Я ничего никому не рассказывала – нечего было, да и не хотелось разрушать словами то неуловимое и чудесное, что составляло суть наших отношений: взгляды, молчание, улыбки, обещание чего-то, состояние полета, которое я испытывала, когда мы катались с ним по вечерним полям.

А потом было лето, а Он все робел, а девушка стремительно созревала, уже хотелось и поцеловаться… А однажды вечером Он высказал свою обиду:

– Ты долго каталась где-то на мотоцикле с Гришкой, а я ждал…

Я не стала оправдываться… Он был чужой, из соседней станицы, и еще не знал, что Гришка в это утро убил себя из отцовского ружья!.. Я тогда впервые увидела смерть, вмешавшуюся в жизнь, переполненную любовью: пятнадцатилетний парень лежал на берегу лимана с развороченной выстрелом головой… А ведь только вчера во время нашей бешеной гонкой Гришка рассказывал мне о своей несчастной любви к взрослой девчонке, которая его прогнала. А я – я не нашла нужных слов, не смогла в чем-то его убедить, удержать!..

А потом Он долго не приезжал, а в меня «типа влюбился» один из осенних призывников – девятнадцатилетний парень по прозвищу Граф, с его младшим братом мы сидели за одной партой. «Она моя! – сказал он грозно…» – и все послушались, и стали называть меня Графиней. Он покупал мне конфеты, возил на какие-то концерты, в кино на центральное отделение нашего совхоза, поднимал на руки и все порывался потискать и поцеловать, а я отчаянно сопротивлялась… Последняя попытка произошла во время его проводов в армию, которые поселковая молодежь отмечала в какой-то недостроенной квартире. Граф затащил меня на кухню и пытался-таки поймать мои все еще не целованные губы. А среди гостей находился Он, который смотрел на меня весь вечер!.. Все-таки в пылающую щеку Граф меня поцеловал, сказав:

– Ладно, после армии свое возьму. Ты меня дождись и не вздумай с кем-нибудь гулять: не поздоровится!

И мы вышли к компании. А Его уже не было, и это было окончание моей первой любви. Он перестал приезжать, а я как-то разочаровалась: наверно, ждала каких-то действий, драки, дуэли…

А испытания чувств продолжались. В седьмом классе азартно репетировали пьесу про любовь, и я играла конопатую Марьяну с двумя сердцами, а мой «жених» по пьесе – мальчик из нашего класса, дергающий меня на переменках за хвост и дразнящий «русалкой», после моих жарких слов «теперь бы оба сердца отдала, чтобы его живым увидеть» поцеловал меня, сволочь! Учительница Тамара Николаевна погрозила ему пальцем и сказала: «Только на премьере!» – которая, не помню уже почему, но не состоялась…

А потом нашу деревенскую идиллию нарушили городские: из Липецка переехали в село бойкие брат и сестра Вовка и Зойка – и я стала приятельствовать с сестрой, научившей меня красить ресницы и состряпавшей мне наимоднейший брючный костюм из маминого цветастого платья, – и «ходить» с братом. Вовка сразу повел себя по-взрослому и вскоре поцеловал-таки меня. Мой первый поцелуй был каким-то слюнявым и пах сожалением о несбывшемся… Ведь Его, первого, тоже звали Володей!.. «Дружба» наша с Вовкой быстро сошла на «нет». Приближались перемены…

Маме захотелось в город. Она стала задумываться о моем будущем: девчонка умная, хочет учиться в институте, а здесь что? В общем, засобирались в путь-дорогу, в далекий азиатский город. Я навсегда запомнила августовские падающие звезды и желания, которые тогда загадывала, тополь у дома, под которым встречалась с Ним, а теперь вот прощалась с приятелем Колькой, вдруг заговорившим о Нем… «Как же ты уедешь, не увидев Его?.. Он вообще-то так переживает до сих пор…»

Запомнилось ожидание поезда и случайная встреча на вокзале с уже бывшими одноклассниками… Один из них, тот самый злополучный мой театральный «жених», купил мне в киоске журнал в дорогу, а потом, листая его в вагоне, я увидела нацарапанные каракули: «Я тебя любил тогда, в седьмом классе…» И я заплакала.

Я уезжала из своего детства, из «волшебной страны Кубан», счастливая, омытая волнами любви… Печальной, несостоявшейся и все-таки прекрасной…

Отец не переставал укорять маму, что увезла его с кубанской земли. Жалела ли мать, не знаю, по крайней мере, вида не показывала. Я не жалела. В жизни все стало сложнее, интереснее, но больше никогда не было у меня таких беззаботных дней, таких задушевных подружек, таких светлых чувств.

– Как здесь можно было жить?! – ужаснулась моя скептичная дочь, горожанка до мозга костей, когда я ее привезла в места моего детства.

Да, сейчас абрикосовый сад вырубили, на его месте – поле с чахлыми огурцами, высоко над землей тянутся по поселку уродливые трубы газопровода, похожие на передвигающегося скачками удава… Птицесовхоз принадлежит московским бизнесменам, работники получают за свой труд жалкой «натурой», на площади высится аляповатый алюминиевый памятник лебедям и казакам…

Но здесь все еще витает дух моего прошлого… Я смотрю прощальной ночью в небо: там светят те же звезды. Мой тополь меня дождался, хотя и засох весь… И я уезжаю с Лебяжьего острова с легким чувством, и волны той незабываемой детской любви катятся и катятся через мое сердце.

Олег Жданов. Оля

В детстве мне нравилась Оля. И имя, и девочка. Я думал о ней каждый день и старался ее увидеть. Признаться я ей, конечно, в своих чувствах не мог – и не только потому, что был робок, а потому, что не знал: что сказать? Процессы, проходившие во мне, были мне самому неведомы и от этого абсолютно чисты.

Мы познакомились в пионерском лагере где-то между Бронницами и Раменским. Каждое утро я рвал цветы и тайком, чтобы избежать насмешек, подкладывал ей в галошницу. Ошибиться было невозможно: на верхней полке был приклеен кусочек пластыря с ее именем. Иногда я добавлял к охапке полевых цветов записку со стихами – они имели комплиментарный характер и кучу грамматических ошибок.

Когда я находил в галошнице предыдущий, уже засохший букет, то погружался в мнительность: ей не понравилось или уже некуда девать цветы? Мое самомнение помогало мне не отчаяться. Я думал, что столь нежного и тонко чувствующего мужчину ей в жизни больше не встретить. Перешептывания девочек и наши с Олей встречи глазами на долю секунды, прежде чем мы опускали их долу, давали понять, что ситуация не безнадежна. Но, что сделать, чтоб ее улучшить, я представить себе не мог.

И вот однажды сюжет закрутился сам. Девочки из нашего отряда нашли раненого воробья. Степень его увечий я не видел, но летать он не мог. Девочки создали вокруг птицы страшную тайну – почти масонскую ложу. О тайне, впрочем, знали все, кому это было интересно. Воробей получил картонную коробочку, выстеленную ватой, в огромном количестве крошки хлеба, сосудик для питья.

Однажды после полдника, когда распорядок предписывал нам расходиться по кружкам и спортивным секциям, я шел в сторону нашего отряда и увидел ее. Под березкой сидела моя Оля и горько плакала. Я подошел и молча сел рядом. Заглянул ей в глаза и предложил свою рыцарскую помощь. Оля рассказала мне трагическую историю: вчера ее посвятили в тайну проживания раненого воробья и позволили поучаствовать в обрядовом оказании ему очередной помощи. Оля отказалась от своего кусочка хлеба за обедом и от булочки за полдником, превратила все это в крошки для воробушка. Она ухаживала за воробьем, даже поплакала над ним. А сегодня после тихого часа девочки обнаружили воробья, проткнутого насквозь ржавым гвоздем прямо у себя домике.

– Они все думают, что это я сделала, потому что это случилось после того, как мне его показали, – горько плакала Оля.

Мне было ясно, что гвоздя у Оли не было. Даже сама мысль об убийстве была абсолютно невозможна для симпатичной девочки двенадцати лет с благородным профилем. Но как в этой ситуации избежать пионерского суда Линча? Где найти аргументы в ее защиту?

Мои размышления прервал отдаленный гул голосов: Олю шла бить целая толпа горящих праведных гневом девчонок и примкнувших к ним мальчишек из нашего и соседних отрядов. Я взял ее за руку и потянул за собой. Мы побежали. Возле качелей я увидел двух своих приятелей: Шурку и Лешку. Вне спортивных площадок они видели во мне лидера.

Я тут же придумал план операции по спасению Оли: Лешке поручил бежать с ней через дыру в заборе лагеря – туда мало кто решится за ними последовать, – а мы с Шуркой примем бой. А уж потом сообщим о ситуации вожатым. Мне пришло в голову, что девочкам очень важно всегда быть чистыми и красивыми, даже во гневе, – эту их слабость я и решил использовать в своей стратегии.

Мы спрятались за угольной кучей возле одного из корпусов. Когда толпа разъяренных девочек и их поклонников приблизилась, мы с Шуркой кинули в лужу перед ними по огромному куску угля. Грязная волна обдала с головы до пят всю группу жаждущих расправы, и мы тут же устранили две трети противников. Дальше большая часть девочек убежала в слезах менять платья, а наиболее принципиальные и суровые стали нас бить. Потом нас, конечно, разняли, отругали, вызвали на совет дружины и развели по корпусам.

В тот день после ужина была дискотека. Мы с Шуркой не ходили на танцы и просто проводили время в разговорах на пустующем в это время первом посту – будочке у ворот лагеря, через которую по выходным давали свидеться с родителями. Мы молча сидели. Шурке в драке сильно вывернули руку, мне разбили очки, и вообще поколотили нас изрядно, но мы были горды собой. Вожатые не дали нашим действиям оценки, но у меня было ощущение, что мы приняли верное решение. И вдруг… Я увидел Олю… Она шла к нам по дорожке от столовой.

Я заметался. Когда на меня несколько часов назад двигалась агрессивная толпа, я был полон решимости, а сейчас просто не знал, что делать. Она приближалась, и я опустил голову. Шурка мои метания почувствовал и сделал мудрый ход: поднялся и молча, чуть хромая, стал удаляться от первого поста. Оля подошла и села рядом. Наверное, это был первый случай, когда я почувствовал женскую энергетику. Более эротической сцены в моей жизни я не помню.

Оля повернулась, положила голову мне на плечо, уткнулась в меня носом и почти шепотом произнесла:

– Больно было?

Браво соврать я не смог, меня трясло от эмоций. Она провела своим носом по моей щеке, прошептала:

– Спасибо тебе!

И поцеловала меня в щеку. Коротко. Очень коротко и очень нежно.

Гузалия Фаряхутдинова. Голос судьбы

Этот миг я помню совершенно отчетливо до сих пор: стояла июльская жара, и мы с девчонками отправились на «купалку» (так назывался пляж на нашем озере). Мы шли по песчаной дороге, уже издали были слышны возгласы купающихся. Вдруг я услышала голос – он отозвался в груди, и сердце бешено заколотилось. Это было совсем новое, непонятное чувство.

– Чей это голос? – спросила я подруг.

– Ты что, ничего не знаешь? Леха же вернулся!

С Лешкой мы ходили в детский сад. Маленьким я его помню смутно, помню только, что мы играли в «войну»: мальчишки арестовывали девчонок, закрывали их в сарае и там «пытали». Меня туда Леша почему-то никогда не пускал. Сейчас, когда я слушаю магнитофонную запись моего голоса, когда мне было лет пять или шесть, удивляюсь: неужели тогда у нас были какие-то чувства друг к другу?

– С кем ты будешь танцевать завтра на утреннике? – спрашивают меня. И я недоумеваю:

– Как с кем? С Лешкой, конечно.

Потом мы пошли в первый класс. Через два года родители увезли Лешу далеко, в другой город. Я не помню, чтобы это меня как-то обеспокоило, я вообще ничего из того времени не помню. И вдруг этот голос… Купаться я не пошла…

Мы встретились снова в сентябре, когда пошли в пятый класс. Лешка опять учился с нами. В октябре я пригласила всех одноклассников на день рождения, пришел и ОН. Подарил мне большую куклу и предложил дружбу. Между нами была необычная дружба, а может и обычная, я не могу об этом судить даже сейчас, когда я уже зрелая, умудренная опытом женщина.

Мы вместе ходили в музыкальную школу, где я играла на фортепиано, он – на гитаре, были солистами в хоре. У него прекрасный голос, талант от Бога! Потом шли в спортзал, играли в баскетбол, и он провожал меня домой. Я была диковатой: мы шли на расстоянии, я не разрешала ему даже держать меня за руку. В общем, как раньше говорили: гуляли «как пионеры».

К седьмому классу все изменилось. Лешка резко повзрослел, стал любимцем компаний, потому что играл на гитаре, пел, и его обожали девчонки, часто даже старше его. Он ходил на дискотеки, в походы с ночевкой, гонял на мотоцикле, знал толк в моде, и его интересы не совпадали с моими. Я жила с бабушкой, была отличницей, сидела дома за уроками и всякими «глупостями» не занималась. Он делал мне замечания по поводу прически и одежды, мне было обидно, но я прислушивалась к его советам. Потом Лешка занял первое место на всероссийском конкурсе юных исполнителей, его взяли без экзаменов в Гнесинку. Он уже написал заявление, но отец запретил, считая, что быть певцом – несерьезно. И он поступил серьезно – после восьмого класса уехал в другой город, стал работать.

К десятому классу у меня было много поклонников – ценителей «чистой красоты». Вообще, я была бойкой, дерзкой, смелой девчонкой (только при встрече с Лешей все это куда-то девалось). После школы я поступила в педагогический на заочный и работала в школе пионервожатой.

Потом у нас начался период странных отношений. Как только я привязывалась к кому-нибудь серьезно, на горизонте нежданно-негаданно появлялся Лешка и расстраивал мои отношения. Было ощущение, что он всегда держал меня в поле зрения и неукоснительно следил за тем, чтобы в моей жизни что-то впервые случалось только с ним!

Свой первый поцелуй я помню очень хорошо. Теплым майским вечером он проводил меня домой. Стояла прозрачная тишина, небо было усеяно звездами, пьяняще душисто цвела черемуха у окна. Леша в очередной раз «увел» меня от «большой» любви. Мы стояли под черемухой, он ласково обнимал меня и смотрел своими колдовскими карими глазами. У меня голова пошла кругом: он наклонился и поцеловал меня. Этот поцелуй я долго еще чувствовала на своих губах.

Но, как только любовь во мне вспыхивала с новой силой, Лешка исчезал.

Так продолжалось до того момента, пока ему не пришла повестка из военкомата. Он появился, сказал, что любит только меня и я должна его дождаться. Как я могла усомниться в его словах, когда он имел надо мной такую власть? Через год ему дали отпуск. Он приехал каким-то чужим, грубым, неродным и пустился, как говорится, «во все тяжкие». Когда его спрашивали, почему он так поступает со мной, он отвечал, что сейчас ему нужно «оторваться по полной», а с такой девушкой, как я, это невозможно. Две недели отпуска Лешка провел в «угарном тумане». Когда очнулся и пришел проститься со мной, потому что завтра нужно было уже уезжать, ему сказали: «А ее нет – она уехала».

«Меня как молнией ударило! – вспоминает сейчас об этом Лешка. – Я рвал на себе волосы, но было поздно». Когда он вернулся к себе в часть, пацаны подлили масла в огонь:

– У вас хоть было что-то или нет?

– Нет, конечно, я же ее берег, для себя берег!

– Ну и дурак!

Пока Лешка отгуливал свой отпуск, я не страдала и не плакала, как это было раньше, а решила уехать на Байкал, где служил мой дядя-капитан. Четыре дня мы ехали поездом, потом три часа на такси, пока не добрались до военного городка. Утром я подошла к окну: никогда до этого я не видела такого количества людей в форме! В городке я прожила год, работала художником-оформителем в Доме офицеров. Именно здесь почувствовала себя настоящей женщиной: меня все любили, оберегали, дарили цветы, объяснялись в любви, делали предложения. Именно здесь я поняла, насколько красива и интересна людям.

В июне я взяла отпуск и поехала к себе домой: начиналась летняя сессия в институте. Фирменный поезд «Татарстан» привез меня на родину. Как же все-таки хорошо, что у человека есть родина! На Байкале, конечно, красиво: горы, багульник, поля желтых и белых маков. Но там нет елей, нет подснежников, берез и того родного духа, которого так не хватает на чужбине.

В первый же вечер я решила навестить подругу (оказалось, что она лежит в больнице). По дороге я встретила свою классную руководительницу. Она не без злорадства сообщила, что Лешка женится – в августе свадьба. На ком – меня не интересовало, и вообще, я эту новость встретила довольно равнодушно: прошел год, как мы не виделись, страсти улеглись, и после сессии я собиралась уезжать обратно.

Подруга обрадовалась встрече, мы мило поболтали. Тут открывается дверь, и входит Лешка (скажете, не судьба?). У него разболелся зуб, и он пришел в больницу за обезболивающим.

– Привет! – начал первым Леша с какой-то несмелой улыбкой.

– Привет! Слыхала, женишься скоро! – дерзко ответила я.

– Женюсь. Свидетельницей пойдешь? – парировал он.

– Нет, я вашу любовь не свидетельствую, – с вызовом осадила его я. – Салаты крошить приду!

– Дура! – с какой-то грустью закончил он наш разговор и ушел.

В одиннадцать вечера на улице раздался негромкий свист. Я выглянула в окно: там стоял Леша. Я решила выйти и расставить все точки над i. Мы пошли по шоссе в сторону реки, всю дорогу я ему что-то высказывала, чем-то возмущалась, злилась. Он слушал, молча смотрел на меня, а потом схватил в охапку и стал целовать, целовать!.. Сначала я пыталась вырваться – да куда там! Тут вся моя любовь к нему с новой силой вырвалась наружу, я вся растворилась в нем: родной голос, запах волос, ласковые руки – и куда делась дерзкая, самоуверенная девушка?..

В августе действительно была свадьба – наша с Лешей.

Мы вместе уже двадцать пять лет – скоро серебряный юбилей. Говорят: любовь – продукт скоропортящийся. Не верьте! С годами мы становимся ближе друг к другу, и любовь наша стала еще крепче. Говорят: первая любовь забывается и не приносит счастья. Неправда! У нас два сына, и я теперь наслаждаюсь звуком трех абсолютно одинаковых мужских голосов. Скоро свадьба нашего старшего сына, и мы желаем ему, чтобы его любовь прошла все испытания и с каждым годом становилась только сильнее.

С тобой и без тебя

Майя Кучерская Химия «жду»

Все начиналось с воздуха. Менялся его химический состав.

Что-то из него вынимали. Точно обтесывали потихоньку один, затем другой атом молекулы кислорода. Снимали легкую стружку. Работа шла незаметно, но споро! – вскоре кислород исчезал вовсе, вытеснялся углекислым газом. Или каким-то другим, он не знал. Дышать становилось тяжелее. А газ все сочился да сочился сквозь – из-под закрытой двери, струился из щелей окон, прорезей паркета, невидимых вентиляционных отверстий в потолке. Постепенно он начинал его видеть: полупрозрачный беловатый пар без запаха, комнатной температуры, вроде бы безобидный. Но пар уплотнялся, превращался в синеватый дымок. Кутающий душу тесно, смертно. Травил.

Дымок был тоской по ней. Тоска нарастала, в кабинете уже нельзя было находиться! Дым ел глаза, летучими, но жесткими когтями драл горло – он одевался, почти бежал на улицу, заранее зная: бесполезно. Свежий воздух – как ни свеж, как ни пронизан ароматами весны, лета, осени – не растворит. Ядовитое облако не рассеет. Потому что оно стоит в нем угрюмым колом, давит на горло изнутри. В конце концов какая-то тонкая стенка внутри прорывалась, пробивая трещину, – и тогда душу заливало бешенство.

Задыхаясь в едких испарениях, он мечтал удушить и ее. Налечь всем весом, коленом – на грудь, нажать на горло, никаких подушек, играем в открытую – ощущая ее тело, ее тепло и сопротивление. Ладони одна на другой, горячая длинная шея, да кого теперь волнует ее длина, он усмехался – сонная артерия бьется, сопротивляется, хочет жить.

И тут она поднимала на него глаза. За миг до расправы. Глядела. Никогда не взглядом жертвы, нет! – только устало. Всегда с любовью.

Он сразу же отступал. Откидывал пятерней-убийцей нависшие на лоб волосы. Ладно, живи пока. Но шло время, отрава снова начинала действовать, и опять ему хотелось кусать, грызть ее зверем, не грызть, так хотя бы хлестать по щекам, пусть болтается ненужная голова, маша волосами. Причинить ей резкий, физический вред. Пусть повизжит немного. Или явится уже в конце-то концов.

Хотя можно было поступить еще проще – прострелить ей голову из пневматического ружья, что лежало у него в загородном гараже, где он хранил зимнюю резину – на всякий случай и по случаю же обретенное. Смотать в гараж, бросить ружье на заднее сиденье, разрешение есть, вернуться и застрелить. А потом сорок дней спустя, сорок поприщ выжженной черной пустыни, она ему позвонит. Просто позвонит, усмехнется: привет, мол. И положит трубку. Положит трубку. Этого будет довольно – вполне! Он снова станет богачом.

Не помогало. Ни убийства, ни мордобой. Она все равно не звонила.

Наваждение продолжалось.

Голубая скатерть на кухне была она. Он скидывал скатерть, солонка изумленно летела на пол – пятна, пора стирать, жена пожимала плечами, но и столешницей, красивым правильным овалом под скатертью, тоже была она. И белыми занавесками в дурашливых цветных точках. И фиалкой в горшке. И свесившимся со стула пледом, кривыми черными клетками на красном. Снегом, который наконец посыпал.

Вот до чего он дошел. Идиот.

Бывший дьякон, инок Сергий, в миру Алексей Константинович Юрасов. Образование – медицинское высшее. Ныне – специалист по продвижению лекарственных препаратов крупной фармацевтической компании в аптечные сети, с неизбежными, требуемыми службой втираловым и преувеличениями. А как еще?.. Семья.

* * *

Двадцатитрехлетний, лохматый, недавно крестившийся раб Божий Алексей сидел на шумной автобусной станции в Калуге. С брезентовым рюкзаком за плечами, Иисусовой молитвой на устах, «Откровенными рассказами странника» на коленях, которые читал и перечитывал тогда взахлеб. Пришвартовался пока к широкой лавке в снующем людском море, был выходной, суббота – все куда-то перемещались.

Ждал себе автобуса в Козельск, не видя, не слыша. Тут-то и появились эти… в платочках. Одна повыше, в очках, сутуловатая, светлоглазая, другая пониже и побойчей – с карими круглыми глазами и сама кругленькая, так ему показалось в первый миг. Простите, пожалуйста, а вы, случайно, не знаете… (та, что в очках, смущенно, но строго). Он знал. Так и покатили в Оптину вместе; по дороге не сразу, но разговорились. Потом втроем работали на послушании – тоннами чистили картошку, до боли в пальцах терли морковь, свеклу, рубили громадными ножами капусту и говорили, говорили без устали, без остановки – исключительно на духовные темы. Изредка маленькая вдруг прыскала, хотя обсуждали-то самое важное, но всегда этот прыск звучал кстати, он тоже смеялся в ответ – под неодобрительные взгляды не раз застававшего их за этим бессмысленным смехом отца Мелетия, сурового, пожилого монаха, главного по кухне.

Обе девочки учились в московском педе, робко мечтали уйти, может быть, в монастырь. Но кареглазой пока не разрешала мама: и правда, как я ее оставлю одну? – пожимала она плечами, – папа-то у нас давным-давно тю-тю. Высокая хотела сначала доучиться, но потом уж точно. Вот и рядом тут вроде должны были открыть женский, Шамордино, Амвросий Оптинский его опекал. По вечерам на длинных службах все трое исповедовали грехи за день отцу Игнатию, поражавшему их неземным видом и взглядом сквозь – сразу туда. Куда надо.

Та, что в очках, была посуше и помолчаливей, она словно уже определилась и понимала, как ей жить дальше, куда идти. Маленькая, при ближайшем рассмотрении оказавшаяся худенькой, просто круглолицей, ярко-румяная, с шаром мягких светлых волос под косынкой, которые то и дело мешались, непослушно скидывали платок, была птенец неоперившийся. Не смотрела – хлопала глазами. Все ей было интересно, все важно понять, крестилась-то она, оказывается, месяц назад всего! Несмотря на речи про монастырь, и сама, конечно, не понимала еще, чего хочет. И глядела на всех, вот и на него тоже, вопросительно, с такой славной, доверчивой надеждой. Отдувала, склонив голову набок, челку, складывала губы недоуменно, дыша невинностью, дыша чистотой и верой, верой и ему тоже. «Сестренка» прозвал он ее про себя. И с удовольствием отвечал на ее детские, прямые вопросы – он в православии прожил уже полтора года – ветеран.

Но на собственные вопросы не знал ответов и он. Его тоже тянуло в монастырь, к подвигам иноческим. Но если его призвание жить в миру? Как не ошибиться, как выбрать свое? Хотя и в миру можно было стать батюшкой, но тогда не стоит терять времени – надо поступать в семинарию скорей…

Однажды после длинной монастырской всенощной, закончившейся только к ночи, службы, во время несколько раз он терял себя, словно растворяясь в небесном братском пении, Алеша вышел из храма, присел на стоявшей здесь же скамейке. Передохнуть, ноги подкашивались, даже до их домика брести не было сил. Великий пост двигался к концу, и уже совсем другими запахами дрожал воздух, уже пряталась в набухших мокрых почках весна, и в потеплевшем ветре, и в раздвигавшихся светлых днях. Алеша устало глядел на выходивших из храма людей. И увидел Амвросия Оптинского.

Преподобный Амвросий вышел на улицу среди других. Пошел к нему. Такой же седобородый старичок со впалыми щеками, каким был нарисован на иконе, только сейчас он выглядел гораздо более худым, слабым. Был он в скуфейке и одном подряснике, несмотря на прохладу. Батюшка присел с ним рядом на скамью, да так близко, что хорошо видна была и его длинная белая борода, тоненькая, почти прозрачная, и висевший на груди серебристый крест, который просвечивал сквозь бороду. Черный подрясник его был ветх, на локте виднелась грубая штопка широким стежком. Серые глаза окружали мелкие морщинки и глядели очень устало, прямо в него, веки набрякли и были красными, точно и преподобный на службе изнемог. Или плакал? И еще Алеше показалось, что он явственно ощущает тонкий аромат ладана, но как будто и запах старости, лекарств… Хотя разве такое возможно? Видения разве источают запахи? Но спросил он совсем другое, как по писаному, как солдатик заведенный. Раз старец явился – надо спрашивать о главном.

– Что мне делать, отче? Остаться в миру или уходить в монастырь?

Амвросий взглянул на него еще пристальней – и не ответил. Только все так же глядел и глядел прямо в глаза с выражением полным сочувствия, совершенно родственного, бесконечного сострадания, неземного по силе, и одновременно с кротостью – такой же нечеловеческой, святой.

И от этого взгляда все откатилось прочь – другие вопросы, которые тоже начали было роиться в Алешиной голове, и выходившие из храма, крестившиеся люди, послушники, монахи, миряне, и мокрый весенний ветер, и слабый свет зажженных у ворот фонарей. Они посидели еще немного, так же молча и словно во сне. Алеша чувствовал, что от этого взгляда батюшки и от незаслуженной любви к нему по лицу у него уже текут слезы, внутри точно открылся источник слез, которыми он не управляет – сами собой они так и льют потоком. Наконец старец поднялся, Алеша встал тоже – преподобный Амвросий медленно и раздельно благословил его, глядя все так же немо и все тем же взглядом родного гостя из иного царства. Алеша поцеловал сморщенную старческую ручку, мягкую и теплую на ощупь. В ответ батюшка сам слегка ему поклонился и тихо побрел в сторону братского корпуса, пока не растворился во тьме.

Алеша рассказал о видении отцу Игнатию, тот слушал его с мягкой улыбкой, но без удивления и посоветовал никому больше об этом не говорить. «Не надо», – качнул он, все так же улыбаясь, головой. И добавил вдруг с подъемом, почти восторженно: «Преподобный здесь, здесь, это и все сейчас ощущают, не один вы!»

Через два дня Алеше нужно было возвращаться в Москву. Прощаясь со своими новыми знакомыми, он снова плакал. Все сошлось, все слилось в эту минуту. Вот стояла перед ним эта девочка с наивными глазами, ставшая ему за эти дни любимой сестрой, вот ее милая, неразговорчивая подруга, которой он был благодарен за то, что она никогда не мешала им смеяться и разговаривать, и совсем уже близкая Пасха, и недавняя, почти обыденная встреча со старцем, убедившая его в близости неба, – и накрывшее его на следующий день после встречи покаяние никогда не испытанной прежде силы – кромешное, жгучее. После молчаливого общения с преподобным он понял, как сам-то он, сам далек от явленной старцем небесной любви, как плотно окутан коконом самомнения, самолюбия, высокомерия. И жажда быть чистым, быть простым, просто быть хорошим забилась в нем живым, жадным источником, но к этому роднику прибивалось сейчас и другое – он хотел, чтобы все, что он чувствует сейчас, прощально, по-братски обнимая эту румяную, вечно удивленную девочку, – чувствовала и понимала она.

Когда Алеша вышел из монастыря и зашагал пешком к Козельску, сквозь еще не оттаявший, но уже беспечно щебечущий лес, он осознал смятенно: больше всего жаль ему оставлять не святую обитель (сюда он так и так вернется, видение старца явно означало призыв) – сестренку. Она была вовсе не такой простушкой, как показалось ему поначалу, нет. В ней жил артистизм, задор, легкость… И много чего еще, чего он толком не понял, но с чем хотелось быть рядом, во что хотелось погружаться глубже и глубже. Как хорошо было с ней говорить! И прыскать на пару. Но и молчать.

Ничего, кроме ее имени и того, что она учится в Москве в педагогическом, на Фрунзенской, Алеша не знал. Даже телефонами они не обменялись – вроде как ни к чему. И в какой именно храм она ходила в Москве, он не узнал. Как мог? Не узнал.

Весну и половину лета Алеша провел в Москве, защищал диплом, получал зачем-то корочку, попутно избавляясь от вещей, книг, тетрадей, накопившихся за время учебы да и за всю жизнь, к чему это теперь? Ветхий человек, как эта старая одежда, кассеты с записями, изгонялся прочь, оставался в дальнем сумраке прошлого. Несмотря на твердое решение уйти в монастырь, Алеша очень хотел ее напоследок увидеть. Дважды подряд приезжал к пединституту утром, стоял в стороне, пытаясь разглядеть ее в толпе спешащих на занятия студенток – не ее саму, так хоть ее высокую подругу в очках; не разглядел.

После Преображения он уже ходил в подряснике, грубых ботинках, измученный, но счастливый, работая то на стройке, то в братском корпусе, то с корзинкой на грибном послушании в лесу. Было тяжело, ноги по вечерам не ныли, орали; не привык он столько работать телом, но все-таки было светло: они же делали общее святое дело – восстанавливали обитель из руин. И ребят подобралось много, таких же, как он, – молодых, полных сил, душу готовых положить ради родного монастыря и исполнения обетов монашеских. Однажды брат, обычно читавший на службе, сильно простудился, попросили читать Алешу. И оказалось, он читает очень красиво, внятно, – вскоре его тоже посвятили в чтеца.

В золотом стихаре он выходил в середину храма и ровно, с затаенным вдохновением (так ему казалось!) читал Псалтырь, читал Апостол. Солнце лежало на темной, шершавой странице. Книга была совсем старой, еще из тех времен. И только солнце знало и видело, кто читал по ней здесь, в этом же храме, сто лет назад. Державшие книгу пальцы заметно дрожали – между службами он выполнял теперь самую грязную и тяжелую работу: мыл, отскребал, выносил помои. Так отец Игнатий помогал ему бороться с тщеславием, мыслями о том, как хорошо он читает, как глубоко и выразительно звучит его голос.

А потом случилась эта история с благочинным. И почти сразу же с соседом по келье, которого он считал лучшим своим другом, впрочем, одно с другим было тесно связано. Постепенно вскрылись и другие детали – когда готовились к приезду митрополита и отец игумен совершил поступок… Но тсс. Никогда Алеша не обнажал наготу братьев своих и никому так и не открыл ничего из виденного в те годы в монастыре. Но каждый случай оставлял сквозное ранение, и вскоре весь он оказался изрешечен, а последняя история не прострелила его насквозь, нет, так и билась в нем много месяцев, почти год, пока не выжгла всякое желание оставаться здесь дальше. Тем более до конца жизни.

Из всех этих историй следовало, в сущности, простое: даже самые искренние здесь – слабые и грешные люди, способные и на подлость, и на предательство, и на любой человеческий грех. И это бы ничего, но ведь, в отличие от тех, кто жил за монастырской оградой, эти учили других. Батюшки, из которых один был… а другой… а третий… требовали от остальных, точно таких, как они, грешных людей, приезжавших в монастырь за советом мирян, невозможного. Проповедовали им бескорыстие, жертвенность, целомудрие, любовь к ближнему и Богу в непосильных пределах, точно забыв оборотиться на себя…

Четыре года спустя, уже в дьяконском сане, отец Сергий навсегда покинул обитель.

В миру он снова превратился в Алешу и почти сразу, как-то взахлеб, женился, на первой же засидевшейся в девках невесте, которую высмотрел на одном московском приходе. Тогда хотелось только тепла, тепла человеческого и женского, и крепкоголовых мальчишек-сыновей – нормальной, непридуманной, нефальшивой жизни в конце-то концов!

Его законная супруга, из многодетной православной семьи, была старше его на несколько лет. Она легко простила ему его прошлое и полюбила его точно такой любовью, в какой нуждалась его неприкаянность и сиротство. Котлеты, борщ, клюквенный, с детства любимый кисель. Накормила, спать уложила. Год Алеша проплавал в ощущении длящегося блаженного отходняка и радовался, что может быть просто мужиком, принимать решения, заниматься ремонтом, зарабатывать, есть заслуженный ужин, обнимать жену; в церковь, конечно, не ходил вовсе – и жене доставало такта его не трогать.

Хотя поначалу ему часто снилось, как он служит, – как уже дьяконом выходит на солею и провозглашает великую ектению – тихо, сладко теряя себя, становясь частью возводимого молитвой космоса. Вот храм сей, вот пресвитеры его, дьяконство, иноки, причт, вот богохранимая страна наша, взгляни, Господи. Власти и воинства ея, вот они сидят в своих кабинетах, лысые, важные, плотные и маленькие, как на подбор, подписывают бумаги, а вон солдаты маршируют на плацу, и зябко им, и тошно, но покорно отбивают ать-два, смотри. А вот град сей и другие города, городки и деревеньки вокруг, а вот и воздух, которым мы дышим, растут деревья, зреют плоды, вокруг моря с плавающими и путешествующими, больницы с страждущими, темницы с плененными. Капля по капле весь мир человеческий и земной он собирал и приносил Господу, к подножию престола Его.

Только б не сбиться, только бы голос не задрожал.

Алеша просыпался в тревоге, полдня потом ходил сам не свой. Но через полтора года родился наконец сын. Спать сразу пришлось меньше – он жалел жену, вскакивал, баюкал их мальчика – и спал уже по-другому, дергано, вслушиваясь и сквозь сон к пыхтенью в кроватке – без сновидений. Через год родился следующий, этот был тихим, словно понимал, что младший и что на него уже нет сил, ни у матери, ни у отца, сопел себе ночь напролет.

Он встретил сестренку в поезде. После женитьбы его прошло около восьми лет. Алеша разглядел ее уже на перроне, возле собственного, второго вагона. Но оказались они не только в одном вагоне – в одном купе. Он узнал ее сразу же, когда она протягивала билет проводнице, стоя к нему вполоборота, и огорчился: теперь она и в самом деле располнела, волосы отрастила и собирала в унылый пучок, возможно, от этого золотистый оттенок из них ушел – блеклый, никакой цвет. В уголках глаз, у губ проступили морщины – она выглядела старше своих лет. Он вошел в купе вслед за ней, неторопливо, глядя ей прямо в лицо, поздоровался. Она его не узнала, ответила вежливо, равнодушно. Тогда он назвал ее по имени. Она вздрогнула и так знакомо округлила глаза, заморгала. Оптина, самое начало, Великий пост, весна, помните? – она помнила, помнила! Оживилась, сразу помолодела. Заговорили. Нет, совсем не так, как когда-то, осторожней, сдержанней, обходя возможные углы, но когда он пошутил раз и другой, она прыснула точно так же. Даже кулачок подставила, словно смущаясь, как и тогда. Теперь он уже ясно видел в ней ту самую всему удивлявшуюся девочку, которая тоже никуда, оказывается, не делась. Только теперь все, что и тогда было в ней – любопытство, веселье, задор, – точно осолилось, и эта соль, эта новая горечь сделали все в ней определенней, законченней и… совершенней.

Она давно была замужем. Старшему ее мальчику уже исполнилось девять, младшему – два, всего у нее было четверо детей, в середине – две девочки. «Обычные православные штучки», – вздохнул он про себя, потому что видел: она несчастна, хотя, конечно, любит своих детей. Но они не сделали ее счастливой, потому что счастливой женщину делают не дети. Она упрямо избегала упоминаний муже. Даже когда на прямой его и, он сознавал, не слишком деликатный вопрос, но как было удержаться! – рассказывала, как выходила за него, все равно не называла его никак, точно он и не участвовал в этом: «Тут я получила предложение, от которого сначала отказалась, а потом думала-думала да и согласилась, мама очень хотела, все уговаривала меня… отец Александр нас и обвенчал»… Алеша все же решился:

– Ну и кто же он, кто твой избранник?

Она только рукой махнула и ответила странно: «Наш папа», знакомо пожала плечами и не захотела продолжать. Он не посмел расспрашивать дальше.

Он ехал в командировку, она к бабушке – та была совсем плоха, собралась умирать и звала любимую внучку попрощаться. Только один пассажир сидел с ними в купе, возвращавшийся домой молодой стриженный под ноль паренек, с наушниками в ушах, в странном полосатом пиджаке. Паренек почти сразу же забрался на верхнюю полку да так и лежал там – листая рекламную газетку и поглядывая в окно. Когда он поворачивал голову, было видно, как он шевелит губами – подпевает. Под столиком стояли его ярко-вишневые лаковые ботинки.

В начале ночи, на очередной станции, ботинки утопали прочь. Они продолжали говорить. Поначалу еще делая вид, что говорят так же, как и при соседе, но насыщенность разговора изменилась, едва они остались вдвоем, все сейчас же усилилось – открытость, понимание, чуткость. Только под утро обоих сморил сон. Прощаясь, бледные, невыспавшиеся, оба знали: началось. Что-то, в чем оба нуждаются и чего оба хотят. Как хорошо что встретились – наконец!

* * *

Странные у них сложились отношения. И пока он уверял себя, что на самом деле никаких отношений нет, что все это – только нелепость и бабьи басни, прошло еще пять лет.

Первые полгода они только созванивались, обсуждали ее старшенького, второклассника, который все терял, однажды даже забыл в школе портфель, и костюмы младших девочек на садовский праздник, и ревность их к маме, про маленького почти не говорили, у него не было пока проблем.

Как это всплыло, этот учебник?

Она вздохнула в телефон:

– Федя опять учебник где-то посеял. Им в школе выдали, недели не прошло, нет! И ни в одном магазине этого издания уже нет. Неужели ксерить придется? И как его потом в школу носить, этот ксерокс огромный?

Федя потерял учебник французского, Алеша расспросил, что за издание, с какой картинкой на обложке, и пообещал достать. Поискал в Интернете, нашел и через два дня уже ехал с голубеньким трофеем в пакете. Он рулил, погрузившись в пустоту, не думая ни о чем, но не успела она сесть к нему в машину, как Алеша начал ее целовать в лицо, в губы – ласково и восхищенно, не оставляя ей выбора. После мгновения растерянности она откликнулась так, будто только этого и ждала, затем и явилась. Так начался их первый год тайных свиданий, год влюбленного открывания друг друга, полный невыносимой, но такой необходимой зависимости от встреч, эсэмэсок, перезваниваний, всегда кратких… Но несмотря на то острое счастье, которое обрушили на него эти отношения, ни одной абсолютно счастливой встречи у них все-таки не было – из-за нее. Каждое свидание было пропитано ее тоской, ее молчаливым вопросом «что я делаю? как смею?». Ничего подобного она не произносила, но он читал это в ее глазах – особенно отчетливо после, когда все уже было позади.

В своей тоске она жила одиноко. Это было «что делаю я?», и он не понимал, как вырвать ее из сумрачного царства бесполезных угрызений, как хотя бы раздвинуть ее замкнувшееся в себе, сжавшееся в скулящий комок «я» до «мы». Это делаем мы. У меня тоже семья. Тоже дети. Это мы. Нас – двое. Единственное, на что он был способен, повторять ей все то же: давай будем вместе всегда. Давай будем вместе всегда. Давай!.. Это казалось так просто. Это был единственно возможный исход. Но она не хотела уходить от мужа. Однажды обмолвилась: понимаешь, я не могу. И замолчала. Не можешь? Но почему?! Нет, ни словечка больше. И по-прежнему не хотела о муже говорить. Никогда. Как и тогда в поезде тщательно обходила эту тему стороной – за все это время помянула о нем только раз, сказав, что человек он тяжелый. Да ты же не любишь его, ты же… Давай поселимся в большой трехкомнатной квартире, снимем где-нибудь на окраине, в новом, недавно отстроенном доме, там совсем другие размеры да и цены, я буду работать, ты растить наших детей, старых и новых, мы ведь обязательно родим еще новых, да?

Но все эти разговоры только удаляли его от нее. Едва он начинал звать ее в побег, особенно вот так конкретно, рисуя очертания их квартиры, со дна ее глаз поднималась отчужденность, она смотрела на него чуть не с досадой. Она не могла. Не могла так. Она никогда не говорила «а как же дети?», но он угадывал их имена, имена всех четверых – Федор, Полина, Таисия, Серафим – в этой наступавшей замкнутости. Дети не должны были наблюдать разрушение семьи. «Хорошо, пусть наблюдают разрушение матери», – цедил он вслух, точно в ответ ей, но она будто не слышала, не откликалась.

В конце концов он затаился. Тем более она по-прежнему соглашалась встречаться. Так часто, как только получалось. Тогда получалось два, изредка три раза в месяц. Он был счастлив. Он тоже пока не уходил от жены, но жена точно перестала существовать. Сыновья нет. Сыновья и тогда нет. Водил их на гимнастику, в парк по воскресеньям, со старшим вместе читал по слогам книжки – вот-вот в школу!

И так бы и шло, он привык уже так, пока спустя почти год, безумный, взвинченный, полный плачущего обожания, она не провозгласила вдруг новые правила. Такие бесчеловечные, что сначала он не поверил. Разозлился – но не поверил. Надо, сказала она, сократить количество наших встреч. И не просто сократить…

До этого он был главным, но с минуты, когда правила были объявлены, спокойным, уставшим голосом, в номере ветхой привокзальной гостинички, снятом на два часа (которые уже истекали!), – главной стала она. И вот уже который год – третий? четвертый? не может быть – начиная с первых чисел сентября он то и дело проверял, не забыл ли дома мобильный, не получил ли незамеченных сообщений, и особенно внимательно проглядывал пропущенные звонки.

Именно с этого времени и следовало ожидать ее появления. Ее непредсказуемость укладывалась в три последних месяца года.

Правила заключались в следующем. Встречаться раз в год. Это было правило номер один.

– Я понял, понял. Значит, и каяться придется всего раз в год? Так ли? Но тогда давай уж подгадаем наши встречи под чистый понедельник! – язвил он, натягивая рубашку и пока лишь посмеиваясь, еще не подозревая, что она всерьез, она правда надеется все это исполнить, доварить эту кашу на густом православном безумии. – Под начало Великого поста, а? К Пасхе как раз хватит времени очиститься.

Она молчала, даже не смотрела на него.

– Ты, может, думаешь, у Бога там счеты, да? Часы? – он повысил голос. – Думаешь, Бог считает, сколько дней прошло, и живет по земному календарю? Что Ему твои раз в год, Ему, у которого тысяча лет как один день?

Она сидела в кресле напротив, уже одетая, чуть отвернувшись, глядя в окно, за которым серебрилось зимнее московское небо, на удивление солнечное, и по-прежнему не отвечала, точно не слыша. Когда он закончил говорить, она вновь повернула голову и продолжила как ни в чем не бывало… Интересно, она и с детьми своими так же? Так же их воспитывает? Именно в эту минуту Алеша подумал, что совершенно не знает ее, что до сих пор смотрелся в зеркало.

Правило второе – звонить будет она. Звонить со своего, хорошо известного ему номера, но отныне номер этот будет использоваться тот самый единственный раз в году – в остальное время сим-карта уляжется в потайном месте, чтобы ждать своего показательного выступления целый год. Да, она потеряет этот телефон, тот, что у нее сейчас, чтобы купить новый, новый телефон и новую симку, а старую спрячет до следующего года…

Ему уже не хотелось шутить, иронизировать. Пусть объяснения эти смехотворны, сама подробность их вывела его из себя. Как она все хорошо продумала! Даже про сим-карту – это чтобы он, не дай бог, не сорвался, не позвонил! Дура! Он и без всех этих хитростей не позвонит. Никогда. Завтра же найдет себе понормальней.

Он ходил по тесному номеру, уже не сдерживая гнев, – половицы отчаянно скрипели, когда здесь в конце-то концов последний раз делали ремонт?! Наконец он остановился, скрип послушно замер.

– Раз в год – это все равно что ни разу. Это значит никогда. Я понял. Разбегаемся. Прощай.

Он хотел добавить что-то еще и колебался, но она уже кивнула, встала. Понимаю. И все-таки я тебе позвоню. Сказала, уже не оборачиваясь, мимо.

Стянула с вешалки пальтецо, подхватила сумочку и вышла. Из дряблого гостиничного номерка.

Так в январе 2009 года она столкнула его в ледяную яму.

Тогда-то он и пережил все это впервые – превращение воздуха в яд. И попытался вышибить клин клином – глушить боль спиртом. Отрава на отраву – и помогало, каждый вечер он превращался в краснорожий, лыка не вязавший бесчувственный мешок, к ужасу жены, которая все пыталась его уговорить, все расспрашивала. Кончился этот ежевечерний марафон неприятно – сердце, и до того не идеальное, устроило бунт; увезенный на «скорой», почти месяц Алеша провел в больнице. Постоянная боль, беседы с соседями по койке, мерная, но суетливая больничная жизнь погрузила его в новые заботы – анализы, кардиограмма, капельница, физиотерапия, отложенная шахматная партия с Миронычем из сто шестой палаты, сколько дать врачу, как лучше отблагодарить медсестер? Он научился радоваться просто тогда, когда боль стихала, не забывая, конечно, отмечать про себя, что здесь не только не тоскует о ней, но даже ее не вспоминает. Он вышел из больницы, когда уже наступило лето. Все распустилось, оказывается, тут, на воле, все цвело, а вишни в парке возле дома, где он гулял с сыном, уже осыпались. Он дышал спокойно, свободно. Полной грудью. Он был исцелен.

Она позвонила намного раньше, чем обещала, в солнечный сентябрьский денек. Он не ответил, наслаждаясь обретенной силой, но прошло всего несколько минут, и он начал ждать перезвона, он был уверен – сейчас перезвонит! А он снова не откликнется. Она перезвонила только через сутки, в течение которых воздух вновь сделался разреженным и вдохнуть его полной грудью стало невозможно. И уже через час после этого второго наконец раздавшегося звонка он сжимал ее крепко-крепко, в собственном доме, на родном диване, днем, пока не было никого, а она медленно говорила, словно сквозь забытье: «Ты. Все внутри меня – ты. Ты один, всегда. И это так светло. И это так страшно». Девять месяцев терзаний утонули в пресветлой лазури почти летнего дня.

Так и пошло.

Год он жил семьянином, благородным доном, мужем и отцом, чтобы однажды отправиться в короткое плаванье, на остров лазури. Хорошо бы, конечно, было жить этот год не помня, не ведая об острове, каждый раз принимая его как нежданное чудо, но это было, увы, невозможно, никак. Конечно, он пытался найти ей замену, но выяснилось очень быстро – лучшая ей замена – жена. Славная, теплая, любящая. Не подозревающая ни о чем. Можно было продержаться на жене, можно. И он держался, пока не на наступало неизбежное – скатерть, солонка, газ.

Он, медик, узнавал симптомы и сам ставил себе диагноз: отравление солью тяжелых металлов. Свинец, именно свинец, не ртуть, не кадмий. Свинец, распавшийся на коллоиды фосфата и альбумината, циркулировал по нему, оседая смертным грузом в костях, печени, почках и головном мозге. Свинцовый яд копился и все непоправимей, с каждым годом все глубже отравлял его изнутри. Каждый следующий раз после разлуки нехватка воздуха наступала раньше, хотя и прежняя острота переживаний притупилась, зато прибавлялись новые симптомы. Он уже не только с трудом дышал, он не мог быстро двигаться, легко ходить – нужно было пробиваться сквозь постоянную тошноту, тяжесть. Как-то раз в припадке малодушия (в какой это было раз?) Алеша взвесился – в подвале их офиса работал тренажерный зал и стояли весы. Улучил минутку и забежал проверить! Не физическая ли это в самом деле тяжесть, не поправился ли он, не потяжелел? Нет. Оказалось, он даже похудел немного и весил меньше своего обычного веса. Но тогда почему бесплотные желания, ощущения, а значит, повторял он себе, чтобы окончательно не свихнуться, значит, не имеющие веса, обретали свойства материи? Повисали неподъемной взвесью в крови? Как это могло быть?

Но были и приобретения. Уже ко второму разу он научился мысленно выпаривать свинцовые частицы из воздуха, соединять их в сплав, тяжелый слиток, который бросал в рюкзак. Рюкзак закидывал за спину. Пусть полежит, так все же намного легче, легче передвигаться, потому что он пойдет себе дальше, пешком. Да, он и был в путешествии, вечным странником, бредущим к своему декабрю. Несколько дней слиток его не тревожил, пока все не начиналось заново, но эти дни были отдыхом, хотя одновременно с победой над воздухом и собственным дыханием, все вокруг окончательно угасало, делалось вовсе уж пресным на вкус, исчезали оттенки, краски – бледное, стальное бесчувствие без вкуса.

И тогда он написал ей письмецо. В безумной надежде. Полную ерунду. Дождь пошел. Снег пошел. Первый снег. Последний. Первый дождь.

Сообщение так и зависло, ожидание сведений о доставке все длилось. Сим-карта лежала в белом конверте в ящике ее стола. И опять он сходил с ума и заклинал, молил этот твердый прямоугольничек хоть ненадолго запрыгнуть в телефон и ожить, отозваться! Спустя месяц он написал еще одно, такое же бессмысленное послание, и снова молил, молил. На этот раз мольбы подействовали – сообщение оказалось доставлено немедленно. Едва он увидел вспыхнувшую зеленую галочку возле конверта, как тотчас понял, что попал в ловушку. Вентиль открыли, воздух снова начал поступать в легкие свободно, краски засияли, он дышал, видел, жил, но ощущал себя в клетке. Все того же ожидания. Ведь теперь он будет ждать ответа! Теперь ему дико хотелось еще и позвонить. Он терпел беспредельный день, а к вечеру позвонил – естественно. Абонент не отвечал. В какую прорезь ему удалось протиснуться, кто получил его письмо? Так никогда он и не узнал, потому что, когда они наконец встретились, было не до выяснений.

В позапрошлом году звонок раздался уже перед самыми ноябрьскими праздниками и застал его в магазине, где он выяснял отличия одного «Самсунга» от другого, так и не выяснил, вышел в середине разговора с продавцом, пошагал с прижатым к уху телефоном на улицу, слепо, по Кожуховской набережной, в сторону Павелецкого вокзала, как всегда удивляясь: мир преобразился и засиял – маленькие белые колючки, пронизывающий ветер, слитые с ее голосом, были не счастьем, нет, были глотком жизни.

Год назад миновали все сроки, а она все не появлялась.

Он терял надежду постепенно, пока к началу декабря не осознал: ее больше нет! Вот почему она не звонит. Нет в этом городе, в этой стране, на этой земле. Умерла. Но отпустить ее он был не в силах, и Алеша начал молиться – впервые с монастырских пор, всхлипывая, малодушно. Даже заехал в церковь, чтобы подать записку за здравие, и ждал, ждал вопреки очевидно давнишним ее похоронам. Бродил по царству мертвых, слепо искал ее тень, не находил. В тот год к безвоздушию прибавился дымчатый сумрак в глазах, даже когда солнце сияло – все было подернуто тонкой пленкой, он тер и тер глаза. Помутнение хрусталика? Но к врачу даже не пошел, слишком устал. И впервые подумал о смерти как о единственном и таком естественном выходе, и впервые спокойно и сознательно ее захотел.

Она позвонила 26 декабря, сказала, что болела, лежала в больнице и что встретиться сможет не раньше чем через месяц. При первых же звуках ее голоса муть в глазах обратилась в прозрачность, легкие задышали в полную силу. Он готов был подождать, конечно, и этот новый месяц ожидания дышал легко, видел ясно. Болезнь ее была серьезной, но не к смерти, они встретились в самом конце января – и снова все было лучше, чем прежде, просто потому, что они не виделись год и можно было прожить новые десять месяцев до новой встречи.

И вот они снова истекали, кончался сентябрь, и он нервничал. Клял ее дурацкие высосанные из пальца, из Ванек-встанек, Тургенева и Бунина (так он однажды и ей это сформулировал) правила.

Но когда наконец получил эсэмэску с ее номера, перезвонил и услышал ее голос – снова забыл все. Как обычно. Действительно нелепость, действительно невозможно так жить, но вот ведь жили и не придумали, как по-другому.

На этот раз она назначила ему свидание в дачном подмосковном домике, недалеко от Москвы. Она отправилась туда вполне официально – накануне сторож сообщил, что в дом их, похоже, залезли – окно выставлено, хотя на двери замок. Она поехала разбираться.

Алеша бросил машину возле шоссе и пошел пешком, чтобы не привлекать внимания соседей, если они случатся. Зима выдалась малоснежной, снег едва прикрыл дорогу, даже сугробов не намело. Под ногами хрустел ледок, шагалось бодро. Он шел мимо пригорюнившихся за заборами старорежимных генеральских дач, деревянных, из прошлого века, – и хоть бы кто перестроил, поставил новый дом – нет! На этой улочке стояли сплошь ветераны – двухэтажные, с высокими окнами, кое-какие с балконцами даже, послевоенная роскошь, – но ветхие, словно рассыпающиеся на глазах. Каждому второму хотелось подставить плечо – снять облупившуюся краску, покрасить заново, поднять просевший фундамент, перекрыть крышу, заменить скрипучие двери.

Ее дом он увидел сразу – самый зеленый, так она сказала. Он и правда выглядел свежее соседей – хотя был из того же полка. Из трубы вырывался легкий, тут же уносимый ветром дым. Алеша прошел по участку, поднялся на крыльцо, постучал – она уже стояла на пороге, одетая, в красной распахнутой куртке, с тряпкой в руке, глаза сияли – и опять оказалась немного другой, чем он ее помнил. Не старше на год, нет, но на год иная.

В доме стояла нежилая прохлада, и, хотя печь топилась, раздеваться не хотелось. Ледяным тянуло из дальней комнаты – там вор выставил стекло. Унес он только макароны, консервы и несколько теплых вещей. «Это был кто-то очень голодный и замерзший», – улыбнулась она.

Сегодня у них было не два и не три часа – целый день.

И первый раз за все то время, что они встречались, они пожили семьей.

Он принес из колонки на краю общей улицы воду. Колонка была припорошена снежком, ни следа человеческого – слава богу! Она поставила на печку закопченный чайник. Он заколачивал фанерным листом выставленное вором стекло – она придерживала фанеру, подавала ему гвозди, все время благодарила. Если бы не ты… Он не отвечал, не хотел, хотя странность сквозила – работа мужская, почему сам хозяин не приехал, отправил жену? А если бы вор все еще прятался здесь? Или это она уговорила мужа, имея в виду их свидание? Но Алеша ничего не спрашивал, стучал себе молотком, поглядывая на нее, на развешанные по комнате, пожалуй, в избытке иконы, – и, вгоняя в два удара последний гвоздь, внезапно понял. Понял, кто ее муж. Да священник же. Она – матушка. Вот оно что. И не потому только, что детей много, что икон невпроворот, а по всему сразу – множество накопленных за эти годы мелочей сейчас же получили объяснение. Вот почему «не могу» развестись, не положено им, батюшкам – позор.

Спрыгивая со стула вниз, он громко и освобожденно выдохнул. И сразу же был ласково подхвачен вопросом «устал?». Что ты, я полон сил.

И рубил дрова во дворе, принес березовые полешки в дом, ссыпал у печки. Она кормила его привезенными из Москвы необыкновенно вкусными щами, ухаживала – в своем духе – невесомо, легко, с улыбкой. Он любовался. Она и правда была совершенна. Взлеты рук, маленькие розовые уши и облако волос, сияющее на скромном зимнем свету, – наконец-то она отпустила их на волю. Полупрозрачная, желтая занавеска на окне, горка дров у печи, стол деревянный, темный, на чуть вывернутых резных ногах – старше дома, стеклянная вазочка для сахара из его детства, два куска черного хлеба, бисер тмина на дереве. Заснеженный сад за окном. Так и будет выглядеть его рай. Если умирать, то прямо сейчас, здесь, подумал он неожиданно, но совершенно спокойно.

Уже незадолго до исхода, до окончания этого этими небесами, лесами, садом подаренного дня, Алеша заплакал.

Что ты?

Он не ответил. Он не мог сказать, что с той же ясностью, с какой когда-то различал заштопанный локоть подрясника преподобного Амвросия, с какой осознал сегодня утром, кто ее муж, теперь видит: прощание. Больше они не встретятся, никогда.

Она отказалась ехать с ним, процедила что-то вроде «я на электричке, меня ж на вокзале будут встречать», подбросил ее только до станции – и помчал. До кольцевой донесся мгновенно, в городе почти сразу пришлось притормозить.

Но он и не спешил никуда. Он по-прежнему ощущал себя на вершине покоя – расслабленный, размягченный, переполненный ее словами, прикосновениями, ее теплом, закутанный ее любовью, как младенец пеленкой, – скользил по сияющей предновогодней Москве. И без всякого спроса, точно помимо него, словно благодаря все той же прозорливости, которая раскрылась в нем сегодня, Алеша понял: ничего лучше тех четырех монастырских лет в его жизни не было.

Нет, не только не было, ничего лучше в его жизни – тут он почувствовал, что воздух, которым он надышался наконец до отвала, снова покидает его, безвозвратно выходит из легких, почему так рано? как же так? – ничего лучше в его жизни уже и не будет. Ничего счастливей и выше молитв в алтаре и в келье, выходов на середину храма с Псалтырью, торжественного чтения святых слов – не будет. И это «не будет» без предупреждения, вероломно прошило сердце тонким ледяным стержнем. Он застонал. Стержень входил все глубже – боль сделалась невыносимой. И все тянулась. У такой боли должен быть конец. Но она продолжалась, ровно-ровно. Даже закричать он не мог, только зажмурился покрепче.

Инфаркт? Инсульт? Это от недостатка кислорода, клеткам мозга слишком долго недоставало кислорода, думал он лихорадочно, артерии блокировали свинцовые бляшки, свинец разлуки расставлял невидимо свои посты, и вот… Но, может быть, все это результат колотой раны – протаранившего его только что стержня? Алеша снова открыл глаза. И подумал трезво, что приступ протекает иначе, совсем иначе, чем тогда, когда «скорая» увезла его после очередной бутылки. И что на этот раз он совершенно один. Стержень замер, боль приотпустила, и сейчас же в тонкую, как лезвие, паузу проник луч – день его крещения: насупленная бабка в темно-красном платке, с алюминиевым чайником в морщинистой, загорелой руке наполняла кипятком высокую серебристую чашу, белобрысый бойкий младенец, смешно машущий ручками, это для него готовили теплую воду, и слова батюшки Николая, которые он запомнил навсегда, но что-то не вспоминал давно, а теперь вот они всплыли, колыхались солнечными бликами на воде: «Возможно, никогда уже больше, Алеша, не будет у тебя таких открытий. Такой радости». Опять это «никогда»! И снова шевельнулось ледяное шило.

Позади сигналили машины, он слышал их рев, видел зеленый приветливый кружок светофора, мерцающую оранжевыми огоньками гирлянду в витрине, он все сознавал и понимал: самое время нажать на газ и поехать, но не мог двинуться, тем более двинуть машину с места, только застонал. Но даже стон дался ему тяжело, отнял последние силы. Голова запрокинулась, и снова он увидел: чаша, тепло, свет горит. Он смотрел и смотрел в жаркую, праздничную воду. В движение сияющих бликов. Оседавший на зимних стеклах горячий пар. Кончалась многолетняя мука, он уже понимал – через несколько мгновений ему станет все равно, он будет свободен. И испытывал только радость, радость, несущую его все дальше, выше.

Алексей Ладо. Ангелы существуют

1

– Юлечка! Юлькинс! – Голос торопил, резал тишину вечера.

Юлька выглядывала украдкой – любила смотреть на Славку с высоты. Тополя переросли общежитие, бросали тени в комнаты. Славка топтался под деревом – маленький, потерянный, одинокий, но от того только более родной – до озноба, до желания сигануть вниз, прижаться, не отпускать. «Ангелы существуют!» – улыбалась девушка.

– Йууль! – надрывался Славка, а получалось «июль». Далеко еще до жаркого месяца, а рубашка расстегнута – кожа светится. Бросает в дрожь. Скорее бы дотронуться!

Общежитские девчонки завидовали: чем пигалица с кудряшками завлекла красавца – высоченного, черноволосого, черноокого?! Подружки высовывались в форточку, флиртовали с парнем напропалую. Гадали открыто, скоро ли Славка бросит милую, но простенькую воробейку. Опытные предупреждали: мол, мужик-шик, чик-чирик и шмыг – не плачь потом!

Юлька не обращала внимания на зависть, бегала на свидания, мазалась китайской цикламеновой помадой, светилась от счастья. Возвращалась с бледными губами – обкусанными, опухшими. Смеялась над подружками, а Славка шутил: приколдовала озерными синими глазами – и все тут! Не в глазах дело, знала Юлька, вставала на цыпочки, тянулась к горячей Славкиной щеке: «Ты меня нашел, а я тебя. Вот правда».

Юля детдомовка, и Славу воспитывала троюродная тетка. Жалко Славку, он не помнил родителей, а Юля не забыла мамины светлые волосы, сливовые глаза, ласковый баюкающий голос. «Ангелы существуют, – шептала мама, – защищают людей, помогают. Спи, дочка». Мама умерла, и появились тети в белых халатах и много детей. Трудная жизнь в детском доме кончилась однажды. Юлька получила комнатку в общежитии, украсила ее фотографиями, дипломом торгового училища. Работа нашлась – продавщицей в хлебном ларьке. Хозяин Саркис не обижал, ценил трудолюбие, аккуратность, премии давал. «Я взрослая!» – гордилась Юлька. Травила губы дешевым импортным цикламеном, закалывала модно детские ванильные кудряшки. Колечки упрямо выбивались. Из-за них и началась любовь, легко – снежинкой на варежке, камешком по воде…

Гремела новогодняя музыка, но Юля расслышала насмешку в свой адрес: «Гляди-ка, зимний одуванчик!» Она вспыхнула. Грубиян пялился, хмыкал, толкал своего приятеля. Через пять минут Юля танцевала с парнем, восхищенно смотрела на него снизу вверх. А уже через месяц они обсуждали будущую совместную жизнь. Юлька копила деньги на свадьбу, кормила любимого саркисовскими пирожками, булочками, вязала ему шарфики, встречала у завода, где он работал слесарем. Когда Славкины друзья пускали их на час-другой в квартиру или на дачу, целовала жарко. Пусть девчонки судачат о том, что Славка скоро предаст. Дуры!

Славка в этот вечер не трепал привычно языком, развлекая девушку.

– Что случилось? – не выдержала Юлька.

– Идея появилась, Одуванчик. Не знаю, как тебе сказать.

Юлька поежилась, запахнула плотнее вязаную кофточку – прохладно.

– Помнишь Серегу?

Она кивнула. Славка показывал на карте остров, похожий на гигантскую фантастическую рыбу, где служил Серега. Рыба плавала в Тихом океане рядышком с драконом-Японией. Серега остался там жить, чему девушка радовалась: парень в отпуске пил беспробудно и Славку за собой тянул.

– Пишет, здорово на острове. Зовет, говорит, с жильем, с работой нет проблем, – Славка осекся, встретил напряженный взгляд, – зарплату платят вовремя.

Зарплата – дело важное. Юлька часто и одалживала, и занимала, сидела иногда на картошке с хлебом, но на свадьбу откладывала.

– А я? – прошептала Юлька, опустила голову. Она не спросила, знает ли тетка, куда он собирается ехать. Славка уже решил, это ясно.

– Ну я устроюсь, угол найду, – Славка топтался, мямлил. – Заработаю, тебе на дорогу вышлю.

Юлька отступила на шаг, сложила умоляюще руки:

– Нет, Славочка, нет! Как ты не понимаешь, я же умру без тебя, умру! Деньги есть на билет… – Голос сорвался, в озерных глазах заблестели слезы.

Они шли по зебровой аллее – по тополиным теням, по закатным дорожкам. Молча, не взявшись за руки. Славка дулся, злился на что-то, выкрикнул вдруг, как отрезал:

– Черт с тобой, едем, Одуванчик!

– Едем, – Юлька смахнула слезинку, засмеялась…

2

Ливень! Юлька дрожала от холода под навесом остановки…

Закрутилась, завертелась новая жизнь: чемодан на двоих, многомерность душных аэропортов, многочасовой перелет, строгие стюардессы, обед в блестящей фольге, боль в ушах при взлете и посадке. Ей казалось – зажмуришься, и вернется родная улица, общежитие. Юлька так и делала. Но открывала глаза и видела чужое серое небо.

Подбежал мокрый, тоже какой-то новый Славка – командует, покрикивает деловито, взгляд шалый, – подхватил чемодан.

– Юлька, автобус!

Автобус мчался из островной столицы в городок у моря. Юлька устала, дремала на Славкином плече. Влажная рубашка пахла незнакомо, как будто йодом, болотной травой, рыбой.

В городке ждало неприятное известие. На их звонок выглянула девушка, сообщила, что Серега уехал на север, они поссорились и разбежались.

– Куда же нам теперь? – опешил Славка.

Девушка пожала плечами: «Ваши проблемы».

Юлька и Славка еле стояли на ногах, когда разыскали блещущую огнями гостиницу с фантастической платой за номер. Долго не могли уснуть от усталости, занимались любовью, затихли под утро, прижавшись друг к другу тесно, как брошенные щенки.

Дождь прошел. Славка ушел искать жилье. Вернулся радостный.

Юльке место не понравилось. Деревянный дом на окраине городка окружили гаражи, исписанные сверху донизу, дорожки усеяны мусором, пыльная собака развалилась на люке канализации, высунула розовый слюнявый язык.

Крохотная комнатка сдавалась супружеской парой. Хозяйка Ираида Павловна – тучная старуха с тремя подбородками, с усиками, с зачесанными короткими черными волосами – басила так, что содрогался весь дом. Хозяин – лысый мужичонка с печальными глазами спаниеля – постаревший подросток. Имя у него было самое обыкновенное – Иван Иванович. Одинокие пенсионеры жили на деньги за сдаваемую комнатку, да Иван Иванович подрабатывал еще сторожем.

Хозяйка оглядела Юльку, пророкотала вместо «здравствуйте»:

– Что-то ты хлипкая, дэвонька! – словно искала не жиличку, а домработницу. – С чего круги под глазами? Часом не бэрэменна? Бэрэменные мне не нужны, без того хлопот полон рот.

Юлька испуганно замотала кудряшками…

Потянулись одинаковые дни. Юлька пугалась неба, со всех сторон окруженного сопками, быстрой смены дождя и солнца, угольной пыли на обочинах, запаха гниющих водорослей. Девушка развешивала влажное белье, а оно не сохло. Гладила его часами, плакала.

Славка искал работу, возвращался злой, разочарованный. Для Юльки работы хватало, но, как только выяснялось, что нет прописки, ей указывали на дверь.

Юлька утешала Славку, баловала пирожками. В кухне не развернуться. От духоты, от жара старенькой плитки, от пристального взгляда хозяйки, запаха старческого пота Юльку подташнивало. Она выскакивала в ванную, с наслаждением умывалась холодной пронизывающей водой. Ираиды Павловны девушка боялась до икоты, проскальзывая мимо тучного тела к плите, спрашивала робко – не нужна ли помощь, в ответ слышала неизменный рокот: «Иди-ка ты, дэвонька, отдыхай», – как будто Юлька белоручка, ни на что не годится.

Объявился Серега – нервный, с обветренным лицом, покрытым белыми пятнами обморожений, – он помирился с Мариной. Иногда Серега и Славка уезжали на пару дней, привозили деньги. Случайная работа тревожила Юльку: что же будет дальше – зимой? Серега возил всю компанию от портовой грязной воды к чистому дикому морю.

«Знаешь, – смеялась Юлька, прижимаясь к Славке, – я влюбилась в море с первого взгляда, как в тебя». Правду говорила. Море ворочалось у берега, дышало тяжело. Лаковые масляные волны выбрасывали пахучие ленты ламинарии, обкатанные деревяшки, стеклянные поплавки-шары. Хрипели наглые вороватые чайки, пугали суетливых крабиков с пучками зелени на панцирях. После купания в ледяной соленой воде зудела кожа, обгорала мгновенно, шелушилась. Юлька собирала перламутровые ракушки, узорчатые камешки. «Ребенок ты», – Славка гладил Юльку по белым кудряшкам.

Все открылось в один такой морской день.

Славка и Юля вернулись домой. Девушка побежала разогревать Славке борщ и обнаружила, что кухонька занята хозяином и хозяйкой. На столе – бутылка водки, хлебушек, закуска.

– Праздник? – спросила Юлька.

– День рождения у меня, – застеснялся хозяин, – садись с нами.

Юлька отказалась – Славка ждет. Она покосилась на соленые, только что из кадушки, огурчики. Иван Иванович заметил:

– Бери.

Юлька надкусила душистую кожицу, щурясь от наслаждения.

– Тошнит-то сильно? – пробасила Ираида Павловна, свела густые брови на переносице.

Юлька замерла – в дверях Славка!

– Кого тошнит?

– Нечто не знаешь? – встряла хозяйка, отмахнулась от умоляющего взгляда. – Жену твою, не меня же.

– Почему тошнит? – Славка нахмурился.

– Тьфу, молодежь, – ругнулась Ираида Павловна, – птенцы желторотые. Раскрой глаза, бэрэменна твоя дэвонька.

– Беременна? – совсем растерялся Славка.

– Ведь я предупреждала, – грохотала хозяйка, – ищи теперь новых жильцов!

Она говорила что-то еще, но ни Славка, ни Юлька не слышали. Славка смотрел на девушку, как будто первый раз видел: в обтягивающем халатике Юлька была как дистрофик с тонкими ручками и ножками, с раздутым животиком. Она прошмыгнула мимо, юркнула в комнатку. Славка поплелся следом.

– Одуванчик, как же это? Давно?

– С весны…

– С весны?! Ты с ума сошла?! Почему не сказала?! Какого черта за мной потащилась! – Славка ругался, а Юлька сжалась в углу старого дивана, пробормотала:

– Потому и не говорила, боялась, улетишь без меня…

3

Славка уломал старуху, заплатил вперед, с Юлькой обращался как со стеклянным хрупким сосудом, точно опасался разбить ненароком. Они почти не разговаривали, почти не притрагивались друг к другу. Редкие минуты любви омрачались его излишней осторожностью, раздражением.

Вскоре Славка уехал надолго: они с Серегой устроились на путину. «Пу-ти-на», – Юлька перекатывала во рту незнакомое слово, словно камешек. Представляла, как в путине-паутине бьется красноперый лосось. Она гуляла в грязном скверике, много спала. Старалась не замечать недовольно поджатых губ хозяев, но постоянно натыкалась на суровый жесткий взгляд Ираиды Павловны и сочувствующий – Ивана Ивановича.

«Любимый, я скучаю, зацеловала бы…» – от неумения писать письма Юлька то плакала, то смеялась над банальностями и глупостями и прятала листочки в потайной карман сумочки. Славка звонил редко. Оказывается, путина – сарай с длинными столами, на них моют рыбу, потрошат ее, режут, солят. «Люблю», – шептала Юлька. «И я», – прощался Славка.

Пролетел август. Ушло короткое островное лето. Осень сыпала яркие леденцы-листья – бери, мол, бесплатно. Юлька притаскивала кленовые, рябиновые охапки, любовалась, ждала Славку, слушала, как толкается ребенок, рассказывала ему и себе мамину сказку.

Славка вернулся чужаком – пах рыбой, грязной одеждой, матерился. Кричал, что деньги выплатили не все, кругом воры, в стране бардак, а ему, Славке, на этом вонючем острове нечего делать. Он не замечал, как по Юлькиному животу бегут волны. «Все будет хорошо», – упрашивала Юлька. Она стирала одежду и плакала уже не в родное плечо, а в подушку…

Однажды Юлька, выглянув в окно, ахнула. Желтые, красные, бордовые листья покрылись белым пухом. Снег! Она почувствовала теплые ладони на плечах и оглянулась. Славка улыбался, и она благодарно прижалась к его груди. Маленькая радость.

Назавтра сильный ветер сорвал с деревьев красоту, размел по улицам. Дорожки хрустели льдинками, а снег сыпал и сыпал, как будто укрывал остров навсегда, хоронил под толстым покровом. Осенняя зима побежала стремительно. Кроме двух цветов – черного и белого – ничего не осталось в мире.

Ничего не осталось и у Юльки.

4

Юлька по-прежнему искала работу, но ее не брали – слишком уже выпирал живот…

Она вернулась домой поздно, прикорнула на диванчике.

Славка не пришел ни вечером, ни утром. Юлька встревожилась, побежала к Сереге. «Уехали. На материк, кажется», – сообщила безучастная соседка.

Юлька вернулась домой, открыла шкаф, а там пустота: пропали Славкины вещи и чемодан, с которым они приехали на остров.

– Уехал и мне ничего не сказал! – всхлипывала Юлька, прижимала к животу не взятую Славкой ветхую рубашку. И тут же утешала саму себя: – Он вернется, никого у него нет!

Юлька написала Славкиной тетке, еще раз наведалась к Марине – все бесполезно. Она врала Ираиде Павловне, что Славка работает на севере, пряталась от ее сурового взгляда, притворялась счастливой.

Славка оставил ей почти все деньги. Юлька экономила, тайком таскала из хозяйкиной кастрюли картофелины, отрезала чуток хлебушка. Вечерами склонялась над тетрадкой: «Славочка, вернись, найди меня. Ты ведь нашел уже однажды…»

В декабре, оплатив комнатку, Юля пересчитала финансы. Осталась мелочь да то, что было отложено на свадьбу. Мало! Ждать, тянуть дальше – нет смысла. Надо купить билет и улететь на материк. Там кто-нибудь поможет. И Славка наверняка там!

Юлька ничего не сказала Ираиде Павловне, бросила в сумку пожитки, сунула деньги в кошелек, спрятала их вместе с письмами. Хозяевам она обязательно потом позвонит, поблагодарит за приют и никогда больше не услышит грозного баса: «Дэвонька!»

Автобус трясся, пыхтел в гору, несся вниз, мелькали заснеженные поля, полысевшие ближе к северу елки. Ребеночек колотил ножкой или ручкой. Юлька уговаривала его: «Терпи, маленький, скоро будем дома».

В Южном мело. «Южный – город вьюжный», – вспомнила Юлька строчки, услышанные по радио. Пальто-дутыш грело плохо. «Ничего, теперь мне метели не страшны», – улыбалась Юлька.

У авиакасс толпился народ. Мужчина в очках, разглядев ее живот, протиснул Юльку к окошечку.

– На сегодня есть билеты?

– Завтра будет самолет, – зевнула кассирша.

«Пусть завтра. Посплю в аэропорту и улечу!» Радостная Юлька полезла в сумку за кошельком.

Кошелька не было.

Юлька перевернула вещи. Кошелек исчез, целлофановый пакетик с паспортом и дипломом тоже. В очереди заторопили:

– Чего застыла, девушка? – Мужчина, что пропустил ее, теперь теснил плечом от окошка.

Юлька вышла на улицу.

Где же деньги, документы? Неужели забыла? Нет, Юлька помнила, как сложила все аккуратно. Она оглядела сумку. В длинном разрезе на боку виднелись неотправленные письма…

Юлька брела по городу. Ни слез, ни мыслей не было – ничего, кроме нетерпеливых толчков в живот и метели. В снежной пелене терялись дома, машины, фигурки прохожих. Темное отупение сошло на нее, на плечи давили сумерки, ветер забирался под хлипкое пальто. Она вышла на площадь, сгребла снег со скамейки голой ладонью у могучих синих елей. Варежки где-то обронила, наверное. Слезы ползли по щекам, смешивались со снегом, превращались в колючие соленые льдинки. Она закрыла глаза, и ресницы смерзлись. «Что же делать? Ангелы, где вы? А… теперь все равно…» Шарфик размотался, снежинки, насыпанные ветром за воротник, кололи шею, но Юлька этого не чувствовала, пронзенная болью отчаяния и другой, физической болью – в мир стремился новый человечек.

5

Юлька очнулась, с трудом разлепила ресницы, огляделась. Она лежала в больничной палате, одетая в незнакомую ночную рубашку. Что-то не так. «Что?» – испугалась Юлька, положила руку на живот и не ощутила привычной округлости. Она вспомнила, как ее тормошили за плечо, как везли по белым коридорам. Вспомнила сердитые возгласы, внимательные глаза – с нею возились, переворачивали, кололи иголками. Вспомнила боль – страшную, дикую. А через боль – ласковые уговоры:

– Тужься, мамочка, тужься… Смотри, какая девочка у тебя! – Ей приподняли голову, и Юлька увидела комочек со скрещенными ручками и ножками. – Дочка!

– Почему она не плачет? – прошептала Юлька и потеряла сознание…

Пришел доктор, осмотрел рожениц, присел на край Юлькиной кровати:

– Ну, красавица, девочка у тебя здоровенькая. А как ты себя чувствуешь?

– Хорошо, – заверила Юлька посиневшими губами.

– Кто же ты такая? – Доктор вытащил листок и ручку.

– Семенова я, Юля.

– Где же, Семенова Юля, твои документы?

Юлька рассказала все-все – взахлеб, мешая слова со слезами. Женщины в палате притихли, слушали.

– Так, Семенова, неважны дела-то, а? Что делать будешь?

Юлька уже плакала навзрыд, и доктор сказал:

– Не волнуйся, подумаем…

В углу смешливая Наташа сцеживала молоко, выставив налитые груди. Койку слева занимала Елена Сергеевна – она забеременела поздно, и ребеночек родился слабенький. Справа красивая молодка Ирка красила ресницы запрещенной в роддоме тушью. Тихая Света выскакивала в коридор, прислонялась лбом к холодному стеклу, плакала – у Светы раньше срока родился мальчик, не спасли.

Женщины в отделении патологии болтали, делились опытом, преображались, когда нянечки приносили детей на кормление. А Юльке девочку не давали. Она спросила у сестры, почему, но та лишь усмехнулась – потерпи. Юлька терпела, глядела с завистью на Наташу, на Елену Сергеевну, на Ирку, которая кормила малыша, не отрываясь от детектива.

Не принесли девочку и на следующий день. Юлька заволновалась, побежала выяснять – в чем дело? В коридоре холодно, выцветший казенный халатик не согревал, хорошо Света сунула ей теплые вязаные носки. Отделение для малышей закрыто наглухо, в двери окошко.

– Что тебе, Семенова? – спросила выглянувшая на стук медсестра.

– Я дочку хотела… покормить…

– Рано тебе кормить, – отрезала сестра, но, встретив умоляющий взгляд, потеплела: – Хочешь, покажу? – Она вернулась с маленьким свертком, из которого виднелось крошечное красное личико. Девочка спала. Юлька замерла. Она тут же поверила, что это ее девочка! А девочка, словно услышав маму, открыла сердитые синие глазки – большие, с ресничками.

– Тебя врач вызывает, – медсестра унесла дочку.

Доктор говорил долго, нудно. Тяжесть свалившейся беды сгорбила Юльку. Беда никуда не ушла, не растворилась, не исчезла. Ей некуда идти. Нет документов, денег, крыши над головой. Она не может взять дочку. Не может купить пеленки, теплое одеяльце, коляску. Выходило, что Юлька должна отказаться от ребенка, заполнить бумаги, поставить подпись.

Доктор сочувствовал горю, уверял, что отказ не навсегда, что в дом малютки можно наведываться, а потом, возможно, и забрать ребенка, но Юлька не слышала. Невозможно! Нет…

Дочку приносили на кормление, а Юлька не радовалась, скулила тихо, разглядывая синие глазки, светлый хохолок на макушке, грозивший превратиться в мамины кудряшки. Неминуемое расставание жгло сердце, и она плакала и плакала. Соседки не умолкали ни на минуту, высовывались в форточку к мужьям, родственникам. К Юльке, конечно, никто не приходил.

– Ты придумала имя? – спросила Наташа, делясь вкусностями.

– Лиза, – ответила Юлька, – Елизавета Станиславовна. – Впервые в роддоме она вспомнила о Славке. И мысленно похоронила любовь навсегда.

Приближалась выписка. Юлька умирала от горя, но оттянуть страшный день не могла.

– Семенова, одевайся и выходи, тебя ждут внизу, – прокричала сестра.

Юлька поцеловала дочкин лобик, пухлые губки, долго смотрела на закрытое окошко детского отделения. В темной раздевалке натянула костюмчик, пальтишко, сдала казенную одежду и поплелась вниз. Там ждет милиционер со страшной бумагой. Доктор сказал накануне, что нужно написать заявление об утере документов, тогда милиция поможет хоть как-то устроиться.

В окна длинного коридора бил зимний свет, на полу прыгали блики от искрящегося снега, а перед Юлькиными глазами сгущалась темнота. Юлька тащилась, спотыкалась. Наконец вышла в залитый солнцем приемный покой и зажмурилась.

– Ну что же ты, дэвонька?! – загромыхал такой знакомый голос. – Что ж ты нас так напугала? Еле нашли тебя!

Юлька открыла глаза, увидела суровый взгляд Ираиды Павловны. Рядом переминался принаряженный Иван Иванович, поправлял шарф на тщедушной шее.

– Чуть не опоздали, пока по магазинам бегали. Что ж ты сбежала, дэвонька?! – басил и басил голос.

Юлька вдруг шагнула, как упала, прижалась к большому теплому телу, почувствовала, как тяжелая рука гладит ее по волосам.

– Будет, дэвонька, – говорила Ираида Павловна, – будет! Все обойдется, не плачь, – она сама плакала и не скрывала этого.

Хлопнула дверь, показалась медсестра Лена со свертком в руках.

– Принимайте, папаш… – привычно начала Лена, но поправилась: – Ой, дедушка, принимайте внучку!

Иван Иванович взял сверток дрожащими руками, а Ираида Павловна посмотрела на мужа строго: не урони! На них во все озерные глаза глядела ничего не понимающая Юлька…

Они шли по заснеженной улице к вокзалу – две женщины, а между ними мужчина с младенцем на руках. Иван Иванович гордо нес неожиданно приобретенную внучку.

Сыпал снег – не страшный, метельный, а ласковый, как выбитый из подушки пух. Мимо мальчишки тащили елку, пахло хвоей, праздником, новой жизнью. Люди несли в авоськах мандарины, и южные фрукты наполняли город новогодним оранжевым светом.

Юлька остановилась, подставила ладошку под снежные хлопья: «Господи, как хорошо! Как хорошо, мама, что ангелы существуют!»

От автора:

Эта история произошла на Сахалине в 90-х годах. Менялось все – не только жизнь страны, но и жизнь каждого человека. И как важно было сохранить главное, человеческое – любовь, преданность, сострадание. У Юльки все хорошо, она вышла замуж совсем не за Славку и родила Лизе братика, вместе с мужем открыла небольшое торговое дело и живет счастливо в Южно-Сахалинске. Лиза превратилась в симпатичную тонкую девушку с синими глазами и белыми несерьезными кудряшками. Она часто приезжает к дедушке и бабушке в Корсаков и очень любит, когда бабушка Ираида начинает рассказывать старую сказку об ангелах-хранителях.

Светлана Корзун. «Я буду жить долго…»

Вот удивительно: другие жилы рвут, карабкаются, руки-ноги в кровь обдирают, а результат нулевой. А она жила кое-как, но получалось хорошо…

В четырнадцать Инна неожиданно для всех, включая низкорослых родителей, «сдлиняла». Да так пропорционально, что первого сентября седьмой «А» ахнул. И разделился на два лагеря: лагерь восхищенных мальчиков и лагерь окрысившихся девочек.

В восемнадцать Инна вышла замуж. Удачно. И опять все произошло как бы без усилий – будь то затяжные хождения за ручку или длительные переговоры с родителями на предмет благословения. Он был молод, красив, успешен, но главный его талант заключался в умении жить с удовольствием.

Влюбленные и счастливые Инна и Семен вместе прокутили несколько счастливых лет. Впрочем, прокутили без особого ущерба бюджету и здоровью. Вокруг них – точнее, вокруг их достатка – сплотилась веселая компания «навеки-преданных-друзей». В этом совсем не узком кругу Инна с Семеном и «зажигали» каждую пятницу-субботу, цепляя, как правило, еще и воскресенье.

– Инка, я тут что подумал, – однажды за завтраком начал разговор Семен, – а если ты родишь, то останешься такой же красоткой? Или станешь страшная, как Ириха у Вовика?

– Чего это вдруг?

Инна остановилась на полпути к кофе-машине и на мгновение задумалась.

– С какой стати мне становиться страшной?! Да я буду еще красивее! – залихватски ответила она, по-привычке делая ударение на «е».

– Красиве́е! – передразнил ее Семен. – Дурочка ты у меня! Но красивая!

Семен нежно притянул жену.

– Такая красивая, что с ума сойти можно!

Он поцеловал жену и заглянул ей в глаза.

– Я хотел тебя попросить. Давно уже.

– Ты чего? – Инна отстранилась. – Нашкодил? Изменил? Прибью!

– Дурочка! Инка, ты только не смейся и не говори сразу «нет» – я сына хочу. Смешно, да?

Семен сказал это и смущенно отвел взгляд, словно хотел чего-то неподобающего сильному мужчине.

– А потом и дочку, – добавил он, смущаясь еще больше. – Только именно в таком порядке!

Он шутливо нахмурил брови, пытаясь побороть смущение.

– Что скажешь? Родим?

Вот так – планово, не особо отвлекаясь от полноценной жизни красивой женщины, Инна родила сына, а через два года и дочь. Указания мужа она выполнила полностью: и очередность детей соблюла, и внешне ничуть не подурнела – даже напротив, как и обещала, похорошела еще больше.

Глядя на Инну, я откровенно завидовала. Впрочем, как и все подруги. Сейчас мне немого стыдно за ту хоть и не черную, но зависть: надеюсь, в том, что случилось с Инной позже, моей вины нет.

В какой-то момент жизни у Семена появились параллельные женщины: сначала одна, потом другая, потом несколько одновременно. Я, случайно об этом узнав, обиделась было за подругу, но тут неожиданно выяснилось, что у Инны тоже есть в загашнике, как она выразилась, «семенозаменитель». Время от времени подруга рассказывала мне о воздыхателе, но как-то мимоходом. Даже в рассказах Инна не тратила на него ни чувств, ни времени.

Шли годы. Семенозаменители приходили и уходили, гостя в Инкиной инкрустированной золотом спальне на правах провинциальных командированных. Со слов подруги, протекали измены до неприличия обыденно. Семена «параллельные» тоже особо не трогали, а потому разрушениями и апокалипсисом семейному счастью не грозили. Инна мне рассказывала о похождениях Семена, не очень расстраиваясь:

– Куда он денется?! Семен же без меня больше недели не может – с ума начинает сходить. Да и мне так удобнее. У него интрижка, у меня – романчик, он в форме, я хоть куда – все при своих интересах. Кому от этого плохо?!

Плохо оказалось всем.

Семен и сам не понял, как в его жизнь вошла такая же красивая, как жена, только молодая и еще более желанная.

– Ничего, – сказала Инна, позвонив мне поздним вечером.

Она говорила спокойно, была рассудительна, но по тому, как долго она меня убеждала, что все у них будет хорошо, я поняла: себя уговаривает.

– Семен же без меня и недели не может, начинает с ума сходить, – повторяла она по привычке.

Все стало окончательно ясно, когда бывшая, а с этого момента единственная, родила Семену дочь. Он собрал вещи и ушел.

Инна заболела. Все, что в ней было истинно женского, возмутилось, взбунтовалось, набухло злокачественной опухолью и… бухнулось вырезанной ненужностью в таз.

– Ничего, – сказала мне Инна, когда я пришла в разоренный, осиротевший дом. – Справлюсь.

Внешне ничего здесь не изменилось: все вещи стояли на своих местах, но горе выглядывало из-за каждой спинки кресла, из-за каждого шкафа, даже из-за ножек стульев.

– Ничего. Поживет без меня, помается и вернется.

Инна поправила косынку на блестящей – без единого волоска – правильно-овальной голове.

– А я пущу, – улыбнулась она нежно, видимо представляя, как открывает двери Семену. – И возьму назад. Даже не упрекну ни разу. Он ведь без меня не сможет.

Потянулись страшные дни в никуда. Повзрослевший сын стойким оловянным солдатиком дежурил у кровати изрезанной вдоль и поперек Инны и вытягивал… вытягивал ее из темноты, в которую она периодически все глубже проваливалась.

– Мне сейчас даже умереть нельзя, – как-то пожаловалась мне Инна, когда ей стало чуть легче, и появлялись силы, чтобы позвонить. – Аннушка маленькая еще… Я имею в виду… для одиночества.

Инна аккуратно подбирала слова, чтобы они не были очень страшными.

– Надо ее хоть немного еще подрастить. Семену некогда: у него, говорят, новый бизнес… да и ребенок… Нет. Мне сейчас никак нельзя – Аннушка слишком мала.

Молчаливая ли любовь сына, помноженная на неюношеское упорство; мольбы ли облученной умирающей Инны к Господу о судьбе недорощенной Аннушки – что в последний момент перетасовало карты в ее несчастливой колоде с единственным козырем, ведомо одному Всевышнему. Но однажды утром что-то оттолкнулось от точки невозврата и маятником качнулось в сторону жизни.

– Я выхожу на работу.

Сначала мне показалось, что у меня галлюцинации, и голос Инны в трубке звучит прямо с того света. Последние месяцы подлый страх услышать «мамы больше нет» не позволял мне позвонить сыну Инны. Полгода назад врачи столичной клиники сказали ей: «Не ездите. Мы вас не хотим обманывать. Надежда, конечно, есть всегда, но… Не ездите».

– Ты меня слышишь?! Я выхожу няней к малышу. У него мама совсем молоденькая – ей еще погулять хочется. Вот отец Темушки мне и предложил няней поработать. А я рада. Мне же еще Аннушку доучить надо, а одежда да обувь столько сейчас стоят…

– Инна, ты как себя чувствуешь?!

– Всяко. Но… ты же знаешь – мне Аннушку не на кого оставить. А пока я жива – сделаю все, чтобы она ущербной себя в школе не чувствовала. Вот завтра на работу выйду, начну на обновки ей зарабатывать. Не все же на лекарства тратить!

Инна засмеялась. По-настоящему. Я отчетливо слышала смех и боялась верить, но еще больше боялась не верить.

– Какой ты молодец, – сказала я, судорожно подбирая слова, чтобы сказать что-то очень правильное и уместное в такой ситуации.

– Я стараюсь. Жаль, что у Семена дела не очень. Говорят, с бизнесом у него что-то не заладилось. И еще сказали, что пьет. Жалко. Он ведь талантливый. И умный. Очень умный.

Как это часто случается, жизнь, диктуя бешеный ритм, вычеркнула из моего списка дел встречи с друзьями. Хорошо, хоть милостиво оставила пункт «звонок другу»:

– Инна, привет! Как дела?

– Нормально. А у тебя?

А потом страну захлестнул кризис. Времена настали такие, что большинство из нас, чтобы создать хотя бы видимость благополучия, бились в хлопотах-судорогах.

Инна звонила все реже. Я каждый раз радовалась, заслышав ее голос: жива.

И вот однажды меня разбудил ночной звонок:

– Ты про этот кошмар уже слышала? Она отравилась!

Инна, видимо, пребывала в шоке, потому что прежде после десяти никогда меня не набирала, даже когда ушел Семен.

– Кто – она? Ты хорошо себя чувствуешь?

– Мать Темушки! Мальчика, которого я нянчу! Она отравилась! Написала записку и выпила таблетки! Сегодня похоронили.

– Инна, ты где? Тебе нужна помощь?

– Нет. Я дома. С Темушкой. Он хоть и живет у меня третий месяц, но, видно, почувствовал что-то: капризничает третий день. И сегодня спать не ложится. Бедный Темушка. Бедный мой мальчик.

– Инна, я не понимаю… А почему он у тебя живет?

– Не нужен никому.

Подруга замолчала.

– Ты где? Инна, я тебя не слышу.

– А я ничего и не говорю. Думаю. Что мы с Семеном натворили! Все казалось, что это еще не жизнь, что все еще впереди. Я ведь даже толком не поняла, как дети выросли. А теперь смотрю на Темушку…

В трубке стало тихо. Я догадалась, что Инна плачет. Чтобы отвлечь ее от невеселых воспоминаний, я не очень кстати спросила:

– А отец? У Темы ведь есть отец!

– У него бизнес какой-то сложный. Ему не до сына. Бедный Темушка, – Инна опять всхлипнула. – Мама все по клубам порхала… – прости, Господи, ее душу грешную… Все чего-то в жизни ей не хватало. Отец весь в работе…

Инна помолчала.

– Они сначала Темушку на день да на два оставляли, потом стали только на выходные забирать, а последнее время… Знаешь, он меня мамой зовет.

Инна заплакала навзрыд, но я не осмелилась ее остановить.

– Господи, прости нас, – сказала она еле слышно. – И не допусти, чтобы дети за наши грехи расплачивались! И Семена прости.

На следующий день я забежала проведать Инну. Бледненький большеглазый Тема не слезал у нее с рук.

– Его мало любили, – сказала Инна, когда ей все же удалось отцепить Тему от шеи и положить в детскую кроватку. – Вот он и болеет часто. И от сверстников в развитии чуть отстает. А теперь еще и это…

Время летит незаметно. Чужие дети отличаются от своих тем, что вырастают быстро и легко.

Инна мне позвонила накануне первого сентября:

– Завтра Темушка в первый класс идет! Представляешь?! Мы уже до школы дожили! Приходи к нам в обед попраздновать, а?!

Инна заговорила тише, явно прикрывая трубку:

– Я думала, Темин отец придет, а он позвонил и сказал, что не сможет. Деньги на подарок с шофером передал. Он неплохой… только с фирмой у него последнее время какие-то проблемы. И с женами ему никак не везет. Так ты придешь? – опять звонко защебетала Инна. – Темушка такой красивый в новом костюме!

Голос Инны звучал так счастливо, что я, не задумываясь и даже не заглянув в график, выпалила:

– Конечно, приду! Обязательно! Кстати, как твое здоровье? Мы так давно не виделись.

– Здоровье?! Да хорошо! Вся в хлопотах. Темушку весь год к логопеду водила: в эту школу не берут с дефектами речи, потому как школа супер! Зато мы теперь рыкаем, как тигры! Темушка… – глухо прокричала Инна, вероятно отвернувшись от трубки. – Темушка, иди сюда, порычи тете в трубку, как тебя научили. Не хочешь? Стесняешься? У тебя же получается!

Мы еще поболтали о завтрашнем ответственном дне, а потом Инна неожиданно спросила:

– А помнишь, я просила у Бога, чтобы он дал мне время Аннушку подрастить?! Теперь Аннушка взрослая: завтра увидишь – не узнаешь. Надо же, как жизнь обернулась… А то, что Бог мне еще и Темочку даст…

В этот момент в трубке что-то зарычало.

– Во! Ты слышала? Нет, ты слышала? Умница, Темушка! Целый год учились!

Инна что-то затараторила рычащему Темушке, он оставил в покое раскатистое эр, ответил Инне, и они оба звонко засмеялись.

– Темчик, бегом на кухню, – услышала я в трубке приглушенный голос Инны. – А то чай совсем остынет.

«Целый год походов к логопеду! А я дочь даже к стоматологу не могу вовремя отвести, – устыдилась я. – Завтра же запишу ее к врачу. Нет, послезавтра – завтра не могу».

– Ты слышала? Такого раскатистого эр даже у Аннушки не получалось. Ох, и все-таки я волнуюсь: как все пойдет? Кстати, сын обещает учиться на одни пятерки! Так что я теперь буду долго жить: должен же кто-то завтраки отличнику готовить.

Надежда Кривопалова. Тополь

Тополь рос метрах в семидесяти от моего дома. Он был хорошо виден из моего окна.

В раннем детстве с пригорка возле тополя мы катались на санках и на лыжах. Это сейчас он для меня пригорок, а раньше казался горой.

С этим тополем связана вся моя жизнь. Когда я училась в пятом классе, а Он в шестом, Он первый раз сказал: «Давай с тобой дружить». А потом написал записку: «Здравствуй, Чайка! С приветом, Сокол!» Эту первую записку Он передал мне возле тополя. Так началась наша переписка. Под этим тополем в восьмом классе случились у нас первое признание в любви и первый поцелуй.

Это произошло осенью, когда был сильный звездопад: «Смотри, звезда падает – а вот еще и еще, – загадывай скорее желание». И пока я крутила головой, разглядывая звезды, Он крепко прижал меня к дереву и поцеловал. Я не ожидала этого, все чувства смешались: и страх, и стыдливость, и нежность, и любовь.

Любовь… Так она поселилась в моем сердце. Мы стали встречаться почти каждый день. Он приходил к тополю и свистел. Его свист был необычный: сначала будто шипящий, а потом звонкий и заливистый. Отчим каждый раз говорил: «Вон твой кавалерка пришел. Тебя вызывает». И я с радостным сердцем бежала на свидание.

Первая ссора тоже произошла под тополем. Так уж распорядилась природа, что девчонки-подростки сначала бывают выше своих сверстников. Вот как-то стою я на пригорке, а Он меня ниже. Хотел меня поцеловать на прощание и не смог дотянуться. Я засмеялась. Он говорит:

– Если ты будешь так интенсивно расти, дружить с тобой не буду.

От этих слов стало трудно дышать. Обиженная, я убежала домой и весь вечер проревела. Папка, так я звала отчима, ничего не понимая, утешал меня как мог. Я не выходила на свидания целых два дня. Не могла ни о чем думать, кроме как о Нем. Сердце разрывалось от страданий. На третий вечер стояла у окна и ждала «позывного». Едва заслышав трель моего «соловья», выскочила за ворота и бросилась в объятия любимого.

– Я не думал тебя обидеть, – это были Его первые слова.

Слов «прости меня» мы не говорили друг другу ни разу. Находили другие слова, а иногда обходились без слов – помогала любовь.

Мне – семнадцать, ему – восемнадцать. Я заканчиваю десятый класс, Он окончил училище и сдал экзамены на получение водительского удостоверения. Тут Ему и вручили повестку: явиться в военкомат 9 мая к 7 часам утра. Утром 8 мая он стоял у моих ворот с букетом первоцветов. Пришел пригласить на проводы в армию.

– Придешь?

– Конечно, приду.

– Дай руку.

Я подала руку, Он надел на безымянный палец серебряное колечко с бирюзой.

– Будешь ждать?

– Буду.

– Не обманешь?

– Нет. – Все девчонки так говорят, а потом забывают.

У Него были очень грустные глаза, а я не сомневалась, что дождусь.

Его отправили служить в Воркуту. Я окончила школу и поступила в институт. Каждый день писала Ему письма, рассказывала, как у меня прошел день, что меня расстроило, что порадовало. А главное – как я скучаю без Него. Когда Он приезжал в отпуск, говорил, что все сослуживцы завидуют ему, потому что он зараз получает по пять – семь писем от меня: им почту возили не каждый день.

Прошло десять месяцев Его службы. К своему дню рождения я получила извещение на бандероль. Я заволновалась, тут же побежала на почту. Дома развернула бандероль: там был маникюрный набор в кожаном футляре. Я была так счастлива! И откуда Он узнал, что я мечтала о маникюрном наборе? Этот подарок служит мне до сих пор.

После Его возвращения из армии мы сыграли свадьбу, получили квартиру, воспитали двух сыновей, нянчили трех внучек и внука.

В стране случилась перестройка, в селе не стало работы, и Он уехал работать в областной город. Я осталась дома и снова стала ждать. И как гром среди ясного неба грянула новость: мой любимый муж живет в областном центре с другой женщиной.

Вот так, прожив вместе более тридцати лет, мы развелись. И тут приезжает мой старший сын с семьей и спрашивает: «Мама, а что случилось с вашим тополем? Кто его спилил?» Я посмотрела в окно и увидела, что из земли торчит лишь толстый комель. О, боже! Как же беда пригнула меня к земле, что я не заметила, как случилась беда с нашим тополем. А сын сказал:

– Спилили тополь, и умерла любовь – вот вы и развелись…

Вера Чарленок. Дина

Есть у меня одна история любви, которой мне бы хотелось поделиться. Мне было пять, потом шесть, десять, пятнадцать лет – и моя бабушка пересказывала историю этой своей неповторимой любви. Каждый раз я слушала, затаив дыхание. Я взрослела, и рассказ приобретал для меня новое осмысление. Она мне разрешила рассказывать ее историю – вот я и рассказываю.

Мою бабушку звали Дина, а дедушку – Алексей.

Раннее детство бабушки было счастливым и беззаботным: мой прадед занимал должность прокурора, а прабабушка не работала. Семья жила в большом красивом доме. На обед готовили несколько блюд, а для старшей сестры, которая была болезненная, делали специальные паровые котлетки. Когда бабушке было семь лет, началась война. Мой прадедушка вскоре погиб, и жизнь семьи круто изменилась…

Детство Алексея было несладким: его мать рано умерла, и отец женился во второй раз. Когда началась война, дедушкин папа ушел на войну. Мачеха собралась уехать из Смоленска, а Леша спрятался за печкой и был ею «забыт». Войну пережил только благодаря попрошайничеству. А после нее отыскались родственники по линии отца.

Встреча Дины и Алексея была судьбой – в этом нет никаких сомнений.

Дине было семнадцать, и ей надо было думать, как жить дальше. Она – военный ребенок, школу закончила бы только в восемнадцать. Нужно ехать куда-то учиться, пока она получает отцовскую пенсию. Но куда? И Сима, подружка, предложила: «А поехали в Ригу, в техникум!» Вот и поехали. Дина решила: получит стипендию – будет учиться в Риге, не получит – вернется и доучится в школе. Она поступила.

К занятиям с самого начала относилась очень серьезно: ведь с тройкой стипендии не будет.

В комнате – десять девчонок, готовиться к экзаменам сложно: разговоры, хихиканье, а тут еще и мальчишки пришли знакомиться. И Дина пошла заниматься в специально отведенную для этого комнату. Разложила учебники и тетради и целиком погрузилась в химию.

Алексей приметил Дину сразу и незаметно улизнул вслед за ней. Так все и началось.

В гардеробе у Дины: два платья, демисезонное тонкое пальтишко, туфли с дырками. И надо же – влюбился красавец Алексей в нищую первокурсницу! Хотя чего уж тут, и сам был гол как сокол. Но красивый такой сокол: высокий, сероглазый, темноволосый.

И Дина не осталась к нему равнодушной, разглядев за внешней красотой красоту души. Алексей был умен, уверен в себе, а за напускным равнодушием прятал умение сочувствовать и сострадать. Он предпочитал не говорить пустых слов, а молча дело делать.

Вот пример. Ирка, подруга Дины, попала в историю: забеременела. Ее несостоявшийся жених, как узнал, так сразу и сбежал. Боялись, что девушка от переживаний умом тронется или еще чего похуже… Тогда Дина с Алексеем и парой друзей выбили для Иры жилье в Риге.

Сейчас молодежи проще организовать свидание: кино, кафе, клубы… Тогда, конечно, тоже можно было пойти в кино, но это было дорого. Если погода хорошая, в парке гуляли, конфеты или мороженое – редкое удовольствие. Чаще – сидели в стенах общежития, гуляли по улицам Риги, отогреваться в холод ходили в чужие парадные.

Целый год свиданий, а потом – пять лет разлуки: три года армии и два года работы на севере. И письма, письма, только письма. Никаких телефонных разговоров. Правда, были еще посылки на праздники. Это незабываемое чувство предвкушения восторга, когда приходишь домой, открываешь деревянную коробку, разворачиваешь мягкую бумагу… И понимаешь, что там, за две тысячи километров, твой любимый прикасался к этим вещам. Берешь новые часики или духи, прижимаешь их к сердцу, а слезы счастья текут и текут по лицу.

В последний, пятый год писем стало меньше. Но еще через год они все-таки встретились на вокзале.

Пожали друг другу руки. Два чужих человека. Никаких чувств. Пустота. И уже ничего не ясно…

Пришли домой. Мама с теткой ужин подали – скромный такой ужин. Сидят, разговаривают. Тут Дина увидела, как у Леши в руках вилка дрожит. И ее сердце дрогнуло. И парк, и конфеты, и комната в общежитии, и зареванная соседка Сима (которая влюбилась в Лешу, но тогда уже ничего нельзя было поделать), и их прощание в Риге перед отъездом в армию – все пролетело перед ее глазами, и вдруг вернулись и нежность, и восторг, и, наконец, пришло осознание того, что ее любимый человек действительно вернулся.

Они поженились. Пошла семейная жизнь со своими радостями и огорчениями. Ждали первенца. Февраль. Снега много, легкий морозец – идеальная погода для лыж. Рабочим коллективом собрались ехать кататься. А Дине нельзя – куда с животом! И так ей горько стало, что заревела она во весь голос. Леша обнял ее, погладил по голове и сказал: «Ну не плачь, скоро тебе тоже можно будет кататься. Не огорчайся так…» А сам на лыжню поехал, зараза.

Один-единственный раз Алексей напился в гостях. Вела Дина его по заснеженному городку, он шел и шатался, а когда пришли домой, сказал: «Я никогда больше не буду так пить». И выпивал в гостях совсем чуть-чуть – слово свое держал.

Он всегда знал, что его Дина любит, а что не любит. Из командировок привозил ей подарки, что по душе и впору. Если ткань, то – натуральный шелк любимых цветов жены: голубой, зеленый, синий, – чтобы к глазам подходил. Если привозил сладости, то не шоколад, потому что Дина его не любила, а ореховые вкусности и мармелад разных видов.

Шли годы. Летели. Иногда тянулись. И как-то августовским днем Дина узнала про измену мужа: ужас, шок! На секунду ей показалось, что она умерла. «Почему?» – преследовал ее вопрос.

Дина смотрела на мужа и пыталась найти разгадку в знакомом движении губ, в почти незаметных морщинках возле глаз, во взмахе ресниц – в том, что было любимо и знакомо до боли. Алексею становилось стыдно под взглядом ее чистых глаз. Он думал: «Ну виноват я – погулял. Не могу же все время с одной. Такой уж я есть». А Дина молча смотрела и смотрела.

Так прошло два дня. Наступила среда: Дина обещала зайти в гости к тетке Оле. Всегда ходила к ней с удовольствием, а тут шла прямо как на каторгу. Сказать ли тетке правду? И как вообще с жизнью быть? Уйти от мужа? Развод? Это так стыдно…

Дина всегда знала, что делать. В войну надо было терпеть голод и холод, потому что, когда отец ушел на фронт, скромной маминой зарплаты не хватало на отопление большего дома – Дина, ее мама и сестра ютились в одной маленькой комнате. В техникуме нужно было учится без троек, чтобы получать стипендию. Потом надо было ждать писем от Алексея, потому что она решила создать с ним семью. Потом – работать и воспитывать детей. А сейчас? Она думала, думала и ничего так и не могла придумать…

Тетка сидела и курила. От ее всевидящих глаз не укрылось, что любимая племянница чем-то сильно расстроена. Понимала она и причину: Алексей. Ольга никогда не говорила этого племяннице, но пятнадцать лет назад она стукнула кулаком по столу и сказала: «Ты или женишься на Дине сегодня же, или уезжаешь из города навсегда».

Сначала Дина держалась, а потом разрыдалась. Захлебываясь слезами, рассказала о своем горе. Тетка сказала: «Поплакать полезно, – и добавила: – А теперь иди к мужу, сохраняй семью». Дина прорыдала: «Нет, в деревню поеду. Не могу тут больше. С поварихой… только подумайте…»

Ольга в этом ничего удивительно не видела: повариха тоже женщина. Да какая тут разница, с кем? Все мужья устроены одинаково: все ходят налево. Ну не все, но многие. Погуляет, перебесится, успокоится – и к жене вернется: любовниц много, а жена одна…

Алексей и сам понял: с поварихой нужно завязывать. Заехал к ней в обед. Объяснился – та в слезы. Пухлое лицо стало красным, некрасивым. Алексей подумал: «И что я в ней нашел?» Дотронулся до ее пухлого плеча: «Ну не плачь. Вот тебе подарок на прощание. Я же говорил, что дети для меня святое. И жена сказала – приму». Повариха посмотрела на конверт с деньгами, захлюпала носом. Алексей не видел ее реакции – быстро дверью хлопнул.

Он думал о том, что сегодня ему предложили должность, на которой нужна жена. Думал, что нужно выбраться семьей на море. О путевке в Италию на осень, для которой опять же нужна жена, а не молодая глупая повариха и не Юленька – секретарь, и не Маша – очаровательная женщина, но жена второго зама. Да и дети у него. Двое мальчишек. Старшему, Антону, – тринадцать, парень умный и самостоятельный, а как задачи по математике решает! На каждом школьном собрании его хвалят. С русским языком нелады, но это мелочи, подтянет. Сашке только семь в апреле исполнилось – шустрый такой паренек, любопытный и веселый. Нет, без семьи никак и без Дины никак. Слишком долгий они прошли путь.

Времени на самобичевание у Алексея не было: совесть, конечно, полезна, но в меру. И его мысли понеслись вперед.

Дина пришла домой. Присела на край кровати. Отчаяния уже не было, зато внутри появилась пустота… Вот квартира. Вот комната. Вот их с Алексеем кровать. Вот тумбочка. Вот шкаф. Там ее вещи. Хорошо, что дети в летнем лагере, будет проще собраться, ничего им не объясняя. Тетка – мудрая женщина, но все-таки решать нужно самой. Это ведь уже не первый случай: была уже Юля – секретарь на заводе. Правда, тогда все было не очень ясно: душа кричала: «изменяет», а муж все отрицал. Да и Юля через полгода вышла замуж. Но теперь-то Дина была точно уверена, что было у них, было.

Дина долго сидела на кровати: разные мысли в голову лезли… О том, что говорят, будто брак убивает любовь, и надо просто терпеть. Да, она уже не та тоненькая скромная девочка, которая с восторгом смотрела на мужа и ловила каждое его слово. Но она до сих пор хороша, выглядит даже лучше, чем в молодости: одевается со вкусом и стиль свой появился!..

Стемнело. Дина собрала все силы, открыла дверцы шкафа и стала методично бросать свои вещи в открытый чемодан. Потом – и детские.

Когда Алексей пришел домой, то застал молчаливую бледную Дину за сборами. Он глубоко вздохнул и молча опустился перед ней на колени…

И Дина простила. Сохранила семью.

Мои бабушка и дедушка прожили вместе двадцать девять лет, полных переживаний, успехов и неудач, счастливых и несчастных моментов. Возможно, в этой их совместной жизни были и еще измены и ссоры – не знаю. Но знаю точно: моя бабушка была счастлива. Свою смерть после тяжелой болезни дед встретил рядом со своей Диной: слабое пожатие руки, последнее горькое «прости»…

Через полтора года после дедушкиной смерти бабушка вышла замуж за дедушкиного сослуживца. Некоторые осудили ее поступок, но мой дедушка, умирая, велел: «Выходи за хорошего человека», – он не хотел, чтобы его нежная, честная, порой беспомощная жена осталась одна.

Михаил Соловьев. Клятое слово

Никогда не понимал словечка «любовь». Если в детские годы мама спрашивала: «Ты меня не любишь?» – в ответ звучало твердое: «Нет».

Став взрослее, я так и не научился произносить эту затасканную, с моей точки зрения, фразу, умело подменяя ее словами вроде «мне с тобой хорошо» или «не могу без тебя».

На этой почве не раз возникал разлад с очередной подружкой. И были новые попытки разобраться в понятии «любовь». Нельзя же называть этим словом все подряд. Родительские чувства – одно, сыновьи – другое. Обожание животных – отдельная история, как и гастрономические пристрастия. Как же решиться называть «любовью» такое множество понятий? «О чем там говорил Иисус? – листал я бабушкину Библию. – Может, здесь ответ?»

Шло время, подрастала первая дочь. Жена привыкла к уклончивым ответам.

– Смотри на дела, – цитировал я притчи. – Слова пусты.

Она все понимала, но никак не могла избавиться от тяги к «клятому слову»: «Ты меня любишь?» – иногда все-таки звучало.

На дворе был 1985 год, хотелось перемен.

– Уехать бы куда, – как-то сказал я за ужином. – Надоело все…

И тут – словно кто подслушал – через минуту звонок в дверь.

– Соловьев? – протягивает повестку армейский капитан. – Призыв офицеров запаса. Распишитесь…

В те годы бывших студентов призывали массово: Афганистан уносил жизни кадровых офицеров, а «студенты», «пиджаки» или «двугодичники» тащили лямку за некомплект взводных внутри страны.

Так нежданно я и стал офицером.

1987 год.

Воинская часть в глубинке Хабаровского края. Лето.

– Вадимыч, телеграмма, – протягивает ротный листок с двумя белыми полосками. – Твоя приезжает.

Действительно: «Встречай Веру. Поезд такой-то. Тчк». Тесть отправил.

Странный городок, где проходила моя служба, затерялся на стыке часовых поясов рядом с Амурской областью.

Поезд в ночь, а от части до вокзала приходилось всегда добираться пешком. Хорошо не зима. Да и едет ко мне та, с кем связаны жизнью.

Километр-второй на «одиннадцатом маршруте» – то бишь ногами. Город впереди светится, помаргивает огнями редких машин. Тишина, только стрекочет кто-то в траве.

Голоса. Вроде знакомые, но слов не разберешь. Приезжие, судя по всему, – поезд уже минут пять как пришел.

«Глянуть, что ли, кто?» Быстро перебежал железнодорожную насыпь. Впереди два силуэта: один знакомый – друга-товарища замполита Юрки. И девушка рядом с ним с незнакомой прической «шариком».

«Как же это? Юрка ж говорил, что в командировке?» Ну дает приятель!

Поезд. Шестой вагон. Пассажиры-курильщики, провожающие. Жены нет. Подхожу к проводнице:

– Скажите, а Вера Соловьева ехала с вами?

– Ее встретили. А вы кто?

– А кто встретил?

– Муж…

Смотрит на меня оценивающе: то ли посмеяться, то ли пожалеть мужика…

Цикады на обратной дороге издеваются. Юрка?! А память услужливо вспоминает присланную недавно анонимку:

«…Михаил, жена изменяет вам с замполитом Юрием Гапоненко. Не будьте глупы и наивны…»

Такое «открытие глаз» в полку не новость: трудно что-то скрыть в маленьком военном городке. Офицерские жены, измаявшиеся от отсутствия работы, одни – изменяют мужьям, другие – шпионят за теми, кто изменяет, и с удовольствием «стучат» мужьям.

С надеждой непонятно на что открываю квартиру – пусто. Иду к дому друга-товарища замполита. В окнах свет.

Звоню в дверь. Тишина.

– Юра! Верка!

Молчит ночь. Выносить двери не хочется: проснется подъезд, порадуется ночному шоу…

Второй этаж всего – задача-пустяк. Сначала залезть на угол балкона, потом – водосточная труба. Глаза-руки делают свое дело, а в душе волна «красной ярости». Это от отца. Тот, «разогнавшись», мог и убить.

Ярость все гуще. Не помню, как рвал марлю на балконной двери и открывал шпингалет.

Комната. Пусто. Кухня. На полу знакомый желтый чемодан…

Когда все ясно, остается лишь боль.

…Телеграмма от тестя оказалась случайностью – влюбленные о ней не знали. А Юркина жена в отпуске и приедет лишь спустя неделю… Именно эту неделю и планировали «украсть» незадачливые любовники…

Моя квартира – и разом ставшая холостяцкой постель.

…Утро, и таиться нет смысла. Полк знает любые новости.

Ротный Вадька:

– Молодец, что не стал разбираться. Рецепт один: ратный труд на благо родного подразделения. Дуй-ка в командировку…

Но уезжать рано. К тому же есть желание посмотреть, как будут развиваться события. Ведь скоро вернется Юркина жена.

Время тянется неимоверно медленно, а боль не уходит… На третий день я не выдержал и бессильно смотрел из темноты в кухонное окно, где она готовила ему ужин. Пожалуй, прическа «шариком» ей идет…

На шестой день раздался пинок в дверь.

Бывший друг беспокоен. Естественно: завтра в его квартире станет тесно.

– Забирай свою жену!

– Свободен!

Замок клацает, не давая предателю войти внутрь. Еще один бессильный пинок и удаляющиеся шаги. Теперь в тупике он.

Спустя неделю я зашел в квартиру бывшей соседки Анечки:

– Знаю, Верка у тебя. Пусть придет вечером.

Вечером за столом на кухне она сказала:

– Ты никогда не говорил, что любишь меня…

– А он?

– Говорил…

– Клятое слово! Ну и где его любовь?

Молчание.

– Уезжай к матери… Уволюсь, будем решать, что делать…

2011 год. Нам уже по пятьдесят, и мы вместе.

Тогда, в далеком маленьком городке, жена поняла наконец разницу между словом и делом, а я после рождения второй дочери научился-таки произносить для нее это клятое слово «люблю»…

Алёна Подобед. Я согласен

Алевтине поставили самый страшный диагноз… В ее роду по материнской линии почти все женщины угасали от этой анафемы, таящейся на уровне генов…

Из близких только Коля – поздний сыночек, вымоленный у Бога от одиночества. Муж? Был когда-то, но попивал и поколачивал, да и детей от него быть не могло. Такого мужа и вспоминать не стоит. Вот и решилась Алевтина рожать сама. Просто подошла к соседу по дому – высокому стройному мужчине лет тридцати пяти и попросила о помощи…

Алевтина часто наблюдала за ним из-за оконной шторки по выходным или когда шла через двор, возвращаясь с работы. Соседа звали Виталием, он был тренером то ли по велосипедному спорту, то ли по плаванию, то ли по тому и другому вместе. Красивым его назвать было трудно, он был скорее… солнечным. Стоило Виталию выйти во двор, и его тут же окружали ребятишки. Он с удовольствием возился с их великами, играл с ними в баскетбол или учил отжиматься на турнике… И дочка у соседа была славная, вся в папу…

«Мне бы такую, – думала Алевтина и тут же обрывала себя: – Нет, девочку нельзя. Даст Бог, мальчик будет!»

Мысли сумасшедшие, нереальные. Ну как, как она скажет Виталию? Что он подумает? Может ославить на весь дом, а то и город…

Нет, он не такой. Глаза у него хорошие, и сам он добрый и светлый, как солнышко. Алевтина решилась.

Странное дело – в ответ на ее сбивчивые слова, до смысла которых докопаться можно было разве только через психушку, сосед просто ответил:

– Я согласен.

Все произошло у нее дома и самым естественным образом, а, забеременев, Алевтина переехала из столицы в Подмосковье. Все подальше от пересудов, да и выгодно, жилье-то там куда дешевле. Появилось на что ребенка поднимать.

Десять счастливых лет с сыном Колей. Десять лет милых семейных радостей, заставивших почти забыть о родовом проклятии. Да и зачем Богу забирать у мальца единственное – мать…

«А может, я и сына-то родила, чтобы прикрыться им от неизбежного?» – думала порой Алевтина, вызывая тем самым приступы липкого, тошнотного страха…

И вот он – диагноз… Возле дома без сил опустилась на скамейку. Как она в квартиру войдет и посмотрит в глаза своему Коленьке? Как скажет?.. А уж какой он у нее славный – пусть не отличник, зато спортсмен (есть в кого) и помощник во всем… Зря говорят, что безотцовщина – это, по сути, не мужики. Неправда. Что вложишь в ребенка, то и получишь. А уж она сына от трудностей не ограждала, и беды и радости – все поровну. Но зато он и жалеет ее, и мужичком себя в доме держит – починить, настроить – все умеет…

К реальности вернул звонок с мобильного телефона сына. Голос был незнакомый. Мужчина представился врачом скорой помощи… Сказал, что Колю… сбила машина… Прямо на переходе, иномарка с грязными номерами… Даже не остановилась… Это по словам самого Коли. «Да, пока жив… Приезжайте…»

Что было потом?.. Бесконечность больничного коридора. Врач, аптека, сберкасса, аптека, дом, ломбард, приемный покой, врач, аптека… Месяц возле дверей реанимации с мольбой в глазах:

– Доктор, ну что, что? Пустите, ну хоть одним глазком…

А в ответ:

– Не положено, состояние крайне тяжелое – готовим к следующей операции.

– Ты не убивайся так, милая. Если не пускают, значит, надежда есть, – утешала Алевтину санитарка, – иди поспи хоть. Сама-то с ног валишься – краше в гроб кладут…

Квартиру пришлось заложить – все уходило на лекарства Коле. С работы собрали что-то по первости, пообещали место ее придержать, не увольнять. А она уж и не думала о том, что после-то будет… И себя не помнила, и болезнь свою. Все как отрезало – будто и не стало ее самой. Одним жила – сына спасти…

Через месяц – общая палата гнойной хирургии, где взрослые лежат вместе с детьми. Полгода она провела возле больничной койки на стуле, положив голову на краешек матраца Коли.

Как-то подошел к ней в коридоре доктор молоденький – из интернов. Жалеть начал, мол, помрет ваш парнишка-то в такой дерьмовой больничке – сгниет заживо… Алевтина в слезы… А он адресок совать начал столичной клиники, цены озвучивать… Операционная медсестра услышала – так его шуганула! А потом к Алевтине:

– Не верь ему, Аля! Не тревожь Колю! Там тебя к ребенку никто не пустит. И лучше твоего ухода ему никто и ни за какие деньги не даст.

А ее собственные боли? Химиотерапия, опиоидные анальгетики? Какое там! Ни минуты на себя, ни копейки, ни таблетки…

Взрослые мужики из палаты – заядлые курильщики да диабетики-ампутанты помогали Алевтине – присматривали за Колей, пока она моталась в поисках очередного лекарства в райцентр. Жалели, приговаривая:

– Уморилась ты совсем, мать! Так нельзя – себя не побережешь, с кем ребенок твой останется?

– Да у меня все хорошо, правда. Устаю только, а так все хорошо.

Про болезнь свою никому ни слова. Вдруг запретят ей за Коленькой-то ходить, как правду узнают?

Полгода ежесекундной борьбы за жизнь ребенка – уходом, молитвами, редкими лекарствами – сделали свое дело. Коля пошел на поправку.

За сутки до выписки положили в их палату мужичонку одних лет с Алевтиной, тезку сына. Вторую ногу ему ампутировать собирались – газовая гангрена. Но оливковый цвет кожи и дикая худоба его говорили о том, что это уже ни к чему… Был он одиноким, и никто его не навещал. Хотя нет, зашла все-таки мордатая баба, жена бывшая, в сопровождении нотариуса. Орала насчет квартиры. Бумаги совала… Все подписал и к стенке отвернулся. А как ушли эти двое, он Алевтину позвал, шепнул на ухо:

– Ты не бойся болезни своей, девонька. Это мне не для чего жить было, а у тебя смысл есть. Сквозь глаза видно, какой пламень в тебе пылает! Да в этом пекле ни одна зараза не удержится… Ты только не гаси его никогда…

– Откуда знаешь про меня?

– Как не знать, свой свояка видит издалека… Ты вот что, дай-ка мне свечечку обезболивающую да газетку, что у меня в тумбочке лежит. – Тихо засмеялся. – Ничего теперь нет у меня, кроме газетки этой…

Алевтина принесла Николаю лекарство, подала старенький номер СПИД-инфо, с обложки которого улыбалась румяная полуголая девка… Поправила подушки и вернулась к сыну… Минут через десять услышала, что вроде опять зовет ее новенький. Подошла, а он уж мертвый… Так в обнимку с бумажной девкой чужой и умер, никого не обременив…

* * *

В приемном покое, когда выписывались, случайно встретила Алевтина своего доктора… Он был потрясен тем, что она жива. Отругал, что пропала. Уговорил сдать анализы.

Первоначальный диагноз не подтвердился. Консилиум собрали, диву давались, просили не расслабляться и регулярно проходить обследование… А она, истаявшая, кажется, до последней косточки, сияла от счастья, и столько в ее глазах было любви и благодарности к этому многострадальному миру и Богу за то, что он дал ей прозрение…

Денег после лечения Коли осталось лишь на деревенский домишко. В деревню они и переехали. Да там и здоровее обоим. И несчастных да одиноких на Алевтинин век там хватит – есть кому помогать. По-другому у нее теперь и не получается. Жаль, о себе Алевтина не помнит – за ней сын приглядывает. Распечатал бланки анализов, сам кровь брать научился, сам и в районную поликлинику результаты отвозит. А раз в полгода Колька мать столичным профессорам у себя на кафедре показывает… На врача он учится…

Что до Виталия, так Алевтина его даже в самые страшные дни не тревожила. Колька сам его нашел, когда после окончания школы поступил в медицинский. Не для того, чтобы чего-то просить, – нет. Они с матерью все и всегда привыкли делать сами… Просто очень уж хотелось отца увидеть. Тренер удивился не слишком и принял юношу как родного, впрочем, как и его супруга. Правда, чуть позже, наедине, она зачем-то объяснила Коле, что всегда знала – муж ее не святой. Но семью он любит до беспамятства, и хорошего в нем гораздо больше, чем плохого. Так что можно и потерпеть…

Татьяна Янковская. Любовь в эпоху перемен

Моя бабушка Циля Львовна Янковская (1901–1996) была нейрофизиологом, работала в Институте физиологии им. академика И. П. Павлова. В ее судьбе отразилась «история государства Российского в ХХ веке». Обширна география ее странствий: Белоруссия, Россия, Украина, Казахстан. В Казахстане она побывала дважды: сначала как завроно в Балхаше, потом – в качестве з/к в Карабасе. Она оставила воспоминания, в том числе и о своей первой любви, которую она пронесла через всю жизнь.

Мне было шестнадцать, когда грянула Октябрьская революция. Ее лозунги вошли в мою плоть и кровь. Вернувшийся с фронта брат порекомендовал мне читать Маркса, Ленина, брошюрки Каутского, «Азбуку коммунизма» Бухарина.

В 1919 году мне и моим товарищам пришло в голову, что и школе нужны революционные изменения, и мы преобразовали ее в школу трудового воспитания: добились отмены экзаменов, что освободило нас от обязанности готовить уроки. Нашим основным учебным пособием по всем предметам стала энциклопедия Брокгауза и Эфрона. Преподаватель литературы И. Х. Боборыкин читал нам рассказы классиков, другие учителя ушли от нас. Мы старались изо всех сил, но знаний не прибавлялось. Единственное, в чем мы преуспели, это в трудовых процессах: мы работали в ремесленных мастерских, а весну и лето использовали для сельскохозяйственных работ. Выхлопотали участок земли за городом и необходимый инвентарь. Часть урожая использовали сами, остальное сдавали в детские дома. Наши дела были замечены властями. Председатель исполкома распорядился выдать нам все, что потребуется, и прислал педагога – да такого, что нам и во сне не снился. Им оказался член бюро губкома[2], редактор «Полесской правды» Рафаил Янковский.

Был жаркий летний день. После обеда я лежала в саду на шинели и читала, когда меня позвали в барак. Я увидела молодого, очень серьезного человека: среднего роста складный крепыш с ежиком пепельных волос. Умные карие глаза. Я рассказала ему о нашей коммуне, о целях и планах. Он внимательно выслушал и сказал: «Я не чувствую себя способным удовлетворить ваши запросы, но буду к этому стремиться и учиться вместе с вами».

Когда мы его провожали, он обернулся и потом рассказывал мне, что я стояла босая, в полотняной юбке и косоворотке с пояском, в шинели на плечах и сияла так, что глазам было больно.

И вот каждый день после работы он у костра читал нам лекции: история революционного движения, политэкономия, мироздание, астрономия – благо над головой вместо наглядного пособия было небо, – рассказывал о географических открытиях, о недрах земли. Говорил четко, выразительно, так, что все укладывалось в голове, запоминалось. Как же он нас обогатил!

Как-то мы с ним гуляли по берегу реки. Была лунная ночь, трава сияла светляками.

Вдруг он взволнованно сказал:

– Я уеду! Я должен уехать.

– Но почему? – спросила я.

– Я боюсь сломать вашу жизнь. Вы слишком молоды. А я не могу жить без вас.

– Если из-за меня, то я буду очень несчастна, когда вы уедете.

И вот началась новая жизнь – яркая, наполненная до краев всепоглощающим счастьем. Но двойная: время было напряженное, всякое личное чувство казалось изменой Родине. Рафаил был для меня идеалом, ТАКОЙ человек не мог совершить ничего недопустимого! Я не решалась поделиться с ребятами, но не могла и молчать и рассказала Иде Г. о своей любви, а та рассказала всем… Ребята меня осудили. Я ответила, что ничего поделать со своей душой не могу, забрала вещи и ушла в город.

Дома меня считали еще маленькой, никому в голову не приходило, что я могу выскочить замуж. Узнав о нашем решении, моя бедная мамочка начала плакать. Я тоже плакала и говорила, что если она против, то не выйду замуж, хотя и умру без него! Конечно, мамочка не хотела, чтобы я умирала. Рафаил поговорил с моими родителями, пообещал, что я непременно буду учиться, и семья моя смирилась.

Осенью 1920 года мы поженились. Рафаил стал не только моим мужем, но и дорогим другом, учителем и воспитателем. Ему было двадцать пять лет, но он был разносторонне образованным, культурным человеком.

В 1921 году Рафаила направили в Почеп организовать партшколу. Город был – большая деревня: сплошь деревянные дома с садами, а кругом поля, поля. Однажды он участвовал в ликвидации банды белополяков. Я с душевным трепетом спрашивала раненых, которых к нам привозили, о том, кто выжил, кто погиб. Отряд вернулся примерно через неделю. Увидев мужа, я заплакала – от радости, что жив.

После выпуска совпартшколы мужа вернули в Гомель, поручили организовать рабфак. У нас родился сынок Володя. Это был настоящий дистрофик – сказалось мое голодание во время беременности. Но мы уже жили лучше, и сыночек быстро набирал вес.

Однажды Рафаил заболел и, чтобы не заразить меня и ребенка, ушел болеть на рабфак, в комнату рядом с его кабинетом. Я тосковала и беспокоилась о нем. Через несколько дней проснулась в пять утра, и какая-то сила погнала меня к мужу. Я попросила его вернуться домой, он, не возражая, стал собираться. И вот в такую рань, без стука, вошла какая-то рабфаковка и спросила, как он себя чувствует. Получив ответ, ушла, и мне тогда совсем не показался странным ее ранний визит.

У нас с Рафаилом было заведено оставлять на столе в кабинете или в ящике стола шутливые ласковые записочки вроде: «Потерялась жена в полосатых носочках. Нашедшего прошу вернуть за приличное вознаграждение». Как-то, открыв стол, я обнаружила начатое письмецо, но не мне, а той рабфаковке, которая приходила к нему на рассвете. Он описывал, как ходит по вечерам под окнами общежития в надежде увидеть ее стриженую черную головку. Что сам не понимает, как это случилось, но она заполнила его жизнь настолько, что к моим страданиям и к ребенку он стал равнодушен.

На этом записка обрывалась… Но для меня этого оказалось достаточно: от потрясения меня парализовало. Встать я не могла, еле-еле сползла со стула и поползла к порогу. Добралась до большого стенного шкафа, открыла дверцу и кое-как забралась внутрь. Там я дала волю рыданиям.

Пришел муж, услышал в шкафу какие-то звуки и открыл его. Увидев меня, испугался, схватил меня на руки, успокаивал, говорил, что это было наваждение, которое прошло бесследно, – записку он бросил в стол и забыл про нее. Он ругал себя, просил прощения и обещал, что это никогда не повторится.

Я была слишком несчастна и напугана болезнью, чтобы не поддаться утешению. Постепенно мое тело стало оживать. Но с этого дня я заболела ревностью.

Потом мы переехали в Ярославль, где я поступила в институт на биологический факультет. Училась хорошо, меня выбрали старостой курса. Было трудно: учеба, забота о семье, о часто болеющем ребенке. После больницы, в которую мы с Володей попали из-за скарлатины, Рафаил потребовал, чтобы мы уехали в Гомель, к родителям, говорил, что мне и ребенку нужен отдых. За шесть недель, проведенных в больнице, я так истосковалась по нему и по дому, что не хотела уезжать, но он был неумолим.

У родителей нам действительно было хорошо. Но от Рафаила не было писем, и я не находила себе места. Написала соседям с просьбой сообщить мне, если с Рафаилом что-нибудь произошло. После этого я получила от мужа длинное письмо, в котором он сообщал, что заедет за нами, и мы поедем в Крым.

Оставив Володю у родителей, мы поехали в Балаклаву. Поселились в маленьком домике на склоне горы. Домик утопал в зелени, кисти черного винограда заглядывали в окно, а внизу была бухта – чудесный прямоугольник длинного залива. Мы были счастливы, хотя иногда Рафаил казался мне грустным. Как-то я гладила его брюки, и из кармана выпал листок, на котором было написано: «Дорогой Рафаил…» В письме его отчитывали «за посылку с книгами без единой записки», остальное плохо помню. Подпись – Анна.

Я с недоумением спросила, что это за Анна. Рафаил побледнел и, запинаясь, ответил, что это девочка, которая его любит.

Я спросила:

– А ты?

– Я и сам себя не понимаю, – ответил он. – Я и тебя люблю, и ее тоже. Я специально оставил в кармане письмо, чтобы ты его прочла…

Все во мне рухнуло. На подкашивающихся ногах я поплелась к заливу. Как же меня тянуло броситься в него, утопить эту невыносимую боль! И каждый раз, когда я делала шаг к воде, меня ударяло: Володя!

Больше я ничего не помню, кроме мольбы: домой, немедленно домой! Полутемное купе в полупустом вагоне, никаких разговоров, объяснений. Помню себя дома, осиротевшую, опустошенную. Володины вопросы – где папа, когда придет – рвали мне сердце. А Рафаил уезжал утром на работу, возвращался поздно и ничего не говорил. Пару раз я его спросила: ну как, не проходит? Нет, отвечал он мне грустно. И так день за днем. На занятия ходила, но ничего не понимала. Товарищи добрые, заботливые. Брат мужа, студент, помогал мне с Володей, забирал его из детсада, укладывал спать. А я была как мертвая. Все время молчала. Однажды сбежала с занятий, купила бутылку портвейна, выпила и тут же уснула.

Выхода не было, и сил жить тоже не было. Я попросила Рафаила уехать. Мне уезжать было нельзя, у меня единственный путь к самостоятельности был – институт. И Рафаил уехал на юг в составе пропгруппы ЦК[3].

Я была как после болезни. Слушала лекции, начала общаться с товарищами. Ничего хорошего не ждала. Ни с кем ни слова о катастрофе. Вскоре пришла открытка. Рафаил писал, что, чем дальше уезжает, тем яснее ему становится, что в душе его живу я одна. А мне не легче от того, что его любовь ко мне не исчезла окончательно. Очень уж непрочно это счастье. Ясно, что боль, которую он мне причинил, никогда не пройдет…

А письма шли одно за другим. Он писал, что договорился с институтом о моем переводе, что мой отказ приехать для него значит полное банкротство в жизни. Прилетела отчаянная телеграмма о том, что он не может больше работать, теряет веру в себя, теряет ценность как коммунист и человек в собственных глазах. Единственный для него выход – уйти из жизни.

У меня не было к нему жалости, но я все взвесила, обдумала и решила, что он нужен сыну. А мне можно учиться и в другом месте. А верить и любить беззаветно, как раньше, необязательно.

В Днепропетровске Рафаил нас встретил, возбужденный, радостный. А у меня на сердце – пустота и горечь. Он настаивал на втором ребенке, надеясь, что прежняя атмосфера любви и доверия в семье восстановится. Второго августа 1926 года родилась наша Галочка. Но, увы! Моя боль не исчезла, недоверие и ревность продолжали отравлять мне душу.

К нам приходили товарищи Рафаила по работе. С одним из них, Петром Ветровым, я с азартом сражалась в шахматы. Это был складный брюнет с карими глазами. Когда он волновался, у него раздувались ноздри, как у лошади. К большой моей радости, я почувствовала к нему влечение, но не показывала виду.

Осенью 1928 года меня попросили поехать в Павлодарский район на хлебозаготовки. При переезде через Днепр лед треснул, и кибитка провалилась. Мне удалось выкарабкаться и позвать мужиков из деревни на помощь, чтобы вытащили лошадь. В тот же вечер я выступала перед крестьянами. Через день меня привезли в село, где квартировал Ветров. На мое выступление собралось много народу. Я рассказывала, как трудно и голодно в городе жить и работать, говорила сердечно, доверительно, и Ветров сказал мне, что народ остался доволен. После ужина я попросила постелить мне на печке. Ветров подошел и сказал, что любит меня. Значит, судьба! Я ничего не предпринимала, чтобы оказаться здесь, положилась на судьбу, и она привела меня сюда, где наши дороги сошлись.

Наутро я уехала, несмотря на просьбы Ветрова остаться хоть ненадолго. Был великолепный зимний многоснежный день. На душе полный покой. Домой я вернулась другим человеком. Никогда больше не ревновала.

Елизавета Грехова. Мы тебя любим, бабушка!

Что за сопливая погода? Солнце зарылось в тучи и дрыхнет там в свое удовольствие – раз; дождь, как ошалелый, бьется в окно – два; да еще и смешивается с черным снегом, вылетающим из-под колес проезжавших внизу машин, – три. Вот куда в такую погоду идти?.. Все каникулы насмарку! И еще Интернет отключили! Тоска и безнадега, одним словом.

За спиной послышался щелчок открываемой двери:

– Как я люблю твою комнатку. Такая уютненькая, такая светлая!

– Да, бабуль, особенно сейчас – такая светленькая! – хмыкнула я, кивая на унылую погоду за окном.

Оборачиваюсь к ней, а она улыбается, шаркая темно-синими тапочками к моей кровати.

– Я у тебя тут полежу, а потом домой поеду, – зевает она.

– Конечно, лежи. Подложи Петра Петровича под голову, – говорю, подталкивая к ней облезлого, но все еще мягкого игрушечного петуха.

– Зачем? Мне и так хорошо, – отвечает она поспешно.

Так я ей и поверила! Но спорить – себе дороже.

– Я тебя отвлекать не буду, ты занимайся чем занималась, – продолжила она.

– Да ничем я не занимаюсь! – С досады я крутанулась на стуле слишком сильно и чуть было не шмякнулась на пол.

– Как ничем? А уроки?

– Ба, ну каникулы же!

В тишине недолгого молчания меня посетила идея:

– Бабуль, расскажи что-нибудь.

А что? Бабушка много чего знает. Есть у нее такие истории, после которых как ненормальный ходишь и дня три смеешься.

– Рассказать… Хорошо. Расскажу тебе одну историю.

– Давай!

– Значит, жила была девочка. И однажды…

– Подожди, бабуль. А как ее хоть звали?

– Кого? – Бабушка недоуменно посмотрела на меня.

– Девочку.

– Да разве это важно?

– Ну извини! А как к ней обращаться-то будут? Эй, ну ты, слева от второй березы, считая от куста?

– Ох, язык твой, – вздыхает бабушка, посмеиваясь. – Ладно, пусть ее звали Валя.

Я хмыкнула: Валя так Валя.

– Так вот, жила девочка эта…

Валя устало брела по тропинке, заросшей лопухами и высоким репейником. Ведра, полные воды, с каждым шагом тяжелели, словно насмехаясь. Жара. Засуха. Голод. И много работы. Девочка в свои десять лет прекрасно знала, что это такое. Но вот вдали показалась деревенька с бедными хатками и покосившимися заборами. Навстречу девочке выскочил худой Барбос, из последних сил виляющий хвостом.

– Держи, блохастый, – Валя поставила ведра на землю, и пес бросился лакать прохладную воду. – Все, хватит с тебя, – забрала девочка ведро. – А то другим не достанется.

Барбос жалобно заскулил, но Валя уже продолжила путь.

Вскоре она подошла к деревянному домику с соломенной крышей, возле которого полола грядки женщина в грязном платье. Услышав скрип калитки, она обернулась к Вале. Девочка с трудом опустила ведра на землю.

– Почему не полные? – устало спросила та.

– Расплескала маленько по дороге, мама, – опустив глаза, ответила Валя.

– Придется еще раз идти.

Тут по улице разнесся восторженный крик ребятни. Валя сразу поняла, что это цыгане, и побежала к воротам. По пыльной дороге под звуки бубнов проходил разноцветный веселый табор. Вот от яркой толпы отделилась молодая сербиянка и направилась к выглядывающей из-за забора Вале и ее матери.

– Ты собираешься доживать с сыном, – вместо ожидаемой просьбы воды или хлеба вдруг начала она, обращаясь к матери. – Когда он уйдет из жизни, через три года и ты умрешь.

Вдруг цыганка указала на девочку:

– Зачем ты ее родила? У нее жизни никакой не будет. Ни любви, ни счастья. И замуж выйдет, а все равно несчастной будет. Зачем ты ее родила?..

– Да ну! Цыган слушать нельзя: ерунду болтают, пугают…

Бабушка грустно улыбнулась:

– Хочешь верь, хочешь не верь, а все именно так и случилось.

…Валя стояла на пороге родного дома, сжимая в руках узелок с половинкой буханки хлеба да куском сала, и со слезами на глазах смотрела на мать.

– Все, девка, двадцатый год уже. Сваты были? Были, а не пошла. Вот и живи теперь своим умом. Вот тебе порог и семь дорог – куда хочешь, туда и иди.

Куда идти?.. Если в город только.

Город гудел, жил своей жизнью, и ему дела не было до деревенской девушки.

Из-за отсутствия городской прописки Вале пришлось первые дни жить на вокзале. Девушке уже стало казаться, что ничем хорошим ее поездка не закончится, но добрые люди помогли. И Валя пришла на стройку – такая вся из себя, в парусиновых туфельках и новой штапельной юбочке. Ей выдали лопату, лом и грубые резиновые сапоги на три размера больше.

– Бери больше, кидай дальше, – хмуро проинструктировал бригадир и ушел.

Так началась ее трудовая деятельность. А через четыре года она уже работала главным бухгалтером в домоуправлении.

Как-то, гуляя по парку с подругой, она заметила, что за ними идет молодой мужчина.

– Валь, на тебя глядит, – прошептала подруга. – Пойдем отсюда.

Но он все равно ее нашел. Звали его Тимофей, и был он обходителен и любезен, наружности приятной. Через полгода они поженились. В цветущий месяц май.

Когда выходили из загса, к ним подошла какая-то старушка:

– Не надо с ним жить. Он плохой человек! Одумайся!

Валя в растерянности замерла.

– Вали отсюда! – зло крикнул старушке Тима. – Нечего муру гнать.

Та, горько покачав головой, ушла. А Валя еле дышала: сначала сербиянка, теперь вот бабушка. Судьба?..

Как молодой семье им дали однокомнатную квартирку. Через год родился у Вали сын. И после этого Тиму как подменили: ни слова ласкового, ни помощи. Вскоре привез он из деревни двух братьев, потом и сестру. Валя все это время работала для ребенка и для семьи мужа. Тима же вечно был в командировках, и жены для него как будто не стало, да и сына тоже.

Через полгода их вызвали в прокуратуру. Валя не понимала зачем, а у мужа спросить постеснялась.

У входа в кабинет Тимофей больно схватил ее за руку и предупредил:

– Если спросят, скажешь, что все знала. Поняла?

Валя удивленно кивнула. Что она должна знать?

В кабинете прокурор, сидевший за массивным столом, указал им на два стула:

– Устраивайтесь.

Тимофей уселся с надменным лицом, Валя робко опустилась рядом.

– Значит, Тимофей Семенович и Валентина Алексеевна?

Мужчина вытащил из стопки документов письмо.

– Валентина Алексеевна, вам знакомо имя: Лидия Петровна? Нет? Что ж, зато оно знакомо вашему мужу, – он бросил хмурый взгляд в сторону Тимы. – Накануне мы получили письмо, говорящее о том, что на момент вашего бракосочетания Тимофей Семенович уже состоял в браке. Вы знали?

– Как?

В глазах у Вали потемнело, голос почти пропал. Тук-тук, тук-тук – стучала кровь в висках, и казалось, что голова сейчас взорвется.

– Я не…

Валя наткнулась на тяжелый взгляд мужа: холодный, пробирающий до костей.

– Да, я знала, – еле слышно произнесла она, опуская голову и изо всех стараясь не расплакаться.

– Вы уверены? – повторил прокурор, глядя на нахально улыбающегося Тиму.

Женщина лишь кивнула, не в силах больше говорить.

– Хорошо, – было видно, что прокурор ей не поверил. Но настаивать он не стал. – Мы примем решение о недействительности брака с Лидией Петровной, потому что там нет детей.

В голове у Вали, словно заевшая пластинка, звучали слова: «Несчастная судьба… Судьба…»

Прошло совсем немного времени. Однажды Валя варила кашу в большой чугунной кастрюле – чтоб на всю мужнину родню хватило, – когда к ней подошел пьяный брат мужа:

– Быстрей давай, а то жрать охота.

Услышав в ответ лишь монотонное постукивание ложки, мужчина разъярился:

– Опять молчишь? А что на это скажешь: погляди-ка на Тимкиного сына!

И, вытащив из кармана фото, бросил его в лицо женщине. Валя пораженно рассматривала мальчика с такими знакомыми чертами. Деверь, увидев выражение ее лица, загоготал, как сумасшедший:

– Ой, не могу… Дура… У него ж сын внебрачный… И не от Лидки, и не от тебя!

В коридоре послышались шаги, и в кухню вошел Тимофей:

– Что здесь происходит?

– Это правда? – пролепетала женщина, показывая мужу фотографию.

Тима со всего размаха дал брату такую затрещину, что тот, падая, ударился об угол стола и потерял сознание. Потом он обернулся к Вале.

– Не суй нос куда не надо, – зло прошипел он. – Занимайся делом…

– Все! Больше не могу это слушать! – взорвалась я. – Почему она его не бросила?

– У них еще один ребенок должен был родиться, вот она и терпела, – грустно сказала бабушка.

…Валя считала, что детям нужен отец – какой-никакой. Но высшие силы решили по-другому: при родах врачи повредили сыну руку. Тима, узнав об этом, презрительно заявил, что больной ребенок ему не нужен, и ушел к другой женщине. К другим женщинам.

А Валя осталась одна растить двух сыновей, младшего – лечила на протяжении долгих десяти лет.

Я сидела, тупо уставившись в одну точку, а разум шептал: что-то тут не то, в этой истории слишком много совпадений…

– Кажется, ты не все рассказала, ба, – забыла упомянуть, что на старости лет Тима оказался никому не нужен и вернулся к Вале. А она из-за смирения перед судьбой и жалости к нему по сей день продолжает его терпеть.

Бабушка в слезах посмотрела на меня. А я продолжила:

– Сейчас Вале восьмидесятый год. У нее семь внуков и три правнука. И она любит дачу. Весной, летом и осенью ищите ее там. Верно?

Бабушка кивнула. И тут слезы уже не смогла удержать я.

– Только вот гадалка ошиблась, бабуль, – я пересела к ней на кровать. – С чего это она решила, что в твоей жизни нет места любви?! Я люблю тебя! Мелкий со старшим тоже любят тебя! И дядя, и папа, и мама! Она, когда селедку под шубой готовит, всегда на тебя рассчитывает, никому доесть не дает. Мы любим тебя, бабуль! Слышишь?

– Я знаю, моя хорошая, знаю. И я счастлива.

Ирина Чередниченко. Любовь как свет

Несколько слов, предваряющих рассказ: это реальная история, произошедшая с моей подругой, Ниной Тельных (ей 65 лет), и рассказана она с ее согласия.

Нина, поднимаясь на цыпочках, упрямо развешивала выстиранные полотенца на протянутой между крыльцом и вишней веревке, а они все падали и падали. Грязные полотенца девушка откладывала в сторону и вешала новые, но опять не попадала на веревку.

Проблемы со зрением были и раньше, с тех пор как умер ее отец. Потрясение от его смерти было настолько сильным, что глаза вначале были постоянно мокрыми от слез, а потом высохли, но видеть стали плохо. Начались неприятности в университете, где Нина училась на пятом курсе философского факультета.

Врач измерил внутриглазное давление и дал направление в больницу.

Офтальмологическое отделение было переполнено, и девушке поставили кровать в коридоре. В больнице она и встретила свою любовь.

Молоденькая, худенькая, в халате нежно-салатного цвета, с модной тогда прической «бабетта», Нина возвращалась с процедуры, где ей закапали глаза атропином. Голова немного кружилась, потому что больничный коридор потерял привычные очертания, словно заполнившись туманом.

Она шла по коридору и едва различала окружающие предметы и людей. Вдруг Нина услышала резкие звуки и насторожилась. Навстречу ей, хлопая в ладоши, двигался высокий и – это она не увидела, а почувствовала – красивый мужчина. Но почему он хлопает в ладоши? От удивления она остановилась.

Мужчина подошел и спросил:

– Новенькая?

– Новенькая, – подтвердила девушка.

Он кивнул и прошел мимо нее в столовую. Как приклеенная, Нина зашагала следом.

В столовой собралось много больных. У каждого была своя диета, номер которой требовалось назвать на раздаче блюд. Нине полагалась бессолевая.

Пшеничную кашу хотелось выплюнуть, и, похоже, не только ей. За соседним столиком очень неаккуратно ела девочка лет пяти. Каша капала на клеенчатую скатерть, ложка стучала о бортик тарелки. Неужели никто не научил ребенка хорошим манерам? Девушка поделилась своими соображениями с соседкой по столику, очень полной женщиной лет сорока.

– Она слепая, – услышала в ответ.

Нина примерила слепоту на себя, закрыв глаза и попытавшись зачерпнуть ложкой кашу.

– Почему ей никто не помогает? – шепотом спросила Нина.

– Если что-то случится, помогут, – отозвалась соседка. – Но обычно Алиса справляется сама. А вы-то как, привыкаете?

– С трудом, – призналась Нина. – Иногда вижу так плохо, что боюсь не попасть вилкой в тарелку, а с учебой вообще катастрофа.

– Может, и вылечат, – ободрила женщина. – Мне после лечения всегда лучше становится, но потом зрение опять ухудшается.

Обед закончился, и у выхода из столовой Нина вновь увидела давешнего незнакомца. Видимо, он поджидал девушку, потому что сразу спросил:

– Как зовут вас, прекрасная дива?

– Нина.

Они вместе медленно пошли по коридору.

– Хотите, я скажу, какая у вас прическа, что на вас надето, какого цвета? – предложил он.

– Зачем? – Она не сразу поняла, что он совсем слепой.

– Я угадаю.

– Скажите.

Он остановился и повернулся к спутнице:

– Простите, я должен дотронуться до вас.

– Нет!

– Иначе я не смогу описать вас, – мягко настаивал он.

Затем легко провел руками по ее лицу, голове и плечам:

– У вас высокая прическа, на вас светлый халат, и у вас голубые глаза.

«Все-таки видит или просто догадался?» – подумала девушка.

– Вы в какой палате лежите? – продолжил он.

– В коридоре.

– Почему?

– Жду, когда освободится место. Зачем вы хлопали в ладоши?

– Чтобы предупредить других слепых, что я иду.

Она дошла до своей кровати, а он отправился к себе в палату.

Вечером Нина спросила у медсестры, что это за молодой человек (по прикидкам, ему было лет двадцать пять) и какая у него болезнь. Та ответила, что зовут его Миша и он совершенно слепой: у него сожжена роговица, и несколько операций не дали особого результата.

Они начали общаться, и Нина узнала его историю. Он военнослужащий, женат. Когда его послали служить в Кушку, то жена вместе с ним ехать отказалась: у них двое маленьких детей, и она боялась, что там, в пустыне, для нее с детьми не будет хороших бытовых условий.

Он поехал один. На месте службы снял частную квартиру у женщины с молодой дочерью. Через некоторое время хозяйки стали иметь на него виды, склонили к тому, чтобы он переспал с девушкой, а потом уговорами и угрозами стали принуждать к браку.

Тогда он понял, что нужно уйти. Решил сделать это тайно, но за ним следили, и, когда он собрал вещи, девушка плеснула ему в лицо кислоту. Пока мать несла воду, глаза сильно пострадали. Его направили в госпиталь, а потом комиссовали. Вызвали жену, она его забрала, и с тех пор он путешествует по больницам, перенес уже десять операций.

– Зачем ты поехал в Кушку?

– Послали.

– Почему оставил жену? Ты же любил ее?

– Наверное, нет. А женился по «залету».

Нина ему поверила, жалела его. Вначале она считала их отношения дружескими. На прогулках в больничном дворе он не отходил от Нины, проявлял знаки внимания, поправлял ей волосы, гладил их. Постепенно Нине стали необходимыми эти встречи, прогулки, откровенные разговоры и осторожные ласковые прикосновения.

К нему очень редко приходили родители, а еще реже – жена.

Врач строго предупредила:

– Нина! Я вижу, какие у вас отношения, смотри, чтобы он тебя не совратил.

Запретами остановить зарождающееся чувство было невозможно, но вмешались обстоятельства: лечение Нины закончилось, ее выписали, а он оставался в больнице и присылал любимой с оказией ласковые записки: то парень придет, то девушка. Сам не мог писать – просил кого-нибудь.

И вот его выписали.

Миша уже уверенно ходил с палочкой, на свидания приходил сам, без провожатых, потому что свои отношения они старались не афишировать. Он все еще был женат, а Нина боялась признаться матери, что встречается с женатым, да еще слепым мужчиной.

Они гуляли в парке, недалеко от дома, где жила Нина, и возле столетней большой липы в первый раз поцеловались. Им казалось, что все проблемы отступят под натиском любви, что нет таких препятствий, которых они не могли бы преодолеть.

Миша был уверен, что медицина обязательно ему поможет, и он, наконец, увидит лицо своей любимой, которое знал только по ощущениям пальцев.

Однажды они стояли на берегу небольшой реки, которая текла через парк. Нина держала в руках маленький букетик цветов, подаренный Михаилом. Она хотела спуститься к воде, но оступилась, и букет упал в воду.

Миша не мог понять, что случилось.

– Ты не говоришь мне, но я же чувствую! – настаивал он.

– Букет уронила.

– Где он? Я подниму!

– Не надо, – она удержала любимого за руку. – Он упал в реку.

Миша дотронулся рукой до ее лица и почувствовал слезы:

– Говори, где он? Я достану!

– Не надо, милый, – она вытерла глаза и поцеловала его в висок. – Спасибо тебе, ты самый лучший!

На Восьмое марта Миша пришел с букетом тюльпанов и английским трикотажным платьем и в тот же вечер сделал ей предложение, добавив:

– Я понимаю, что это может выглядеть абсурдно, но прилагаю все усилия, чтобы вернуть зрение. Мне сказали, что в Одессе можно сделать операцию.

Нина согласилась выйти за него не потому, что была надежда на выздоровление. Скорее, это была жертвенность. Она была уверена, что вернет его к жизни, что станет для него опорой, сможет ему помочь. В университете она рассказала о предложении подругам, но они ее не поняли и стали отговаривать, утверждая, что это безумие. Но Нина ответила, что все равно не оставит Мишу.

Он уехал в Одессу, и связь с ним оборвалась. Девушка не находила себе места, но через полгода, когда она почти потеряла надежду, пришло письмо, написанное красивым почерком: «Дорогая, любимая, я пишу это письмо сам. Мне вернули зрение, не полностью конечно, но настолько, что я в состоянии сам написать тебе письмо. Я на реабилитации. Как только я приеду, мы встретимся, и все будет хорошо. Я сделаю тебя счастливой. Как только вернусь – сразу тебе сообщу». Обратного адреса не написал, а зачем? Ведь скоро он приедет!

И снова месяца два писем не было. Нина пошла в больницу и узнала, что любимый опять ослеп. Он видел всего месяц, а потом ослеп уже навсегда. Где его искать, ей не сказали. Если бы он написал, сказал, где его найти, она бы приехала и вышла за него замуж. Но Миша не писал и не приезжал.

Спустя год она увидела его на центральном рынке. Он шел с палочкой, а рядом – мальчик, наверное сын. Нина хотела его остановить, но посмотрела на ребенка и поняла, что ее любимый вернулся к жене. В этот миг для Нины уже не имело значения, с какой женщиной он сейчас. Теперь она любила не только его, но и его детей, которых не могла оставить без отца.

Любовь была светом для него, а свет давал надежду. Нина верила, что, даже когда свет погас, любовь не ушла, а затаилась в глубине его сердца. Она тоже пронесла эту любовь через всю свою жизнь.

Жди меня

Нина Крючек. История о любви и о войне

Моя бабушка была старше моего деда. По факту рождения. А по документам – совсем наоборот. Честно говоря, эту запутанную семейную историю я и сама уже стала забывать. Надо освежить ее в памяти, прежде чем доведется пересказывать своим внукам…

Надежда Макарова, выпускница и гордость одной из ленинградских школ, была влюблена. Николай стал причиной тайных вздохов многих девушек из Надиной школы. Высокий, хорошо сложенный, он обладал тонкими выразительными чертами лица и чарующим бархатным голосом. Ему досталась старинная аристократическая фамилия Арбенин, но его семья тщательно скрывала дворянское происхождение.

Все в один голос твердили, что парень с такими внешними данными просто создан для артистической карьеры. Логично, что после 10-го класса он поступил в Ленинградский театральный институт на актерское отделение.

Набравшись храбрости, Наденька, тогда еще девятиклассница, попросила Николая давать ей уроки актерского мастерства, так как тоже мечтала «пойти в артистки». Молодой человек согласился, и с той поры между ними завязалась дружба с намеками на ухаживание.

Николай пригласил девушку домой, где она познакомилась с его мамой Верой Степановной и младшим братом Сергеем. Почти каждый вечер после учебы молодые люди гуляли по набережным и паркам Ленинграда и разговаривали, вернее, чаще всего говорил один Николай – о своем будущем, о карьере, успехах на сцене, а Наденька благоговейно слушала и думала, какой же он умный, красивый и талантливый. Лишь однажды Николай изменил привычный ход беседы и, хитро улыбаясь, спросил:

– А ты знаешь, что мой брат без памяти в тебя влюблен?

Надежда удивилась и засмущалась:

– Сережка? Да он еще совсем ребенок! Куда ж ему о любви думать?

– Ему почти семнадцать, – ответил Николай, – и он у нас такой… представительный. Кстати, на него уже девчонки заглядываются. И ростом он с меня, да и в плечах шире… – И вдруг неожиданно добавил: – Но ты смотри, не заигрывай с ним, а то я ревновать буду.

Пока растерянная Надя не знала, что ответить, он обнял ее за плечи, притянул к себе и слегка коснулся губами ее губ.

От первого поцелуя влюбленное сердце Наденьки прерывисто застучало. Никогда до этого вечера Николай не говорил ей о своих чувствах. Ей уже начинало казаться, что ничего, кроме дружбы, между ними никогда и не будет. Но тут Николай заторопился и простился с девушкой, сославшись на то, что нужно готовиться к студенческой постановке.

«21 июня 1941 года, – написала Надя в своем дневнике тем вечером, – самый лучший на свете день!» И с этой мыслью она заснула. Ночью ей снились радужные сны.

…Строгий голос, раздававшийся из старенького репродуктора на кухне, все слушали в полном молчании. «Фашистская Германия… без объявления войны…» – с трудом доходило до сознания Нади. «Ведь это нечестно, – подумала она. – Так не должно быть! Почему именно сейчас?» Что же теперь будет с нею, с мамой? Что же будет с Николаем?

В тот же день она увиделась с Арбениными. На пороге их дома первым ее встретил младший из братьев – Сергей. «Что-то изменилось в его лице, – подумала Надя, – он как будто возмужал, повзрослел, как-то непривычно серьезен, не отпускает своих обычных шуточек».

– Коля, что ты теперь будешь делать? – спросила Надя у своего друга. – Будешь ждать повестку или сразу пойдешь в военкомат?

– Что? В военкомат? – растерянно переспросил Николай.

– Ну да, многие знакомые ребята решили так сделать. Как же можно в стороне остаться, когда на нашу родину напали? Но ведь война скоро кончится, ведь это же ненадолго, правда, Коля? Боже мой, как я буду за тебя переживать! Но ты пиши мне, Коленька, ладно? А я… я тоже хочу быть полезной. Я вот что подумала: попрошусь с военными агитбригадами ездить. Ведь бойцам нужна моральная поддержка. Может быть, на войне свидимся, Коль…

Надя все говорила и говорила, не сознавая, что первый раз за их знакомство говорит больше, чем Николай. А тот растерянно слушал и молчал. Что-то в его молчании настораживало девушку, но мысли о войне, о смерти, о разлуке теснились в ее голове, мешая сосредоточиться.

Десять дней промелькнули в суете и беспокойстве. Многих знакомых уже проводили на фронт. Надя, к тому времени уже зачисленная на первый курс театрального института, добилась, чтобы ее включили в состав агитбригады.

Когда девушка, обеспокоенная отсутствием вестей от Николая, не выдержала и пришла к нему домой, соседка рассказала ей, что Арбенины тут больше не живут: старший сын ушел на фронт, а мать с младшим уехала к тетке, куда-то за Урал…

Несколько дней опечаленная Наденька не могла прийти в себя. То, что милый друг уехал, не попрощавшись с ней, очень задело ее самолюбие. Но, как и многие влюбленные женщины, она вскоре нашла оправдание его поступку: долгие проводы – лишние слезы.

Для нее будто опустился занавес после первого акта, чтобы подняться перед вторым, – в том, что они еще встретятся, юная романтичная натура даже не сомневалась.

В июле 1943 года советские войска перешли в наступление на Орловском плацдарме. Воодушевленная успешными контроперациями, Красная армия преследовала врага, делала в день марш-броски на десятки километров. Вслед за наступающими бойцами, от отряда к отряду, по военным дорогам колесил неприметный серый грузовичок, принадлежащий Ленинградскому военно-полевому театру народного ополчения. Несколько фанерных перегородок, разрисованных масляными красками, заменяли артистам декорации на все случаи жизни. Пара старых театральных костюмов на пятерых и «любимица публики» – шестиструнная гитара – вот что составляло нехитрое снаряжение походной труппы. За два года прифронтовых скитаний Надежда Макарова повидала многое: не раз они были под бомбежками, а однажды и вовсе едва ушли от немцев… Представления устраивали в госпиталях и на привалах, после боя и перед решающим сражением. А еще нередко, вместо того чтобы играть и петь, актерам приходилось бинтовать раны, успокаивать мечущихся в бреду бойцов и, конечно, писать за них письма домой.

В расположение гвардейского батальона Брянской группировки войск грузовичок прибыл под вечер.

– Артисты приехали! – прокатилось по окрестности.

И пока солдаты собирались, чтобы помочь гостям разобрать имущество и расположиться на ночлег, Надя по привычке пристально всматривалась в лица бойцов, как всегда надеясь встретить кого-нибудь знакомого, хотя все реже и меньше думала о Николае: два года войны ни для кого не прошли бесследно. Повзрослевшая, повидавшая ужасы и страдания девушка давно похоронила в глубине сердца свои чувства к парню, так неожиданно исчезнувшему из ее жизни. Нельзя сказать, что она больше не любила его, но любовь и вся романтика, казалось, навсегда остались в том мирном, довоенном прошлом.

– …и передайте капитану Арбенину! – услышала она обрывок разговора.

– Погодите! – Девушка ухватила за рукав пробегавшего мимо красноармейца. – Я только что слышала фамилию Арбенин. Мне не показалось?

– Есть такой, – ответил тот. – Это командир нашей роты разведчиков.

– Как, как его зовут?

– Николай.

– Боже мой, – разволновалась Надя, – а он родом не из Ленинграда? Я могу его повидать? Я… возможно, я его знакомая.

Солдат окинул девушку взглядом и заулыбался:

– Конечно, можете – его в штаб вызвали, ступайте вон к тому крыльцу.

В вечернем полумраке высокая фигура показалась сразу и чужой, и очень знакомой.

– Коля, Коленька! – позвала Надя.

Капитан обернулся, и улыбка засветилась на его лице. А Надя застыла от удивления:

– Сережка? Ты?!. Ты откуда здесь взялся?

Молодой человек вмиг оказался возле Нади, схватил ее в охапку, прижал к себе и прошептал:

– Молчи, молчи, я тебе все объясню.

Они долго не могли наговориться, держась за руки и не обращая внимания на завистливые взгляды сослуживцев. Вспоминали родной город, школу, знакомых… Наконец, отойдя подальше от штаба и от начальства, Сергей торопливо и сбивчиво стал объяснять:

– Помнишь, в июне 41-го, когда объявили, что началась война, я сразу решил, что уеду на фронт? Ну не мог я сидеть и ждать, когда мне восемнадцать исполнится, а тут еще Николай… Разница между нами меньше двух лет. Мы всегда были похожи. А в военкомате особо и не рассматривали – война.

– Ты стащил его документы? – ужаснулась Надя. – И выдал себя за него? Ты ушел на фронт несовершеннолетним…

На слове «стащил» Сергей бросил на нее обиженный взгляд, такой знакомый, мальчишеский, детский… И тут же опустил глаза:

– Ну можно и так сказать.

Он замолчал, а Надю осенила ужасная догадка:

– Подожди-подожди… Все ведь было не так, верно? Ты не стащил. Он сам попросил тебя… – Эти слова дались ей с трудом. Будто хрустальная мечта упала и разбилась вдребезги, больно царапая осколками. Сергей кивнул. Ему опять вспомнились бледное лицо Николая, слезы матери и ее слова:

– Не пущу, не пущу! Не могу именно тебя потерять. Ну почему, почему ты у меня старший…

– Понимаешь, он ведь был такой домашний, что ли. Талантливый, ранимый, его карьера ждала, сцена. Что бы с ним сделала эта война? Здесь бы он не выжил.

«А что война сделала с тобой, со мной, со всеми людьми?» – хотела воскликнуть девушка. Но вместо этого спросила:

– А Вера Степановна?! Как она допустила? Как могла пожертвовать одним сыном вместо другого?!

Сергей передернул плечами, отгоняя воспоминания.

– Я ведь все равно ушел бы. Дождался бы восемнадцати и ушел. А так… У нее остался хотя бы Николай. Все же тогда были уверены, что война долго не продлится.

Он помолчал и добавил:

– Но зато я встретил тебя, Надюш. Знаешь, я все эти годы был уверен, что однажды ты приедешь к нам вместе со своим фронтовым театром. И я увижу тебя артисткой. На сцене… такую… красивую… И услышу, как ты поешь. Ты же всегда замечательно пела. Я даже примету себе выдумал: пока не увижу тебя на сцене, со мной ничего на войне не случится!

– Ой, Сережка, скажешь тоже. А петь я буду завтра. Насмотришься.

Сергей невесело усмехнулся:

– Ну вот, опять мне не везет: завтра утром моя рота уходит на задание. Я вот попросить тебя хотел, – добавил он, немного смутившись, – по инструкции документы мы должны оставить у командира штаба. Я все оставил. И удостоверение, и партбилет. Но вот это, – он достал из кармана гимнастерки мятую пожелтевшую фотокарточку и, краснея, протянул Наде, – путь побудет у тебя.

С фотографии смотрела нарядная школьница с бантами в косах.

– Я все думала, кто это мое фото с Доски почета стащил? А это ты…

– Угу, – кивнул Сергей, и они оба засмеялись, словно возвращаясь в счастливую пору беззаботной юности, когда они были еще школьниками, а их планы еще не нарушила война.

– Вот что, Надюш, – озабоченно произнес Арбенин, прощаясь, – здесь я – Николай, и зови меня так, ладно? Смершевцы и так свирепствуют, будто немца нам мало. В каждом готовы предателя увидеть. Узнают, что воюю не под своим именем, – беды не оберешься.

– Я буду звать тебя капитан Арбенин, не ошибусь, – пообещала девушка.

На следующий день стало известно, что рота разведчиков под командованием капитана Арбенина напоролась на немцев. Командир приказал бойцам отходить, а сам остался прикрывать их отход. Вернулись все, кроме капитана…

В этот вечер Надя не могла петь, а читала стихи Константина Симонова, которые знали тогда уже на всех фронтах, но всегда слушали с замиранием сердца. Как в первый раз:

Жди меня, и я вернусь.

Только очень жди…

В августе 1944 года Надежда Макарова вернулась в родной Ленинград. После блокады город зализывал страшные раны. Пройдя пустынным переулком мимо искореженных бомбежкой стен, она свернула к подъезду своего дома, и тут ее окликнули:

– Девушка, кажется, это у вас я кое-что оставил на хранение?

Надя обернулась, вскрикнула и бросилась на шею молодому человеку. До поздней ночи они не могли наговориться. Вновь и вновь Сергей рассказывал ей историю своего чудесного спасения:

– Когда все стихло, ребята мои в нарушение приказа вернулись на то место, где мы напоролись на засаду, видимо хотели забрать мое тело. А оказалось, что в теле еще теплилась душа. Видимо, кто-то очень крепко держал ее за хвост. Доктора вытащили меня буквально с того света. Два месяца я провалялся в госпитале. Хотел вернуться на фронт, но… оказалось, что к службе в разведке уже не годен. Ну, отдашь фотографию?

Надя покачала головой:

– Нет, не отдам. И тебя, Сережка, я больше никому и никогда не отдам!

…Они поженились в мае 45-го, прожили долгую жизнь, воспитали детей и внуков. По понятным причинам молодая пара уехала из родного города в старинный Новгород, что на Волхове. Мой дед так и остался на всю жизнь Николаем. И только бабушка иногда называла его совсем другим именем…

Мария Мельникова. Вальс в землянке

По воспоминаниям Галины Ивановны Клементьевой

Вальс – чистый, юный, стремительный. Румянец, прерывистое дыхание и объятия – трепетные, чуткие, головокружительные. Первые объятия большой любви. Это вечно, как звезды и кружево снежинок в морозном воздухе, – юная девушка и молодой офицер. И вальс. Это могло быть сотни лет назад, а могло быть вчера.

Я вспоминаю свою юность, школу. Необыкновенное время, незабываемое… Да, жизнь тогда била ключом. Мы занимались в кружках, дружили, влюблялись. Мы умели работать и умели отдыхать: катались на лодках, гуляли, ездили на лыжах и коньках. Театры! Какие вещи тогда ставили! А концерты… К нам в Казань приезжали Козловский, Лемешев и многие другие знаменитые и очень талантливые певцы. Как я любила их голоса! Не пропускала ни одного концерта, ни одной оперы.

В старших классах нас разделили на две школы: девочки учились в одной, а мальчики – в другой. Заканчиваются у нас уроки, выходим, а ребята уже прибежали и встречают. Улыбающиеся, радостные лица до сих пор у меня перед глазами, будто бы я вновь и вновь распахиваю школьную дверь и солнце, ветерок, свобода и радость освещают мою жизнь.

Потом началась война… Школу я закончила в сорок втором, и мы, выпускники, все пошли на фронт, добровольно. Нам было тогда по семнадцать. И выпускной школьный бал стал для нас днем прощания – и со школой, и с юными мечтами, и с друзьями. Из моих одноклассников почти никто не вернулся с войны.

Нас ждал бесконечно долгий путь в теплушках по железной дороге, которую с немецкой методичностью уничтожали фашистские бомбы. Гимнастерка и кирзовые сапоги безжалостно напоминали об оставленном доме, о родителях.

Я попала в город Горький, который немцы бомбили и днем и ночью. Здесь мне пришлось увидеть смерть и боль. Здесь же встретила и свою любовь – посреди войны, разрухи, чада и страха – ту любовь, которая крепла в разлуке и не угасла через годы, которая победила войну и дала новую жизнь.

Взрывы, всполохи пожаров, смерть. Страшно так, что дух захватывает. Нужно бы спрятаться, забиться, как испуганный зверек, под землю, но я стою и смотрю, как завороженная, и то, что я вижу, поражает воображение.

Нас, девушек, приехавших на фронт, обучали на радисток. Мы принимали радиограммы. Я даже не знала, с кем общаюсь и кто скрывается за позывными. Меня вызывают – записываю все, что говорят, и передаю дальше. Я – только соединительное звено.

А еще мы несли дежурства: стояли на посту с винтовкой, охраняли объект. Длилось оно не так уж и долго, но времени хватало, чтобы во всех подробностях представить, как ворвется сейчас враг и пристрелит меня из моего же ружья. Или даст по голове прикладом.

А еще было страшно, когда немецкие самолеты на бреющем полете расстреливали. И здоровье я там потеряла, когда по снегу – ползком на задание. И увидела там многое, чего не забыть. До сих пор помню испуганное лицо мальчишки-солдата, который от бомбежки в землянке хотел спрятаться, а снаряд ту землянку на куски разнес… Было и такое, что прямо на тебя бомба летит, думаешь: все, конец, а она и не взорвалась. Разве же можно словами рассказать, что в такой момент чувствуешь?!

Но я не жалею, что попала на фронт. Именно здесь я встретила Илиодора, начальника связи тринадцатого отдельного зенитного дивизиона. Он учил нашу группу на радистов. Мы полюбили друг друга. Это было светлое, чистое и радостное чувство. Ему – двадцать один, мне – семнадцать…

Поскольку большинство домов было разрушено, наша воинская часть располагалась в основном в землянках. Один уцелевший дом стал нашим штабом, а для девушек-радисток – и школой, и местом работы. Здесь же нам отвели большую комнату под спальню. В конце этой комнаты отгородили закуток, где мы могли потренироваться на рации.

Бывало, лягут уже все спать, а Илиодор тихонечко пройдет в комнатку для занятий и ждет, приду я на свидание или нет. Мы сидели с ним по полночи, разговаривали, моя рука – в его руке. А как-то раз он подошел ко мне и говорит: «Пока есть время, пойдем потанцуем». А мне скоро на дежурство, надо бы поспать… Но где уж там! Наш клуб занимал самую большую землянку. Илиодор включил музыку, и я стала учить его вальсу…

Они кружились по крохотному «залу», и не было на ней шелковых бальных туфелек, отбивающих волнующий ритм по паркету. Военная форма, кирзовые сапоги, сырой пол землянки… Но они умели любить, умели радоваться… и танцевать под фейерверк боевых снарядов.

Ну а потом пришла я на дежурство, села, поставила рядом винтовку. Спать хочется… Винтовка рядом, держу… и снова – вальс…

– Логинова! – Перед сонными глазами постепенно проявился начальник штаба.

– Извините, пожалуйста!

Ну, в общем, отругал он меня, и стала я ждать наказания. А начальник штаба и Илиодор очень дружили, да и жили в одной землянке. Уж мой сон на посту они между собой точно обсудили. Месяц прошел, наверное, когда Илиодор решил спросить у своего соседа: «Ты Логиновой наказание какое-нибудь придумал? Нет? А надо». В результате за тот сон на посту мне назначили два дежурства на кухне.

В 1943 году, когда я окончила курсы радистов и стала практически профессионалом, меня перевели в Харьков. Было очень грустно и страшно расставаться, ведь мы не знали, увидимся ли снова.

В Харьков мы входили вместе с солдатами-освободителями. А оставшиеся в живых немцы прятались в полуразрушенных, заброшенных домах. Еще долго на улицах города раздавались выстрелы. Именно там я получила ранение, перенесла четыре операции, да и сегодня к непогоде рана эта болит.

У нас в части были девочки, которые очень хорошо пели, иногда затянут так тихонечко: «Мне в землянке холодной тепло от твоей негасимой любви…» И перед глазами у меня – вновь тот вальс в землянке, и слезы – по щекам.

Девушек демобилизовали раньше. Я вернулась домой, поступила в университет. Как и до войны, мы ходили в театр, на концерты. Люди умели радоваться в те годы вопреки всем невзгодам, ведь кто-то остался без дома и вынужден был строить себе землянки, кому-то совсем нечего было есть, многие лишились близких… А что?! И в землянке можно свадьбу на весь мир устроить, потому что конец войне, жизнь продолжается!

И вот как-то раз в сорок шестом году мы с подругой пошли в ЦУМ – огромный такой, людей много, шумно… Я поворачиваю голову – а там Он. Мы просто стояли и смотрели друг на друга на расстоянии. Потом подошли близко, а глаз от глаз все не отвести и слова не вымолвить. Подруга моя не поймет, в чем дело. А вокруг нас уже толпа стала собираться – многие улыбались, а кто и плакал.

Илиодор демобилизовался только в 1970 году. А поженились мы в 1947-м. Я была тогда в обыкновенном белом простеньком платье, обыкновенных туфельках. Зашли в ЗАГС и вдруг – такой ливень! Гроза, молнии… Женщина, которая нас расписывала, сказала: «Это к счастью. Вы будете долго жить вместе».

Дома нас ждал скромный послевоенный обед. А вместо свадебного путешествия – билеты на оперетту «Розмари». Перед театром мы решили покататься на лодке (в Казани есть озеро Кабан, огромное-огромное). Вот плывем мы, и вдруг в нашу лодку ка-а-ак запрыгнет рыбка. Она билась, подпрыгивала, а мне никак не поймать ее было, чтобы выпустить на волю… Говорят, что это – тоже примета к счастью. Действительно, с мужем мы прожили вместе шестьдесят лет, очень счастливо. И вот теперь, когда его не стало, мне очень одиноко и тяжело, не успокоиться и не забыть…

Елена Литинская. Маруся

Из фронтовых записок младшего лейтенанта Григория Литинского

Выехав из Москвы, эшелон, в теплушках которого разместился наш стрелковый батальон, потянулся на Калинин. Монотонно постукивают колеса, навевая дремоту и воспоминания…

Я закрываю глаза и вижу Марусю тринадцатилетней девочкой – в тот первый день, когда она появилась в нашем классе. Она была иностранкой: приехала из Польши, где жила у бабушки в Вильно. Случилось так, что самый трагический и кровавый для нашей страны 1937 год оказался для меня самым счастливым: ведь если бы Марусину тетю Сару и ее мужа не арестовали, то Маруся не убежала бы из Тулы в Москву, к дяде Мише, и не поступила бы в нашу школу.

По возрасту Маруся должна была пойти в седьмой класс, но русский язык она знала плохо, и ее приняли в наш 6-й «В». Девочка оказалась личностью яркой и внешности соответствующей: с шапкой волос цвета красной меди, кареглазая, брови густые, соболиные, кожа белая-белая, с несколькими веснушками, крупный нос и сочные пунцовые губы с маленьким пятнышком на нижней. Она не была красавицей, но не заметить эту девочку было просто невозможно.

Очень живая, бойкая, Маруся легко и быстро подружилась с нами. Она не смущалась своего акцента и отвечала у доски, слегка покачиваясь на своих крепеньких ножках. Память у нее была феноменальная: легко заучивала наизусть целые страницы по истории и географии, а вот ударения долго ставила неправильно. Класс смеялся, но очень дружелюбно. А через год Маруся и вовсе вышла в первые ученицы.

Наша дружба началась с того, что я стал провожать ее из школы домой. Путь был короток – пятнадцать минут, но мы, гуляя, продлевали его на часок-другой. И говорили, говорили… Я помогал ей правильно ставить ударения, объяснял, что значит «пойти на кудыкину гору», «к черту на кулички» и прочие идиомы. Она была самолюбива и часто говорила: «Знаю бэз тебя».

Марусины дядя и тетя жили на Малой Бронной в небольшой комнате коммунальной квартиры. Без ванной, но с печью-голландкой! В комнате стояли старинный буфет, стол и кровать, где спали дядя с тетей, а Маруся и бабушка ночевали на раскладушках. Для Москвы того времени это было делом обычным, но после прекрасных квартир в Вильне и Туле девочке казалось ужасным такое проживание.

Имя Маруся тогда воспринималось как очень простое, деревенское, а ведь по паспорту она была Мариам, как пророчица, сестра Моисея.

Нашей юной «пророчице» негде было заниматься. Дядя и тетя, которым было слегка за тридцать, жили весело: вечно дым коромыслом, пьянки-гулянки. Маруся мне однажды призналась, что часто делает уроки под столом или у подруги Лиды, у которой иногда оставалась ночевать.

Скоро мы с Марусей от совместных прогулок перешли к совместным занятиям. У меня была шестиметровая комнатка. Она стала нам убежищем и свидетельницей нашего юношеского романа, очень невинного и чистого. Назанимавшись и намиловавшись, я шел провожать Марусю домой и ужасно сердился, когда мама просила меня заодно зайти в булочную за хлебом, – это «заодно» спускало меня с небес на землю.

Когда началась война, папа решил отправить нас в эвакуацию в Елабугу, а сам остался работать на заводе. Я согласился, но при одном условии: Маруся поедет с нами. Родители и дядя Миша не возражали.

В Елабуге мы снимали комнату вместе с младшей сестрой мамы – тетей Шурой. В ней разместилось пять железных кроватей. Был еще маленький коридорчик, где мы обедали и занимались.

Мы с Марусей поступили в 10-й класс местной школы и вообще не расставались: в школе сидели за одной партой, дома до ночи вместе готовили уроки при коптилке. Когда взрослые уже спали или делали вид, что спят, мы ложились каждый в свою узкую железную кровать и, выждав какое-то время, я перебирался к Марусе. Мы любили друг друга горячо и нежно. Все было между нами, но не было нормального секса: отсутствие противозачаточных средств стало тормозом в нормальном развитии чувств.

По воскресеньям мы пилили на дрова толстые сосновые стволы. Зимой я запрягал лошадку, и мы отправлялись в пойму Камы за тальником. Яркое солнце, белый снег и тишина вокруг, а мороз не менее –40°. Я рублю топором тальник, Маруся – в шубке, повязанной бабушкиным платком, на ногах валенки, румянец во всю щеку! – относит его в дровни.

* * *

В теплушке живет на колесах мой стрелковый взвод. На верхних нарах у крохотного окошка – самые хорошие места. Здесь вместе со мной – младшим лейтенантом – расположились помкомвзвода, снайпер и ординарец. Горит коптилка, сделанная из гильзы снаряда. Какое счастье, что все железные дороги проходят через Москву!

Наш эшелон простоял на Пресне целых двенадцать часов. Телефон у меня дома не отвечал. Я помчался бегом на Спиридоновку сообщить родным о своем приезде. Обмерла мама, расплакалась сестра. «Собирайтесь и приходите ко мне в эшелон». Объяснил, где стоим, и бегом обратно: никто не знает, сколько простоим. Опоздаешь – за дезертира сочтут.

Пришли моя сестра и Маруся с подругой. Я договорился с местным рабочим встретиться с родными в его комнате. Шустрый ординарец принес водочку, американскую тушенку и другую закуску. Гармонисту поднесли стопку, и музыка полилась. Марусина подруга запела новые фронтовые песни: «Землянку» и «Темную ночь». Все разгулялись: пели, танцевали и смеялись. Я и забыл, что мы едем на фронт. Маруся, напротив, была сдержанной: то ли охладела, то ли не хотела афишировать наши отношения. Мы не виделись уже полтора года – с тех пор как меня призвали в армию. Переписка у нас сначала шла через пень колоду, а потом и вовсе оборвалась.

Сейчас она сидела рядом – такая красивая и желанная. Пышные темно-золотые волосы до плеч, ярко накрашенные губы. Исчез румянец, изменилось и выражение лица: ушла детскость. На мои прикосновения и объятия отклика не было. Я с ума сходил от желания. Мне хотелось хорошенько встряхнуть ее, до боли сжать эту пухлую ручку с ямочками и спросить: «Что с тобой? Разлюбила?» Но вокруг было слишком много народу. Я танцевал с ней, молол всякий вздор, делая вид, что все прекрасно, но душа моя рвалась на части. Мне было девятнадцать…

Пришли родители. Папа – прямо с работы. Он был инженером на знаменитом ЗИСе, рассказывал, как они осваивают выпуск автомобилей. С мамой мы говорили о Марусе: она ей продолжала нравиться и казалась любящей и верной. «Берегите вашу любовь, дети. Закончится война – поженитесь. Все будет хорошо».

Я заглянул в Марусины глаза, как бы вопрошая: «А будет ли хорошо?» Она покраснела и отвела взгляд.

– Как ты жила без меня, почему перестала писать?

– Жила как все, работала. Поступила на филфак МГУ. Я тебе писала… Просто, видно, письма не доходят.

А глаза ее говорили: «Не спрашивай больше…»

«Ну что ж, – подумал я, – уже пришли похоронки на некоторых моих друзей, может, теперь моя очередь…» Я представил, как потекут слезы из ее прекрасных глаз, когда придет грустная весть. На душе стало легче.

Да, вечеринка удалась на славу! Больше всех разгорячились однополчане – мои соседи по нарам в теплушке. Веселье оборвал прибежавший связной:

– Паровоз подцепили. Скоро трогаемся!

Стали прощаться. Слезы, напутствия, благословения…

Мои родные побрели в темноте домой. А мы полезли под вагоны – кратчайшим путем к эшелону. Едва вскочили в теплушку, эшелон тронулся. Снова стучат колеса, и мы, еще не остывшие, делимся впечатлениями о встрече. Мерцает пламя коптилки. Я машинально отвечаю на вопросы друзей. «Отец работает на ЗИСе уже двадцать лет. Он инженер-инструментальщик. Маруся – невеста моя. Мы с ней вместе учились в школе».

– Повезло тебе, парень. Невеста у тебя – класс. Мне бы такую! – В голосе помкомвзвода слышалась явная зависть. – А моя, знаешь, не дождалась. В эвакуации с каким-то белобилетником спуталась.

– Да, ребята, мне здорово повезло, – рассеянно сказал я, а из ума не выходила Марусина холодность, и червь сомнения грыз душу.

Несколько месяцев спустя нас перебросили на уничтожение Литовско-Мемельской группировки. Началось наступление. От Маруси писем не было. Вернее, пришло одно маленькое письмецо, вроде отписки. Ну я, конечно, ответил ей тем же. Решил больше не писать совсем. А внутри что-то сосет, покоя не дает. Стали отмечать Октябрьскую. На офицерском вечере крепко выпил. Пошел за Татьяной, которая жила на комбатовой квартире. Разбудил ее, велел одеться и привел на танцы. Целый вечер танцевал с ней, никого к ней не подпускал. Зачем мне нужна была эта Таня, не знаю…

Пришло письмо от мамы. Она у меня чудная, ее письма всегда успокаивали и обнадеживали. В конце письма мама сделала такую приписку: «Помни, что тебя ждет счастье с любимой девушкой». Может быть, она хотела как-то удержать меня? От чего? Более монашеской жизни, чем я вел на фронте, и не придумаешь. Не принимать же всерьез историю с Таней? Правда, было еще одно увлечение… Но все это – жалкие попытки отвлечься от грустных мыслей о Марусе.

На фронте наступило затишье. Я писал дневник и изводил себя сомнениями. Ну как я смогу жить с ней, если узнаю, что она мне изменяла? Ведь это позор. (Позор кому? Ей, изменнице, или мне, которому изменила невеста?) Нет, не смогу. Справедливости ради, я подумал о том, что, если сам начну «пикировать» на всю катушку – это тоже гадость. Почему мне можно, а ей нельзя? Ведь она тоже человек! Мое великодушие нравилось мне, и сам я себе нравился – эдакий добрый малый, герой войны.

А потом вдруг пришло еще одно письмо от Маруси: теплое, нежное, искрящееся любовью. Как ни в чем не бывало. Я был так счастлив, что теперь мне уже не хотелось докапываться до сути того, что произошло с ней в Москве. Я ей простил сразу все грехи, вольные и невольные, и наша любовная переписка возобновилась.

После победы я демобилизовался и вернулся домой. Мы с Марусей собирались пожениться. Тайну былого раскрыла «подруга», та самая, которую Маруся привела на встречу со мной, когда наш эшелон стоял на Пресне:

– Маруся была тебе неверна. Да ты его знаешь. Это Л. Т. с нашего юрфака. Пока ты был на фронте, родители умоляли не говорить тебе правды, не травмировать тебя. А теперь можно. Она тебя не стоит…

Какие чувства двигали «подругой» с юрфака, я не знаю. Зависть, стремление разрушить нашу любовь? Может быть, у нее самой были какие-то виды на меня? Она хотела нанести мне страшный удар, но у нее не получилось. Еще на фронте я переболел возможной Марусиной изменой. Мы с Марусей вскоре поженились. А «подруга»… Все друзья и знакомые отвернулись от нее. Мы никогда ее больше не видели.

Светлана Яценко. Вот так встреча!

Мой дедушка умер задолго до моего рождения. Помню, как мы с бабушкой летом частенько приносили цветы на его могилку, – она всегда сама собирала букет в палисаднике, знала, какие дедушке нравились. Историей их большой любви и хочу сейчас поделиться.

До войны бабушка Рая со своей мамой, сестрой и братом жила в поселке Старь Брянской области. В одиннадцати километрах от поселка был районный центр Дятьково, знаменитый своим хрустальным заводом.

Мой дедушка, молодой инженер Борис Юферев, в 1936 году приехал на этот завод по распределению. Там же проходила практику и девятнадцатилетняя Раечка, студентка Дятьковского индустриального техникума. Она была маленькая, пухленькая и очень веселая – в такую девушку нельзя было не влюбиться. Дедушка сразу это понял и без долгих ухаживаний повел ее расписываться. Говорят, что моя прабабушка, услыхав об этом, схватила палку и бежала всю дорогу в район, чтобы вразумить дочку. Но, к счастью, все окончилось благополучно – свадьбой.

Когда началась война, моей маме Наташе было четыре года, а ее брату Юре – и вовсе полтора. Бабушкина сестра Римма к этому времени тоже успела выскочить замуж и ждала ребенка.

Летом сорок первого моя прабабушка проводила на фронт обоих своих зятьев и сына. В сентябре началось наступление немецких войск на Москву, и пришлось маминой семье в спешном порядке эвакуироваться вместе с хрустальным заводом.

Ехали в теплушке целый месяц: бабушка Рая с двумя маленькими детьми и ее беременная сестра Римма. Куда их привезут, они не знали. Где в это время воевал дедушка, тоже понятия не имели. Из имущества успели забрать только большую кровать, на ней все и спали. В конце концов заводчан разместили в Саратовской области, в деревне Хватовка. Вместо хрустальных фужеров и вазочек завод стал выпускать оконное стекло и граненые стаканы.

А дедушка тем временем служил в инженерных войсках, был контужен во время взрыва и попал в госпиталь. Когда же выздоровел, его направили в тыл восстанавливать кирпичный завод.

Судьба забросила дедушку в городок Петровск в Саратовской области, и он сразу принялся писать запросы в Москву, пытаться найти семью. Но, увы, Брянская область была оккупирована фашистами, и о том, куда эвакуировали завод из Дятьково, ему не сообщили. Целых два года он и не подозревал, что находится всего в ста десяти километрах от жены и детей, искал их, не находил себе места. Нередко в голову приходили мысли, что, возможно, их нет в живых…

И вот однажды на кирпичном заводе снарядили подводу с кирпичом, чтобы поменять его на стекло на ближайшем стекольном заводе. Отправился в путь и дедушка, чтобы договориться об этом деле с руководством. По снегу добирались всю ночь, в «стекольном» поселке оказались уже под утро. А когда дедушка пошел на завод к директору, вдруг заметил в приемной знакомое лицо. Это была секретарша с дятьковского завода, Женя.

Вот так встреча!

Он бросился к ней:

– Женька, как ты здесь оказалась? Знаешь что-нибудь про Раю? Они живы?

– Борис Владимирович! Не может быть! Да живы, живы! Рая только что пошла домой с ночной смены. Давайте я вас провожу.

Женя схватила его за руку и потащила за собой. Они прибежали в длинный барак, на скорую руку построенный для эвакуированных.

Бабушка к этому времени получила извещение, что ее муж пропал без вести, и все глаза выплакала от такого горя. А тут – он! Бросилась его целовать, обнимать, а когда наплакались, дедушка пошел за занавеску, где на большой кровати, той самой, что увезли из Стари, спали дети: девочка Наточка, мальчик Юрик и… какой-то малыш с соской во рту.

Дедушка вернулся из-за занавески с потемневшим лицом:

– Рая… а третий – кто?

Тут бабушка принялась хохотать:

– Ах, батюшки! Да это ж Римкин! Помнишь, сестра была беременной, когда вы ушли на войну? Вот Генька у нее и родился. Она сейчас на работу побежала.

Ну тут уж они вместе расхохотались. Больше не расставались…

Наталья Ермакова. Наши корни

В этот день собралась вся наша семья, за длинным столом поместились три поколения. Поводом для встречи послужил юбилей: нашей любимой бабушке исполнилось восемьдесят лет. Рядом с ней сидел дед Михаил, с которым она прошла всю жизнь рука об руку, – мы воспринимали их как единое целое.

Я смотрела на лицо бабушки, покрытое сетью морщинок, и мне казалась, что каждая – отражение наших проблем и забот. Постарела бабуля, но в глазах то и дело мелькали молодые озорные искорки. Прежним был и голос, до сих пор завораживающий, когда она пела.

За ее спиной осталась большая жизнь, хрупкие плечи выдержали тяжелые испытания, материнское сердце вмещало заботу обо всей огромной семье. Своей любовью она отогревала наши души, поддерживала советом. Даже когда мы выросли, стоило ее ладони коснуться головы, и все проблемы, как в детстве, уходили.

Дед рассказывал, как они познакомились. В ту далекую пору он был лихим наездником, вожаком комсомольской ячейки и первым гармонистом на селе – словом, видным и завидным женихом. Девушку Машу встретил случайно на поляне среди берез. Вообще-то вначале он услышал пение, прислушался – и затаил дыхание, боясь спугнуть чудо. Оказалось, чарующий голос принадлежит хрупкой девушке, ловко орудующей серпом.

Несколько раз Михаил приближался к опушке, да вот познакомиться так и не решился. Вскоре подвернулся подходящий случай: девушка уложила сено в телегу, но копна оказалась слишком высокой, и на повороте телега наклонилась, завалившись набок. Михаил тут же подоспел на помощь, выровнял телегу. Девушка приветливо улыбнулась, поблагодарила, и сердце парня навсегда осталось в плену ее глаз. Незнакомка оказалась дочерью лесника.

Вскоре они поженились. Любовь превратила норовистого жеребца в ласкового ягненка. Жили они в любви и ладу. Семья пополнилась тремя сыновьями, ставшими радостью для матери и поводом для гордости отца.

А потом была война… Мужчины ушли на фронт, и вся забота о детях легла на плечи бабушки. Выживали за счет лесных даров: собирали грибы, ягоды, дикие яблоки и груши. На лесных полянках бабушка высаживала картошку, кукурузу, просо. На древесный уголь, который производили всей семьей, выменивали в городе хлеб и муку. Дети работали много, наравне с матерью. За лица, перемазанные сажей, их прозвали чумазыми галчатами.

В лесу, у самых болот, находился лагерь партизан. Немцы боялись туда сунуться, но часто бомбили то место. Как-то утром семью разбудил рев самолетов, и зарево пожара осветило лес. Бабушка ушла в лес и вернулась лишь поздно вечером, еле-еле дотащив на мешковине раненного в ноги партизана. Он был совсем плох: стонал, метался в бреду. Бабушка своей заботой и целебными травами выходила его, и партизан вернулся в отряд.

К семейным легендам относится и история о том, как моя мама оказалась в бабушкиной семье. Дети собирали хворост и увидели младенца, завернутого в шерстяной платок. Ребенок настолько ослаб, что даже не мог плакать. Рядом лежала мертвая мать. Бабушкины сыновья принесли дитя домой. Найденыш оказался девочкой, и назвали ее Надей – Надеждой.

Бабушка приняла ее как родную – считала, что это Господь послал ей дочку. Благодаря молоку козы Дашки моя мама выжила, выросла здоровой. Кстати, это только в семье козу звали Дашкой, а вот сельчане величали ее уважительно – Дарьей Петровной. Имя Дарья было производным от слова «дарить», ведь бабушка отдавала молоко даром, и оно поставило на ноги не только мою маму, но и многих других людей, ослабленных в годы войны.

Та коза была на удивление строптивой и непослушной: свободно гуляла по лесу, не признавала привязи, а вечером сама возвращалась в сарай, но молочка приносила больше других. А еще Дашка отличалась хитростью: убегала в случае опасности, и никто не мог ее поймать, а если к дому приближались посторонние, она исчезала из сарая. Так коза и пережила войну.

Вернувшись с войны, дед порадовался Надежде, принял ее, как родную дочь, называл дитем войны. Жили они ладно и складно. Всех детей на ноги поставили, когда же сыновья обзавелись своими семьями, то разлетелись из родного гнезда, а моя мама всю жизнь провела рядом с приемными родителями, стала их опорой в старости.

В начале каждого лета мы, внуки, приезжали в гости к нашим любимым старикам. Помогали бабушке по хозяйству, собирали грибы, ягоды. Особой наградой для нас была вечерняя прогулка по лесу: бабушка шла впереди, а вся ватага послушно следовала за нею. По дороге она пела песни, объясняла, как ориентироваться в лесу, показывала, где растут целебные травы. Бабушка была малограмотной, но по-житейски очень мудрой – многому мы у нее научились.

Как-то раз отдыхали на опушке, и бабуля рассказала, почему ручей называют родником: корень этого слова – «род» – обозначает, что именно скромный источник становится основой чего-то большего. «Родник мал, – напевно говорила бабушка, – но он соединяется с другими, и становятся они полноводным потоком. Так из маленького ручейка рождается великая река. То же самое и с «народом»: каждый род образует семью, и все они связаны друг с другом, так как есть у них что-то общее. Вот и слово „Родина“ имеет тот же корень…»

Не забуду и еще одно ее выражение: «Линии обороны Брестской крепости и Сталинграда проходили через наши сердца». Когда речь заходила о войне, бабушка говорила, что Родина воспитала их поколение истинными патриотами, многие из которых отдали жизнь, защищая свою страну. Погиб и ее отец, наш прадед. А дед Михаил часто вспоминал, как после победы они ехали домой в теплушке мимо выжженных сел, разрушенных городов. На глазах храбрых солдат, много раз под шквальным огнем ходивших в атаку, стояли слезы… Когда выходили на своей станции, целовали родную землю, обильно политую кровью, обнимали родных и близких, если было кому их встречать…

В начале девяностых годов, когда рухнула великая страна, изменились идеи, и стало можно свободно говорить о вере, дед рассказал нам историю своего чудесного спасения. После войны несколько кораблей рыбацкой артели, где он работал, отправили на ремонт в Польшу. Первым к родным берегам должен был возвращаться траулер деда. Когда он перед отплытием зашел к себе в каюту, то обнаружил, что забыл в гостинице партбилет. Деду пришлось вернуться, однако он долго не мог найти свой документ: перевернул весь номер – нигде нет! В отчаянии сел на диван, обхватил руками голову: потеря партбилета была равноценна измене Родине. Тут он вспомнил слова жены: «Будет плохо – читай девяностый псалом», – на прощание она передала ему листок с молитвой.

В Бога дед не верил, на фронте листок не доставал, запомнилась только первая фраза: «Живый в помощи Вышнего». Вот и стал ее машинально повторять, а вскоре обнаружил партбилет: тот застрял в щели у стенки дивана. Дед схватил его, а внутри оказался листок с тем самым девяностым псалмом. Пока он добрался до дока, его траулер покинул порт, пришлось ему назад возвращаться на другом корабле. И только дома узнал, что его артель погибла вместе с судном: зацепили тралом подводную мину. Так война напомнила о себе еще одной страшной жертвой…

На следующий день после юбилея мы пошли в лес и расположились в тени огромного дуба. Мой сын поинтересовался, что за дерево нас приютило. Бабушка пояснила, что этот могучий дуб стоит здесь много столетий – наши предки пользовались его тенью, крепкий ствол, как стержень, соединяет молодые ветви с древними корнями. «Так должно быть и в семье, – обняла она правнука, – основой должна стать любовь. Она, как ствол этого дерева, объединяет юных членов семьи со старшими. Корни дуба питают зеленую крону, дают им силу устоять во время ураганов. Молодые ветки согреваются в лучах солнца и передают это тепло корням. Поэтому дуб-великан до сих пор и радует нас своею силой и крепостью – нипочем ему бури и наводнения!»

…В наше время не принято целовать руки, но благодарность выливается в слова, и мой рассказ – это низкий поклон нашим любимым бабушке и дедушке.

Крепко стоит наша семья, опираясь на свои корни…

Семейная сага

Наталия Жеребченко. «Махну серебряным тебе крылом…»

Город Гатчина Ленинградской области не так знаменит, как другие пригороды Санкт-Петербурга, но для меня и моей семьи замечателен тем, что здесь в 1912 году родилась моя мама, Вера Васильевна, по отцу Морозова. Здесь же она окончила с отличием школу и была принята в Ленинградский университет на физико-математический факультет. И здесь они с моим будущим папой впервые встретились и полюбили друг друга.

А было это в начале 1930-х годов. В Гатчину (с 1929 по 1944 год город назывался Красногвардейск) прибыла эскадрилья летчиков. Разместили их… во дворце!

Вечерами молодые летчики в красивой форме (другой одежды у них просто не было) приходили в Дом офицеров потанцевать, поиграть на бильярде.

Туда же на танцы собирались и местные девушки, одетые, как правило, одинаково: светлая блузка, темная юбка на резинке, парусиновые туфельки с перепонкой, белые носочки – почти униформа. Как-то один из летчиков – командир звена, старший лейтенант Жеребченко, пригласил на танец симпатичную девушку. Скорее всего, это был вальс, хотя в те годы уже танцевали и танго, и фокстрот, и чарльстон. Я всегда восхищалась, как красиво родители танцуют. От природы оба они были музыкально одарены, и мама говорила, что у них в школе, где преподавали бывшие выпускницы Института благородных девиц, были уроки бальных танцев. Возможно, и в летных училищах, где в 20-е годы многие преподаватели были из «благородных», если и не проводили уроки по танцу, то устраивали вечера. Все, кого я знала из того поколения, хорошо и с удовольствием танцевали.

Итак, после танца кавалер проводил даму к ее месту, поклонился, и вдруг… у «дамы» лопнула резинка на юбке, которая стала сползать, но, правда, мгновенно была подхвачена. Несмотря на обоюдное смущение, девушка озорно сказала: «Ну вот, теперь вам как порядочному человеку придется на мне жениться!» Пошутили и разошлись. Но мне кажется, что отец тогда влюбился сразу и навсегда.

Спустя пару дней подруги-студентки, Вера и Женя, готовились к экзаменам в садике возле дома. Вдруг девушки видят: летит самолет типа «этажерки», снижается и садится совсем рядом, на лугу. Вылезают два летчика в комбинезонах и идут с ведром в сторону домика, где сидели подружки (попросить воды, поскольку заглох мотор). Оказалось, что это те самые бравые парни, с которыми подруги накануне танцевали в Доме офицеров, – Федя Жеребченко, пилот, и Саша Васильев, бортинженер (уже тогда друзья на всю жизнь). Ну не судьба?!

Молодые люди стали встречаться. Летчики умели красиво ухаживать! Женя с Сашей вскоре поженились, а примерно через год поженились Вера и Федор.

Мама рассказывала, что папа часто бывал у них в семье и сразу обаял сестер-братьев, но главное – был тепло принят ее строгим отцом, Василием Ивановичем Морозовым. А уж мамина мама, Надежда Степановна, которая жила вместе с нами почти до конца жизни, своего зятя просто обожала, называя его только «Федечка», всегда старалась ему услужить, и тогда папа ласково ее «осаживал»: «Мама, успокойтесь. Мне ничего не надо. Отдыхайте!»

14 мая 1933 года в Гатчине мои будущие родители сыграли свадьбу. Это было время пионов, и жених преподнес невесте огромный букет. И потом всю жизнь в этот день он дарил жене эти цветы.

Скромно отметив бракосочетание в кругу маминой семьи, молодой муж посадил жену на раму велосипеда и повез… в Гатчинский дворец, где была размещена эскадрилья. В одном из залов молодоженам отгородили угол – так началась их совместная жизнь.

17 августа Вера заявила мужу: «А у меня завтра день рождения!» Он ответил: «Нет, – это у меня завтра день рождения!» Тут и выяснилось: они родились в один день, только с разницей в пять лет! Еще одно удивительное совпадение: в тот же год Совнарком учредил День Воздушного флота СССР – именно 18 августа! Так что День авиации навсегда стал самым главным праздником в нашей семье.

Папу перевели в Липецк. Менялись города, гарнизоны, общежития, коммуналки с десятком керосинок на кухне. Мама была хорошая хозяйка, чистюля, в двадцать с небольшим лет стала верной женой, а в двадцать два года – заботливой матерью: 19 ноября 1934 года появился на свет мой брат Витенька.

В 1936–1938 годах отец работал летчиком-испытателем, несколько раз ставил рекорды высотных полетов, в том числе мировые. И мама трудилась, растила ребенка и ждала, ждала, постоянно тревожась за любимого мужа.

Во время очередного испытательного полета случилась беда: при выполнении «мертвой петли», когда самолет шел вертикально вверх, отцу снесло скальп оторвавшейся планкой, но он, истекая кровью, все же сумел посадить самолет. Наскоро подлечившись, он снова приступил к полетам, правда с частично утраченной шевелюрой.

Осенью 1938 года отца направили в «правительственную командировку» (так это называлось) в Китай, для обучения личного состава и помощи Народной армии в войне с Японией. Когда через год он вернулся домой, то увидел постаревшую, убитую горем жену – мама похоронила любимого сына Витеньку, умершего от дифтерита. Всю жизнь она ощущала последствия этой трагедии.

Как это бывает с семьями военных, их постоянно перебрасывали с места на место. В августе 1940 года, когда родители из Батуми плыли на теплоходе «Крым» к новому месту службы отца, начался жуткий девятибалльный шторм, что спровоцировало у мамы преждевременные роды. Отец сам принял дочку, девочка родилась слабенькая, болезненная. Мою старшую сестру еле вы́ходили, и всю жизнь мама боялась за нее, помня трагедию с сыном.

А потом началась война. Отец воевал на разных направлениях, был командующим ВВС 7-й Отдельной воздушной армии, служил на фронтах в районе Рязани, Брянска вплоть до осени 1943 года.

Мама с грудной дочкой жила в начале войны в Гатчине, у родных. Почти два года она ничего не знала о муже. А в 1943 году знакомые летчики вывезли ее вместе с ребенком, сестрой и матерью к отцу, на фронт. Дедушка, Василий Иванович, категорически отказался «драпать»: продолжал работать на Кировском заводе и вскоре умер от голода. Где похоронен, неизвестно. Вторую мамину сестру, еле живую, опухшую от голода, позже тоже доставили на фронт в компанию к остальным. Жили в землянках. Все работали: в столовой, в медсанчасти… До сих пор их перелет из Гатчины на фронт мне кажется почти чудом.

Осенью 1943 года, когда началось наступление на Западном фронте, несколько суток отец, командующий 8-м истребительным авиационным корпусом, совершенно простуженный, с высокой температурой был на командном пункте. Потерял сознание и попал в госпиталь. Потом его отправили в тыл – назначили замкомандующего Среднеазиатским военным округом в город Ташкент, где он и прослужил до осени 1945 года.

Все семейство генерал-майора Ф. Ф. Жеребченко оказалось в Ташкенте, где 2 марта 1944 года родилась я. Родители хотели сына, мама рыдала, отец ее утешал: он искренне радовался моему появлению на свет и тому, что я была абсолютной «папиной копией». Я росла как настоящий мальчишка: играла в футбол, ездила с отцом на рыбалку, ходила с ним на хоккей.

Осенью 1946 года наша семья перебралась в Москву. Отец учился в Высшей военной академии. Сначала мы впятером жили в одной комнате в гостинице ЦДКА. Напротив располагался известный уголок Дурова, и мы, дети, часто с восторгом наблюдали, как «по улице слона водили». А через два года родители получили квартиру на Хорошевском шоссе. Этот район, состоявший из двух-трехэтажных домов, которые строили пленные немцы, назывался «Военный городок». Квартира была метров сорок, три маленькие комнаты – нам она казалась дворцом!

У нас в доме почти все время кто-то останавливался, люди приезжали-уезжали. За стол садились по восемь – десять человек, а в праздники – и того больше! Дом у нас был хлебосольным: пельмени лепили сотнями, винегрет делали тазами, бабулечка пекла пироги, плюшки, а я помогала и училась всему. Много шутили, смеялись и, конечно, танцевали под патефон. Как я любовалась, когда мои родители – крепыш-папа и миниатюрная, на высоких каблуках мама – выделывали такие па под «Брызги шампанского» или «Утомленное солнце»!..

К сожалению, папу мы дома видели редко: он постоянно был в командировках. Потом новые назначения: Горький, Харьков, Куйбышев, Северо-Кавказский округ. В должности генерал-инспектора, а затем замначальника боевой подготовки войск ПВО страны Федор Федорович Жеребченко работал до 1963 года.

Помню, когда папа был дома, он вечерами обычно сидел на кухне за столом, на котором стоял стакан с чаем, заваренным особым способом (это был целый ритуал), и читал. Страсть к чтению была у нас семейной. Книги, тогда – страшный дефицит, «доставались» и привозились откуда только можно.

В нашем доме любили бывать не только друзья родителей, но и наши с сестрой повзрослевшие товарищи-однокашники – и все помещались, всего хватало. Пели, танцевали, шутили, хохотали до слез. А главный заводила – папа! Он был человек-праздник, всегда был щедр и отзывчив на чужие проблемы: очень многим помогал.

Папа отличался невероятной скромностью: военную форму со всеми регалиями, орденами-медалями надевал только на службу. Был предельно пунктуален, не выносил разгильдяйства, вранья, нескромности или хвастовства. Мы никогда не знали, какую отец занимал должность, – «папа служил». Его генеральское звание вслух не произносилось.

Таких же принципов придерживалась и Вера Васильевна, наша мамочка, – «боевая подруга», как она шутя себя называла. Обладая сильным, независимым характером, собственным мнением, острая на язык и с отличным чувством юмора, мама вовсе не была покорной женой: просто у них с отцом были общие представления о моральных ценностях. Они были настоящие две половинки одного целого. За тридцать два года супружеской жизни было столько разлук, ожиданий, встреч и опять расставаний, бесконечных тревог… – я думаю, это, скорее, укрепляло чувства, делало их ярче и глубже. Даже если родители были не рядом, они всегда были вместе!

В мае 1962 года у папы случился обширный инфаркт. Спустя некоторое время после очередного доноса отцу вежливо, «по-дружески», посоветовали уйти на «заслуженный отдых». Он говорил, что его «ушли» из армии, которой он отдал всю жизнь. Переживал молча. Мама была рядом, старалась отвлечь. Вскоре авиаконструктор Яковлев (самолеты которого отец когда-то испытывал) пригласил его работать в свой КБ. Папа радовался как ребенок.

А 21 мая 1964 года по дороге на работу отца не стало: тромб в сердце. На похоронах было очень много народу: военные, летчики, друзья приехали со всего Союза. Мужчины не скрывали слез. Мама держалась невероятно стойко, только в последний момент прощания на плацу Новодевичьего кладбища вдруг вскрикнула: «Любимый!» – и все…

Когда через год замечательный скульптор Олег Комов делал памятник в виде белого сокола на могилу отца и спросил, какие слова высечь на постаменте, мы решили написать то, что было его сущностью: «Летчик Федор Федорович Жеребченко».

Мама пережила отца на тринадцать лет. Ее настигла страшная болезнь. На консультации врач удивленно спросила, почему более десяти лет у мамы не было близкого мужчины – ведь она весьма моложава и привлекательна?! На что та ответила, что у нее был и остался только один, самый лучший мужчина – ее муж, ее Федор.

Похоронены они рядом.

Вечная и светлая им память!

Ольга Вернигор. Подснежники

Первое воспоминание из детства: мы едем в поезде, едем не один день. Наша семья – мама, папа, брат и я – возвращается из Воркуты на родину мамы на Украину, в Тернопольскую область. Мои родители как «враги народа» были сосланы в лагерь под конец Великой Отечественной войны.

Они познакомились на каторге. Работали на лесоповале. Сплавляли лес. Женщины работали наравне с мужчинами.

Они познакомились, полюбили друг друга и поженились, несмотря на то что жизнь у них была нечеловеческая: жили в бараках, спали на нарах. Зимой – лютые морозы, летом – тучи комаров. Что страшнее? Можно поспорить.

Но они молодые, красивые и жаждущие любви. Их сослали, когда им было по двадцать лет. Как весной сквозь корку льда пробиваются подснежники, так их любовь пробилась через насилие и жестокость мира. Эта любовь помогла им выжить и остаться людьми.

Умирает Сталин. Становится легче дышать и жить. Родителей определили на вольное поселение под Воркутой. Там рождается их первенец. Потом – второй сын. И вот оно горе: мальчик родился мертвым – сказались годы каторжного труда. Здоровье мамы ухудшилось, но несмотря на это третья беременность прошла нормально. Мама рожает девочку, Олю, – так просил назвать меня мой старший брат.

И вот мы едем на юг. Папа принял такое решение, так как здоровье мамы оставляет желать лучшего. А на Украине нас ждет полуразрушенная мазанка. Родители стали обживаться, посадили в огороде картошку, кукурузу, завели домашнюю птицу, поросят. Папа принялся за строительство нового кирпичного дома. Старший брат ему помогал, а я, маленькая, под ногами путаюсь, но никто меня не гонит – я для всех радость. Одно плохо: мама потихоньку угасает.

Как папа ее любит! В выходные поедет в лес, наберет огромный букет полевых цветов, принесет в хату, поставит в ведро с водой рядом с мамой, целует ей руки. Руки у мамы красивые, с длинными тонкими пальчиками.

– Ты только живи, – просит ее, – я все сам сделаю.

И делает: работает, готовит, нас кормит, дом строит, за мамой ухаживает…

Помню, как вечерами сижу у ворот и жду папу с работы. Увижу, что он идет, бегу навстречу, обнимаю, целую:

– Тату, таточку!

А мама на глазах тает. От нее прежней остались только большие черные глаза и белые мраморные руки. Папа понимает, что это конец. А я нет. Я еще не видела смерти, не знаю, что люди умирают. А родители знают: они столько смертей видели! Вечером на нарах разговариваешь с человеком, а утром он не дышит. Люди на каторге умирали тысячами. Штабели мертвых тел на зоне до весны никто не убирал: вечную мерзлоту не прорубишь топором.

…Мама умирает раним утром. В тот день, когда ее не стало, пошел мелкий дождь – словно небо плакало с нами…

Нет, мой отец не спился и не женился снова. Хотя ему ох как трудно было – достроил дом, и теперь в этом в доме живет мой брат с семьей. Отец до конца своих дней любил маму.

Я сохранила их фотографии. Часто рассматриваю, и они снова и снова рассказывают о любви моих родителей.

Прошли годы – и вот я заканчиваю десятый класс, передо мною путь во взрослую жизнь. Вечерний факультет Львовского политехнического института в городе Луцке давался мне тяжело: днем я работала санитаркой в роддоме, а вечером бежала на занятия в институте. Нас, вчерашних школьников, в группе было всего несколько человек, остальные – взрослые люди. На меня обратил внимание студент нашей группы. Мы с ним стали общаться, но осенью его забрали в армию, не дали доучиться до первой сессии. Я тоже недолго проучилась: уехала в Брест и там устроилась на ковровый комбинат. Молодежи на комбинате много, и в основном девушки. Парней мало, и все несвободные. Жила в общежитии. В комнате три девушки. Красавицы, умницы и работящие.

Я искала любви, мне не хватало ее. Перед глазами – любовь родителей, и я думала, у всех она такая… Ждала, берегла себя для моего единственного. И сберегла.

Мы познакомились в поезде: я ехала к брату на Украину, в родительский дом. В плацкартном вагоне было много свободных мест. Но он сел рядом. Солдатик с уставшим лицом, но в глазах – интерес ко мне. Мы познакомились: он – Олег, я – Ольга. Созвучно. Родом из Ижевска, служит в Екатеринбурге. Отстал от своей части, вот догоняет. Без багажа, без денег. Сказал, что обратил на меня внимание еще на вокзале в Бресте. И загадал, если я жду его поезд, значит, нам по пути, и он обязательного заговорит со мной. Так и случилось. Мы проговорили с ним всю ночь.

Потом Олег написал мне из армии. Переписка была страстная: «люблю», «жду», «единственный» и «единственная» в каждой строчке. Я с подружками ходила на дискотеки, но на предложения молодых людей проводить меня домой отвечала отказом: говорила, что не свободна. Ждала Олега.

И вот, демобилизовавшись, он приехал в Брест. Ночевали в моей комнате в общежитии: он – на одной кровати, я – на другой. На следующий день гуляли по городу. Я показала ему руины Брестской крепости. Потом мы поехали на Украину: он хотел познакомиться с папой и братом. Олег им понравился: высокий, широкоплечий, с открытым лицом и веселой улыбкой.

По осени Олег позвал меня в Ижевск: он ждет и скучает. Я рассчиталась на работе, попрощалась с подружками и поехала к нему. Зимой мы поженились, а летом у нас родилась дочь Анна. А еще через год в сентябре родилась вторая дочь Екатерина.

Прошло много лет. Мы с мужем разошлись. Не хватило у нас терпения и мудрости выстроить такие отношения, которые были у моих родителей.

Дочери Анна и Екатерина теперь взрослые. Они стали мамами, а я бабушкой внучкам Варюше, Насте, Таисии, Ксюше и Василисе.

Вот и мои подснежники пробились сквозь снег.

Дочек и внучек я люблю всем сердцем! Когда-нибудь они прочитают мой рассказ и поймут, что ничто просто так в нашем мире не происходит: из зерна родительской любви произрастает росток в душах детей, и он зацветет любовью, чтобы дать новую жизнь. Я благодарна родителям – папе Андрею и маме Анне, что подарили мне жизнь, жизнь моим детям и моим внукам. Не зародись в их сердцах росточек любви, не увидели бы мы все наш прекрасный мир.

Светлана Морозова. Мамина любовь

Моя мама Тоня родилась в Хакасии в 1918 году. Ее отец, Василий, гренадер царского полка четырнадцатой роты, прошел Первую мировую. В двадцатом году умер от тифа. Вдова, моя бабка Ольга, с тремя дочками снова вышла замуж за Евдокима Бугаева. Жили в селе Береш.

У Евдокима было три брата. Нищета! Большевики раздали землю, и трудолюбивые братья пахали не щадя живота своего. К концу двадцатых годов разбогатели. Построили дома с общим подворьем, мельницу. Тех, кто успешно работал и строил счастливую жизнь, стали называть кулаками. Пришедшая власть большевиков разрушала благополучие именно этих тружеников, отбирая нажитое и сгоняя в колхозы вместе с лодырями, которые только и могли жить наемным трудом у кулаков. Наступала коллективизация, страшная в своей жестокости. Налоги, продразверстка лишали возможности жить нормально. У несогласных с властью отбирали имущество, зерно, скот, отправляли семьями в ссылку. Моя мама любила учиться, но ее гнали из школы. Дети дразнили: «Кулацкая вошь, куда ползешь!» Она закончила всего четыре класса.

Бугаевы боялись, не остановится ли возле дома ночной воронок. Однажды поздней ночью в окно тихо постучали. Евдоким вышел. Комсомольский активист, бывший работник Евдокима, предупредил: «Беги, дядя Евдоким, куда подалече, утром за вами приедут!»

Споро собрались, разбудили детей, запрягли лошадей, погрузили что могли и теплой лунной ночкой покинули дом родной. Поехали тайгой к дальней родне с двумя сыновьями Евдокима, Тоней и двухлетней Ниной. Добрались до поселка, где был золотоизвлекательный завод. Евдоким устроился рудовозом. Поселили на чердаке. Зимой дали комнатку в бараке. Убогое пристанище и скудная еда – хлеб с горчицей! – вот что пришлось испытать моим родным-изгнанникам. Но они не сдавались! Евдоким с сыновьями, дождавшись лета, ездили в тайгу на промысел. Ольга оставалась с дочками. Ходила по домам начальства – работала за еду, дожидаясь кормильцев, заготавливающих кедровых орехи, грибы, ягоды, рыбу, шкурки песцов, куниц, соболей, норок… Выскочили из нищеты! Купили полдомика и корову пополам с соседями. Полегчало!

Пришло Тонино время работать. Устроилась нянькой к директору магазина. Добрый хакас справил ей одежду, обучил грамоте, работе в торговле. Потом Тоню взяли уборщицей в столовую. Немного поработав, скромная, услужливая и работящая девушка стала официанткой, потом буфетчицей. Всегда ходила с красиво уложенными в прическу медово-золотистыми волосами и в белых парусиновых туфлях, начищенных мелом.

Перед войной познакомилась с Сашей Харламовым. Он был бухгалтером на заводе. Ходил в костюме и рубашке с галстуком, в модном кепи. Обедал в столовой, где работала мама, и стал провожать ее домой. Они полюбили друг друга, и Тоня ушла жить к Саше. У него была комната в бараке.

– Какая ты красивая – как Венера!

– Наша фельдшерица, татарка?

– Нет! Статуя в музее Ленинграда.

– Ну ладно, если статуя!

Саша тихонько смеялся:

– Рыженькая моя, я же люблю тебя!

Он приехал с Дона. Есть брат, старший лейтенант, и сестра в Ленинграде. Саша был предприимчивым, бывая в командировках на приисках, возил старателям вещи и продукты, они расплачивались с ним шкурками ценных зверушек. Справил себе и Тоне добротную одежду, помогал Евдокиму с Ольгой.

Когда Тоня забеременела, огорчился:

– Милая моя, нам нельзя детей! Ты пойми, скоро война! Я уеду на фронт, кто тебе поможет?!!

Тоня шла на аборт в слезах. Тихонько скулила, давя рыдания. Было невыносимо тошно!

Вдруг услышала позади топот. Знакомые руки обняли ее. Саша!

– Тосенька, пойдем домой! Я встретил старую цыганку, она сказала: «У тебя родится дочь на лунной дорожке в день Успения праведной Анны, матери Пресвятой Богородицы. Назовете ее в честь Фотины, проповедницы Христа!»

Я родилась как нагадала цыганка.

Началась война, отца отправили в Тюменское пехотное училище, потом лейтенантом – на фронт. Он был ранен в августе сорок второго и попал в плен возле родного Дона, на подступах к Сталинграду. Считался без вести пропавшим. И выжил в аду концлагерей, пока не освободили американцы. Друг говорил отцу: «Поедем во Францию, там мой дядя, дома нас пятьдесят восьмая ждет», – тот не послушался и попал на поселение в Печору.

Мама не дождалась отца. В сорок шестом вышла замуж за главного энергетика Петра Левого. Мы уехали в Башкирию. В сорок седьмом году появился отец. Мама плакала! Он обещал, что устроится, приедет за нами.

Мы встретились с ним в солнечный апрельский день. Гуляли, я грызла кусок сахара, подаренный отцом. Он носил меня на руках.

– Светик мой, я приеду и увезу вас туда, где виноград и нет зимы.

– А что такое виноград? А как без зимы кататься на санках?

Отец смеялся и целовал меня. А потом подъехала машина. Я помню его лицо – похож на Марка Бернеса, белые волосы, черные брови. Отец рывком взлетел в кузов и глядел на меня, подняв руку, пока машина не скрылась.

Он не вернулся. Мама рассказала мне о нем через шестьдесят лет. Плакала:

– Я ждала его всю жизнь, а он обманул меня. Я любила его!

Я удивилась – мамина жизнь с Левым была для меня примером счастливых любящих родителей, наполненная добротой, уважением и взаимопониманием.

Я стала разыскивать отца, писала всюду. «Он сбежал, не вернувшись ИЗ КОМАНДИРОВКИ (!!!), это для меня равносильно полету в космос!» – писал мне из общества «Мемориал» бывший политзаключенный.

Только в 2000-х годах я восполнила белые пятна этой истории. Отец не вернулся в Печору, его искали, и он уехал в Одессу, оттуда во Францию, потом добрался до австралийского Перта. Женился на вдове владельца конезавода, у которой работал. Умер шестидесяти лет в декабре 1971 года. У отца был сын и две дочери его новой жены. Звали там его Александр Алекс.

Я была в Печоре и видела заброшенные лагеря. Полуразрушенные бараки, дыры окон, стены изрезаны надписями фамилий. Я наткнулась на одну, прочитала с трудом – ХАРЛАМОВ и неразборчивое длинное имя.

Галина Пичура. Манечка и Боря

Родители любили друг друга. Мы с братом всегда это знали. В детстве нам казалось, что наша мама – настоящая королева, потому что папа относился к ней с абсолютным обожанием. Если она вдруг прилегла днем на часик, чтобы отдохнуть, папа требовал полной тишины от нас, детей, и, не дай бог, если мы, забывшись, начинали галдеть. Когда мы протягивали руки к вазочке с фруктами, он нередко одергивал нас со словами: «Последняя груша – маме! Я завтра куплю еще, и всем хватит».

Из тысячи мелочей, порой непередаваемых словами, была соткана атмосфера нежности и любви к маме, которая от папы распространялась волнами по всем граням нашей жизни.

Мамина любовь к отцу проявлялась иначе, но была тоже явственной и неоспоримой. Как и положено королеве, мама держалась независимо, но всегда помнила, какие блюда предпочитает ее муж, о чем не стоит ему рассказывать, чтобы не огорчить, чем можно его порадовать, от чего оградить, но главное – что ему нужно в жизни, причем, как нам с братом казалось, маме это было известно гораздо лучше, чем самому отцу. Но он настолько доверял своей сероглазой, нежной и умной супруге и так сильно любил ее, что вполне комфортно чувствовал себя в роли ведомого, хотя, скорее всего, он вряд ли сам так определял свою роль. Все эти деления на ведущих и ведомых – удел психологов, если что-то у кого-то не ладится. А когда в отношениях есть главное: уважение, преданность и нежность – копание в ролях и прочих «винтиках», составляющих людское счастье, всегда казались мне мелким и нелепым занятием.

…У отца уже начались боли, и мама колола его сильнодействующими лекарствами, называя их витаминами.

Папа знал, что ему осталось жить совсем недолго. И хотя никто ему этого не говорил, а сам он щадил нас и избегал прямых вопросов, он, конечно, все понимал. Врачи выдали маме две справки: одну настоящую, вторую – с невинным диагнозом. Так поступали в СССР 70-х. Возможно, именно в этом проявлялась высшая гуманность к человеку, хотя многие не без успеха до сих пор сражаются за то, чтобы страшная правда была гарантирована каждому.

Однажды папа позвал меня, и я внутренне насторожилась: а вдруг он спросит о своем диагнозе! Но он стал вспоминать молодость, первую встречу с мамой, прогулки по вечерней Москве, недолгий роман, а потом – более чем скромную свадьбу с горячей дымящейся картошкой в деревянном гомельском доме, в семье маминых родителей. Почти в каждом предложении звучало: «Ни о чем не жалею», «Если бы начал жить снова, я бы поступил так же».

Мне стоило огромного труда притвориться, будто я не понимаю: родной мне человек подводит итоги своей жизни.

– Встреча с твоей мамой – это лучшее, что со мной случилось в жизни, – произнес он и закрыл глаза.

Я встала, чтобы выйти из комнаты, и тут… Он встрепенулся, приподнялся на подушке и бросил на меня тот самый обнаженный взгляд-вопрос, содержащий последнюю надежду на возможную ошибку о смертельном приговоре судьбы.

Даже сейчас, через много лет, я помню этот взгляд. Отчаяние слилось с надеждой! Собрав все силы, я чмокнула отца в щеку, улыбнулась как можно беззаботней и, выходя из комнаты, прикрыла за собой дверь.

Схватив с вешалки куртку, я выскочила на улицу и дала волю своим чувствам. Через несколько минут мама догнала меня:

– Он опять делился воспоминаниями? Почему-то и мне сегодня хочется говорить о юности…

Знаешь, я ведь поначалу не любила твоего отца. Все это пришло потом, позже. Зато крепко и навсегда. Это неправда, что настоящая любовь вспыхивает мгновенно. Вспышка – это не любовь, а страсть. Но она же и гаснет быстро и безвозвратно. А с любовью все иначе. Но в юности это мало кто понимает.

После войны семья моих родителей вернулась из эвакуации в Гомель. Мужчин поубивало! Выжившие в основном – калеки, без рук, без ног. В нашей семье – целых три невесты: я и две младшие сестренки, Рая и Соня. Твой дед, Ошер, высокий голубоглазый блондин, вернулся с войны невредимым и сокрушался, обращаясь к своей жене: «Где ж мы найдем троих женихов для наших красавиц, Естер?»

Хрупкая кареглазая бабушка, с черными как смола волосами на прямой пробор, тихо вздыхала в ответ свое вечное: «Вей’з мир!»

Война закончилась, и наступила долгожданная пора любви. Мы с сестрами ходили по очереди на танцы: по возвращении из эвакуации у нас на троих было одно приличное платье. Под звуки «Рио-Рита» и «Брызги шампанского» я влюбилась в гомельчанина Яшу, а он – в меня. Высокий красивый парень, непьющий, весьма красноречивый… В общем, завидный жених. Роман стремительно развивался, дело шло к свадьбе, как вдруг совершенно неожиданно поочередно произошли два значимых события: сначала пропал Ошер – мой папа. А потом – Яша. Отец, правда, быстро «нашелся»: его арестовали в электричке, по дороге в Речицу, куда он отправился по своим скорняжным делам. Он мирно беседовал с бывшим одноклассником: случайная встреча. Тот куда-то ехал с чемоданом. А при патрулировании вагона выяснилось, что в чемодане – полно спекулятивного товара. Папа – «ни сном ни духом», но забрали обоих, тем более что одноклассничек оказался редкой сволочью и отрекся от чемодана «в пользу» отца. Разбираться не стали.

Папа получил статью за спекуляцию, и дали ему аж десять лет. Бабушка Эстер рыдала каждую ночь, а днем хлопотала у плиты, чтобы накормить нас, своих девочек. Мои сестры тоже плакали, но помочь ничем не могли.

Молодость брала свое: власть мирного неба и «Рио-Риты», обещавшей близкую любовь, опьянила, и мои сестры бегали на танцы, виновато обнимая маму перед уходом. А я, самая старшая, утратила интерес к жизни: отец в тюрьме, жених исчез без объяснений. То ли бросил меня из-за случившегося с моим отцом, то ли завел другую.

Разыскивать жениха – дело унизительное. Гомельские кумушки злорадно улыбались мне в лицо: брошенная.

Не выдержав неизвестности, я пришла за объяснениями к сестре Якова. Она долго избегала прямого ответа и твердила, что Яша по-прежнему любит меня и вот-вот вернется из какой-то командировки. Я чувствовала подвох, молчала, но наконец решилась на такие слова: «Знаешь, в чистых отношениях не должно быть таких исчезновений. Раз от меня необходимо скрыть правду, значит, правда меня бы не устроила. Я больше не считаю Яшу своим женихом. По крайней мере он мог бы меня лично предупредить, что уедет».

Тогда моя собеседница нарушила запрет брата и раскрыла его тайну:

«На фронте случился у моего Яшки романчик с одной медсестрой. С кем не бывает! Но эти отношения ничего не значили для него. А барышня стала шантажировать его беременностью. Когда поняла, что не сработало, выкрала документы и поставила штамп о браке без его согласия (с помощью влиятельной подруги). Яша как раз и поехал в те места: избавиться от этого штампика, чтобы жениться на тебе, на любимой Манечке. А ребенка там нет и в помине. Яшку заполучить хотела медсестричка хитрая, вот и вся ее „беременность“».

Эта история всерьез подкосила мое доверие к Якову. Значит, он способен скрывать от меня и куда большее! И возможно, он разрушил жизнь своей военной подруге, сначала приручив ее, а потом легко переступив через ее чувства. Конечно, она не имела права на эту выходку с паспортом, но, видимо, он ее обнадежил, иначе бы она не посмела… Тут же вспомнилась Яшкины похотливые взгляды на моих подруг, чему я до этого придумывала оправдания в виде собственной мнительности. Я горько плакала.

Однако события, связанные с арестом деда, требовали каких-то действий и не дали мне окончательно погрузиться в женские переживания.

Его посадили по недоразумению на целых десять лет! У мамы прыгало давление, да и сама я, представляя отца за решеткой, не могла ни есть, ни спать.

Однажды утром я заявила, что поеду в Москву искать справедливости.

– Как искать? Где ты остановишься, доченька? А деньги?

Узнав о моем намерении, соседи принесли немного денег и какой-то московский адрес:

– Как приедешь в столицу, сразу к ним. Люди хорошие, примут, если скажешь, что мы послали. И письмо от нас возьми с собой.

Так в столице появилась девушка из провинциального Гомеля, решившаяся на поиски справедливости.

Меня действительно хорошо приняли чужие добрые люди, сын которых, Борис, недавно демобилизовался из армии. Он вернулся с войны целым и невредимым и отнесся к моей ситуации очень бережно: лишнего не спрашивал, предлагал любую помощь, а вечерами показывал Москву.

Я попросила его найти в столице лучшего адвоката, такого, который мог бы выиграть даже обреченное на провал дело, и однажды я оказалась в кабинете у знаменитости по фамилии Брыль.

«Денег у меня нет, но мой папа, потомственный скорняк, – лучший специалист по мехам в нашем городе. И если он окажется на свободе, то быстро заработает и сможет оплатить ваш труд», – завершила я свой рассказ, едва справляясь с волнением.

То ли такая наивность тронула адвоката, то ли преданность дочери к отцу, но он взялся помочь. Звучит как вымысел, никто не верит, но это – реальность и чистая правда: ему удалось добиться пересмотра дела в Верховном суде и доказать невиновность Ошера Цалкина.

…В ночь суда бабушке Эстер снился сон: белые пышные булки росли на дрожжах, стремительно поднимаясь в духовке и покрываясь аппетитной румяной корочкой…

«Киндер майне! Этот сон – к добрым вестям».

Утром пришло письмо об освобождении отца семейства. А вскоре вернулся и он сам.

…Я провела в Москве около месяца. Было трудно не заметить, что Борис влюбился в меня всерьез. Этот высокий спортивный парень с волевым лицом был мне приятен и намного выигрывал по своим моральным качествам в сравнении с Яшей, да и внешне ему не уступал, но я все еще думала о Якове.

Борис помог мне вытащить из тюрьмы отца! Да и вообще, порядочный, надежный, но Яков успел меня ранить. А это зачастую более значимо для пылких чувств, чем добрые поступки! Увы!

Но меня спасли голова, гордость и сила воли: я сознавала, что способность предать свою девушку останется в Якове навсегда и однажды коснется меня. И я начала борьбу со своими чувствами.

На вокзале мы с Борей обменялись адресами и пообещали регулярно писать друг другу.

Я долго смотрела в окно, а потом заснула под стук колес…

В Гомеле на перроне меня встретили сестры и мама. И вдруг я увидела Бориса, стоявшего чуть поодаль с цветами. Он подошел, взял из моих рук чемодан и виновато произнес:

«Я прилетел самолетом: вдруг понял, что могу потерять тебя. Переписка – дело ненадежное».

Через две недели мы расписались и отметили это событие скромным семейным обедом.

Я все еще была невинной девушкой: не знала, что именно должно происходить в первую брачную ночь, и, когда мой муж попытался овладеть мной, стала кричать так, словно на меня напал маньяк. Наверное, я разбудила весь Гомель в ту ночь!

На нервной почве папа месяц пытался прийти в себя и уже ни на что не претендовал в постели. Но за это время меня просветили подруги, дружно возмущаясь стыдливостью моей матери, не рассказавшей мне вовремя, что к чему.

И тогда мне стало обидно, что муж теперь просто спит, даже не прикасаясь ко мне, молодой жене. И это – медовый месяц! Я потребовала принести мне справку от врача о том, что мой муж в сексуальном плане – полноценный мужчина.

Реакция врача была довольно своеобразной и стала чем-то вроде анекдота, который не раз пересказывал в кругу семьи твой папа:

«Старый еврей-уролог, осмотрев меня, улыбнулся и сказал: „Ваша супруга сомневается, настоящий ли вы мужчина? Просит справку? Хорошо, я таки напишу. Но скажите ей, как бы я, доктор, в свои семьдесят пять мечтал снова стать таким мужчиной, как вы сейчас! Пусть жена не пугает вас больше хотя бы еще пару недель, и все нормализуется“».

А вскоре вернулся Яша с «чистым» паспортом, готовый жениться, и тут же узнал от соседей, что я вышла замуж.

Он постучал в дверь нашего дома, вручил мне букет цветов, сухо поздравил и, пожелав счастья, ушел.

В тот миг мне хотелось броситься ему на шею, все простить и остаться с ним навсегда. Но я, конечно, этого не сделала. Я осталась с Борисом и никогда об этом не пожалела.

Да, первое время это был компромисс: я позволяла ему любить себя.

А потом… полюбила сама. Я помню тот день, когда вдруг поняла: «Люблю!»

…Яша давно забылся, стерся из памяти, как стираются яркие, но нестойкие краски.

Папе осталось совсем немного. Вместе с ним навсегда исчезнет и моя единственная настоящая любовь к мужчине, и невидимая корона с надписью: «Моей любимой Манечке», подаренная мне твоим отцом в юности на всю жизнь.

Людмила Красинская. На наше еврейское счастье

Моя свекровь Фира Наумовна любила рассказывать, что своего мужа она вначале увидела во сне и только потом встретила в реальной жизни. Придя в гости к знакомым, она оторопела, узрев молодого человека в интеллигентных очочках и с барашковой курчавостью на голове, внешний облик которого полностью совпадал с образом из сновидения, оказавшегося пророческим. Долго не раздумывая, напористая Фира сразу же взяла инициативу в свои руки и устроила так, чтобы за праздничный стол они уселись рядом. А дальше все было делом техники: она с ходу завела беседу с Зямой, так звали интеллигентного юношу, и с помощью хитро выстроенных вопросов выяснила, где он работает и с кем живет. Услышанное ее полностью удовлетворило, и тем же вечером неловкий и застенчивый Зяма, опешивший от неожиданного внимания со стороны столь яркой особы, провожал Фирочку «до дому». Осторожно ступая рядом со статной Фирой и боясь ненароком ее коснуться, Зяма внимательно слушал милую болтовню, учтиво отвечал на расспросы, и при этом его не покидало ощущение нереальности происходящего. Не умевший общаться с женщинами и побаивающийся их, Зяма таки сразил Фирочку тем, что на вопрос «Чем вы сейчас занимаетесь?» стал подробно излагать свои инженерные соображения по поводу готовящегося на заводе рацпредложения.

Прогулка молодых людей по тихой и плохо освещенной улочке, утопающей в сладковатом аромате цветущей сирени, закончилась тем, что Фирочка, подойдя к калитке родного дома, точно знала, как сложится ее дальнейшая судьба с этим долговязым и толковым парнем. И ведь правильно угадала. Не рассчитала, нет, а интуитивно почувствовала, что этот мужчина как нельзя лучше подходит ей для семейной жизни, понимание которой давно сложилось в девичьей головке. И потом за все годы их долгого брака, в котором перемежались и радости-горести, и приобретения-потери, ни разу не пожалела о своем выборе. Видимо, когда случаются в жизни такие моменты, ясно одно – это судьба, и обсуждать тут нечего, и сопротивляться бесполезно, остается только распахнуть свое сердце и принять то, что уготовано свыше, решено и подробно расписано в каких-то недоступных человеческому уразумению небесных ведомствах.

И ведь счастливо жили в ту пору, бедно, но счастливо! Пережившие в детском возрасте войну, молодые супруги с благодарностью принимали все, что давало им Советское государство. Как радовались они заводскому семейному общежитию, которое выделили Зяме после рождения первенца! И как дружили с соседями, охотно и бескорыстно помогая друг другу! Как на праздники организовывали общие застолья, умудряясь из простых продуктов создавать кулинарные изыски, как пели, танцевали и смеялись до упаду, рассказывая анекдоты и байки, а когда наступало утомление от безудержного веселья, то обсуждали разные жизненные темы чуть ли не до утра. А утром торопились в детский сад, на работу, по неотложным делам, и трудились с энтузиазмом, и клеймили тех, кто выпадает из общественно-полезной жизни и не участвует в коллективном строительстве социализма. И в этой обыденной круговерти осознанно и правильно выстраивали свои судьбы, потому как была вера, что скоро наступит то светлое будущее, о котором вещают на каждом съезде коммунистической партии и в которое верит все население огромной, великой страны. И уж тогда, если не они сами, то их дети точно будут счастливы!

Зяма в те годы работал на моторостроительном заводе. Начальство его ценило за усердие и способность с ходу решать самые сложные инженерные задачи, поэтому с карьерным продвижением проблем не возникало. Фира трудилась сестрой-хозяйкой в больнице. Но больше, чем служба, ее занимали домашние дела и дети, которых как-то незаметно народилось трое: первенец Сеня и близнецы Аркаша и Фанечка. Что касалось решения семейно-бытовых проблем, то здесь Фира отличалась особой практичностью и женской ловкостью, шла ли речь о покупках, приготовлении еды, ремонте или установлении полезных связей с нужными людьми. Когда дети немного подросли, Фира дала себе поблажку и стала по вечерам бегать в местный Дом культуры на репетиции хора. Петь любила до самозабвения и на праздничных концертах, стоя в первом ряду среди молодых хористок, выводила сильным и чистым голосом: «Красная гвоздика-а, спу-тница тревог, крас-на-я гвозди-ка – наш цве-ток». В момент пения лицо Фиры становилось строгим и одухотворенным. И у Зямы, который сидел с детьми в зрительном зале, увлажнялись глаза от умиления и гордости за свою красавицу-жену, которую он обычно воспринимал как подарок судьбы, но бывало и как сюрприз, причем не всегда приятный.

Дело в том, что Фирочка любила устраивать скандалы буквально на ровном месте (не говоря уже про бугры и ухабы, встречающиеся в семейной жизни), и с годами это случалось все чаще. Зяма привычно защищался, порой срывался на крик, однако делал это, скорее, по сложившемуся стереотипу супружеских отношений, нежели по внутренней потребности. Сам он на рожон никогда не лез, знал, что проявление бурных эмоций у женушки не более чем погодное явление, – побушует и стихнет, и снова в семье будет лад и спокойствие. Нужно сказать, что супруги, хотя и часто ругались, никогда при этом серьезно не ссорились, и со стороны было видно, что они – настоящая крепкая пара. Головой и шеей семьи была властная Фира, а Зяма довольствовался незавидной ролью подкаблучника. Однако его это вполне устраивало: во-первых, самоутверждался он в профессии, а во-вторых, по примеру родительской семьи предпочитал именно такой расклад супружеских обязанностей: жена занимается детьми и обеспечивает кулинарно-бытовую сторону жизни, муж зарабатывает деньги.

Я познакомилась с Фирой Наумовной и ее мужем в тот день, когда их старший сын Семен привел меня в дом, чтобы представить своему большому семейству в качестве невесты. Я нервничала, боясь не понравиться его родителям (в «пятой графе» была записана не та национальность), и переживала из-за того, что купленный на рынке роскошный букет роз увядал прямо на глазах, пока мы в переполненном автобусе добирались до района новостроек. На смотрины явились все родственники, проживавшие в зоне городской доступности. Даже привезли на такси старенькую бабушку Дору, которой было под девяносто и которая, как я потом узнала, не выходила из квартиры уже несколько лет. На пороге нас встречала крупная разряженная, улыбающаяся Фира Наумовна, которая, казалось, заполняла собой все пространство узенького коридора. За ее спиной смущенно мялся будущий свекр и толпился кто-то из гостей. Основная часть присутствующих ждала в большой комнате у накрытого стола, щедро заставленного блюдами и закусками.

Гости, а их было человек десять, вели себя раскованно, шумно, много говорили, жестикулировали, легко начинали спорить по любому поводу, порой раздражались и тут же успокаивались и хохотали вместе со всеми, когда кто-то рассказывал забавные истории из жизни семьи. Больше всех шутили про Сеню как главного виновника торжества. Вспомнили, как он маленьким потерялся в универмаге и, не дожидаясь, пока его найдут, самостоятельно добрался до дома; как, будучи школьником, легко щелкал задачки и помогал решать контрольные по математике всем своим друзьям; как, учась в институте, наповал сразил профессора, предложив идею оригинального технического решения, за что и получил направление в аспирантуру.

Другим героем застолья была, конечно, Сенина мама – Фира Наумовна. Она сидела во главе стола и проворно управляла коллективным действом: шутила, подкидывала свежие темы для беседы, приносила из кухни дымящиеся блюда, раскладывала по тарелкам еду и с удовольствием раскрывала секреты удачных рецептов, если кто-то спрашивал об этом. Выглядело это примерно так: «Берете три больших – красный, желтый, зеленый… Я вас умоляю! Это не светофор, это перэц», – и дальше в том же духе… Вообще, еврейское застолье – это отдельная тема! Чего только я не попробовала тогда, и все впервые: прозрачный куриный бульон с кнейдлах, огромную фаршированную щуку, овощной цимес, печеночный паштет, а на десерт – медовый торт с маком и орехами. Все было вкусно, ароматно и таило особый секрет, известный лишь хозяйке, поэтому гости наперебой нахваливали ее кулинарные таланты. Мой будущий свекр не удержался и, чтобы сделать приятное жене, рассказал известный всем, кроме меня, анекдот, в котором речь шла о женах и любовницах у мужчин разной национальности. Кончался анекдот так: у еврея тоже есть и жена, и любовница, но любит он мамочку. Я вежливо посмеялась тогда со всеми, хотя концовка показалась неуместной, если вспомнить повод, по которому мы здесь собрались.

Пили гости мало, старшее поколение – так вообще предпочитало виноградный сок. После очередного тоста старенькая, почти мумифицированная бабушка Дора неожиданно звучным голосом рассказала старую семейную историю про то, как Зяме подарили на день рождения бутылку хорошего коньяка, которая простояла в серванте лет двадцать, пока ее не выпил случайно зашедший в гости бывший одноклассник.

Когда в перерыве я вышла на кухню, чтобы помочь Фире Наумовне подготовить стол к чаепитию, то стала участницей забавного диалога:

– Лю́данька, давай я тебя научу, как вкусно и дешево накормить большую еврэйскую семью!

– Да нас всего двое.

– Подожди! Наш Семен сколько уже весит – сто или сто двадцать килограмм?

– Фира Наумовна, ну вы скажете! Килограмм девяносто, наверное.

– Вот видишь! Он один кушает как большая еврэйская семья!

И ведь что интересно: научила-таки меня моя свекровь всем женским премудростям, и не только вкусно готовить, но и дом содержать, и полезные покупки делать, и экономно деньгами распоряжаться, за что я ей благодарна по сей день! А еще благодарна за помощь в воспитании моего сына Миши, на которого – а он был первым внуком, правнуком, племянником – щедро излилась любовь всего дружного семейства. Мне иногда казалось, что родственники тайно собрались, посовещались между собой и разделили обязанности в отношении моего неугомонного чада. Фира Наумовна как медицинский работник и любительница вокала отвечала за физическое здоровье и культурно-художественное воспитание Мишеньки, дедушка Зяма – за математическое и шахматное развитие. Аркаша поставил ребенка на лыжи, коньки и научил плавать. А любимая золовка Фанечка – та просто была «на подхвате» и заменяла меня и Сеню всякий раз, когда мы – безалаберные родители – уезжали в Москву то в аспирантуру, то на защиту своих диссертаций.

Моя свекровь, которую я как-то быстро стала называть мамой, любила повторять: «На наше еврэйское счастье, все живы и здоровы, а остальные проблемы мы порешаем». И решала без лишних рассуждений, жалоб, упреков: и когда устраивала судьбы своих детей и детей своих знакомых, и когда селила к себе в квартиру очередных племянников, приезжающих в город на учебу, и когда ухаживала за умирающей бабушкой Дорой, а потом за парализованной тетушкой.

К всеобщему несчастью, случился и трагический период в нашей жизни, навсегда изменивший судьбу Фиры Наумовны, – смерть любимого сына Аркадия, погибшего в горах. Произошло это на Памире – группу альпинистов, совершавших восхождение на пятитысячник, накрыло снежной лавиной, никто не выжил. Тогда Фира Наумовна в одночасье почернела, усохла и первые дни после похорон пропадала на кладбище. Мы все боялись за ее психическое здоровье. Она и сама потом вспоминала, что ходила по улицам словно городская сумасшедшая, ничего не соображала, не видела, не слышала и молила лишь об одном, чтобы ее сбила машина, потому что каждодневно переживать душевную муку и безысходность от потери «любимого сыночки» не было ни физических, ни моральных сил. Из смертельной депрессии ее вытащило рождение второго внука – долгожданного ребенка Фани. Золовка назвала своего сына Аркадием в честь брата-близнеца.

Сколько их было, этих долгих и, как я сейчас понимаю, достаточно счастливых лет, прожитых вместе, когда собирались всей большой семьей на праздники, дни рождения, встречали гостей, провожали подросших детей в другие города на учебу и работу, прощались с родственниками, отправлявшимися кто в дальние страны, кто, к сожалению, в мир иной. Дети незаметно вырастали, и только по зримым переменам в их внешнем облике мы осознавали, что сами потихоньку стареем. Войдя с Семеном в опасный возраст зрелости, именуемый кризисом второй половины жизни, который у нас совпал с периодом «пустого гнезда» (сын, окончив университет, уехал в столицу ради многообещающих карьерных продвижений), мы неожиданно для всех развелись. Не буду говорить о причинах – они, конечно, были, – отмечу только, что все прошло относительно цивилизованно: без судебных разборок, материальных убытков и душевных потерь. Родителям решили не говорить, чтобы не травмировать стариков столь неприятным событием.

Фире Наумовне, как и ее мужу, было в то время под восемьдесят, и оба уже болели. Свекровь, как человек, проработавший всю жизнь в медицине, без конца лечила своего «невозможного Зяму»: таскала его по больницам, поила травяными отварами, делала уколы, следила за давлением и измеряла сахар в крови. Несмотря на эту самоотверженную заботу, было заметно, что вдвоем им тяжеловато – сказывались возрастные изменения характера. Фира Наумовна постоянно раздражалась, дергала мужа по пустякам, сердилась и обижалась, если он делал что-то не так или начинал спорить, устраивала истерики дочери, которая, унаследовав от матери чувство семейного долга, все свободное время посвящала уходу за родителями. Старенький Зяма уставал от перепадов настроения у супруги и инициированных ею нелепых семейных скандалов. Но в отдельности от Фирочки своей жизни уже не представлял и шутил по этому поводу, что его любовь к жене переросла в бытовую и медицинскую зависимость.

Зимой, почти сразу же после празднования своего юбилея, свекровь тяжело заболела гриппом, слегла, долго лечилась, но не захотела вставать с постели, даже когда пошла на поправку. Она жаловалась на физическую слабость и невозможность что-то делать по дому, так как из-за глаукомы быстро теряла зрение. Немощный Зяма тоже не мог справиться с бытовыми проблемами, и мы наняли для стариков сиделку. Деревенского вида бабенция справно вела хозяйство, но не могла понять болезненной привязанности супругов друг к другу и, когда начинались привычные для них семейные стычки, прогоняла Зяму из спальни, в которой лежала его больная жена, и категорически запрещала там появляться. Зяма выдерживал в одиночестве от силы час-полтора, а потом снова рвался в комнату супруги. Находясь в преклонном возрасте, он умудрился сохранить критичный ум и ясную память, поэтому частенько садился подле лежащей на кровати Фиры и пересказывал ей прочитанные книги, все больше о войне, которые помнил во всех подробностях, или едко комментировал газетные публикации о политических событиях в стране и мире. Мы регулярно приходили к родителям: нужно было то принести продукты, то искупать стариков, то сделать генеральную уборку. «Лю́данька, старость – это гадость», – объясняла свекровь свое физическое состояние и, испытывая неловкость из-за того, что сама не может справиться с домашними делами, все норовила отговорить меня от запланированной уборки.

Случилось так, что первым не стало свекра – увезли с сердечным приступом в больницу, где он и умер той же ночью от обширного инфаркта. Фире Наумовне решили пока не говорить, она была слишком плоха, и мы боялись, что не выдержит трагической новости. Прощание и поминки делали в квартире Фанечки. Когда через несколько дней я пришла навестить свекровь, она лежала в постели, и было непонятно, спит или просто утомлена и не хочет ни с кем общаться. Я осторожно присела рядышком на стул и вздрогнула от неожиданности, услышав ее тихий и требовательный голос: «Лю́данька, как хорошо, что ты пришла… Скажи мне, что с Зямой? Я спрашиваю, все говорят, что он в больнице. Но я знаю, чувствую, что его больше нет». Я, как могла, постаралась ее успокоить. На лице Фиры Наумовны блестели дорожки слез, теряющиеся в глубоких морщинах. Она на какое-то время замолкла, а потом продолжила, тяжело дыша и делая паузы между словами: «Ты же понимаешь, ему трудно будет там, без меня… Они ждут – Зяма, Аркаша… Я должна идти к ним, а вы уж тут постарайтесь как-нибудь сами… Ты мне обещаешь? Береги своих – Мишеньку, Сеню!.. Я вас всех очень люблю».

Фира Наумовна умерла на девятый день после смерти своего мужа. А еще через месяц они мне все приснились: свекровь со спокойным, умиротворенным лицом, рядом с ней тихий свекор, молодой Аркаша и еще какие-то родственники, которых во сне я не узнала. Свекровь держала на руках запеленутого в белое младенца, не разобрать – мальчик или девочка. Но я сразу догадалась, что это мой ребенок, которого я по молодости и глупости не захотела рожать, так как писала тогда диссертацию, никому теперь не нужную…

Я часто смотрю семейные фотографии, на которых мы все вместе, и бывает, что плачу. Как они быстро ушли! Птичьей стаей потянулись друг за другом в запредельные выси, словно торопясь собраться там, в скрытом «за семью печатями» неведомом мире, чтобы уже никогда больше не разлучаться. А мы пока здесь. Наши дети разъехались, и из большого семейства в городе остались только я и Фанечка, которую давно считаю родной сестрой. Бережно сохраняя семейные традиции, Фаня любит устраивать для друзей и приезжающих в гости детей, внуков, родственников щедрые застолья. Я очень ценю эти праздники, эти встречи с дорогими мне людьми! Как оказалось, только это и помнится потом. Ну что ж, жизнь продолжается. На наше еврейское счастье, все живы и здоровы, а остальные проблемы мы порешаем!

Трудности перевода

Рита Волкова. История одного веера

Эта история произошла с моим дедом – Александром Петровичем Антиповым.

Я веду это повествование от имени его сына (моего дяди) – Евгения, потому что впоследствии он был непосредственным участником этих событий…

I

В юности отец служил надсмотрщиком судов, которые приходили в порт.

И высадил он как-то одну симпатичную немку, которая показалась подозрительной старшему по званию коллеге. Прекрасная незнакомка в шляпке и белом платье словно сошла с пронизанного солнцем полотна Сезанна.

Иностранка, вероятно, решила откупиться от парня в погонах, вложив ему в руку «магарыч». Он, смущенный, хотел отстранить ее хрупкую руку в белой кружевной перчатке, но девушка тихо произнесла:

– Hand aufs herz! Mein Herr, das klein Geschenk![4]

И поспешила его успокоить:

– Nicht Sorgen machen! Ich muss Gehen![5]

Отец, ошеломленный, так и остался стоять со взяткой в руке, которая оказалась не чем иным, как антикварным веером с золотым шитьем и драгоценными камнями. Красавица так запала парню в душу, что он мечтал снова встретиться с ней. Представлял, как, завидев девушку в толпе пассажиров, снова остановит ее для досмотра документов, и вот тогда – на немецком! – объяснится в любви! Заветные слова он выписал на бумажку и выучил наизусть.

Ее бесценный подарок он держал во внутреннем кармане шинели, поближе к сердцу. Изредка доставал веер, чтобы полюбоваться сверкающими на солнце самоцветами и вдохнуть легкий запах ванили.

Помимо любовных появились у человека и весьма прозаические проблемы: что с веером-то делать? С такой вещицей за пазухой не походишь и в прикроватной тумбе в казарме ее не спрячешь. После долгих раздумий решил он схоронить свой клад на чердаке столовой. Там под крышей нашел укромное местечко, куда и поместил футляр, для верности замаскировав место мусором.

Но вскоре случилась беда: когда отец дежурил на смотровой вышке, разыгрался сильнейший шторм! Море один за другим бросало на берег отвесные валы, словно хотело уничтожить сушу. Гнулись и трещали под натиском вековые корабельные сосны. Как нитки, рвались провода. Вдруг не выдержала шквала и упала смотровая вышка, придавив отца. Как же он жалел тогда, что не может дотянуться до табельного оружия!

– Застрелился бы, ей-богу! – вспоминал он свои мучения.

Может, и к лучшему, что от боли он потерял сознание. И привиделась ему та красавица в белых, развевающихся на ветру одеждах, которая уходила прочь по волнам…

Очнулся он в госпитале с переломом позвоночника и ногой на вытяжке! Какие тут немецкие мамзели и спрятанные сокровища? Скорее бы встать на ноги! Так и уехал домой, не поднявшись на чердак, потому что ходил на костылях, а делиться с кем-то своей тайной было ни к чему. Но основным предметом переживаний стало то, что даму сердца встретить ему так и не удалось!

II

Я много раз слышал от отца эту историю и в конце концов решил сам поехать на поиски клада. Получив добро от воинской части, на территории которой находился нужный мне объект, я побросал самые необходимые вещи в рюкзак и полетел в Клайпеду. Меня окрылял дух кладоискательства!

Слегка сбило мое радужное настроение то, что начальник запросил двадцать процентов от стоимости находки. Что было делать? Я согласился. Подписал бумаги и в сопровождении командира и двух молодых бойцов отправился в корпус, где раньше находился пищевой блок, а теперь – продовольственный склад. Здание, хоть и претерпело перепланировку, было построено на совесть. Я старался не отставать от бравого начальника, который, невзирая на внушительное брюшко, лихо взбирался по скрипучей лестнице. Попав на пахнущий старым деревом и пылью чердак, я и мои спутники стали прощупывать занозистые стены. Я задумался, пытаясь представить, куда бы спрятал драгоценность, будь я на месте отца. И тут заметил темно-коричневый пенал, аккуратно втиснутый под балкой крыши. Я приподнялся на носки и вытащил пыльный футляр.

– Открывай, открывай же скорее! – затрясся от любопытства начальник.

Я сковырнул ножом проржавевшую металлическую кнопку, она не сразу, но поддалась, со звоном отлетев в сторону. И нашим взорам предстало черное бархатное нутро футляра, в котором лежала лишь сморщенная куколка бабочки.

– А ваш батюшка враль! Старый баламут! – закипел начальник.

Достав папиросы, он затянулся, пытаясь успокоить нервы.

Солдатики сочувственно поглядели на меня. Мне же ничего другого не оставалось, как покинуть пограничный блокпост.

Дома, не распаковывая вещи, я рухнул на кровать. Усталость валила с ног, но мысли бурлили в голове. В руках я вертел тот самый футляр. Зачем отцу вводить меня в заблуждение? Может, у него прогрессирующий старческий маразм? Нет, никогда не поверю! Для меня он – ГЕРОЙ! Пусть болен и слаб…

Вот под такие грустные думы я и отправился в объятия Морфея. Меня вернул в реальность телефонный звонок. На том конце провода рвала и метала моя девушка Ленка:

– Я тебя ненавижу, ненавижу! Где ты был? Какая статья Уголовного кодекса относится к ситуации «оставление в опасности»? – вопила она.

– Девяностый псалом! – парирую я.

– Не морочь мне голову, Евгений! Где ты был?

– Лен, давай позже поговорим, когда ты успокоишься! – сказал я и повесил трубку.

Понимая, что больше не усну, я начал разбирать рюкзак. Вещи в стирку, вещи в шкаф, мусор в ведро. И вдруг что-то щелкнуло в тишине, будто лопнула тугая резинка: в футляре лежал покинутый кокон: бабочка почувствовала тепло и очнулась от многолетнего сна. Я стал искать глазами: по стене ползло насекомое, похожее на мокрую летучую мышь. Но крылья постепенно «просыпались», наливаясь насыщенным цветом и бархатной фактурой. Миг – и она явила миру всю свою божественную красоту!

– Ним-фа анти-о-па, – произнес я нараспев название бабочки.

III

Утром чуть свет я отправился к отцу. Я нетерпеливо выжимал из звонка «соловьиные трели», но дверь никто не отворял. Гулко застучало в висках, в сердце вполз леденящий страх… Но тут послышались громкие шаркающие шаги, и раздался долгожданный звук поворачиваемого ключа. Дверь со скрипом отворилась, и передо мной предстал отец в темно-синем махровом халате – высокий, чуть сгорбленный, но все еще с заметной армейской выправкой. Седую голову венчали очки в толстой роговой оправе.

– Прости, сынок, – он откашлялся. – Так крепко спал, что не слышал звонка.

– Привет, пап! Опять уснул в кресле у телевизора? – Смех у меня получился каким-то нервным.

– Проходи-проходи! Сейчас мы чайничек поставим! А знаешь что, сынок? Веер-то задолго до нас нашли! – грустно сообщил мне он, зажигая газ. – Вчера как раз в новостях показывали репортаж об одном аукционе, и там вторым лотом был именно наш веер, который приобрел некий аноним.

– Как так? – возмутился я. – Я же был там, беседовал с начальником этой воинской части! Мы поднимались с ним на чердак, и вот что я нашел!

Достав из сумки коричневый пенал, я протянул его отцу. Его лицо дрогнуло, глаза увлажнились. Отец взял футляр и стал его рассматривать, будто видел впервые.

– Жень! А внутри никакой записки не было? – осведомился он.

– А разве воры оставляют записки на месте преступления? – ответил я.

Конечно, я умолчал о куколке бабочки, чтобы не травмировать старика, – подумал, что это всего лишь шутка матушки-природы.

IV

Я вернулся домой, несколько удрученный сложившейся ситуацией: утомительная поездка в Клайпеду не принесла ожидаемых результатов, да и отец расстроился. Я не знал, что делать дальше, и обратился за помощью к своему соседу Вовке, который работал системным администратором в какой-то крупной фирме.

– Для начала почитаем немецкую прессу: вдруг там всплывет информация о веере и о его сегодняшнем владельце! Вещь-то с историей! А там посмотрим, Женька, что еще можно сделать! – ободрил меня сосед, хлопая по плечу.

Он быстро раскопал в Интернете статью о некой престарелой фрау, которая поведала журналисту до боли знакомую историю, и – главное! – там была фотография веера! Госпожа Элиза Шульц очень нежно отзывалась о поездке в тогда еще Советскую Россию и о встрече с голубоглазым патрульным, которому она вручила презент. Она также рассказала о своем муже – преуспевающем берлинском антикваре, который узнал вещицу, потерянную его женой несколько десятилетий назад, и, решив сделать подарок супруге, приобрел ее по баснословной цене. Вовка предложил написать в редакцию этой газеты письмо с просьбой передать сообщение для этой женщины. Мы отправили текст на адрес редакции и стали ожидать ответа. Случилось это аккурат в день рождения моего отца – фрау Эльза написала свое первое письмо, в котором она благодарила моего отца за то, что он сохранил веер, который напоминает ей о первой влюбленности! С тех пор на каждый праздник на отцовский адрес приходит открытка из далекого Гамбурга.

Светлана Кайсарова. Письма на чужом языке

Он свалился на мою голову совершенно неожиданно. Поначалу кажется, что всякая встреча случайна, но потом, по прошествии многих лет, мы понимаем, что ничего не происходит просто так. И если уж мне суждено было встретить настоящего француза, то это оказалось возможным даже на петербургских выселках – в промышленном районе Ржевка-Пороховые. Подруга, проживающая там, пригласила меня на день рождения к своему отцу, старому офицеру-ракетчику. Идти не хотелось: 30 декабря по традиции посвящался предновогодним хлопотам. Но, во-первых, наши дети дружили, – а возможность доставить удовольствие сыну до сих пор перевешивает все мои эгоистические желания. Во-вторых, не хотелось обижать юбиляра, Бориса Семеныча: звал лично и очень настойчиво. Так же настойчиво приглашал он и другую подругу своей дочери, Алевтину, в прошлом актрису. Она пришла с женихом-французом, заманить которого удалось возможностью познакомиться с именинником, «знавшим самого Гагарина» (что, конечно, было слегка преувеличенно).

Самуэль (так звали француза) был поначалу совершенно незаметен: простуженный и потому постоянно вытирающий нос, немолодой, невысокого роста, да к тому же полностью утонувший в диване. Он изумленно поблескивал очками из-за салатных клумб и бутылок шампанского. Это было обыкновенное русское застолье: мы много говорили, ели, пили, пели… Алевтина переводила нам вопросы Самуэля. К концу вечера все раскрепостились и перешли на английский. Мы с сыном, утомившись, ушли первыми.

Прощаясь, Самуэль попросил у меня телефон и адрес: наши сыновья оказались ровесниками, и он хотел, чтобы они переписывались. Смешной и трогательный в русской ушанке с кокардой, купленной в подземном переходе на Невском, он ничего, кроме умиления, у меня не вызывал. Телефон, конечно, дала. Он позвонил спустя месяц. Заметно волновался, попросил разрешения написать письмо. «О чем речь? Конечно, пишите!» Так приятно было в далекую безынтернетную эпоху находить в почтовом ящике конверт!

Звонки из Франции стали раздаваться чаще, мой иностранный друг осмелел, его вопросы приобрели почти интимный характер. Похоже, первичная мотивация – чтобы наши дети переписывались – растворилась в личном интересе. Алевтина получила отставку. А я приняла его игру. Отношения должны непременно развиваться, иначе они умрут – Самуэль знал законы жанра. Раз в неделю я находила в своем почтовом ящике толстый голубой конверт. Он писал помногу. От руки. Исключительно на французском. Я же по-французски не знала ни слова… Он знал об этом и продолжал систематически испытывать меня чужим синтаксисом. По телефону мы говорили на английском, и разговоры эти были легки, словно нейтральность чужого языка обеспечивала какую-то защиту нам обоим.

Он оказался очень интересным человеком, совсем не простым, каким показался мне в канун 2001 года. Он был настоящим французом, невероятно гордым уже одним тем, что принадлежал к своей нации. Гордость его была спокойная, снисходительная, не спесивая. Он очень любил Париж и небольшое парижское предместье на берегу Сены, Follainville-Dennemont, мэром которого был много лет. Оказалось, что его страстью было аргентинское танго. Он был разведен, но детей (их было трое) любил безмерно.

Письма продолжали идти. Через полгода мне показалось, что я научилась их читать: открывая голубой конверт, я пробегала глазами исписанные всегда разными чернилами страницы, следила за интервалами между строками, поражалась обилию пунктуационных знаков, всегда прощупывала каждый лист кончиками пальцев, как слепая, считывая настроение автора. Когда мы разговаривали по телефону, Самуэль спрашивал, получаю ли я письма. Я отвечала, что получаю. Он выражал удовлетворенность, понимая, что доверил своему языку наиважнейшее дело. Однажды в письме я нашла открытку с изображением танцующей пары: девушка в красном платье с обнаженной спиной и молодой человек в строгом черном костюме. «Моя мечта: мы танцуем танго на берегу Сены».

Мечта его осуществилась наполовину: в Париж я полетела в конце следующего лета, приняв очень красивое джентльменское приглашение, а вот танец должна ему до сих пор…

Перед отъездом во Францию я дерзнула показать некоторые его письма знакомой учительнице французского и задала единственный вопрос:

– Можно ли ехать?

Она «просканировала» письма, взглянула на меня поверх очков и уверенно сказала:

– Можно, но… ненадолго.

Безусловно, Самуэль был неординарной личностью: на протяжении всего нашего знакомства он старался удивить меня, и это у него получалось. Представьте мое умиление, когда я обнаружила в одном из писем накануне своего визита в Париж его фотографию! Он предположил, что я не помню, как он выглядит, а ведь нам нужно будет найти друг друга в аэропорту. А я действительно не помнила ничего, кроме шапки-ушанки и очков! Тогда я просто порадовалась его сметливости, но позже поняла, что эта чрезмерная рациональность мне абсолютно чужда.

Увидев Париж, я не умерла, и провела два чудесных месяца под непрерывным обаянием самого Самуэля, его друзей и многочисленных родственников. Познакомилась с его детьми. Мы съездили к старшему сыну в Лион. Конечной точкой маршрута был дом родителей Самуэля, с которыми он непременно хотел меня познакомить. Они оказались очень милыми людьми. Папа восхищался казаками и неплохо знал русскую историю. Жили они в Прованских Альпах, недалеко от Гренобля.

Мы часто ходили в горы. Трудно представить себе более романтическое место: красивые горные озера, альпийские коровы с бубенцами на шеях, очень ловкие, подвижные, красивые, как в рекламе шоколада «Милка», море цветов…

Там-то и решил Самуэль сделать мне предложение… Резво пробираясь по горным тропам, он рвал для меня цветы, собирая их в красивый букет. Он спросил, какие цветы мои любимые. Не раздумывая, я ответила, что люблю желтые. Найдя ярко-желтый цветок необычайной красоты, он подозвал меня к нему. Самуэль расплылся в лучезарной улыбке, протянул к цветку руку с явным желанием сорвать – но внезапно отдернул ее со словами:

– Пожалуй, я не могу его сорвать для тебя: возможно, он занесен в Красную книгу.

Я сразу вспомнила историю из своей юности. В середине восьмидесятых, будучи студенткой филфака, я ездила в диалектологическую экспедицию собирать брянские говоры. Путь в брянскую глубинку из Ленинграда был неблизкий, и в одном из областных центров мы остановились на ночлег в партийной гостинице прямо напротив исполкома. Под окнами здания была огромная клумба с розами, и, охраняя не то цветы, не то ночной покой партийцев, там вышагивал бодрый милиционер. Сколько же смелости понадобилось тому мальчишке из нашей экспедиции, чтобы нарвать мне ночью букет колючих роз!

Конечно, я с благодарностью приняла букет от Самуэля, он был красив, но как-то сразу померк без этого запрещенного желтого цветка, словно ему не хватало чего-то. Возможно, самого главного – порыва души…

Выслушав под звон альпийских колокольчиков предложение руки и сердца, я обещала подумать, чем вызвала недоумение своего французского друга. Незадолго до моего возвращения в Петербург он предпринял еще одну попытку стать моим мужем. Это было не только самое странное, но, возможно, и самое честное предложение в моей жизни. Но принять его я категорически не смогла.

– Я хочу, чтобы ты стала моей женой, – твердил Самуэль. – Я вижу, что ты не любишь меня, – но сейчас это не так важно. У твоей страны нет будущего. Я обеспечу тебе его: ты и твой сын получите гражданство европейской страны, выучите французский язык, и, возможно, ты встретишь того, кого полюбишь, и я отпущу тебя.

Если бы он тогда просто сказал, что безумно любит меня (да хоть бы и соврал!), я бы, наверное, согласилась, как соглашалась всегда, когда мне клялись в любви и обещали золотые горы, – хотя, конечно, никогда не получала обещанного.

Прошло много лет, мы продолжаем общаться, я сохранила с ним дружеские отношения и зачем-то храню его письма на чужом языке. Мы видимся, когда я бываю во Франции. Он всегда надевает бледно-лиловую рубашку и фиолетовый галстук. Приезжал на трехсотлетие Петербурга. Несколько лет назад мой уже взрослый сын ездил к своей подруге в Париж, и Самуэль приглашал их на барбекю. А мне передал трогательную открытку с пожеланиями счастья, красивую книгу с фотографиями своего региона и огромный синий бриллиант – конечно же, фальшивый…

Борис Кауфман. Развод по-еврейски

История несостоявшегося развода моего хорошего приятеля, скрипача из симфонического оркестра Нюмки Шульмана, и смешна, и поучительна.

Близкими друзьями мы никогда не были, однако, когда в перерывах между гастролями Наум торчал в Москве, довольно часто поигрывали в карты в нашей постоянной компании – тогда вся Москва увлекалась канастой или преферансом, – вместе ходили в пивной бар Дома журналиста, где дружили с барменшей Тамарой, удивительно доброй женщиной. У нее, чего греха таить, мы редко, но бывало «столовались» в долг – она нам доверяла, а мы всегда аккуратно долги возвращали.

Мне нравилось бывать у Наума дома. В его патриархальной еврейской семье все, кроме сыновей, говорили по-русски с жутким еврейским акцентом, а дома – в основном на идиш. Все острили, посмеивались друг над другом, а мама Ребекка пекла вкуснейшие огромные пироги, булочки, маленькие пирожки с картошкой и капустой.

Я как-то раз в шутку спросил: что, Нюмка и Венька, младший брат Нюмки, где-нибудь специально брали уроки, отделываясь от акцента?

– Где уж – специально! – презрительно бросил кто-то из старших родственников. – Эти йолты[6] даже языка родного не знают, откуда акценту взяться, только матерятся по-еврейски – так пол-Москвы – пусть их мамам будет здоровье! – матерятся по-нашему.

Как-то в субботу я позвонил Нюмке с тайной надеждой часика через два-три составить пульку. Трубку подняла старая мудрая Ребекка Исаевна, прожившая крайне нелегкую жизнь.

Начало ее жизни было более чем благополучное: муж, известный инженер, занимавший крупный пост, достаток в семье, прелестные дети, но… В одночасье все рухнуло: арест мужа, конфискация имущества, отнята квартира – спасибо, не выслали.

Еле-еле она пристроилась уборщицей в маленьком заводском общежитии – единственное место, куда ее взяли на работу. Однако она смогла с двумя детьми выкарабкаться из крайней нужды: помогли родственники, друзья мужа и просто хорошие люди. Ребекка Исаевна рассказывала, как плакала, когда рабочие, жившие в общежитии, приносили ей билеты для детей на елку: «Ребка, тут это… вот эта… билеты в месткоме на елку давали, нашим вроде поздно, а твоим как раз, там и подарки!» Дарили ей на Восьмое марта духи, которые она потом потихоньку продавала, – денег на еду подчас не хватало. Ребекка говорила, что за все время работы там ни разу не слышала антисемитских выпадов, даже когда было «дело врачей», на нее смотрели скорее с сочувствием и добротой, а за глаза продолжали ласково называть «евреичка».

Надо отдать ей должное: старенькое двухэтажное заводское общежитие, совсем плохо выглядевшее снаружи, внутри блестело чистотой и аккуратностью, включая кухни и туалеты, – а их было по одному на каждом этаже! И еще она помогала родителям воспитывать детей.

Жизнь снова изменилась после посмертной реабилитации мужа: дети получили за него приличную пенсию, она устроилась на работу в библиотеку иностранной литературы: Ребекка владела немецким и французским языками. Так она вырастила детей: Наум стал скрипачом, Вениамин – инженером, у него сложилась хорошая карьера.

Нюмка, после долгих поисков и разочарований вконец надоевший всем своими нудными причитаниями о своей несчастной доле – «никто меня не любит!» – наконец, женился на очень красивой девушке из Казани!

Он увидел ее на концерте: она сидела в первом ряду, и Нюмка не мог отвести от нее глаз. И после финального бисирования, сбросив фрак, он бросился к ней. И успешно!

Жена дворника достойна такого же, если не пущего, уважения, чем жена большого начальника, но жена скрипача достойна большего соболезнования, чем жена простого инженера, – гастроли, гастроли, гастроли…

Он любил ее, у них родилась очаровательная дочка, казалось бы – вот оно, счастье, но Адель…

Провинциальная девушка расцвела в Москве пышным цветом, да так, что вскоре пробы уже негде было ставить! Рогов у Нюмки было такое количество, что он уже устал считать! В конце концов ему надоели эти «прости!» и «я в последний раз» – и он решил развестись. Я и позвонил в тот самый момент, когда у них шел семейный совет.

– Ага, ты! – сказала Ребекка безапелляционным тоном, каким, по обыкновению, разговаривала с товарищами Наума. – Ну-ка, парень, немедленно приезжай! Ты здесь нужнее, чем на диване, на который ты положил ту часть тела, где кончается твоя спина и начинаются ноги!

Если бы я заранее знал, свидетелем чего стану, – в жизни бы не поехал, но кому придет в голову даже предположить такое!

Нюмка сидел за столом мрачнее тучи, а мама ходила вокруг и сильно напоминала разгневанную Фаину Раневскую из фильма «Мечта».

– Нет, ты посмотри! – увидев меня, воскликнула она. – Ты посмотри на него – это же твой друг, чтоб мне так жить! – он решил разводиться! Ты понимаешь? А, что ты можешь понимать, он решил разводиться! Этот поц[7] решил разводиться! Как тебе это нравится? Что, а когда он женился, он спросил у меня? Он что, пришел к маме и сказал: «Мама, я хочу жениться»? Нет, он просто привел эту девку в дом и сказал, что это его жена! И я должна была ее принять! А что мне оставалось делать, ведь этот идиот – мой сын! Нет, ты посмотри! Ай, что ты можешь, кроме тузов и семерок видеть! Этот мишигене[8] был влюблен в ее красоту! Я же ему тогда еще сказала, что спать ты будешь с ее красотой, а жить тебе придется с человеком, а ты знаешь, что она как человек? Но он же меня не слушал, он, видишь ли, был влюблен! Дурак! Еще хуже – влюбленный дурак! Этот йолт не понимает, что счастлив только тот дом, который украшен верностью жены и мужа. Так надо было идти преподавать скрипку в училище, а не мотаться по заграницам! Видите ли, он жену одевал!

Нет, ты подумай, – она окончательно распалилась, – он ее одевал, а кто-то другой раздевал! Нет, когда еврей – дурак, он дурак за всех евреев сразу! Он что, не понимал, что сначала любовь, а потом брак, а не наоборот? Нормальные люди из двух зол выбирают одно, а этот мишигене коп[9], мой старшенький, выбрал сразу два – она и молода, и красива!

Ребекка секунду помолчала, словно собираясь с силами, и с едким сарказмом добавила:

– Давно известно: в глазах влюбленного и свинья – ангел!

Она перевела дыхание.

– А теперь, когда его дочке, моей внучке – дай Бог ей здоровья и счастья! – уже шесть лет, он хочет оставить ее без отца и бабушки! Он хочет, чтобы она – она! – прости меня, Господи, воспитывала его дочку, а мою внучку! За что мне такое горе, я тебя спрашиваю? Я что, растила этого дурня, чтобы спросить: что эта мама – да простит меня Бог! – может дать девочке? Нет, ты видел такого идиота!?

Ребекка Исаевна продолжала ходить вокруг огромного четырехугольного стола. Нюмка сидел насупившись, как побитый ученик, исподлобья поглядывая на мать, а меня, несмотря на серьезность ситуации, от этого бабелевского монолога распирал смех.

– Нет, все-таки ты видел такого обалдуя? – продолжала Ребекка Исаевна. – Видишь ли – «она шалава»! Ты что, только что узнал? Я уже это давно знаю, он, – Ребекка ткнула пальцем в меня, – тоже это знает, и все в округе знают. Но она мать твоего ребенка – ты же сам в этом виноват, – так и терпи! Разводиться он вздумал!

Нет, мы не замечаем, – продолжала она после паузы, – как растут наши дети! Еще вчера он был в люльке, красавец-мальчик, а я оглянуться не успела, как он превратился в урода-мужика!

И не смотри на меня так, урод и есть урод! – снова завелась она. – Если еврей женится на татарке, а потом у него вырастают рога, как у чукчиного оленя, значит, он урод! Раввин из соседней синагоги говорит, что, когда люди женятся, они образуют одну личность, а у этого… образовалось сто личностей!

Что ты корчишься? – накинулась она на меня. – Хочешь смеяться – так смейся! Тебе смешно, а мне слезы! Я плачу по сыну-идиоту! И по внучке – что я могу сделать, если у нее такие папа и мама? Мама-никеева[10] делает рога папе, а папа только о них и думает. Я же волнуюсь за внучку.

Она кипела от гнева.

– Ну разведешься, болван, ну заберет она ребенка, что ты будешь делать, кретин? Женишься еще? И приведешь еще одну никееву? Какая приличная женщина пойдет за тебя, безмозглого придатка к скрипке? Будет новая – фербренд золст ду верден[11] на мою голову – жена, а это старая, уже проверенная, своя, домашняя, мы все ее знаем, уже привыкли-таки, пусть живет! Лучше не будет, я тебя знаю, а дочка – моя золотая внучка, единственная радость в этой жизни, – останется при мне!

Этой логики я уже не выдержал, фыркнул. Нюмка криво улыбнулся, и мы оба расхохотались.

– А что, Нюм, есть же правда в ее словах, – пробормотал я сквозь смех, тем более что знал, с кем Наум недавно завел интрижку.

– Правда? Нет, ты посмотри, он нашел правду в моих словах! Сопляк, мальчишка, что ты понимаешь в правде? Разве ты можешь понять мой цорес[12]?

– Ребекка Исаевна, что вы, я согласен с вами!

Я изо всех сил старался сдержать рвущийся наружу смех.

– Согласен? Смотрите – он со мной согласен! А кому нужно твое согласие?

– Ребекка Исаевна, ну вы ж сами меня позвали.

– Тебя позвали, чтоб ты молча страдал за своего кретина товарища. Хотя ты сам такой же кретин – что, я не помню твою женитьбу на этой шиксе[13], узбечке? Но у тебя хоть детей не было, поумней оказался…

Я поежился – поумнее! Это Кара была умнее: сколько я уговаривал, так нет – делала аборты. Это и была причина развода, и, пожалуй, главная.

– …а этот – «через восемь месяцев ребенок, и вполне доношенный»!

Помолчала и снова вскипела:

– Нет, где это видано, чтобы еврей бросал своего ребенка? А? Я у тебя спрашиваю, – повернулась ко мне.

– Время другое, Ребекка Исаевна. Вообще-то видел. Например…

– Дурак, идиот! Еврей, бросивший своего ребенка, уже не еврей. Это мамзейрем, или, по-вашему, выродок рода человеческого! – заорала Ребекка. – И ты мне про них не говори. А тот, которого ты имел в виду, – он же шлимазл[14], подонок, мразь! Я же всегда говорила, а вы не верили. Я же его в квартиру свою не пускаю и никогда не пущу! Говно, ничтожество! – Она совсем рассвирепела. – Чтобы имени его в моем доме не поминали!

Ребекка и тут была права: Максим Лейзер был изрядный мерзавец, но умный, веселый, в компании незаменимый. Даже подличал с улыбкой на устах. Институт он так и не окончил, но зарабатывал тем, что за бабки писал диссертации! Самое смешное, что люди действительно защищались, и спрос на него был. Поговаривали, что по каждой специальности у него были свои авторы – негры, но как-то я застал его в Ленинке, обложенного первоисточниками, и он пожаловался, что заказана диссертация по философии, пришлось окунуться в тему. Вот так он получил заказ написать диплом для дочки директора крупного московского гастронома – этакой пятипудовой корове в золоте – и женился на ней, бросив жену с двумя детьми.

– А этот поц сидит и молчит! Азохн вей![15] Что ты молчишь? Нет, лучше сиди и молчи, что ты можешь сказать умного, я тебя спрашиваю? Разводиться он вздумал! «Мама, я хочу с Аделью развестись»! – Злобная ирония звучала в ее почти истеричном голосе. – Это он сказал мне, бабушке его дочки! Хочешь себе лучше сделать или хуже жене? Что ты, когда женился, не знал, что нет ничего страшнее, чем жениться на молодой красивой девке, да еще не из столицы? Все уже давно знают, что через пару-тройку лет у такого – чтоб мне так жить! – мужа начинает чесаться на голове – ро-о-о-га растут! Так сделай по-другому, чтобы дочка не страдала, – ну так и ты навесь этой девке тоже рога – потом измерите, у кого больше, тот и победил! Что, ты не можешь этого сделать? С виду ты мужик ничего, сразу же не увидят, что ты идиот!

Я хохотал уже во весь голос. Нюмка тоже улыбался, правда робко поглядывая на мать.

Напряжение было снято, трагедия превратилась в фарс. Я только подивился таланту Ребекки, ее опыту жизни: как она точно просчитала, что нужен статист при разговоре, который своим хохотом разрядит обстановку, превратит напасть в анекдот. Смеясь, легче принимать решения – она это знала.

Через семь лет Адель умерла от рака желудка, еще через два года умерла и Ребекка. К тому времени мы с Наумом виделись все реже и реже, а потом и вовсе перестали. До меня доходили слухи, что его дочь вышла замуж за какого-то богатого дельца и уехала в Израиль. Нюмка женился, и я встретил его с женой на дне рождения у общего приятеля, но разговора не получилось, даже ради вежливости телефонами не обменялись.

Нет, подумал я, кто и как бы ни жаждал, этот народ невозможно уничтожить! Он умеет радоваться в печали, помогать в горе, посмеиваться над собой, верить и надеяться в лучшее завтра, любить детей и почитать стариков – «играть роль закваски в мировом брожении», как сказал великий русский писатель Александр Куприн.

Галина Чепурная. 10 000 км

Я сидела на набережной Малекон, глядя на рыбацкие лодки и розовый, такой же яркий, как сама Гавана, закат. Казалось, солнце не опускалось за водную гладь, а просто таяло, точно капля акварели, растекалось по листу небосвода, медленно окрашивая его в сиренево-розовый. Жара спала, и начали появляться люди. Нарядные, яркие девушки с удивительными фигурами, парни с прическами а-ля бразильские футболисты, когда виски выбриты, а на макушке вздымается хохолок. Рыбаки сворачивали дела.

Идея собирать рассказы людей, живущих в разных странах, возникла у меня давно. И от Гаваны я ждала чего-то мистического, невероятного. Я прониклась к кубинцам, и они шли на контакт, рассказывая о своих мечтах, проблемах и заботах.

– Руссия? – Голос с испанским акцентом оторвал меня от iPad. Это был мулат с прической по последней кубинской моде, в розовой рубашке и зеленых узких брюках. – Сейчас я тебе расскажу. Меня зовут Яниер, Яни.

Он задрал рукав рубашки, обнажив крутой бицепс с татуировкой «Галина» – причем на русском.

– Моя любовь: русская девочка. Она тоже Галя, но я зову ее Джи – первая буква имени Galina.

Начало мне понравилось.

– Для Кубы Интернет – это чудо, мы застряли во времени. А любовь через социальные сети вызывает такую реакцию, как если бы рыбаки с набережной Малекон вытащили вместо тунца русалку. Поэтому мои знакомые говорят: «Яни, ты тратишь свою молодость на иллюзию». «Ты не знаешь ее, может, она забавляется с тобой?» Они говорят мне: «Не бывает любви на расстоянии». И они правы. Виртуальная любовь невозможна, потому что любовь всегда реальна.

Спустя двадцать минут я уже представляла русскую девушку Галю, побывавшую в Гаване. Город ее вдохновил, и, вернувшись в Россию, она повесила кубинский флаг над рабочим столом и завела страницу в Facebook, чтоб найти кубинок, с которыми успела познакомиться. Ее статус оповещал: «замужем». Но Галин муж не обращал на нее внимания: она была для него как старый сувенир, подаренный коллегами на юбилей, – стоит себе на полке, дополняя интерьер, а исчезни в один момент – он бы и не заметил.

– Они практически не разговаривали, – объяснил Яни. – Муж не интересовался ее миром, как она не интересовалась его компьютерными играми.

Почему она продолжала с ним жить? Причиной был страх что-то менять – типично для России.

Галя ценила собеседников, а особенно – интересных, умных и творческих. И когда Яни написал ей несколько слов: «говорю по-испански, но хочу подтянуть английский, потому что хотел бы предложить рукопись по истории Кубы американскому издателю», Джи, конечно, добавила его в друзья. Написала о себе, что любит рисовать, мечтает стать иллюстратором и сама не прочь подтянуть английский.

Яни работал в компании, оказывавшей компьютерные услуги, и пять дней в неделю имел доступ к Интернету. Они обсуждали книги, делились особенностями культуры и традиций, Джи рассказывала про Россию, снимала видео в выходные, когда гуляла по городу. Яни фотографировал для нее пейзажи, места, которые вызывали у нее ностальгию.

– Однажды Джи нарисовала картину – нас вместе. Это было талантливо. Судьба не подарила нам шанс встретиться, и у нас нет общих фотографий, – зато у меня есть этот рисунок.

И он показал мне заставку на телефоне.

Яни знал про ее мужа. Она знала про его семью: мать, сестру, жестокого психопата-отца и брата-таксиста, который жил отдельно от них.

Удивительно, как человек может радовать и удивлять тебя, даже не имея денег и находясь на расстоянии десяти тысяч километров. Он не мог прислать ей цветы, не мог подарить что-то дорогое, но он рисовал, делал потрясающие снимки старого города, писал для нее рассказы.

– В ее двадцать шестой день рождения я сделал татуировку – «Галина». Не знаю, как к этому относятся в Европе, – на Кубе это осуждается, но меня это не волновало.

Они уже не могли обходиться без ежедневных «разговоров».

– Я летел на работу и знал: она ждет меня. Мы могли разговаривать весь рабочий день. Я понял, что девушки, которых я знал, не могут сравниться с ней. Красивых кубинок много, но Джи – очень красивая, умная, много путешествовала, знает обо всем на свете. Мы мечтали, что однажды поедем куда-нибудь вместе. Я бы хотел в Бразилию, потому что бразильцы похожи на кубинцев. А она говорила, что хочет встретить старость в маленьком домике в Сан-Диего, рисуя иллюстрации к книгам.

Галя понимала, что 10 000 км – это не расстояние между ней и Яни, это расстояние между ней и мужем, сидящим в соседней комнате, погруженным в свои компьютерные игры. Со временем Галя решила подать на развод, и Яни поддержал ее морально.

– Я мечтал, что она вернется в Гавану, мы встретимся, я посмотрю в ее синие глаза и скажу: «Выходи за меня».

Он засмеялся и добавил:

– Я даже кольцо уже купил.

– Но к чему бы это привело? – спросила я. – К слезам в самолете на обратном пути? Ведь она не смогла бы остаться. А если бы и смогла – где бы вы жили? Вместе с твоей мамой, сестрой и психопатом-отцом?

– Ты говоришь как она, – вздохнул Яни. – Чем дольше мы общались, тем больше между строк проскальзывали напряжение и грусть. Я спросил однажды: «Что будет дальше? Есть ли у нас будущее?» Джи не захотела отвечать. Но мы оба понимали, что будущего у нас нет. Если вы услышите, что кто-то скажет, что любовь не знает расстояния и не измеряется деньгами, – дайте этому человеку мои контакты, и я расскажу, что любовь измеряется милями, а отсутствие денег на авиабилет – это дамоклов меч для чувств.

Их последняя надежда на встречу провалилась вместе с обвалом рубля и ростом евро – она не смогла прилететь на Кубу. Ее дела шли к разводу, разделу имущества, доллар уже скреб небеса, а их сердца – кошки. Он не понимал, что значит пустить корни и обрасти вещами, не догадывался, что развод в России – это маленькая смерть, особенно если муж не ангел. Не понимал, потому что у самого не было ничего, кроме сердца, которое влюбилось вопреки здравому смыслу.

– Я спросил ее, а что было бы, если бы я жил в другой стране, к примеру в Штатах? Ты бы переехала ко мне?

Она ответила, что могла переехать ко мне, но Куба… «Кем бы я была на Кубе?»

– Я рад был познакомиться с тобой, Галя, – сказал Яни. – Думаю, это добрый знак. Если моя история когда-нибудь увидит свет – пришли фото из книги, я покажу друзьям и стану звездой.

Засмеялся, потом посерьезнел:

– Мне пора. Сегодня ночью я поплыву в Майами на самодельной лодке. Куба не то место, откуда легко уехать, и, если я попаду в тюрьму, нас будет разделять уже не только океан и 10 000 км, но и стальная решетка… А вдруг получится? Мне нечего терять.

Он написал мне адрес своей электронной почты.

– Если я не появлюсь в течение трех-четырех недель – скорее всего, я утонул. Но обещаю: я доплыву до Майами! Стану гражданином Америки и однажды подарю своей Джи маленький домик в Калифорнии.

– А она знает, что ты собираешься рисковать жизнью? Каков шанс, что ты выживешь? А если ты все же выйдешь на берег, то что дальше? Гражданство – это не два шага по новой земле.

Но Яни будто не слышал.

– Я знаю, она ответила бы что-то подобное. Вам, русским, не хватает безумия. Вы боитесь рисковать, но я не виню вас.

Яни ушел, чтобы собрать вещи для предстоящего путешествия вплавь по Флоридскому заливу навстречу мечте. А я сидела и думала под шепот океана. Думала про 10 000 км. Это расстояние не только между нашими странами, но и между нашими культурами, это дистанция между нашими взглядами, это расстояние, которое бывает между мужем и женой, сидящими в соседних комнатах. И не каждый готов рискнуть, чтобы изменить что-то.

Спустя три-четыре недели он мне так и не написал.

Анна Левина. Любовь до гроба

Наташа жила на Брайтоне, около океана, а Сэм – в пригороде Нью-Йорка, в городке, похожем на большой пустынный парк.

– Зато там нет русских, – любил повторять Сэм. Прожив двадцать лет в Америке, он считал себя настоящим американцем и на эмигрантов, приехавших после него, смотрел так, как смотрит взрослый человек на неразумное дитя. Семой его называла только мама, а остальные – на американский манер – Сэм.

Однако найти себе подружку-американку Сэму не удалось. Несколько лет назад, правда, на одной из вечеринок он познакомился с американкой Эвелин, маленькой, хрупкой, с густой темной гривой кудряшек и грустно-испуганными глазами. Весь ее облик излучал детскую беззащитность и беспомощность.

«Не то что наши русские бабы – танки в цветочках! – с восхищением подумал тогда Сэм. – Эта не запилит, не заорет, не затыркает до полусмерти».

Эвелин с обожанием смотрела на Сэма снизу вверх, и от этого Сэм чувствовал себя выше, сильнее и значительней. Во время свиданий с Эвелин в основном говорил Сэм, а Эвелин только слушала и поддакивала, даже его ошибки в английском не поправляла, чтобы не перебивать, а русский акцент считала забавным и даже милым.

Беззащитность и беспомощность Эвелин были безграничны. В ее руках все ломалось, терялось и сыпалось. Она обжигала себе пальцы, ставя на огонь чайник, поскользнувшись, падала на свежевымытом полу и могла целый день простоять перед своей закрытой дверью, не справившись с замком. Непонятно было, как она вообще жила раньше, до встречи с Сэмом. Опекать ее приходилось на каждом шагу и по телефонному звонку днем и ночью приезжать на помощь.

А звонки раздавались все чаще и чаще.

Поначалу Сэму даже нравилось чувствовать себя незаменимым, но, по странному стечению обстоятельств, кипяток из душа лился именно в тот момент, когда Эвелин хотела помыться, полочка на кухне падала прямо ей на голову, а ножницы, иголки и ножи, казалось, только и ждали, чтобы вонзиться, уколоть, порезать.

Внутри Сэма завелся маленький червячок раздражения, который с очередным несчастьем Эвелин становился все больше и больше. Терпению Сэма пришел конец после очередного звонка Эвелин среди ночи. Во время сна в ухо ей залез таракан, да так глубоко, что домашними средствами его было не вынуть.

…Весь следующий день после бессонной ночи, проведенной с Эвелин в госпитале, Сэм мучился и клевал носом на работе. А вечером он позвонил на телефонную станцию и поменял номер своего телефона и дополнительно заплатил за то, чтобы этот новый номер по справочному никому не давали.

Расставшись с Эвелин, пару лет Сэм ни с кем не встречался. С утра до вечера он работал, по выходным дням собирал и разбирал компьютер, что-то чинил, что-то читал, изредка встречался со старыми друзьями. Но у всех были семьи, свои заботы, и Сэм заскучал настолько, что, когда двоюродная сестра предложила ему познакомиться со своей сослуживицей, сразу согласился. В тот же вечер Сэм позвонил Наташе, и на следующий день они встретились.

Наташа Сэму понравилась. У нее было такое лицо, будто в рот ей попала смешинка и она сдерживается, чтобы не рассмеяться.

– Симпатичный, – описывала Сэма Наташа в разговоре с подружкой. – Похож на Чехова без очков, но задиристый какой-то, все русское презирает, а сам портному снес три старых костюма от умершего дяди перешивать. Нет чтобы за те же деньги купить новый костюм и современный. Тоже мне, американец! Но, по-моему, он хороший человек. Я определяю по глазам, а они у него добрые.

– Неправильно ты живешь, – снисходительно поучал Наташу Сэм. – Тратишь деньги на всякую ерунду! Кому нужны эти бездарные русские концерты и рестораны? Деньги надо вкладывать во что-то нужное. Вот, например, место на кладбище ты себе уже купила?

– Нет, – прыснула Наташа. – А зачем? Я еще молодая, умирать не собираюсь!

– Это Америка! При чем тут возраст? Всякое может случиться, и начнутся проблемы. Заранее обо всем надо думать.

– А я не хочу думать о смерти, во всяком случае сейчас, – смеялась Наташа. – А ты сам-то уже присмотрел себе могилку?

– Еще нет, но собираюсь. Такие покупки с налету не делаются. Надо все взвесить, выбрать, обдумать.

– Думай, – отмахнулась Наташа. – А я лучше платье себе куплю новое, у меня день рождения через месяц, и, между прочим, круглая дата. Хочу быть красивой!

– А у меня день рождения через неделю, однако мне это не мешает заботиться о серьезных вещах, – назидательно начал Сэм, но Наташа сморщила нос и взмолилась:

– Кончай эту похоронную тему, пойдем лучше на океан, погуляем, смотри, какая погода хорошая!

На Брайтоновском бордвоке все ходили кругами, как когда-то в городской филармонии во время антракта. Пестрая толпа жевала огромные аппетитно-золотистые пирожки, грызла семечки и лизала стекающее по пальцам мороженое.

Декоративные, почти игрушечные собачки с маленькими разноцветными бантиками на макушке рвали поводки навстречу друг другу.

Около каждого ресторана голоногие официантки с обветренными загорелыми лицами натруженно-охрипшими голосами по-русски и по-украински зазывали обедать и ужинать.

Резвились разнаряженные в бальные платья и маленькие таксидо дети.

Тщательно накрашенные старушки, сидя на скамеечках спиной к океану – задом наперед, чтобы лучше разглядеть гуляющих, придирчиво осматривали туалеты проходящих дам.

Вечерние платья, рваные джинсы, золотые блузки, застиранные футболки, лаковые туфли, старые кроссовки, бриллиантовые серьги и пластмассовые бусы ярким хороводом сходились и расходились только в им одним хорошо известном порядке.

А рядом раскинулся желтый ковер песка, под горластый хор чаек танцевали сине-зеленые волны, океанский ветерок заигрывал с женскими юбками, по-хулигански раздувал тщательно уложенные волосы и щекотал ноздри, заставляя радоваться неизвестно чему.

…На следующей неделе Наташа позвонила Сэму рано утром, перед уходом на работу.

– Поздравляю с днем рождения! – Она лукаво хохотнула. – Хочу спеть специально для тебя. Слушай.

И на мотив хорошо знакомой песни с чувством запела:

Я могла бы тебе в день рождения

Впрок и саван, и гроб подарить,

Но хочу этой ночью весеннею

Лишь о жизни с тобой говорить.

Пусть березки шумят над могилами,

Ты там землю успеешь купить

И, собравшись с последними силами,

Свой остаток сумеешь дожить.

A сегодня со мной, непрактичною,

Лишь о жизни и только любя.

Я желаю здоровья отличного,

Чтоб рассохся тот гроб без тебя!

Сэм давился от смеха, но произнес в своей излюбленной снисходительно-насмешливой манере:

– Спасибо за оригинальное поздравление, однако американки из тебя, увы, не получится.

Наташа и Сэм встречались так часто, что месяц перед днем рождения Наташи пролетел как один день. Утром Наташу разбудил звонок в дверь. Посыльный вручил ей большую красную коробку, украшенную золотыми лентами. В коробке, завернутые в тонкую розовую бумагу, лежали двенадцать белых любимых Наташиных гвоздик. На маленькой открытке было написано: «Happy birthday! With love Sam».

Сэм приехал вечером. Он вошел торжественно-напряженный, со странным выражением на лице, и выглядел так, будто его лихорадило.

– Наташа, – произнес Сэм. – Я люблю тебя и хочу с тобой быть до конца моих дней!

Сэм сунул руку в карман…

«Кольцо!» – замирая от восторга, подумала Наташа, но вместо заветной коробочки Сэм вынул белый конверт.

– Деньги? – разочарованно вздохнула Наташа.

– Лучше! – гордо вытянулся Сэм. – Открой и прочти.

Наташа распечатала конверт. На голубой вощеной бумаге с гербами и печатями сообщалось, что Сэм и Наташа являются владельцами чудесного райского куска земли на самом лучшем кладбище Нью-Йорка.

Оксана Ветловская. Дом с алыми витражами

Во двор заходишь как в огромный шатер. Мимолетная гулкая темень арки – и вот надежный полог солнечной, зеленой, воробьиной тишины уже смыкается за спиной. Сквозной купол листвы и шелковый от тополиного пуха купол неба. Тугим мячиком скачет эхо детских голосов. А ведь – самый центр. Гремящий трамваями проспект, почти сплошная стена многоколонных, нарядных наружных фасадов.

Таких домов больше нигде нет. «Сталинский ампир» – но особая его разновидность. Легче, тоньше. Человечнее. Такие изящные балконы, карнизы, эркеры. Эта застывшая музыка не звучит ни маршем, ни интернационалом.

Дома возводили военнопленные. По большей части – немцы. Замечу сразу: строили – не значит проектировали. У нас, разумеется, бытует миф о гениальном немецком архитекторе. У нас тут вообще много мифов. Якобы под лепниной на фасадах – немецкие кресты. Якобы кровля кинотеатра имеет форму свастики. А дом со звездами якобы сооружали специально для высокопоставленных чиновников.

«Дом со звездами» – единственный с витражами на лестничных площадках. Красные стекла выложены, на невнимательный взгляд, затейливой пятиконечной граненой звездой. На самом деле никакие это не звезды – всего лишь цветы. Алые розы.

Дом с алыми витражами – так мне больше нравится. Все эти дома кругом проектировал мой дед. Точнее, прадед. Точнее… Не сумею я точнее рассказать, потому что никогда не слушала, не вникала, не любопытствовала, а теперь уже и не спросишь.

* * *

После Алма-Аты далекий Урал, вероятно, показался ей ледяным и промозглым погребом мира. Здесь – если не морось, то мороз. Там – абрикосовое дерево за настежь открытым окном, сухая жара и ласковая тень улиц под высоченными (в два раза выше, чем тут) тополями, блеск воды в арыках – круглых, прохладных, гладких. Воду наливали в графин, что стоял на комоде, – тяжеленный, со сколотой пробкой. Стеклянную пробку однажды швырнул отец: никак не вставала на место. Вообще, он швырял все, что приходилось не по нраву. Со всей силы, с размаху. Вещи, еду. Если за завтраком свежайшее, только с рынка, яйцо плохо чистилось – от души размахнувшись, кидал в окно. Туда же летел самую малость пересоленный кусок баранины. Окно-то всегда настежь.

Здесь окна почти и не открывали – наоборот, тщательно заклеивали бумажными полосами щели в рамах, чтобы не дуло.

Как Полина обожала отца! Громогласный, большой, круглый, навсегда загоревший под южным солнцем, почти наголо стриженный, чтобы замаскировать раннюю лысину. В меленьких круглых очках, в точности как у Берии (это уже мой придирчивый взгляд снова и снова изучает знакомые фотографии). Для нее, конечно, просто в очках. Член Союза советских архитекторов: поободрал шкуру в ловушках партийных лабиринтов, но всякий раз выбирался и всегда жестоко разделывался с интриганами. Самый лучший папа. Катал на спине, на коленях, на шее. Его непредсказуемое недовольство и чудовищный гнев маленькую Полину лишь смешили, потому что никогда не обращались против нее, зато частенько – в ее защиту. Орал на дворовых мальчишек (боялись его люто), на учителей, на милиционеров. Рассказывали – однажды в своей мастерской наорал на молоденького выпускника так, что тот даже обделался. Услышала – смеялась до упаду. Ребенку такое смешно. Вот только мама в такие ураганные минуты всегда старалась куда-нибудь уйти. Прямо-таки бежала, пряталась.

В семнадцать Полине тоже стало совсем не до смеха. Она мучительно не понимала, почему вдруг стала кругом виновата. В сущности, повинна была лишь в том, что выросла: только детей любить просто. А она по-прежнему обожала отца, но любить его означало – беспрекословно слушаться.

«Ты хочешь мыкаться тунеядкой? Художник – не профессия, а диагноз! Будешь шалавой для всякой шантрапы!» Слова «диагноз» и «шалава» Полину напугали. Ее графические работы, что еще каких-то полгода назад с гордостью предъявлялись гостям, внезапно стали «мазней» и «дуракавалянием». В архитекторы, впрочем, отец тоже не пустил, хоть она и выросла среди чертежей и макетов, – «Женщина архитектор, как и композитор, – пустое место. Не женское это дело». Отправил в педагогический, видимо незамысловато руководствуясь тем, что жена – завуч. С детишками возиться – для женщин самое то.

Детей Полина боялась, особенно подростков, – она умела лишь подчиняться, не подчинять, – а те чуяли и учиняли на уроках такой бедлам, что она в бессилии отходила к окну и однажды, не выдержав, позорнейше, навзрыд, расплакалась. После этого уроки превратились вовсе уже в кошмар: подростки не прощают слабости.

К двадцати пяти годам у нее так и не было ни нормальной, по душе, профессии, ни ухажера. Сразу двоим мужчинам она подчиняться не смогла бы, просто недостало бы сил. Ей хватало отца. Втихомолку рисовала (сохранилось несколько ранних работ – своеобразный броский стиль, напоминающий графику Юрия Анненкова). Много читала. Закручивала медные кудри в тугой «бублик». Интеллигентная девушка из интеллигентной семьи. Обычно именно таким, вроде бы и умным, и талантливым, от природы недостает некой силы душевного кровотока, и как-то все у них не складывается, все выходит анемично и тускло. А тут еще такой папа.

И вот – Урал. Несмотря на непривычный всепроникающий холод (быстро дали отдельную квартиру, но на первом этаже старого купеческого особняка, промозглую даже летом, а зимой дома вовсе приходилось ходить в валенках), Полина была рада переменам – надеялась, что как-нибудь все само собой утрясется, только бы не снова школа.

Утряслось. Отец возглавил мастерскую «***скпроект», созданную специально для строительства более полусотни зданий в округе только открытого, с иголочки, политеха. От пригорка с главным институтским корпусом до самой железной дороги, на месте покосившихся бревенчатых срубов и чахлых северных огородов уже взмывали к небу, пусть пока только в мыслях, переносимых на чертежи, торжественные призраки многоквартирных домов, общественных бань, библиотек, клубов, кинотеатров. Мастерская размещалась почти рядом с домом, по левую сторону от того самого политеха, в незадолго до войны выстроенном конструктивистском здании с огромными окнами. И как-то само собой вышло, что отец устроил Полину в мастерскую машинисткой. Так называлась должность, а на деле кроме перепечатывания смет и прочих документов было «принеси-подай», поиск чертежей в огромных картонных папках, даже заточка карандашей. Но Полине нравилось. Бумага и карандаши – это было привычное и родное.

Тогда же родители всерьез обеспокоились полнейшим отсутствием женихов на горизонте. Отец всюду быстро обрастал полезными знакомствами – и вскоре в друзьях семьи уже ходила солидная пожилая пара со взрослым сыном. Его звали Митя. На пару лет старше. Румянец, плечищи. Спелая рожь, кровь и молоко. Офицер, фуражка с васильковой тульей. Отцу он весьма понравился. Полина все понимала и очень старалась, чтобы ей он понравился тоже.

Был уже апрель – по неимоверной здешней грязи выбирались в театр, в кино. Поначалу Полине пришлось по душе то, что Митя оказался совсем не гневливым. Был внимательным, все замечал: какое настроение, здорова или приболела. Интересовался. Пока не оказалось, что теперь он знает, где тонко и больно, и при случае может так ткнуть словом, что лучше бы – ну честно – по-простому, кулаком. У Полины были некрасивые зубы, щелястые, будто деревенский забор, и только Митя мог заметить: «Поменьше улыбайся – не красит». Или, посмотрев на ее рисунки, сказать: «Хорошо, но проку – как в летошнем снеге, лучше пироги пеки».

Что ж, у каждого свои недостатки, думала Полина и терпела. Полюбить Митю было заданием – как сделать уроки. Она изо всех сил старалась проникнуться к Мите хотя бы симпатией, но как-то не очень получалось.

Путь куда угодно лежал мимо строек. Они были повсюду. Именно там Полина впервые увидела военнопленных – а в мастерской еще и много слышала о них. Больше всего, разумеется, было немцев, так много, что итальянцы, венгры, румыны были не в счет. Каждое утро их колоннами, под конвоем, выводили на работы из расположенных у самого города лагерей. К немцам здесь давно привыкли. Рассказывали, эти колонны появились еще в войну, когда жестоко голодали все – местные тоже – и мальчишки зло швыряли в немцев камнями, а некоторые женщины кидали в колонны куски хлеба.

Само собой, немцев ненавидели, но как-то неконкретно, общо – к этим высоким, гоготливым, одинаково стриженным, голым по пояс (в конце мая вдруг ненадолго ухнула странная, очень тяжелая при здешней влажности жара), соблюдавшим на стройплощадках невообразимый порядок – ни одной бесхозной доски, ни одного лишнего кирпича, да еще споро и дельно работающим, слово «фашисты» не применялось почти никогда, разве что в запале. Работники они были и впрямь отличные. В мастерской рассказывали – на все площадки они только один раз прокололись, криво сделали карниз. Так от замечания прораба старший немец в бригаде пленных, краснорожий белобровый верзила, прямо-таки взъярился, хватанул топор и кинулся – нет, не к прорабу, а по стремянке к злополучному карнизу и все срубил, пока штукатурка не просохла. В тот же день карниз немцы переделали. Очень их оскорбляло, если им русские указывали на ошибки в работе.

Полина немцев тоже ненавидела, но совсем абстрактно. Никто из ее родни не воевал, не погиб. У нее родни-то, кроме родителей, никакой не было. С любопытством косилась через проволоку на рослых парней, что-то балаболящих по-своему. Они тоже на нее косились, но никогда, в отличие от наших рабочих, не свистели вслед, ничего такого не орали. Культурные, видите ли, были. Они же преступники, одергивала себя Полина. От отца она слышала, что обычных немецких солдат сразу после окончания войны отправили на родину, а в лагерях остались настоящие негодяи – эсэсовцы, те, кто служил в карательных частях, а еще гестаповцы и прочие душегубы. Из-за этого Полина пленных основательно побаивалась и на всякий случай держалась от них как можно дальше, будто они были разносчиками опасной заразы. Ни к кому из них она бы и на пять шагов не приблизилась, если бы не один случай.

Военнопленные работали не только на стройках, но и в самой мастерской, инженерами и архитекторами. Не мешки же им таскать и кирпичи класть, пусть лучше головой пользу приносят. Их также приводили и уводили под конвоем. У некоторых даже были отдельные кабинеты. А что? Все привыкшие. Однажды вообще случай был – немцы под руки привели в лагерь своих же пьяных в дугу конвоиров.

В мастерской – исключительно мужской коллектив, шумно и накурено – Полину называли не иначе как «Полинька». Женщины, вообще-то, тоже были, но все они собрались в копир-бюро, вычерчивали там тушью копии чертежей по кальке – очень ответственная и сложная, между прочим, работа, хоть раз ошибись – все переделывать. Архитекторы чертили только карандашами. Так вот, среди мужчин – милая, интеллигентная девушка, да еще дочка начальника. «Полинька, выйди, пожалуйста, за дверь и заткни уши, мы сейчас тут ругаться будем». «Полинька, отнеси-ка эти окна Шефлеру, пускай лучше он с ними разберется».

Она пошла с чертежами в указанный кабинет, куда прежде ни разу не заходила. Там был один-единственный кульман и стол почти во всю комнату, и под этим столом ползал на четвереньках старый, совсем седой человек, собирал рассыпанные чертежные принадлежности. Полину, правильную советскую девушку, всегда учили, что старикам надо помогать. Она бросилась под стол, подобрала оставшиеся карандаши, выпрямилась – и так саданулась затылком о край столешницы, что в глазах потемнело. Ее поддержали и усадили на стул молодые, твердые, жилистые руки.

Обитатель кабинета был, оказывается, совсем молод.

Фотографий его, конечно, не сохранилось. Тем не менее про его внешность я могу говорить со всей определенностью. Бумажно-белая, четкая, прямо-таки графическая улыбка, темно-серые, как графит, глаза. Профиль тоже четкий, ни одной вялой или неправильной линии. Только волосы почему-то совсем седые, прямые и даже на вид упругие. Как щетка для очистки листа от катышек ластика.

Его звали Николай Шефлер. Так и не знаю наверняка, кто же он был по национальности – русский, еврей, немец? По-русски, совершенно точно, говорил отменно, без акцента, но как-то книжно и в упор не понимал значения слова «халтура». В Интернете мне удалось найти информацию про Белу Шефлера, действительно архитектора, немца, выпускника знаменитой школы Баухауз, коммуниста и идеалиста, приехавшего на Урал заполнить центры городов диковинными в своей прямоугольной лаконичности постройками стиля конструктивизм. Но это было до войны, когда с немцами еще дружили. И был он намного старше. Его расстреляли в сорок втором по обвинению в шпионаже. И у него не было ни родственника, ни однофамильца, судьба его детей неизвестна.

Кем на самом деле был Николай Шефлер? Почему оказался среди военнопленных? Он, похоже, и не воевал. Когда при нем кто-то завел разговор насчет того, что пленных, за все ими содеянное, «надо живьем закапывать, а не спецпайками и посылками с ихней Германии от пуза кормить», Шефлер побледнел, затрясся и закричал, что лично он никого – вы слышите, никого! – не убивал. Это был единственный раз, когда он повысил голос. Обычно говорил ровно, тихо, но все его слушали. Пленные на стройках его очень уважали, говорили с ним по-немецки и называли «Николас».

А тогда, сидя на стуле и слегка покачивая гудящей от боли головой, Полина увидела разложенные по столу чертежи. Линии. Графику.

Графика каждого архитектора индивидуальна, как почерк. Эта была тонкой, удивительной, совершенной.

Шефлер все суетился вокруг нее – вам плохо? может, вам воды? позвать врача? Голова уже почти не болела, но Полина прикинулась, будто ей и впрямь нехорошо, согласилась и на воду, и на холодный компресс, только врача не надо. А дальше уже как-то вполне прилично было, не таясь, порассматривать бумаги на столе. Шефлер сначала держал компресс на ее затылке, потом все-таки занялся работой и все поглядывал на нее, отвечая на вопросы Полины – не мешает ли она ему – «нет, нисколько».

Окна нужны были «пороскошней». Так и сказали. Центральная улица одного из крупнейших городов опорного края, еще не утихшее ликование от победы, пышная эклектика: сплав ампира, классицизма, ар-деко и чего только можно. Шефлер отвечал за декоративную часть, за фасады, и у него они выходили с уклоном в барокко и готику. Он рисовал эскизы окон – вытянутых, стрельчатых. Полина уже без стеснения неотрывно смотрела. «К таким окнам нужны витражи», – вырвалось у нее. Вот тут Шефлер был уже не слишком доволен тем, что лезут в его дело. «Как вы себе это представляете?» – сухо спросил он. «А вот так», – Полина взяла карандаш и обрезок ватмана и за полминуты набросала ту самую звездчатую розу. У Шефлера при взгляде на рисунок вытянулось лицо. «Не утвердят… хотя… я сделаю так, чтобы утвердили».

И действительно – утвердили. Шефлер умел убеждать кого угодно. Даже Полининого отца. На Шефлера не действовали ни крики, ни угрозы. Только разумные доводы. Но в последних он мог перегнуть всех. Всегда спокойный, корректный, графичная улыбка, твердый взгляд. Будто и не в плену был. Будто его не уводили каждый вечер конвоиры. Целиком себя осознающий, даже в таком месте нашедший себя дар, спокойная сила.

Полина приходила к нему каждый день. Показывала эскизы – то, что теперь называется дизайном интерьера: оконные рамы, двери, перила, лепнина. Что-то Шефлер откладывал в сторону, что-то одобрял, но никогда не поучал ее. Относился к ней как к ровне.

Именно этого ей не хватало всю предшествующую жизнь.

Разговаривали не особенно много. Иногда разговоры были строго специальные – о тонкостях композиции. Но чаще – обыкновенные. О том, что главный сметчик похож на мокрую ворону – не во́рона, а именно ворону, скандальную, хриплую, горластую. Да хотя бы о форме облаков за окном. Даже с подругами Полина не умела вести такие ненавязчивые разговоры. Любое – вне семьи – общение было хоть чуть-чуть, но выполнение задания. Быть веселой, быть уместной. Здесь не так. Здесь можно было быть какой угодно. Хоть часами молчать.

Они и молчали тоже. Пили жидкий, из экономии, чай. У Шефлера была интересная особенность: любые действия он мог одинаково хорошо выполнять что правой, что левой рукой. И чертить, и рисовать, и писать тоже. Мог писать одновременно обеими руками, причем левой – зеркально, как Леонардо да Винчи. Несомненный признак гения. Еще умел без линейки проводить прямые линии. Идеально прямые. Полина прикладывала линейку, проверяла и радостно смеялась.

Однажды Шефлер забрал у нее опустевший стакан (да, те самые прозрачные граненые стаканы с темными резными подстаканниками). Протянул руку и так ловко вытащил из волос Полины шпильку, что вся прическа рассыпалась буйными пружинистыми кудрями. «Зачем вы пытаетесь укрощать такую гриву? Ведь необыкновенная красота». Единственная – за все два с половиной месяца – вольность с его стороны и пристальный, твердый, как всегда спокойный и все же глубоко внутри диковато тлеющий взгляд. Было жутко – но еще более жутким оказалось то, что Полине этот взгляд и жест страшно понравились: будто с крутой горы на ледянке. Дух захватывает.

Хорошо, что коллектив был исключительно мужской. Мужчины подобное и под самым носом не видят. Женщины уже давно бы все заметили.

Впрочем, Митя что-то приметил. Наблюдательный был гад, пристальный, эдакое неусыпное око, повисшее над всей Полининой жизнью. Провожал ее вечерами до дому. Он вдруг очень заторопился с предложением расписаться. А у них до сих пор и не было ничего, кроме прогулок, даже не поцеловались ни разу. И как только пыталась Полина представить, что придется Митю и целовать, и все остальное, то у нее возникало в точности такое чувство, какое возникло, когда она, проснувшись однажды ночью от зуда по всему телу, включила свет: белье кишмя кишело клопами: крохотным, нежным, розовым, будто капельным, молодняком и огромными бронированными коричневыми гигантами. Вроде чего такого – подумаешь, клопы, но мерзко от их сплошного кипишения до обморока.

А она в ответ сказала «да». Пришлось. Выдавила с таким запредельным усилием, что слово прозвучало будто далеко в стороне от нее. И Митя опять что-то понял, потому что сразу тихо произнес: «Сунешься еще к этому фрицу-архитектору – в расход пойдет, будь он хоть трижды гений. И отцу скажу».

Почему он так торопился с распиской? Почему не раздавил сразу? Офицер, васильковая тулья, он мог запросто кого угодно раздавить – хоть пленного, хоть Полининого отца. Видимо, все-таки любил Полину, только очень по-своему.

«Накрыться медным тазом» – смысл этого выражения стал для Полины ощутимым физически. Вся ее небольшая жизнь накрылась: стало совершенно глухо, душно и темным-темно.

Вечером следующего дня Полина все равно направилась в запретный теперь кабинет. Работали все больше допоздна: вечно сжатые сроки, вечная спешка, погоня за достижениями. Полина зашла и плотно закрыла за собой тяжелую высокую дверь: чувствовала, что удерживаемую целый день шаткую плотину самообладания сейчас прорвет, слезы хлынут. Она села на стул, тот самый, на который ее усадил Шефлер в день их знакомства, и даже не заплакала, а тонко, тихо и безнадежно завыла. И, как в первый день, Шефлер все бросил и засуетился вокруг нее – воды? чаю? что я для вас могу сделать, скажите? «Я не хочу, не хочу, не надо», – икая, выговаривала Полина с таким подвизгиванием, будто ее волокли на расстрел. «Что случилось, скажите же». «Я не хочу, не хочу, я же терпеть его не могу». «Кого?» Полина не ответила. Зато сказала, кого любит. Так и сказала. Глядя прямо в расширенные темно-серые глаза.

Почти три месяца почти каждый день рядом. Оба молодые, симпатичные, да еще сродного духа, одной породы. Все, чему было суждено за это время созреть, давно дозрело. Шефлер приник лицом к ее ладоням, а затем медленно развел ее руки в стороны. Широко, словно собирался учить летать.

Вышла Полина из мастерской гораздо позже обычного. Сегодня Митя должен был встретить ее, но его почему-то нигде не было. И ей было глубоко плевать. Волосы так и остались рассыпанными по плечам, новое, совершенно незнакомое тело, и вообще все вокруг так, как будто она, подобно страннику со старинной гравюры, пробила купол небесного свода и вышла в некое неизведанное бескрайнее пространство с другими, немыслимыми физическими законами. И что-то она теперь такое излучала – отец, против обыкновения, не наорал на нее за позднее возвращение, и вообще родители показались непривычно тихими, какими-то маленькими, совсем над ней не властными. Просто людьми. Равными.

Утром все было как всегда. В мастерской Полина собиралась первым делом пойти к Шефлеру – у него вчера был такой трогательно виноватый вид, когда они прощались, и ей очень хотелось сказать ему, насколько сильно она сама хотела, чтобы все случилось, и поцеловать, пока никто не видит. Дверь нараспашку – и пустота. Ни Шефлера, ни его чертежей. Длинная, длинная игла страха. И прямо с порога осиротевшей комнаты Полину позвали в отцов кабинет.

«Да ты шалава!!! – орал отец так, что в ужасе дрожали за его спиной огромные стекла. – Да я тебя из дому вышибу!!! Знать тебя не хочу!!! Мерзавка, потаскуха, шлюха, шалава!!!» То самое, такое страшное, слово. А потом – впервые в жизни – отец ее ударил. Длинной чертежной железной линейкой, гибкой и острой, как сабля. По голове, по рукам, ссадины вскипали сразу. Волосы снова рассыпались. Отец с размаху отшвырнул линейку в дальний угол, вытер платком бритую голову, лоб, глаза. «Уйди вон, паскуда». Полина, совершено не чуя себя, не вышла даже – выплыла, как что-то невещественное, за дверь и увидела в конце коридора Митю. И еще таких же, как он. В васильковых фуражках. С совершенно мертвым спокойствием Полина, не торопясь, пошла к лестнице в противоположной стороне коридора. И так и шла, мимо знакомых строек, ни на кого не оглядываясь, до самой железной дороги. Неизведанное, с иными законами, чужое и страшное бескрайнее пространство расстилалось перед ней сумасшедшими далями, но вот купол неба, оставленный позади, пусть и пробитый, но все равно надежный, родной, теперь с грохотом рухнул. Остались лишь бесконечность и неизвестность. Возвращаться не было смысла, возвращаться было некуда.

Станция, военные. Простаивающие, ожидающие своей очереди торжественные серо-ржаво-бурые, с пылью южноуральских степей и сухой хвоей сибирских лесов в углах лесенок товарняки. Полина притворилась, будто ищет залезшего под вагоны ребенка, – дети и впрямь частенько играли на железнодорожных путях – и в конце концов забралась, никем не замеченная, в дощатый вагон.

Как она, без документов, без багажа, без гроша в кармане, добиралась до Москвы – отдельная долгая и сложная история. В пути встретила своего будущего мужа.

Того, кого в детстве я звала дедом.

Их единственный ребенок родился вскоре после приезда в Москву.

Начинала Полина с того, что рисовала афиши для кинотеатров. Тогда все рисовали вручную, кисточками, красками. Затем занималась театральными декорациями. Потом было Московское высшее художественно-промышленное училище, интерьеры, интерьеры, витражи. Графика, альбомы. Персональные выставки, в девяностых – даже за рубежом. Все, о чем мечталось, – получилось.

Несколько раз, уже в девяностые, она ездила за границу. Наверняка ведь искала хоть какие-то следы, хоть какие-то сведения. Наверняка. Нашла ли что-то? Не знаю, не слушала я толком, не вникала, а теперь уже и не спросишь.

* * *

И в кого я такая, удивляются родители. Ни в папу, с его бабушкиными медными, теперь уже почти седыми кудрями (бабушка, кстати, так и носила свою гриву распущенной до глубокой старости). Ни в маму, с ее мягкими темными локонами. Бесцветные волосы, прямые и жесткие, к тому же в двадцать лет, к моему изумлению и ужасу, из челки полезла такая обильная седина, что просто кошмар. Ни проблем со здоровьем, ни стрессов, ничего, кроме генетики.

Когда я жаловалась бабушке на неприлично раннюю седину, та лишь радостно смеялась и хлопала ладонями по коленям, точно девочка, чья шалость удалась. Слава Богу, бабушка еще успела застать и седину эту, и то, как я курса с третьего стала побеждать абсолютно во всех молодежных архитектурных конкурсах, к непреходящему удивлению окружающих. Но для меня это было само собой разумеющимся, естественным, как для птицы – полет, единственно возможным. Для меня – и для бабушки.

Я умею рисовать и писать обеими руками одновременно, причем левой – и зеркально. Умею проводить идеально прямые линии без линейки. Компьютерному моделированию, почти всемогущему, но безликому, унифицированному, предпочитаю оформление проектов вручную. Мне кажется, уже сама по себе ручная, живая графика в нынешние времена способна ошарашить любые комиссии.

Мы живем в том самом доме, где когда-то прадеду выделили квартиру. В доме с алыми витражами, единственном в своем роде доме. Прадед спокойно дожил свои дни. Никого из моей семьи не арестовали. Видимо, гэбист Митя не был таким уж гадом.

Выходишь во двор – даже не верится, что тут самый центр, шумный, гремящий проспект, где тоненькие прутики со старых фотографий давно превратились в колоннаду раскидистых лип. Сквозной золотисто-зеленый купол деревьев, шелковый купол неба, только с виду плотный, непроницаемый, а на самом деле – просто яркая пелена, скрывающая другие миры.

Память сердца

Александр Цыпкин. Томатный сок

Повесть о женщине из другого времени

Я нечасто видел слезы моих друзей. Мальчики ведь плачут в одиночестве или перед девочками (футболисты не в счет, им все можно). При других мальчиках мы плачем редко, и только когда уж совсем плохо.

Тем острее врезались в память слезы моего друга, внезапно появившиеся в его глазах, когда мы ехали в Москву, и я налил себе томатный сок.

Теперь перейдем к изложению сути дела, веселой и поучительной.

В юности у меня было много разных компаний, они переплетались телами или делами, постоянно появлялись и исчезали новые люди. Молодые души жили словно в блендере. Одним из таких друзей, взявшихся ниоткуда, был Семен. Разгильдяй из хорошей ленинградской семьи. То и другое было обязательным условием попадания в наш социум. Не сказать чтобы мы иных «не брали», отнюдь, просто наши пути не пересекались. В 90-е разгильдяи из плохих семей уходили в ОПГ либо просто скользили по пролетарской наклонной, а НЕразгильдяи из хороших семей либо создавали бизнесы, либо скользили по научной наклонной, кстати, чаще всего в том же финансовом направлении, что и пролетарии.

Мы же, этакая позолоченная молодежь, прожигали жизнь, зная, что генетика и семейные запасы never let us down. Семен, надо сказать, пытался что-то делать, работал переводчиком, приторговывал какими-то золотыми изделиями, иногда «бомбил» на отцовской машине. Он был очень старательным, честным и сострадающим, что в те времена едва ли было конкурентным преимуществом. Помню, сколько мы ни занимались извозом, обязательно находились пассажиры, с которыми Сеня разбалтывался и денег потом не брал. И еще он был очень привязан к родне, с которой познакомил и меня. Семьи у нас были похожи.

Молодые родители, тщетно пытавшиеся найти себя в лихом постсоциализме, и старшее поколение, чья роль вырастала неизмеримо в смутное время распада СССР. Эти стальные люди, родившиеся в России в начале ХХ века и выжившие в его кровавых водах, стали несущими стенами в каждой семье. Они справедливо считали, что внуков доверять детям нельзя, так как ребенок не может воспитать ребенка. В итоге в семье чаще всего оказывались бабушки/дедушки и два поколения одинаково неразумных детей.

Бабушку Семена звали Лидия Львовна. Есть несущие стены, в которых можно прорубить арку, но об Лидию Львовну затупился бы любой перфоратор. В момент нашей встречи ей было к восьмидесяти, ровесница, так сказать, Октября, презиравшая этот самый Октябрь всей душой, но считавшая ниже своего достоинства и разума с ним бороться. Она была аристократка без аристократических корней, хотя и пролетариат, и крестьянство ее генеалогическое древо обошли. В жилах местами виднелись следы Моисея, о чем Лидия Львовна говорила так: «В любом приличном человеке должна быть еврейская кровь, но не больше, чем булки в котлетах». Она была крепка здоровьем и настолько в здравом уме, что у некоторых это вызывало классовую ненависть.

Час беседы с Лидией Львовной заменял год в университете, с точки зрения знаний энциклопедических, и был бесценен, с точки зрения знания жизни. Чувство собственного достоинства соперничало в ней лишь с тяжестью характера и беспощадностью сарказма. Еще она была весьма состоятельна, проживала одна в двухкомнатной квартире на Рылеева и часто уезжала на дачу, что, безусловно, для нас с Семеном было важнее всего остального. Секс в машине нравился не всем, а секс в хорошей квартире – почти всем. Мы с Семеном секс любили, и он отвечал нам взаимностью, посылая различных барышень для кратко– и среднесрочных отношений. Кроме того, Лидия Львовна всегда была источником пропитания, иногда денег и немногим чаще – хорошего коньяка. Она все понимала и считала сей оброк не больно тягостным, к тому же любила внука, а любить она умела. Это, кстати, не все могут себе позволить. Боятся. Бабушка Лида не боялась ничего. Гордая, независимая, с прекрасным вкусом и безупречными манерами, с ухоженными руками, скромными, но дорогими украшениями, она до сих пор является для меня примером того, какой должна быть женщина в любом возрасте.

Цитатник этой женщины можно было бы издавать, но мы, болваны, запомнили не так много.

«Докторская диссертация в голове не дает право женщине эту голову не мыть». Мы с Семеном соглашались.

«Деньги полезны в старости и вредны в юности». Мы с Семеном не соглашались.

«Мужчина не может жить только без той женщины, которая может жить без него». Мы с Семеном не имели четкой позиции.

«Сеня, ты пропал на две недели, этого даже Зощенко себе не позволял» (писатель, я так понимаю, в свое время проявлял к Лидии Львовне интерес).

«Бабушка, а почему ты сама мне не могла позвонить?» – пытался отбояриться Семен.

«Я и Зощенко не навязывалась, а тебе, оболтусу, уж подавно не собираюсь. Тем более у тебя все равно кончатся деньги и ты придешь, но будешь чувствовать себя неблагодарной свиньей. Радость невеликая, но все же».

Семен чуть ли не на руке себе чернилами писал: «позвонить бабушке», но все равно забывал, и его, как и меня кстати, друзья называли «бабушкозависимый».

«Я знаю, что здесь происходит, когда меня нет, но, если я хоть раз обнаружу этому доказательства, ваш дом свиданий закроется на бесконечное проветривание». Именно у Лидии Львовны я обрел навыки высококлассной уборщицы. Потеря такого будуара была бы для нас катастрофой.

«Значит, так. В этой квартире единовременно может находиться только одна кроличья пара. Моя комната неприкосновенна. И кстати, запомните еще вот что: судя по вашему поведению, в зрелом возрасте у вас будут сложности с верностью. Так вот, спать с любовницей на кровати жены может только вконец опустившийся неудачник. Считайте, что моя кровать – это ваше будущее семейное ложе». Семен при своем полном разгильдяйстве и цинизме защищал бабушкину комнату, как деньги от хулиганов, то есть всеми возможными способами. Эта принципиальность стоила ему дружбы с одним товарищем, но внушила уважение всем оставшимся.

«Сеня, единственное, что ты должен беречь, – это здоровье. Болеть дорого, и, поверь мне, денег у тебя не будет никогда». Бабушка не ошиблась. К сожалению…

«Сеня становится похож лицом на мать, а характером на отца. Лучше бы наоборот». Эту фразу Лидия Львовна произнесла в присутствии обоих родителей Семена. Тетя Лена взглядом прожгла свекровь насквозь. Дядя Леша флегматично поинтересовался: «А чем тебе Ленкино лицо не нравится?» – и стал разглядывать жену, как будто и правда засомневался. Проезд по его характеру остался незамеченным. «Ленино лицо мне очень нравится, но оно совершенно не идет мужчине, как и твой характер», – Лидия Львовна либо и правда имела в виду то, что сказала, либо пожалела невестку.

«Я с тетей Таней иду в филармонию. С ней будет ее внучка. Прекрасная девушка, ты можешь меня встретить и познакомиться с ней. Мне кажется, она захочет подобрать тебя, когда ты будешь никому не нужен». Внучка тети Тани подобрала другого. И как подобрала!

«Хорошая невестка – бывшая невестка». Вместе со свидетельством о разводе бывшие жены Сениного отца получали уведомление о наконец свалившейся на них любви бывшей уже свекрови.

«Семен, если ты говоришь девушке, что любишь ее, только ради того, чтобы затащить в постель, ты не просто мерзавец, ты малодушный и бездарный мерзавец». Надо сказать, этот урок мы усвоили. Ну, по крайней мере я – точно. Честность и открытость в помыслах всегда была залогом спокойного сна, быстрого решения противоположной стороны и дружеских отношений в дальнейшем, независимо от наличия эротической составляющей.

«Эх, мальчики… в старости может быть либо плохо, либо очень плохо. Хорошо в старости быть не может…» Впоследствии я встречал немало относительно счастливых пожилых людей и не меньше несчастных молодых. Мне кажется, люди изначально живут в одном возрасте и, когда их личностный возраст совпадает с биологическим, они счастливы. Смотришь на Джаггера – ему всегда двадцать пять. А сколько тридцатилетних, в которых жизненной силы едва на семьдесят? Скучные, брюзжащие, потухшие. Лидия Львовна, как мне кажется, была счастлива лет в тридцать пять – сорок, в том чудном возрасте, когда женщина еще прекрасна, но уже мудра, еще ищет кого-то, но уже может жить одна.

Случилось так, что мне однажды не повезло (точнее, повезло) и я имел счастье общаться с Лидией Львовной в совершенно неожиданных обстоятельствах.

А начиналось все весьма прозаично. Я был отставлен своей пассией, пребывал в тоске и лечился загулом. Из всего инструментария, необходимого для этого, постоянно у меня имелось только желание. Однако иногда мне удавалось так впиться в какую-нибудь сокурсницу или подругу сокурсницы, что появлялся повод попросить у Сени ключи от бабушкиных апартаментов. По проверенной информации, Лидия Львовна должна была уехать на дачу. С ключами в кармане и похотью в голове я пригласил девушку якобы в кино. Встретились мы часа за два до сеанса, и мой коварный план был таков: сказать, что бабушка просила зайти проверить, выключила ли она утюг, предложить чаю, а потом неожиданно напасть. С девушкой мы один раз страстно целовались в подъезде, и, судя по реакции на мои уже тогда распустившиеся руки, шансы на победу были велики.

Знакомить подругу со своими родственниками я не собирался, и поэтому представить апартаменты Лидии Львовны квартирой моей собственной бабушки не казалось мне такой уж проблемой. Фотографию Семена я планировал убрать заранее, но, естественно, опоздал и поэтому придумал историю о неслыханной любви бабули к моему другу, совместных каникулах и до слез трогательной карточке, которую я сам сделал, и поэтому меня на ней нет. Селфи тогда не существовало.

Все шло по плану. Подруга так распереживалась насчет утюга, что я еле успевал бежать за ней. Мне вот интересно, если нас создали по образу и подобию, значит, Бог тоже когда-то был молод и вот так бежал по небу… В общем, лестница была взята штурмом с остановками на поцелуи. Конечно, эти юношеские страхи (а вдруг не согласится) заставляют нас так торопиться, что иногда именно спешка все и разрушает. С губами в губах я стал дрожащими руками пытаться запихать ключ в замочную скважину. Ключ не запихивался. «Хорошее начало» – всплыл в памяти классический каламбур.

– Дай я сама! – Моя любимая женская фраза. Зацелованная девушка нежно вставила ключ, повернула, и… дом взорвался. Точнее, взорвался весь мир.

– Кто там? – спросила Лидия Львовна.

– Это Саша, – ответил из космоса совершенно чужой мне голос.

После этого дверь открылась. Не знаю, что случилось в моих мозгах, но экспромт я выдал занятный:

– Бабуль, привет, а мы зашли проверить утюг, как ты просила.

До сих пор не могу понять, как у меня хватило наглости на такой ход. Знаете, у интеллигенции есть прекрасное понятие «неудобно перед…». Объяснить его другой касте невозможно. Речь не о грубости или хамстве в чей-то адрес и даже не об ущемлении интересов. Это какое-то странное переживание, что подумает или почувствует другой человек, если ты сотворишь нечто, что, как тебе кажется, не соответствует его представлениям о мировой гармонии. Очень часто те, перед кем нам неудобно, искренне удивились бы, узнай они о наших метаниях.

Мне было крайне неудобно перед юной подружкой за то, что я привел ее в чужой дом с очевидной целью. И это чувство победило «неудобство» перед Лидией Львовной.

Думала она ровно секунду. Улыбнувшись уголками глаз, «дама» вступила в игру:

– Спасибо, но, видишь ли, я на дачу не поехала – чувствую себя не очень хорошо, проходите, чаю выпьете.

– Знакомьтесь, это… – Со страху я забыл имя девушки. То есть совсем. Такое до сих пор иногда со мной происходит. Я могу неожиданно забыть имя достаточно близкого мне человека. Это ужасно, но именно тогда я придумал выход из столь затруднительного положения.

Я неожиданно полез в карман за телефоном (тогда только появились Эриксоны небольшого размера), сделав вид, что мне позвонили.

– Извините, я отвечу, – и, изображая разговор по телефону, стал внимательно слушать, как моя девушка представляется «моей бабушке»:

– Катя.

– Лидия Львовна. Проходите, пожалуйста.

Я тут же закончил псевдоразговор, и мы прошли на кухню. Я бы даже сказал кухоньку, тесную и неудобную, с окном, выходящим на стену противоположного дома, но это была, пожалуй, лучшая кухня в Петербурге. У многих вся жизнь похожа на такую кухню, несмотря на наличие пентхаусов и вилл.

– Катя, чай будете?

Лидия Львовна учила ко всем обращаться на «вы», особенно к младшим и к обслуживающему персоналу. Помню ее лекцию:

– Когда-нибудь у тебя будет водитель. Так вот, всегда, я повторяю ВСЕГДА, будь с ним на «вы», даже если он твой ровесник и работает у тебя десять лет. «Вы» – это броня, за которой можно спрятаться от жлобства и хамства.

Лидия Львовна достала чашки, поставила их на блюдца, также достала молочник, заварной чайник, серебряные ложки, положила малиновое варенье в хрустальную вазочку. Так Лидия Львовна пила чай всегда. В этом не было надуманности или вычурности. Для нее это было так же естественно, как говорить «здравствуйте», а не «здрасте», не ходить по дому в халате и посещать врачей, имея при себе небольшой презент.

Катины глаза приняли форму блюдец. Она тут же пошла мыть руки.

– Э-э-эх, Сашка, ты даже имени ее не помнишь… – Лидия Львовна тепло и с какой-то печалью посмотрела на меня.

– Спасибо вам большое… простите, я не знал, что делать.

– Не переживай, я понимаю, ты же воспитанный мальчик, неудобно перед девушкой, она еще молоденькая, должна соблюдать приличия и по чужим квартирам не ходить.

– Имя я случайно забыл, честное слово.

– А что с Ксеней?

Как я уже сказал, я недавно расстался со своей девушкой. Мы встречались несколько лет и часто бывали в гостях, в том числе у Лидии Львовны.

– Ну, если честно, она меня бросила.

– Жаль, хорошая девушка, хотя я понимала, что все этим кончится.

– Почему? – Ксеню я любил и разрыв переживал достаточно тяжело.

– Понимаешь, ей не очень важны хорошие и даже уникальные качества, составляющие основу твоей личности, а принимать твои недостатки, которые являются обратной стороной этих качеств, – она не готова.

Честно скажу, я тогда не понял, о чем она говорит, и потом еще долго пытался изменить в людях какие-то черты характера, не сознавая, что именно они являются неотъемлемым приданым к восхищавшим меня добродетелям.

Вдруг по лицу Лидии Львовны пробежала тревога:

– Сашенька, ты только с Сеней продолжай дружить, он хороший парень, добрый, но нет в нем ярости, а она должна быть у мужчины, хотя бы иногда. Я очень за него волнуюсь. Присмотришь за ним? У тебя все в жизни получится, а у него нет, пусть хоть друзья достойные рядом будут. Обещаешь?

Я впервые видел какую-то беспомощность во взгляде этой сильнейшей из всех знакомых мне женщин. Самая большая плата за счастье любить кого-то – это неизбежная боль от бессилия помочь. Рано или поздно это обязательно случается.

Катя вернулась из ванной комнаты, мы выпили крепко заваренного чая, поговорили о чем-то и ушли.

Через неделю Лидия Львовна умерла во сне.

Сеня так и не успел к ней заехать, потому что мы опять куда-то умотали на выходные.

Месяца через два мы поехали с ним в Москву. «Красная стрела», купе, целое приключение для двух оболтусов. В нашу келью заглянул буфетчик, и я попросил к водке, припасенной заранее, томатного сока. Открыл, налил полный стакан и взглянул на Сеню. Он смотрел на мой сок и плакал. Ну, точнее, слезы остановились прямо на краю глаз и вот-вот должны были «прорвать плотину».

– Сенька, что случилось?

– Бабушка. Она всегда просила покупать ей томатный сок.

Сеня отвернулся, потому что мальчики не плачут при мальчиках.

Через несколько минут, когда он вновь посмотрел на меня, это уже был другой Сеня. Совсем другой. Старее и старше. Светлый, но уже не такой яркий. Его лицо было похоже на песок, который только что окатила волна. Бабушка ушла, и он, наконец, в это поверил, как и в то, что больше никто и никогда не будет любить его так.

Тогда я понял, что, когда умирает близкий человек, мы в одну секунду испытываем боль, равную всему теплу, какое получили от него за бесчисленные мгновения жизни рядом. Некие космические весы выравниваются. И Бог, и физики спокойны.

Александр Миронов. Маркелыч

Сегодня день рождения. Выпал аккурат на субботний день.

Вера Васильевна грустно улыбнулась. Теперь ее это событие не волновало, как раньше. Стало будничным и даже как будто бы лишним. Умер этот день вместе с Сергеем Маркеловичем три месяца назад.

Дети, конечно, гоношатся, подарки, видимо, хотят какие-то приготовить. А какие сейчас подарки? Какие подарки… Тут жить не хочется.

Еще вчера Вера Васильевна предупредила старшего сына Маркела – никаких дней рождений! И чтобы передал всем.

Сына назвали Маркелом в честь деда. Традиция у них такая – детей называть именами их предков.

Среднего назвали Сережкой в честь самого отца – Сергея.

Дочерей: Еленой и Анной – в честь матерей Веры Васильевны и Сергея Маркеловича.

Итог их совместной жизни: 44 года и четверо детей. И какой жизни!..

Вера Васильевна покачала головой из стороны в сторону. Она сидела за столом на кухне, за остывшим чаем.

Вот при Сергее Маркеловиче – это были дни рождения, были праздники. Душа им радовалась, и руки знали, что делать.

И в последние годы, даже при болезни, Сергей организовывал их сам. И как символ – букет цветов! А на прошлый день рождения – едва мог ходить – все равно принес букет. Обычно они вместе ходили на непродолжительные прогулки, а тут отвлеклась на два часа – Анюта попросила приехать и посидеть с внучкой. У Ани сессия, и надо было сдавать курсовые.

Когда вернулась домой от дочери – на столе в вазе стоял букет!

– Сережа, ты зачем вставал? – изумилась она.

А он улыбнулся:

– Ничего. Я на такси.

Традиция дарить цветы привилась не сразу. С того дня, как она родила Маркушу. Потом – Сережу. Далее – девочек. То есть – на каждое рождение ребенка. И потом, продолжая традицию, стал дарить цветы на каждый ее день рождения.

Вера Васильевна ушла в воспоминания. Ей представлялся муж. У Сергея был хороший голос, и он всякий раз за столом или наедине с ней напевал: «Не могу я тебе в день рождения // дорогие подарки дарить. // Но зато в эти ночи весенние (хотя ее день рождения в декабре) // я могу о любви говорить».

И далее добавлял от себя:

– А еще я хочу в этот день обязательно, даже в холод цветы подарить.

Здесь его импровизации были разными. Но в любом случае – радостными, сердечными. А теперь…

И сегодня, чем ближе подходило время к вечеру, тем томительнее становилось на душе. Это первое застолье без него. Без его цветов. Лишь в памяти слышатся слова, мелодия его песни, которые вытапливают на глаза слезы.

Но Вера Васильевна знала, хочет она того или нет, а к шестнадцати часам дети все равно соберутся. И ее поздравить, и отца помянуть. Какой же это теперь праздник без поминания самого близкого им человека. Привезут и внуков. Надо для них что-то вкусненькое приготовить. И хорошо бы встретить их не зареванной, не с мокрыми глазами.

Вера Васильевна старалась постоянно чем-то отвлекаться, но стоило остановиться, присесть – перед глазами представал Сергей Маркелович. Его улыбка, с которой он дарит ей цветы, и песенка… Из груди невольно вырывался стон, и Вера Васильевна прятала лицо в платок, который теперь всегда сопровождал хозяйку.

Эх, Маркелыч, Маркелыч… что же ты так… Ведь обещался вместе, а ушел один… Как без тебя тоскливо…

Первыми пришли Маркел с семей. Принесли торт, шампанское, букетик из трех цветочков. А внуки свои подарочки – рисунки-раскраски. Вера Васильевна расцеловала их. В квартире тишина и тоска постепенно перетекли в гомон, движение, детский смех. А с приходом остальных детей и внуков унынию, грустным воспоминания не осталось и места. Они уползли в потаенные уголки души. Однокомнатная квартира стала напоминать растревоженный улей, от шума которого становилось легче на душе.

Свою четырехкомнатную квартиру, полученную еще в золотое время застоя, они разменяли на однокомнатную – Сергей Маркелович предложил. И доплату от той квартиры поделили на всех детей. Это помогло детям приобрести каждому свое жилье. Сейчас этот шаг Вера Васильевна одобряла и часто мысленно благодарила мужа за его заботу о детях. Он говорил:

– Детям мешать не надо. У них теперь своя жизнь. А помогать надо.

К шестнадцати часам наконец-то все угомонились, расселись за столом. Маркел разлил шампанское. Поднялся и начал произносить тост:

– Мама, печально этот день твоего рождения проходит, – вздохнул, – без папы…

От его слов стало грустно всем, а Вера Васильевна приложила к лицу платочек, всхлипнула.

А сын продолжил:

– Но давайте все же вначале эти бокалы поднимем за тебя, мама. А потом – за папу…

За столом зазвучал звон бокалов. А в прихожей – дверной звонок, напоминающий трель соловья.

Гости переглянулись. А Маркел спросил:

– Мама, ты кого-то еще ждешь?

Вера Васильевна пожала плечами: нет…

Сын пошел в прихожую, и оттуда послышался щелчок замка.

Перед дверью стоял молодой человек. В одной руке он держал большой букет цветов, в другой – розовую папку.

– Здравствуйте! – поздоровался пришедший. Маркел кивнул. – Здесь проживает Вера Васильевна Вдовина?

– Да, – ответил Маркел, недоуменно посматривая на незнакомца и на букет.

– Она дома?

– Да.

– Тогда разрешите войти?

Маркел посторонился, и молодой человек шагнул через порог.

– Здравствуйте! – торжественно сказал гость, войдя в комнату.

– Здравствуйте… – вразнобой ответили ему сидящие за столом.

Молодой человек цепким взглядом выявил виновницу торжества и приступил к делу:

– Уважаемая Вера Васильевна, разрешите от лица нашей фирмы и от себя лично поздравить вас с замечательным событием – с вашим днем рождения! Пожелать вам счастья, здоровья, любви близких и друзей. И от имени Сергея Маркеловича Вдовина вручить вам этот букет.

Молодой человек шагнул к середине стола, где сидела Вера Васильевна, и протянул ей цветы.

Растерявшаяся именинница приподнялась. Но, чувствуя, что ноги не выдерживают ее вдруг потяжелевшее тело, оперлась о стол одной рукой, другой, подрагивающей, приняла букет.

– И вот, – положив на стол папочку, раскрыл ее и, выдернув из зажима шариковую ручку, протянул ее имениннице: – Пожалуйста, распишитесь.

Вера Васильевна приняла ручку и беспомощно, полными слез глазами, посмотрела на детей. Ее немую просьбу поняли, и сидевший рядом с ней Сергей спросил гостя:

– Мне можно?

– Пожалуйста. Если именинница не возражает, – улыбнулся тот.

Возражений не последовало, и квитанция была подписана.

Тем временем Вера Васильевна снова промокнула с глаз слезы и увидела в середине букета записку. Достала ее дрожащими пальцами. «Верочка, я тебя поздравляю с днем рождения! Жаль, что этот последний букет я не смог подарить сам», – прочитала она негромко. Но в возникшей тишине ее слова расслышали.

– Спасибо, мой дорогой… – так же тихо сказала она и сквозь слезы улыбнулась. – Как же ты смог?..

Несколько секунд все зачарованно молчали.

Первой заговорила Лена:

– Папа, браво! – и всплеснула ладонями.

Ее поддержала Аня, следом невестки. Мужчины, за ними и женщины поднялись.

Старшая внучка, Верочка, сбегала на кухню и принесла вазу под цветы. Освободив место на столе, ее поставили посередине.

Вскоре над букетом зазвенели бокалы.

– Мама, мы тебя поздравляем вместе с папой!

Ила Опалова. Мужчины моей свекрови

Свекровь, которую я зову уважительно Любовью Михайловной, восклицает, распахивая дверь:

– Ну, красавица моя, заходи!

Она стоит передо мной в трусах, в выцветшей, вытянутой футболке. Ее голые ноги, бугристо полные, вызывают в памяти рубенсовскую аллегорию Земли. Такая же полнокровная, пышнотелая, гордая и красивая своей уверенностью в себе.

Без тени смущения она говорит:

– Не обращай внимания на мой замызганный вид. Мне жарко. Я недавно с Мишенькой из сада приехала, рассаду там посадили.

Ей шестьдесят, и все свои комплексы она уже пережила. Миша – ее бойфренд, муж ее умершей подруги Люськи, некрасивый, ростом ниже Любови Михайловны, но она совершенно довольна их союзом.

– Какая же, оказывается, все-таки Люська счастливая была! – делилась со мной свекровь в первые недели ее начавшегося романа с Мишенькой. – Ведь он настоящее золото! Все сделает, и в саду поможет, и по дому, и на машине меня возит. Не красавец только, да не это главное… Мой Костя был вылитый Ален Делон, да и Георгий был хорош… И что? Только детей от них и заимела: Сереженьку да Сашеньку. А остальное все сама: и детей вырастила, и квартиру кооперативную купила, и в квартиру тоже… Хорошие люди, конечно, помогли, не без этого… А мужьям тоже спасибо… за детей.

Я прохожу в небольшую комнату. Свекровь все еще крепкими руками обхватывает мои плечи и крутит меня в стороны.

– Дай-ка я на тебя полюбуюсь! Хороша… Чисто кукла! А блузка-то у тебя какая нарядная! Новая?

– Новая, – улыбаюсь я.

С удовольствием подарила бы ей эту блузку, но понимаю, что свекровь на себя ее не натянет, и все-таки осторожно предлагаю:

– Может, примерите?..

– Да ты что, – смеется она, – я ее порву! Это ты у нас худышка, одни титьки торчат, уж не знаю, на чем они там держатся, на костях, что ли?

Я смущенно бормочу о том, что не такая уж я и худая…

Мне для нее ничего не жалко, свекровь – моя старшая подружка, и, как полагается настоящему другу, она всегда на моей стороне, хотя мои приятельницы, которых я знаю со школы, твердят:

– Наивная ты! Разве свекровь может добра желать? Это ж история из разряда сказок о дружбе волка с овечкой! Она к твоей квартире, зарплате и прочему благополучию хорошо относится, а не к тебе. Ее Сереженьке у тебя, как в теплом гнездышке, сладко. А так, представь, вернулся бы он к мамочке в «хрущевку»-однушку! Как ей тебя не любить?

Это звучит убедительно, но я оптимистично возражаю:

– Не все в этом мире строится на расчете! И Сережа тоже неплохо зарабатывает…

– Ну рассказывай, как там Сереженька, как дети? – спрашивает Любовь Михайловна, комфортно устраиваясь в кресле с рвущейся и выцветшей от времени обивкой.

Отечными пальцами в паутинках линий, в которые въелась садовая земля, свекровь достает из покрытой целлофаном пачки тонкую сигарету и вкусно закуривает, слегка откинув кудрявую голову и полуприкрыв темные глаза. Ее лицо, только что открытое и ясное, меняется: в нем появляется загадочность и отстраненность, словно с ароматным дымом изнутри поднимается неведомая тайна. Так бывает с водной поверхностью: смотришь, все гладко, каждый камешек внизу виден, но вдруг налетает ветер, и упругая рябь сжимает воду мелкой сетью, а внизу клубится песочная муть, и уже не знаешь, что там на глубине: прекрасная ли Атлантида или притаилось лохнесское чудовище.

На полу комнаты лежит вытершийся ковер, под потолком висит люстра с пластмассовыми подвесками, имитирующими хрусталь, полированная стенка демонстрирует фарфор советских времен и толстые книги Дюма. На подоконнике толпятся горшочки с рассадой, запах которой мешается с сигаретным дымом.

Я думаю, что Любови Михайловне очень идет курить, она устало по-кошачьи грациозна, и ее сын, мой любимый Сережа, удивительно на нее похож.

Сергей у меня второй муж, дети же мои от первого брака, но свекровь всегда ими интересуется и обычно напихивает мне в сумку всякие разносолы, твердя: «Возьми, это детям. А вот еще и компот, а это малиновое варенье, не дай бог, кто из ребятишек заболеет».

– Ну что, эта коза не звонит больше? – неожиданно спрашивает свекровь, вскидывая на меня глаза, и довольно прищуривается.

– Татьяна, что ли? – спрашиваю я, вспомнив о недавней напасти.

А напасть эта – следующее: к Сереже привязалась его сотрудница настолько, что стала звонить домой. Больше всего меня выводило из равновесия то, что ей всего двадцать три года против моих тридцати восьми. После того как Татьяна позвонила ночью и нагло попросила передать, что «ждет Сережу в кафе „Озирис“, („он знает, где“, – добавила она)», со мной случилась истерика. На следующий день подруги сочувственно на меня смотрели и загробными голосами вещали: «Против нового поколения не попрешь! Наглые, как акулы… А что? Серега – хороший парень, за него можно драться…» Свекровь же покачала головой и рассудительно сказала: «Ну подумай сама, зачем Сереженьке эта зеленая курица?»

И сейчас на ее вопрос о Татьяне я осторожно отвечаю:

– Да уж недели две ее не слышу…

– И не услышишь. – Ее все еще полные губы довольно морщатся. – Ведь до чего дошла эта нахалка: мне позвонила! Якобы ей срочно нужен Сергей, а она его найти не может… Я ее таким матом обложила! – Свекровь мастер выстраивать цепи крепких слов. – Сказала, что у Сережи жена и двое детей, и он никогда их не бросит! И еще пригрозила, что приду на работу и так ее при всех отхарактеризую, что она улетит в свою деревню, забыв трусы и документы. Она же из деревни, я все узнала. Городской решила стать!

Свекровь гасит очередной окурок в стеклянной пепельнице и поднимается.

– А давай-ка я тебя покормлю! Ты ж голодная, по глазам видно. Ко мне тут в гости приходил Илья Николаевич, коньячок принес, семгу. Мы с тобой сейчас их и прикончим, чтобы Мишенька не увидел. Я ему про Илью Николаевича ничего не говорю, чтобы не ревновал… Пойдем на кухню.

Илья Николаевич – ее старый бойфренд. У него семья и дети, и Любовь Михайловна не настаивала, чтобы он их оставил. «Зачем мне это надо? – пожимала плечами она, делясь со мною этой историей. – Мне и так хорошо было». Их отношения длились около десяти лет. А сейчас он нездоров. «Не до любви ему, – говорит свекровь. – Но в гости захаживает поговорить, на меня посмотреть».

Кухонька у свекрови крохотная, на подоконнике батарея банок. На маленьком корявом столике появляется коньяк, масляно лоснящаяся розовая семга с кружками лимона, биточки с золотистым луком.

– А коньяк хороший, – оцениваю я, – армянский, пять звезд.

– Еще бы! – удовлетворенно отвечает свекровь. – Илья Николаевич плохое не принесет! И ни разу с пустыми руками он не приходил! А уж как мы с ним в ресторанах отдыхали!

Я спохватываюсь и достаю из пакета купленный мною для свекрови виноград и дорогие конфеты. Я тоже не прихожу к ней с пустыми руками.

– В Америку я еду, в командировку, – сообщаю я и не знаю, чего больше в моем голосе: радости или тревоги.

– Ух ты, – искренно удивляется свекровь. – Далеко-то как! Я дальше Ленинграда, сейчас Питера, никуда не ездила. Зато ту поездку мне не забыть…

Она, почему-то опечалившись, разливает душистый коньяк по маленьким рюмкам.

– Был у меня любимый мужчина, – говорит она, – Витюша.

– Это тот полковник? – вспоминаю я одну из ее сердечных историй.

– Нет, с полковником было не то, – энергично мотает она головой. – Это другой… Почему мы с Витюшей расстались, до сих пор не знаю. Наверное, потому, что любили друг друга очень. Когда сильно любишь, тогда любовь ломаешь… в целях самосохранения… Ревность голову мутит и уж порой так тебя скручивает, что жизни не рад. От сильной страсти, знаешь ли, легко свихнуться. Поссорились мы, и я выскочила замуж за Георгия, от которого у меня младшенький Сашенька. А Витюша… он женился на соседке Ритке. Мы с ним друзьями стали. У меня со всеми моими мужчинами нормальные отношения. Некоторые люди расстанутся и злостью исходят. У меня не так. Встретила я как-то Витюшу на улице, разговорились о том о сем, ремонт, говорю, надо сделать, а я краску не могу купить. Дефицит был… Через два дня он в дверь звонит.

«Вот, – подал мне банку, – тебе краска».

«Ой, спасибо! – Я чмокнула его в небритую щеку, и вдруг тяжело стало на душе, и я спросила: – Как ты вообще?» «Да что-то сердце побаливает, – пожаловался он. – Ритка уговаривает в больницу лечь. А ты… как?..»

«А я в Ленинград еду», – сказала я ему, а зачем, куда, объяснять не стала, да он и не спросил.

И вот сижу я в субботу в ленинградской квартире, за окном дождь, я штопаю колготки и вдруг слышу знакомый голос: «Любаня!..» – Никто меня, кроме Витюши, так не называл!

Я подскакиваю к двери, а сама удивляюсь: откуда он узнал, где я? Смотрю в глазок – никого. Глянула на часы: два часа, а здесь у нас, в Челябинске, значит, пять было. Я опять за работу. И вновь его голос: «Любаня!» Да что ж такое, вот шутник! Распахнула я дверь – ни души. Села на диван, и уже от окна идет Витюшин зов. А квартира на четвертом этаже, но я все равно выглянула – только дождь за окном волнами ходил.

На третий день уезжала я из Ленинграда, и вот эту дорогу вовек не забуду: заливалась слезами до самого Челябинска. Понимала, что причины нет: еду домой к мужу, детям, здоровая, сильная. А слезы лились неудержимо… сколько из меня тогда воды вышло! Люди смотрели на меня как на полоумную, и я быстро объяснение придумала, стала говорить, что зуб болит…

Вышла из вагона, меня Георгий на платформе встретил.

«Ты что такая измученная?» – удивился он.

А я сразу с вопросом:

«Как дети?»

«В порядке», – ответил.

«Ничего не случилось?» – продолжала выпытывать я.

«Ничего… Да, тут твой Витюша умер, в субботу…»

«Во сколько?» – прошептала я.

«Ритка говорит, в пять. При ней умирал. Похоронили уже…»

– Вот и оказалось, что причина для слез была. И как только сердце услышало? – заканчивает рассказ Любовь Михайловна, глаза ее влажно блеснули, но через мгновение я вижу, что мне это показалось.

Она поднимает рюмочку и предлагает:

– Давай за мужчин…

Махом, как водку, опрокидывает дорогой коньяк, чуть поморщившись, заедает тонким ломтиком лимона и крупными пальцами, без вилки, не по-ресторанному, подхватывает кусочек семги, не спеша, отправляя его рот. Прижав к губам салфетку, говорит:

– Объедение! – и добавляет: – Ты ешь, ешь, угощайся. Биточки вот попробуй… Ни за что не угадаешь, из чего они! Ладно, не буду тебя томить: из геркулеса.

Биточки очень вкусные, но я уже этому не удивляюсь. Помню, на мой вопрос, как это она из ерунды умудряется так мастерски готовить, свекровь мне ответила: «Жизнь заставила. В нашей стране, чтобы поднять детей, разве что из топора не попробуешь варить…»

Сумерки синим дымом начинают густеть, красивые глаза свекрови кажутся черными.

Я размышляю о том, как мне повезло с этой женщиной: прожив сложную жизнь, она помнит своих мужчин. И знает, что не святая. И потому у нас прекрасные отношения.

Марк Дульгер. Вершина конуса

Сегодня шестое декабря – мой день рождения. Я не буду его отмечать, как не делал этого последние двадцать восемь лет. Каждый год в этот день я покупаю восемнадцать белых роз и иду на кладбище.

Сегодня суббота, поэтому после кладбища пошел в спортивный центр, где по выходным проплываю в бассейне свой километр, иду в парилку, потом сижу с книжкой в зимнем саду, что рядом с бассейном.

Сюда я хожу уже лет десять. Состав людей, приобретающих абонемент в наш центр, из года в год остается более или менее постоянным. Большинство принадлежит к так называемому среднему классу. Зимний сад здесь любят все. После физических нагрузок кто-то приходит сюда с шахматами или книжкой, как я, кто-то расслабиться с бутылочкой пива, иные просто посидеть, потрепаться.

Однако сегодня мне хотелось уединиться, и не было настроения общаться ни с кем, поэтому я забрался в самый дальний угол сада. Тем более что в книжке, что купил накануне и принес с собой, ожидал получить ответ на вопрос, который задавал себе не раз за прошедшие годы. В ней была статья одного современного философа по фамилии Ливрага. Статья о судьбе, о предопределенности и свободе выбора человека. Может ли человек изменить роковой ход вещей или все предопределено свыше? Неужели цепь мелких событий, ведущих к трагедии, неизбежна? Можно ли почувствовать надвигающуюся беду и выдернуть из зловещей цепи хотя бы одно звено, тем самым разорвав ее?

В саду было тихо, тепло и уютно. Я раскрыл книгу, но вместо чтения ушел мыслями в прошлое. Вновь со мной была она, моя Рита.

…Рита перешла в нашу школу в середине девятого класса. Я влюбился в нее в тот самый момент, когда впервые ее увидел. Как, впрочем, и добрая половина наших парней. Рита долго держалась независимо и ровно со всеми ребятами. И каждый из нас не терял надежды.

До сих пор не знаю почему, но Рита выбрала меня. Это было неожиданное, невероятное счастье! Я благодарил судьбу! Мне казалось, что совсем неслучайно мы оба родились в один и тот же день, шестого декабря. Потом выяснилось, что к тому же оба мы появились на этом свете утром, но я на час раньше, а значит, я был хоть и на час, но старше, как, представлялось мне, и положено быть мужчине. И еще у нас было общее увлечение – филателия. Довольно редкое хобби для девушек. Более того, выяснилось, что мы оба коллекционируем марки с изображением животных… Это увлечение окажется одним из звеньев цепи совпадений, предшествующих трагедии.

Наш роман начался в августе 1985-го, когда после окончания девятого класса мы с одноклассниками поехали на экскурсию в Ленинград. Еще месяца за два до поездки по некоторым незначительным признакам: взглядам, обращенным в мою сторону, смущенным и одновременно радостным улыбкам при моем появлении – мне стало казаться, что Рита выделяет меня из толпы своих поклонников. Но я сомневался, что истолковываю ее поведение правильно, и не решался проявить инициативу.

Все определилось в ленинградском театре на балете «Жизель», на который мы пошли всей нашей туристической группой. Судьба – и я склонен утверждать, что именно судьба, – повелела так, чтоб наши с ней кресла оказались рядом. Хвала общим подлокотникам смежных кресел в том театре! После того как моя рука первой заняла этот общий подлокотник, я почувствовал, как рука Риты мягко опустилась на мою. Будто парализованный, я застыл. Тонкие пальцы ее руки проскользнули под мою ладонь. В ответ я крепко сжал их и медленно повернул голову в сторону Риты. Она неотрывно смотрела на меня. Слова были не нужны, сам ее взгляд, ждущий и притягивающий, был признанием в любви…

Воспоминания мои вдруг прервались: показалось, что в саду рядом со мной кто-то есть. Я приоткрыл глаза, осмотрелся. Никого. Ну и хорошо. Ужасно не хотелось выныривать из воспоминаний, и я вновь погрузился в прошлое.

На этот раз я вернулся в лето 1986-го. Мы вдвоем мчались в моторной лодке по реке. Рита сидела впереди, смеялась и радовалась всему, что видела вокруг: желто-зеленым берегам, речным чайкам, искрящимся на солнце брызгам воды… На реке был остров, который в народе называли Змеиным. На нем и правда обитало много змей, в основном ужи, хотя попадались и гадюки. Их наличие отпугивало от острова многих желающих организовать там пикник или поставить на ночь палатки. Даже рыбаки предпочитали искать удачу в другом месте. Не бояться змей меня научил мой дядька, который брал меня с собой на рыбалку с пятого класса. И именно на Змеиный остров. Он считал, что здесь самый лучший клев. Принцип поведения со змеями, объяснял мне дядька, – мирное сосуществование. Если не трогать змею, не угрожать ей, она никогда не нападет. Надо делать вид, что она тебе безразлична. Ну и конечно не наступить на нее нечаянно.

Рита была смелой и доверчивой девушкой, приняла на веру мою «змеиную» науку и перестала бояться змей. В то лето Змеиный остров был любимым местом нашего уединения. На острове был построенный нами шалаш. Мы называли его «наш первый дом» и благоустраивали как могли. Даже в дождь в шалаше было сухо и уютно. В один из летних дней внезапная гроза и ливень застали нас на берегу реки, и мы ринулись в спасительный шалаш. Оба промокли до нитки. Раздевались молча, дрожа сначала от холода, а потом уже от возбуждения и внезапно возникшего желания обняться, стать одним целым, одним телом… Там, в шалаше, в тот самый день Рита сказала:

– Ты будешь единственным мужчиной в моей жизни.

Произнесла негромко, без всякого пафоса, как бы про себя, и прозвучало это не как клятва, а как констатация факта. Я молча обнял ее…

Безусловно, то лето было самым счастливым в моей жизни, а тот день самым памятным.

Мы были вместе год и четыре месяца, и в это чудесное время моя жизнь была наполнена Ритой. Днем мы не расставались. В десятом классе пересели за одну парту, вместе готовили уроки, ходили в кино, сидели в парке, на углу которого стоял Ритин дом. В 86-м окончили школу и поступили в институты, я – в политехнический, Рита – в медицинский. Но и тогда разлучались только на время занятий в институте, а готовились к ним все равно вместе: или у Риты, или у меня. Излишне говорить, что на всяких мероприятиях и вечеринках мы тоже появлялись вместе. А еще вечерами любили бродить по городу и разговаривать. Болтали обо всем. Я даже удивлялся, что всегда находилась какая-то тема. С тех пор я уверен, что настоящая любовь – это когда ты говоришь и слушаешь любимую, делишься с ней всем-всем, главным и второстепенным, и мнение любимой для тебя самое важное.

Я даже не ожидал, что окажусь таким нежным и чутким влюбленным! У нас была настоящая, всепоглощающая, взаимная любовь. Рита могла быть сильной и слабой, решительной и нежной, порывистой и взвешенной. И каждый раз была такой, какой должна быть в этот момент Женщина. Этот дар был у нее уже в юности. Я гордился ею. Это особенное чувство, когда ты гордишься своей женщиной. Далеко не каждому мужчине в жизни дано испытать его…

Наступил наш день рождения. Ровно двадцать восемь лет назад, шестого декабря 1986 года. Тогда, как и сегодня, была суббота. Отмечать должны были у Риты. Гости были приглашены на семь вечера, а я собирался прийти в шесть, чтоб помочь с подготовкой. Я приготовил два подарка: во-первых, чудесный торт, на котором тонкой струйкой горячего шоколада было выведено «РИТА» и к которому прилагались восемнадцать маленьких свечек, а во-вторых – редкий набор из пяти почтовых марок Бельгийского Конго 1939 года с изображением африканских животных. Этот набор я давно заприметил в коллекции отца моего друга Мишки Крылова. Тот был филателистом с большим стажем, а его коллекция была одной из самых богатых в городе. Я несколько раз предлагал старшему Крылову поменяться или купить у него африканский набор, но тот не соглашался. Тогда я решил давить через Мишку, подговорив его упирать на то, что у меня, мол, день рождения, и Мишка хочет угодить мне с подарком. Утром Мишка сообщил, что папа сдался, и я смогу получить желанный набор. Договорились встретиться в красном уголке в половине шестого.

Красный уголок существовал в нашем дворе столько, сколько я себя помню. Организовало его домоуправление совместно со школой, это было полуподвальное помещение с тремя большими комнатами и санузлом.

Зима в тот год была ранняя, первый снег выпал уже неделю назад. С тех пор то теплело, то холодало, в результате на дорогах и пешеходных тропках появился лед, который городские службы не везде успевали посыпать песком. Хронометраж того трагического вечера я восстановил полностью уже потом, проживая вновь и вновь каждую минуту. Ровно в половине шестого с коробкой торта в руке я вышел из своего подъезда, осторожно проковылял в темноте по двору и через минуту появился в красном уголке. Мишка с Толяном сидели у компьютера.

Я подождал, пока в 17:35 компьютер издал несколько бравурных звуков, довольный Мишка отвалился от стола, полез во внутренний карман пиджака и извлек заветный набор марок, вложенный в полиэтиленовый пакетик.

– Это тебе подарок от нас с Толяном, – сказал Мишка. – Только я догадываюсь, что ты передаришь его Рите, верно?

– Ну, Миш…. Ты же знаешь, что у нас с Ритой теперь все общее, и коллекция тоже, – слукавил я, как мне казалось, лишь ненамного опережая события.

В 17:40 я вышел из красного уголка и направился к Рите. Идти предстояло через парк, затем пересечь дорогу и подняться на третий этаж. В обычное время такой путь занял бы десять минут. Но в тот вечер из-за боязни поскользнуться в темноте и грохнуть о землю коробку с тортом, я шел медленней. Да и спешить было некуда, мы же договорились, что я приду в шесть.

До конца парка оставалось метров пятьдесят, когда впереди, со стороны дороги, я услышал резкий звук тормозов и последовавший за ним глухой удар. Еще не видя, что произошло, я почувствовал, как зашлось сердце, и рванулся вперед. «Жигули» с распахнутой настежь дверью водителя стояли, развернувшись поперек дороги. Подлетая к месту трагедии, я краем глаза заметил фигуру какого-то юнца, убегавшего в темноту парка. Потом оказалось, что машина была угнана, а угонщика-убийцу так и не нашли.

Рита лежала навзничь, с нелепо подвернутой под туловище ногой. Под распахнутой шубкой было домашнее платье. Глаза были открыты и безжизненны… В протоколе происшествия было зафиксировано время наезда: 17:50.

Дальнейшие события вечера я помню плохо. Смутно помню сирену скорой помощи, помню как меня била непроходящая нервная дрожь, потом мне наливали водку, потом долгое тяжелое забытье, заменившее сон…

Хоронили Риту в мороз. От горя окаменела природа. Окаменело мое сердце. Я превратился в живой труп. Ходил по городу, бормоча что-то бессвязное и поминутно называя ее имя. Наконец поймал себя на том, что стою на берегу полузамерзшей реки, вперив взгляд в далекий Змеиный остров, и во весь голос зову Риту….

К жизни я возвращался медленно, все отчетливее ощущая свою вину в произошедшей трагедии: оказывается, Рита выбежала из дома в соседнюю кондитерскую купить торт к чаю! Ведь я нес ей торт! Ну почему не сказал ей, что подарю именно торт?! И, приди я с тортом на две минуты раньше, Рита бы никуда не пошла… Почему я не забрал марки утром, сразу же, как только позвонил Крылов? Тогда бы я сразу пошел к Рите, не заходя в красный уголок. Какого дьявола я прилип к этому компьютеру в красном уголке? Видимо, именно дьявол выстроил эту зловещую цепь мелких, ничего не значащих событий, в результате которых не стало Риты.

Мой папа, добрый и умный человек, переживая мое горе, как свое, обнимал меня и повторял:

– Это судьба так назначила. Ты был бессилен что-либо сделать.

Я оказался однолюбом. Не женился и уже вряд ли это сделаю. Думал уехать из родного города, но держала Рита. Держит до сих пор. Ведь она здесь. Пусть на кладбище, но здесь, в этом городе. Сегодня утром я поздравил ее с днем рождения, положил у памятника цветы, и мы опять болтали. Кладбищенские работники уже давно привыкли, что у одной из могил часто сидит солидный, хорошо одетый мужчина и разговаривает сам с собой.

Я пролистал книгу, лежащую на коленях, дошел до статьи Ливраги и начал читать. Мое внимание привлек следующий тезис философа: «Чтобы понять то, что каждый человек имеет несколько „точек смерти“, мы можем представить нашу жизнь в виде конуса; мы входим в него и движемся по спирали снизу вверх. Первую „точку смерти“ мы минуем относительно легко, потом проходим через остальные; в них мы можем спастись, а можем умереть. Эти круги постепенно сужаются, пока мы не доходим до последней точки, которой уже не избежать». Последняя точка, как я понял, это вершина конуса жизни… Вершина, которой не избежать.

Елена Капитонова. Шарики

Любовь к родителям – штука непростая. У каждого, наверное, есть свои яркие воспоминания. Острые, царапающие, смешливые, иногда грустные. Но чаще всего такие, что другие люди скажут «ничего особенного», а тебе от них плакать хочется. Моя такая история – про Первомай.

В младшей школе у меня обычно было две первомайские демонстрации.

На первую я ходила вместе с классом. Все как полагается – плакаты, цветы (если к тому времени в нашей средней полосе успевало что-то зацвести) и радостные улыбки на лицах. В конце 80-х годов это мероприятие воспринималось уже как скучная «обязаловка». Полчаса постоял в колонне, потом прошел метров пятьсот быстрым шагом – и свободен. Зато занятий нет и от «домашки» назавтра откосить можно. Вроде был на демонстрации, нес портрет Ленина, после радовался со всеми и ничего не успел. Обычно прощали. Даже если знали, что последнее в школе изображение вождя революции потерялось еще в позапрошлом году.

Вторую демонстрацию я проводила с родителями, сотрудниками градообразующего предприятия. Там было гораздо интереснее. Особенно когда начинали раздавать шарики. Народ чуть ли не дрался за них, чтобы потом детям отнести.

Шарики были настоящие, летучие, по тем временам сильно редкие и нравились абсолютно всем. Дома они прибивались к потолку и шарились там несколько дней, после чего выдыхались и падали на пол сморщенными тряпочками. А если сразу на улице отпустить – моментально взмоют в небо. Можно долго наблюдать, как перевернутая красная капля превращается в темную точку, и под настроение кричать «Урррааа!». Моя мама всегда именно так и делала.

Но отпускать шарики можно только по окончании демонстрации. Тут главное было примотать это чудо покрепче к руке, чтобы не унесло, пока маршируешь строем по улицам. А как все закончится, предстояло еще отбиться от знакомых. У кого дети были помладше и из коляски пока не вылезли, так и норовили папу разжалобить, чтобы поделился. Папе ведь как начальнику «по блату» всегда целых два шарика доставалось. Один мне и один маме. Чтобы я не сильно плакала, когда она свое «Урррааа!» снова затеет. Я, правда, все равно плакала – потому что мама обычно одним шариком не ограничивалась. Так что дома у нас ничего к потолку не прибивалось и по нескольку дней там не шарилось.

Зато была другая радость: одноклассники часто видели меня с красным богатством в руках и сильно завидовали. Шарики, надутые гелием, в городе считались жутким дефицитом и впечатляли даже учеников старших классов. Это же совсем как в сказке – отпускаешь, и он сам вверх летит. Быстро, уверенно, красиво и так ярко…

В последние годы традиция первомайских демонстраций у нас в городе возродилась. Мой папа продолжает начальствовать на своем старом предприятии, вот только летучие шарики давно уже перестали считаться редкостью.

Каждый год я все так же прихожу на демонстрацию из своей самостоятельной, взрослой жизни. Ищу в колонне знакомую льняную с проседью голову и бессовестно канючу: «Па-ап, а ты можешь достать мне шарик?» Его глаза начинают светиться. А я… я могу пройти с ним в шеренге по тем же самым улицам, крепко накрутив веревочку на руку, а потом отправить свою красную каплю в полет с громким криком «Урррааа!». Кроме меня, делать это теперь некому.

Александра Сеченова. Эллочка

Эллочка прибыла в Шарль де Голль в половине восьмого утра. Денег на «комфортные» билеты у нее не было, так что спина ныла, живот урчал, а багаж был скуп и уныл для девушки восемнадцати лет.

В шумном зале прилета ее встретил (в чем она сомневалась до последнего) веселый бородатый Мишка. Мишке было почти тридцать, низкого росточка, весь рыжий, как медведь из сказок.

Он тут же приподнял ее за талию и даже закружил в объятиях на радость сердобольным французишкам.

Ее топ задрался пуще прежнего, оголяя края дешевенького бюстгальтера, купленного на «последние» в переходе со Щелковской. Эллочка потрясла болезненно худыми ножками, и Мишка тут же опустил ее на землю, а затем посмотрел так, будто не верил своему счастью.

На нее еще никто и никогда так не смотрел.

Ну, по машинам! Задористо и легко подхватил ее чемодан и так же легко, отмахиваясь от водителя, закинул в багажник такси.

Ой и видок у тебя, Элка, ну видок! Приедем – кормить буду! А дальше бесконечные перечисления: улитки с виноградом, фуа-гра с тостами, уточка с апельсинами и далее по списку.

Эллочка краснела, сглатывала слюну и радостно хлопала прозрачными ресницами.

Домик их был под Парижем – маленький, весь в зарослях, со ржавенькой черепицей и сорняками на подъезде. Вокруг прятались за крупной лозой и листвой такие же «избушки». Жили в них бабки в немыслимых шляпах и дедки в твидовых костюмах.

Мишка галантный, жуть! За такси со щедрыми чаевыми! Чемодан – да что ты, сам, все сам! И аккуратно, галька крупная, чтоб в ботинок не насыпало, а то, Элка, царапнешься, саднить будет!

А Элка все слушала, ступала аккуратно. Но не потому, что царапин боялась (уж чего-чего), а потому, что и домик, и лоза, и галька были чужими. Не ее.

Внутри дома пахло древесиной, хлебом и свечками – вишневыми. Камин кирпичный, стулья высокие, диван чуть продавленный, но мягкий. Фортепьяно – навсегда запертое, но без единой пылинки.

Лестница наверх – в спальни, скрипела. Да так уютно, что, пока Мишка тащил ее чемодан, Элка чуть не расплакалась. Прямо там. На самой нижней ступеньке.

А Мишка как чувствовал. Ну ничего! Ничего-ничего! Я еще камин разведу, вот тогда да, тогда жизнь, Эл.

Спальни у них, конечно же, были разными. У Эллы побольше и посветлее, с новенькими розовыми шторками и постельным бельем в голубоватый цветочек. Чемодан ухнул на махровый ковер и так и остался до ночи неразобранным. Все равно шортики из детского отдела и та маечка, что были на Элле, оставались единственной одежкой, что не спадала с ее костей, туго обтянутых бледной молочной кожицей.

Вечером ужин пригорел в духовке, а Мишка тщетно дымил камин. Густой пепельный туман расстелился по первому этажу, и вместо обещанной утки Эллочка ужинала черствой чиабатой с утиным паштетом.

А у Катьки, Эл. Ой! У Катьки так получалось этот камин развести. Чик-чик! И уже горит. Зимой чуть замерзнем – я сразу на задний двор за дровами. А утка… Ну Элка… ну извини. Научусь. Честно слово научусь… Катька, помню…

А Элка, как он ее называл, слушает. Паштетом с непривычки давится. Вино, слава богу, отменное.

Сидит на диване, болтает ножками, а в голове с обидой рифмует: «Катька-Элка-Катька-Элка».

Перед сном он зашел к ней в спальню. Неловко потоптался на пороге. Повсюду был слышен Катькин парфюм – Нина Ричи.

Вот решил тебе отдать, – протянул Эллочке фотографию. На ней она и Катька. Еще в Москве. Обе в платьях, с налитыми кровью щеками, полными губами и семейной гордостью – густыми каштановыми волосами. Катька повыше, постройнее, пальчики пианистки, кожа тонкая. Неудивительно, что Мишка в нее раз и навсегда.

Все! Завтра новый день! Заживем, Элка! Я тебе картины свои покажу! Все Катькины портреты. И вообще, съездим к ней, а? Прям завтра. Прям с утра! Что скажешь?

Эллочка кивнула сдавленно. Как только Мишка исчез за дверью, горько и холодно юркнула глубже под толстое одеяло. Фотографию, потрепанную временем, сжала пальцами с по-детски короткими ногтями. А на тумбочке другой снимок – рыжий Мишка и смуглая Катька целуются. Уже здесь. Уже во Франции. И бог знает где и в какой подворотне в тот момент была Эллочка.

За тонкой стеной раздалась плохонькая запись элегии Рахманинова, которую так любила исполнять Катька. Она играла ее на выпускном с нежностью только-только влюбившейся девушки. Нет, женщины. Восемнадцатилетняя талантливая Катерина, мгновенно ставшая Катькой по воле смешного, но такого же влюбленного Мишки. Ей было столько же лет, сколько сейчас Эллочке, но никогда младшая из сестер не смогла бы так же прямо сидеть за фортепьяно, так же благородно улыбаться белокурым клавишам и так же счастливо и просто влюбляться. Катька сыграет Рахманинова на дне рождении матери, затем отца и на своей с Мишкой свадьбе. Последний раз Эллочка помнила особенно хорошо.

Ей снился их свадебный танец – очень тихий и личный, принадлежавший только им двоим мир. Умница-Катька и бесшабашный художник Мишка. Все будут говорить, что «не пара», и молча завидовать тайному побегу молодоженов в Париж. И те, кому больше повезет, узнают, как томно пахнет в их доме красками, как просвечивает утреннее солнце сквозь прозрачную тунику Катьки. И Мишкины руки в масле, и поздние бедные завтраки, и капли росы на потрескавшемся подоконнике, где в полдень Катька будет перебирать листы с жирными кляксами-нотами.

И самой Эллочке удалось поприсутствовать при чужом счастье раз-два, и оба она страшно тянулась к Мишке, страшно ревнуя Катькино счастье. И все смотрела на холст, где раз за разом вырисовывался все тот же спокойный и чистый профиль сестры. И воображала, что еще пара штрихов – и появятся ее угловатые ключицы, ее вздернутый носик, ее короткие ножки и ее прозрачные ноготки. Ее, а не Катькины.

Элла проснулась в холодном поту от шума велосипедных колес под окнами. На соседним участке брызгами волновался садовый шланг. На кухне гремели сковородки, а на бледной коже синюшных ног с издевкой плясали солнечные зайчики.

Она непривычно вздрогнула, когда Мишка схватился за ее плечи, нежно усаживая за обеденный стол. Оладьи черные от гари, но густо сдобренные сливочным маслом – и то роскошь. Элка! Ну? Ну молодец я, а? Наша соседка – бабулька седая как снег, с утра хлебу принесла. Они там уже вовсю болтают – кто, к кому, зачем. Они это любят! Ты ешь-ешь! Чего стесняешься, я еще напеку. Я теперь умею.

Эллочка не стеснялась, но с непривычки ела как птичка. На каждое слово Мишки улыбалась до глубоких ямочек и все заправляла за уши неловкие тощие пряди.

Махнув рукой престарелым соседям, Мишка усадил Эллу в олдскульный пикап. Для дальних поездок он староват, Элка, но до Катьки – легко!

Она сидела на переднем сиденье, слушала свист теплого ветра, подставляла ему заспанное лицо. Ей все казалось, что чья-то потная рука вот-вот упадет на ее щуплую ляжку и сожмет до алых кровоподтеков с невыносимым влажным смехом.

И так она этого боялась, что резко оборачивалась в сторону бородатого Мишки и чуть не пускала слезу облегчения. Смешной, конопатый, низкий и крепкий в плечах, он беззаботно кивал в такт кочкам на дороге и барабанил пальцами по трещинкам вдоль руля. Элле, в отличие от сестры, с мужчинами не везло.

Всю жизнь Элку незримо преследовал Париж. Закладки трухлявых учебников с золотым Версалем и французский флаг на резиновых босоножках. А уж как упорно и картаво она учила язык, все представляя, что еще пара лет – и ей выпадет тот самый волшебный случай, который перенесет ее на широкие, пахнущие выпечкой бульвары. Даже когда Катька вбежала в крошечную семейную гостиную на Партизанской и восторженно объявила, что уезжает с Мишкой во Францию. Даже тогда перед лицом Элки на стене с ободранными обоями висела эта пошлая и нелепая картинка со злополучной Эйфелевой башней. Катька, очаровательно счастливая, скакала по комнате, напевая песню из кинофильма «Под крышами Парижа», а Элке слышалось, как хохочет над ней картина, как раскрывает она перед ней злейшую шутку, как грубо и жестоко дает понять, что все знаки предназначались не ей, а Катьке – прекрасной настолько, что даже невозможной ей по-настоящему завидовать.

Они подошли к Катьке – гладкому, изящному, как она сама, могильному камню. Выцветшие букеты под ним, вдобавок к тому свежему, что притащил с собой Мишка.

А вот этот с полевыми – не мой, Элка. Не мой. Катьку тут все любили. Помню, она как сядет за фортепьяно, так у нас под окнами такая публика собиралась! И стоят, слушают. А я в самом первом ряду, самый преданный слушатель.

«Элка-Катька-Элка-Катька», – шептала себе под нос Эллочка. А глаза влажные.

Ну, Элка, ну ты чего. Жаль, конечно. Такая у вас семья была. Да как-то все, видишь, расстроилось после Катькиного ухода. Ты ж вон поступать должна была… Ай! Ну ничего, Элка! Ты же мне как сестра. Уж я за тобой присмотрю. Да как не присмотреть-то. Вы с ней похожи – жуть! Я тебя увидел, чуть не заплакал. Думаю: «Вон! Катька!» Ей-богу, как Катька. Только худенькая совсем. Ну ничего! Встанем на ноги, Элка! А то без этого как? Я бы потом Катьке уже на том свете в глаза б смотреть не смог.

И он обнял ее. Прижал к горячей звериной груди с такой силой, что еще чуть-чуть – и сломает сестренку своей горячо любимой.

А Эллочка плакала все сильнее, уже хлюпая вздернутым носиком. Пальцами цеплялась за рукава его рубашки и прислушивалась, не участилось ли Мишкино сердцебиение. Но оно, несмотря на пылкий жаркий голос, давно замерло. Казалось, сердце его остановилось в тот же день, что и Катькино. Эх, Элка, как же вы похожи, а. Как же похожи. Катька и Элка – две сестрицы. Найдешь тут себе все – выучишься, семью заведешь. Гляди и полюбишь кого.

А Мишка всегда такой – будто мысли чужие слушает.

– Мишк, ты меня Элкой не зови.

– А как тогда?

– Эллочка.

Мишка сложил губы по привычке, будто снова хотел воскликнуть: «Элка!» Будто было еще кому, как тогда в первый раз, крикнуть: «Катька!» Будто сидела еще на скамье в густом ботаническом саду выпускница с толстой тургеневской косой. Будто рисовал еще ее профиль, будто пытался еще обменять его на имя – настоящее или выдуманное. «Катерина», – сказала бы она, а он ей уже спустя неделю, в конце жаркого мая в душном школьном актовом зале под гул аплодисментов: «Катька!»

Тут же одернул себя. Понял все. И оба они плакали, обнявшись, от невозможной любви под ту самую молчаливо-застывшую в воздухе элегию Рахманинова, которую когда-то играла Катька на своем выпускном.

Любовь Рожкова. Марсель

Я мечтала куда-нибудь уехать – убежать от несчастной любви. Мне надоело страдать и по ночам плакать в подушку.

Мои страдания грозили затянуться надолго, но тут, можно сказать в самый разгар трагедии, меня позвали в гости родственники из Дагестана, и уже через неделю я сходила с поезда на раскаленный перрон махачкалинского вокзала.

Печальное прошлое я решила похоронить и еще в поезде навела жуткую красоту: глаза, губы, прическа – все было ярким и броским, хоть сейчас на бразильский карнавал. Мне хотелось произвести на родню неизгладимое впечатление, и я своего добилась! Тетя зажмурилась и побледнела, а дядино лицо стало суровым и непроницаемым. Видать, настолько обалдели, что и слова сказать не смогли.

За те несколько минут, что мы шли к дядиной машине, я поняла, что Дагестан то место, где меня оценят. Все мужики просто столбенели и, открыв рот от восхищения, не могли отвести от меня глаз. Воодушевленная успехом, я, только прибыв на место, собралась на пляж. Надела сарафан с голой спиной, босоножки на шпильке и, довольная собой, выплыла в гостиную, напевая:

Как мне близок и понятен

Этот мир – зеленый, синий,

Мир живых прозрачных пятен

И упругих, гибких линий…

Тетя нервно сглотнула и в ужасе спросила:

– Боже мой, что это?!

– Это стихи Максимилиана Волошина, я их на музыку положила, – с гордостью ответила я.

– Да нет, – воскликнула тетя, – ты что, вот так и пойдешь?

– Никогда! – воскликнул дядя. – Я за нее несу ответственность перед братом! А если она в таком виде выйдет, то домой уже вряд ли вернется.

Тогда тетя, стараясь меня не обидеть, объяснила, что Махачкала – город восточный, а Восток, как известно, дело тонкое. Из ее деликатной пространной речи я поняла, что уж попала, так попала! Одной на улицу не выходить, глаз не поднимать, внимания не привлекать, в общем, быть как Гюльчатай, иначе неправильно поймут.

– …Ты смой краску, – закончила тетя свой душераздирающий монолог, – набрось кофточку на плечи, и я тебя провожу!

Не успела я улечься на полотенце и вдохнуть запах моря, как увидела высокого брюнета, направляющегося ко мне с огромной дыней под мышкой. Дыня совершенно не вписывалась в образ, но я решила не придираться. Я приветливо ему улыбнулась и в расчете на взаимопонимание продекламировала:

Из страны, где солнца свет

Льется с неба жгуч и ярок,

Я привез тебе в подарок

Пару звонких кастаньет…

Брюнет остановился в некотором недоумении, положил рядом со мной дыню и, осмотрев меня масленым взором, произнес: «Па-ачэму такой красивый дэвушка мало загорэла, а?» Таких брюнетов ко мне за день подкатило штук десять, и все – с одинаковым текстом.

Вскоре я спрятала в чемодан всю косметику, на пляж стала надевать темно-синий халат и выцветшую косынку, в которых тетя ходила на базар за овощами. Но все было тщетно. Не помогали ни темные очки, ни роль глухонемой ненормальной. Мужчины казались мне пираньями, а их стремление произвести на меня впечатление экзотическими фруктами доводило до бешенства. Я постоянно пребывала в состоянии самообороны, опасаясь, что любой мой неосторожный взгляд будет расценен как желание познакомиться.

Родственники были рады, что я реже стала выходить из дома одна, и баловали меня то восточной кухней, то семейными поездками по самым красивым уголкам Дагестана. Но отпуск был безнадежно испорчен. Я считала дни до отъезда.

В вагон я вошла со вздохом облегчения и с мыслью, что ноги моей больше не будет в местах, не тронутых эмансипацией.

В узком проходе толкалось бесчисленное множество людей с чемоданами и сумками, визжали дети, лаяла собака. Я с трудом протиснулась к своему купе и, открыв дверь, обрадовалась – ни души! Устроившись, я села в ожидании опаздывающих пассажиров. Но, на мое удивление, поезд тронулся, а в купе никто так и не появился. Бывает же такое! По крайней мере до Хасавюрта я буду ехать одна. Какое счастье!

Я бросила взгляд в зеркало. На меня смотрела неухоженная девица с обветренными губами и шелушащимся носом. Лоб тоже начинал облезать, а волосы, пропитанные морской солью, стали жесткими и непослушными. Я вздохнула, состроила своему печальному отражению гримасу и, махнув на себя рукой, легла на нижнюю полку – почитать на сон грядущий Максимилиана Волошина, маленький томик которого взяла с собой из Москвы в надежде скрасить длинную дорогу. Ирония судьбы! Тогда я была уверена, что надо только уехать, и я заполню пустоту, образовавшуюся в душе. А теперь с тем же самым чувством возвращалась назад! В задумчивости я стала листать потрепанные пожелтевшие страницы, и постепенно знакомые строки вновь заворожили меня, как гадалка, которая пророчит судьбу. Я и не заметила, как поезд остановился.

Услышав в коридоре оживленные голоса, я напряглась. «Господи, кто угодно, только не аборигены!» – со злостью подумала я и закрыла глаза. В дверь постучали, я молчала. Наконец мужской голос попросил разрешения войти. Я прикинулась мертвой. Дверь открылась, кто-то стал располагаться напротив.

Я приоткрыла левый глаз и посмотрела на своего спутника. Вот это да! Сейчас таких описывают в любовных романах – все, о чем только может мечтать женщина независимо от возраста. «Боже, а я в таком виде!» – пришла первая мысль. Но вторая была уже трезвой: «Какая разница! Сейчас откроет рот и произнесет коронную фразу: «А па-ачэму такой красивый дэвушка мало загорэла?»

Я села, бросила сухое «здрасте» и с непроницаемым лицом уткнулась в стихи.

– Интересная книга? – спросил он бархатным голосом.

Очень оригинально! Я даже не сочла нужным ответить, а только неопределенно пожала плечами.

– Может быть, познакомимся, нам ведь долго ехать вместе, – продолжил он, не замечая моей холодности. – Меня зовут Марсель.

– Супер, – говорю, – а меня Марсельеза.

Он засмеялся:

– Смешно, – говорит. – У нас в Дагестане женщины шутят редко.

– Ага, – говорю, – зато у вас в Дагестане мужчины остряки!

Он нахмурил брови:

– Вас, наверное, здесь обидели?

– Да нет, достали просто. Честно говоря, – я бросила на него ледяной взгляд, – у меня нет желания общаться, книга интереснее.

– А что у вас за книга? – широко улыбнувшись, спросил он.

Ну, думаю, получай фашист гранату! И так невинно, словно речь идет о путеводителе по Дагестану, отвечаю:

– Да вы наверняка читали – Максимилиан Волошин.

Он опустил глаза и стал нервно крутить на пальце обручальное кольцо. Сейчас напряжется и скажет что-нибудь типа: «О, это мой любимый рассказ!»

Я ухмыльнулась не в силах скрыть свое преимущество в этом раунде. Ну давай, говори что-нибудь, сейчас я тебя нокаутирую! Он поднял на меня голубые прозрачные глаза и заговорил, не отводя взгляда:

Раскрыв ладонь, плечо склонила…

Я не видал еще лица,

Но я уж знал, какая сила

В чертах Венерина кольца,

И раздвоенье линий воли

Сказало мне, что ты как я.

Что мы в кольце одной неволи —

В двойном потоке бытия.

Вот это апперкот! Откуда он это знает?! Может, писатель? Или поэт? Может, внебрачный сын Расула Гамзатова? Волошина в этом году впервые за шестьдесят лет переиздали, да и то никто, кроме работников Ленинки, этого издания не видел! Даже у нас на филфаке не все в курсе его творчества! Я была просто в шоке! А он, не моргнув глазом, дочитал до конца и говорит: «Это мое любимое». То есть намекает, что еще и нелюбимое знает! Я прямо язык проглотила. А он помолчал немного и вдруг начал рассказывать…

– Мой дед белогвардейцем был. Они в двадцатом году Дагестан захватили. Тут он бабку мою и встретил. Любовь была роковая, тайная и долгая. Бабка даже по-русски говорить научилась. А потом его убили, и она беременная осталась. И всю жизнь хранила книжку, которую он однажды ей вслух читал и в траве забыл. Читать сама она не умела, а только водила пальцами по буквам, точно слепая, и шептала никому не понятные слова. Потом отец хранил эту книгу, как семейную реликвию, пока не ушел на войну добровольцем в сорок пятом…

Перед самой победой мать ему написала о том, что я родился, но письмо пришло в часть после взятия Берлина, когда его уже не было… Не знаю, почему я все это тебе рассказываю. Наверное, меня уже давным-давно так, как ты, никто не слушал. Эмина была последней.

– А кто эта Эмина? – тихо спросила я, будто боясь его спугнуть.

– Тебе действительно интересно?

Я кивнула.

– Я любил ее… Ты знаешь, я ей часто читал стихи Волошина. В тот день была назначена наша свадьба, а утром мы поехали кататься на велосипедах. Я обогнал ее. Как дурак, несся вперед не оглядываясь, потом спохватился, что ее долго нет, и поехал назад.

Она лежала на повороте, рядом с разбитым велосипедом, в какой-то странной, неестественной позе, как будто раскинула руки мне навстречу… Ее сбила машина. Я принес ее домой, и там она умерла, у меня на руках.

Кусая предательски задрожавшие губы, я только и смогла спросить:

– А потом?

– Потом я ее похоронил. И себя тоже. Там, на памятнике, две фотографии – ее и моя. – Он улыбнулся: – Помнишь? Я уношу в свое странствие странствий лучшее из наваждений земли… Это про меня. И про нее.

Я молчала. Кураж бесследно исчез. Мне нестерпимо захотелось погладить этого ни на кого в моей жизни не похожего Марселя по щеке и рассказать ему о себе, о том, что он не одинок в своей неприкаянности, что я тоже только теряю, теряю, теряю…

Мы проговорили до самого утра. Сидели обнявшись, как будто знали друг друга много лет, и никого не было роднее на свете.

– А ведь у него и про нас с тобой есть… – сказал он.

Мы заблудились в этом свете.

Мы в подземельях темных. Мы

Один к другому, точно дети,

Прижались робко в безднах тьмы.

По мертвым рекам всплески весел;

Орфей родную тень зовет.

И кто-то нас друг к другу бросил,

И кто-то снова оторвет.

Я заплакала – слишком многое разделяло нас. Вся его жизнь была там, в Богом забытом Хасавюрте: работа, жена, дети, могила Эмины. Я знала, мы никогда больше не встретимся.

Он сошел с поезда на три часа раньше меня. Была пятиминутная стоянка. Он стоял на перроне, прижав ладонь к грязному окну нашего купе, будто пытаясь дотронуться до моего лица. Я перегнулась через обшарпанный столик и поцеловала его пальцы через стекло. Поезд тронулся, он пошел за вагоном, потом побежал, а я не выскочила на ходу…

Любовь Баринова. Μαρια

По прилете на Корфу на меня напала жестокая лихорадка, вознамерившаяся прокипятить мне мозги и выпотрошить все внутренности. Дни в аду, принявшем облик номера отеля Potamaki Beach, куда запихнули меня друзья, решив, что для плавания на яхте я больше не подхожу, казалось, никогда не кончатся, однако за день до вылета, проснувшись, я с удивлением понял, что выздоровел. Я принял душ, натянул шорты и рубашку и спустился на завтрак. Заказал поджаренные вафли. К ним взял несколько коробочек джема. Люблю сладкое. Зацепил сверкнувшими на солнце щипчиками кусочек зеленоватой дыни. Нажал кнопку на кофемашине, она весело заурчала и отмерила порцию черного напитка.

Да, мне было определенно лучше, желудок поскрипывал от голода, голова не кружилась. Все еще не веря свалившемуся счастью, я взял тарелку с едой, чашку кофе и вышел на террасу. Сел за свободный столик. С буддийским умиротворением вытянул ноги. Солнце, заигрывая, принялось, как гусь, щипать меня за лодыжки.

Никакого плана, как провести этот день, у меня не было. Напившись кофе, я решил прогуляться. От побережья, где выстроились в ряд отели, вверх к горам уходила дорога, вдоль которой располагались одно-двухэтажные дома с небольшими патио, заставленными кадками с цветами. Я отправился по ней. Время от времени мои кроссовки ловили узорчатые тени мандариновых деревьев, могучих платанов или сосен, а слух – греческую речь, раздававшуюся из-за приоткрытых окон. Чем выше я поднимался, тем реже встречались дома, эти уже походили на королевские дворцы, неприступно взиравшие из-за высоких глухих заборов. Скоро и они пропали. Дорога сменилась лесной тропинкой. Я поднимался и поднимался и все не мог нарадоваться, что жив, что мое тело, молодое, двадцатишестилетнее, милостиво возвращено назад (пусть и без нескольких килограммов). Разминая мышцы, я прыгал через коряги, подтягивался на ветках, швырял шишки в стволы старых сосен.

Появились оливковые рощи. Древние оливы с глубокими морщинами раскоряченных стволов плавились на южном солнце. Снимать их в таком освещении было бесполезно, но я все равно сделал пару фотографий. Снял я и море, поблескивавшее далеко внизу между моими покрывшимися пылью кроссовками, и непонятную птицу, уставившуюся на меня с огромного камня, зависшего над бездной. А еще – два необыкновенно высоких кипариса, тщетно ловивших треугольными вершинами полуденное солнце. Снимал я для себя будущего, старого, умудренного жизнью, что наверняка будет скучать по таким вот летним дням.

Цикады усилили громкость, подступив к предельным децибелам. Жара вошла в пике. Пот множеством ручейков стекал по мне, заползал в глаза, уши, во все складки, которые еще сохранило отощавшее тело. С каждым шагом я шел все медленнее, тяжелее. А потом силы кончились. Внезапно. Точно их кто-то выключил. Опустившись в тень миртового дерева, я прислонился к его стволу, допил воду из пластиковой бутылки и прикрыл глаза. Все-таки я еще был слаб. Сон сморил меня мгновенно…

Проснулся я от того, что кто-то тряс меня за плечо. Открыв глаза, увидел перед собой очень старую худую гречанку. Она улыбалась и что-то говорила мне. Седые волосы старушки были собраны на затылке в тугой пучок. Несмотря на жару, на ней была теплая безрукавка с вышитыми птицами, когда-то, по-видимому, синяя, теперь же и цвет, и рисунок почти стерлись. Из-под длинной юбки выглядывали старенькие тапочки. Одной рукой старушка держала за веревку козу с удивительно недружелюбным взглядом, а другой пыталась меня поднять, что-то при этом приговаривая ласково, но настойчиво. Я встал на ноги, улыбнулся ей и хотел было отправиться назад, вниз, но старушка продолжала что-то говорить, показывая головой вправо вверх – дескать, пойдем, пойдем.

Старушка шла впереди, за ней брела коза с разбухшим выменем, а за козой я. Судя по смягчившимся краскам и появившимся теням, спал я долго. Взглянул на телефон – шел уже четвертый час. Старая гречанка меж тем не умолкала ни на минуту, все что-то говорила, оглядываясь на меня. Внезапно, после очередного поворота тропинки, перед нами материализовался типично греческий домик. Две оливы, темная сеть под ними. По обеим сторонам двери (облупившаяся голубая краска) две кадки с цветами. Почтовый ящик. Потянув дверь за ручку, старушка пригласила меня в дом. Я вошел. Внутри было прохладно. Старая гречанка показала на себя и сказала – Μαρια, я тоже назвался – Петр. Она заулыбалась еще сильнее. Πετρος, Πετρος, счастливо повторила она. Зубы у нее были желтоватые, «съеденные», а кожа на лице вся сморщенная, выгоревшая на солнце. Мария провела меня в небольшую комнату, а сама, потянув козу, куда-то вышла. Я огляделся. Обстановка была очень простой – темный старомодный буфет, за которым поблескивали стекло и керамика, стол, четыре старых стула с изогнутыми ножками. Неровно оштукатуренная стена. На ней – голубая плошка с хитрым веселым рисунком. Круглое зеркало. Я подошел. Уставился на себя. Бледный, осунувшийся. Нос заострился, щеки впали. Средиземноморский свет, точно офтальмологическая лампа, заглядывал вглубь моих светло-серых глаз. В них появилось что-то новое, незнакомое. Выглядел я старше, чем неделю назад. Что ж, это неудивительно, последние дни я полагал, что не выживу. Врача я вызвать не мог – ни денег, ни страховки у меня не было. Только обратный билет, немного мелочи да таблетки, что оставили мне приятели.

Старушка вернулась. Усадила меня за стол. Постелила салфетку. Взяла из буфета посуду и снова ненадолго вышла. Немного погодя принесла поднос со стаканом молока, маленькой чашкой кофе, хлебом, козьим сыром и тремя персиками. Поставила это все передо мной. Дружелюбно показала мне рукой – ешь. Я быстро справился со смущением и с наслаждением выпил сначала молоко, потом крепкий и сладкий греческий кофе. Мария села на стул напротив и принялась говорить. В этот раз она рассказывала какую-то историю. Я не понимал ни слова, но было видно, что эта история для Марии чрезвычайно дорога. Рассказывая (а голос у нее был глуховатый, чуть надтреснутый), старушка то смеялась от удовольствия, то вдруг делалась серьезной, грустной. Взмахивала руками, выкрикивала что-то, возмущалась, снова смеялась. Потом неожиданно замолчала. Посмотрела сквозь меня. В наступившей тишине было слышно, как жужжат возле окна пчелы. На глазах Марии навернулись слезы. Она сказала что-то совсем тихо, одними губами (две ниточки, истончившиеся от времени). И заплакала. Жалко, безнадежно.

Я растерялся. Надо было бы подняться, обнять ее, утешить. Но ничего этого я не умел, стеснялся. Я пробормотал по-русски: «Это ничего-ничего». Не сразу, но услышала. Взглянула на меня. «Все хорошо, хорошо», – сказал я снова. Она будто поняла, положила сухую горячую ладонь на мою руку, благодарно улыбнулась, быстро покачала головой вправо-влево. Вытащила из кармана носовой платок, поднесла к глазам. Потом, словно вспомнив что-то, подняла палец кверху, опять вышла и почти тут же вернулась с жестяной коробкой. Поставила ее на стол. Жестянке было лет пятьдесят, по углам она заржавела, английские буквы почти стерлись, видимо, когда-то в ней хранился чай. Мария открыла банку и вынула оттуда маленького формата черно-белую фотографию. Подвинула стул ближе ко мне. От старушки пахло солнцем, сухими травами, воздухом и еще – тем мышиным запахом, которым пахнут все старые люди. Заскорузлые руки бережно, благоговейно держали пожелтевшую от времени карточку. Протянула мне.

Грек в военной форме, серьезный, в очках.

– Αρίστος[16], – пояснила она.

– Красивый, – сказал я и повторил это на английском.

Она важно кивнула.

Потом показала другую фотографию – тот же грек, а с ним молодая женщина в светлом платье. Старушка дотронулась пальцем до девушки на фотографии, потом до своей впавшей груди:

– Μαρια.

Точеная фигурка, нежный открытый взгляд, роскошные тяжелые волосы в высокой прическе, украшенной диадемой. Я изумился. Посмотрел на сегодняшнюю Марию, пытаясь в дряхлых чертах угадать облик одной из самых красивых женщин, что мне довелось видеть.

– Вы были очень красивы, – сказал я. – Очень.

Она кивнула, потом достала из жестянки колечко, браслет. Старомодные (или уже старинные?), но ухоженные, начищенные. Не спеша показала мне. Потом прижала к груди, поцеловала, улыбнулась. Надела браслет на левую руку. Рука ссохлась за годы, и браслет тут же соскользнул к кисти. Попробовала надеть кольцо на безымянный палец, но натруженные узлы сустава не позволили это сделать. Предприняв несколько попыток, она засмеялась и убрала кольцо и браслет обратно в жестянку. Вытащила пачку писем, выбрала одно и принялась читать вслух. Глаза ее еще были мокрыми от слез, но уже светилась изнутри.

Я наслаждался мелодией греческого языка, не понимая ни слова. Насколько бы абсурдно ни выглядела ситуация со стороны, я чувствовал себя совершенно естественно. Так покойно, хорошо, уютно мне не было с детства. Будто все в мире встало, пусть и на короткий срок, на свои места.

Я провел у Марии около часа. Потом засобирался назад. Наутро у меня был самолет в Москву. Я показал его полет раскачивающимися руками. Кажется, поняла, засмеялась. Проводила меня к асфальтированной дороге, что лентой вилась вниз. Обняла, бережно, по-матерински. Сердце мое сжалось, и я опять, как в жестокие часы недавней болезни, затосковал по теплу, ласке. Вот уже несколько лет никому не было до меня никакого дела. Неожиданно для себя я тепло обнял старушку в ответ. На повороте дороги, перед тем как исчезнуть с ее глаз, я обернулся – она все еще стояла на том же месте. Помахал рукой, она с готовностью помахала в ответ.

Дорога, которую показала старушка, оказалась куда короче тропинки, по которой я поднимался. Меньше чем за час я добрался до отеля. Время, оставшееся до ужина, я купался в море. Плавал, нырял, а когда уставал, покачивался на волнах, глядя на нежнейшее вечернее небо, на греческое солнце, величественно идущее на посадку. Я жалел, что не сделал фотографии Марии.

После ужина я заказал в баре отеля пиво. Уже стемнело. Усилившийся ветер приносил запах моря. Бармен – Димитрос, полноватый, с выразительными, как у всех греков, глазами, – неплохо говорил по-английски. Когда у него выдалось несколько свободных минуток, я пристал к нему с разговором. За дни болезни я ни с кем не разговаривал и теперь с жадностью искал общения. Мы поговорили о погоде, кризисе, футболе, отношениях Греции и России. По уже сформировавшейся журналистской привычке, я большей частью задавал вопросы. В ходе разговора выяснилось, что Димитрос местный. Я поинтересовался Марией, старушкой, живущей на горе. Димитрос сразу понял, о ком речь. Заулыбался. Кто она? Просто старая женщина. Работала в одном из отелей на берегу, теперь на пенсии. Ходит петь в церковь. Все еще поет хорошо. Он что-то пропел на греческом. Сидевшие на барных стульях туристы всех мастей зааплодировали ему. У нее есть семья, муж, дети? Нет (по-гречески прикрыл глаза, кивнул снизу вверх). А были? Нет. Не было никогда.

Любовь? Да, он улыбнулся, любовь. Закатив глаза, пропел что-то сладостное, тягучее, чувственное. Ему опять зааплодировали, засмеялись. Аристос? Димитрос кивнул, на этот раз вниз. Аристос Константинидис. Родственник моей жены. Он погиб на войне? Нет, никто не погиб. Аристос вернулся с войны с англичанкой, Элисабет, военной, у них родилось много детей. Теперь он уже умер, англичанка тоже. Один из его внуков владеет пятизвездочным отелем в Керкире. Я бы хотел там работать, вздохнул Димитрос, в Керкире хорошая работа.

А как же Мария? Она больше не вышла замуж? Нет. Почему? Димитрос пожал плечами, снова белозубо улыбнулся, посмотрел на дно стакана, который держал в руках, и принялся его тщательно протирать.

Было уже совсем темно. Пальмы шелестели, гул разволновавшегося моря доносился с набережной. Я допил пиво, заказал еще. Я наслаждался теплым вечером, густым греческим воздухом. Предвкушал события, которые подарит мне судьба, только-только начавшая разматывать тугой клубок жизни. Мария, думал я, вероятно, уже поужинала и улеглась спать. Счастливая, охраняемая любовью, для которой не имеют значения ни время, ни глупые обстоятельства, ни даже смерть. Повезет ли мне испытать такую же?

Примечания

1

Дядя Само (арм.).

2

Губком – губернский комитет (партии).

3

Пропагандистская группа ЦК ВКП(б).

4

От всего сердца! Мой господин, это маленький подарок! (Нем.)

5

Не беспокойтесь! Я ухожу! (Нем.)

6

Йолты – здесь «идиоты» (здесь и далее идиш. – Примеч. ред).

7

Поц – ругательное слово, здесь равносильное слову «лох».

8

Мишигене – сумасшедший, сумасбродный, способный на необдуманные поступки.

9

Мишигене коп – безумная, шальная голова.

10

Никеева – девушка нееврейского происхождения.

11

Фербренд золст ду верден – чтоб ты сгорел, чтоб тебе было плохо.

12

Цорес – горе, беда.

13

Шикса – замужняя женщина нееврейского происхождения.

14

Шлемазл – неудачник, недотепа.

15

Азохн вей! – Да ладно!

16

Аристос (греч.).

Content

Майя Кучерская, Наринэ Абгарян, Марина Степнова, Коллектив авторов, Александр Цыпкин
О любви. Истории и рассказы

От редакции

Просто вместе

Наринэ Абгарян. Любовь (из сборника повестей и рассказов «Зулали»)

Надежда Осипова. Тетя Маша-Крокодил

Ольга Есаулкова. Обещание

Анна Сохрина. Назовите правнучку Эсфирь

Елена Здорик. Старые письма

Елена Кисловская. Самые родные

Марина Эшли. Сваха

Александр Петербургский. Равняется любовь

Валерий Крылов. Точка отсчета

Анна Голубева. Простые составляющие

Ольга Тарасова. Любовь, подсказанная свыше

Светлана Борцова. Не говори сразу «нет»

Надежда Клячковская Спасибо, Господи, что это мне дано

Марина Руденко. Счастье рядом

Анна Пинчук. Ведро

Нежданна Казаченко. Случайная встреча

Елена Рехорст. Цветок папоротника

Валерия Пащенко. «Я к тебе навсегда»

Надежда Косолапкина. Любушка и чудище

Первая любовь

Марина Степнова. Тудой

Н. А. Шурик. Антонина

Наталия Алексеева. Валька и Лилия

Елена Царегородцева. Саша любит Олю

Кира Рок. Аромат июля

Юлия Щербакова. Далматин

Владимир Гуга. Как мы валяли Лену

Ирина Митрофанова. Неэффективное общение

Наталья Платонова. Бабочка и тигр

Владимир Бородкин. Подарок Битлов

Виолетта Минина. Прощай, Сыроежкин!

Владислав Щербак. Принцесса из песочницы

Анна Зимова. Приворот

Валентина Артамонова. Страна любви Кубан

Олег Жданов. Оля

Гузалия Фаряхутдинова. Голос судьбы

С тобой и без тебя

Майя Кучерская Химия «жду»

Алексей Ладо. Ангелы существуют

1

2

3

4

5

Светлана Корзун. «Я буду жить долго…»

Надежда Кривопалова. Тополь

Вера Чарленок. Дина

Михаил Соловьев. Клятое слово

Алёна Подобед. Я согласен

Татьяна Янковская. Любовь в эпоху перемен

Елизавета Грехова. Мы тебя любим, бабушка!

Ирина Чередниченко. Любовь как свет

Жди меня

Нина Крючек. История о любви и о войне

Мария Мельникова. Вальс в землянке

Елена Литинская. Маруся

Светлана Яценко. Вот так встреча!

Наталья Ермакова. Наши корни

Семейная сага

Наталия Жеребченко. «Махну серебряным тебе крылом…»

Ольга Вернигор. Подснежники

Светлана Морозова. Мамина любовь

Галина Пичура. Манечка и Боря

Людмила Красинская. На наше еврейское счастье

Трудности перевода

Рита Волкова. История одного веера

I

II

III

IV

Светлана Кайсарова. Письма на чужом языке

Борис Кауфман. Развод по-еврейски

Галина Чепурная. 10 000 км

Анна Левина. Любовь до гроба

Оксана Ветловская. Дом с алыми витражами

Память сердца

Александр Цыпкин. Томатный сок

Александр Миронов. Маркелыч

Ила Опалова. Мужчины моей свекрови

Марк Дульгер. Вершина конуса

Елена Капитонова. Шарики

Александра Сеченова. Эллочка

Любовь Рожкова. Марсель

Любовь Баринова. Μαρια

Примечания