Маша Трауб

Вторая жизнь

© Трауб М., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

– Знаешь, что было самым страшным? – Лиза уставилась в чашку с чаем. – Когда я увидела его фотографию с сыном. Он держит его на руках и улыбается. Мальчик, кстати, симпатичный. Совсем на Рому не похож. Так ведь бывает, да? Когда девочки на пап похожи, а мальчики на мам. Это странно. А бывают дети, которые сразу сами на себя похожи? Правда? – Лиза продолжала наблюдать за танцем чаинок в чашке.

Смотреть на нее было страшно – худая до измождения, с торчащими ключицами, высохшая, с невнятным цветом волос. Лиза не могла унять руки: вытаскивала салфетку из салфетницы – рассыпала всю стопку, пыталась аккуратно сложить – запихивала одной кучей, снова бралась за ложку и мешала чай, давно остывший. Несколько капель попали на руку, Лиза снова потянулась к салфетнице, опрокинула, салфетки слетели на пол.

– Понимаешь, у него есть вторая жизнь. Первая закончилась и началась вторая – все заново. Жена, дом, ребенок. Так легко у него все получилось. Стер и написал заново. У него все, абсолютно все начнется сначала. Теперь уже точно. Все новое, свежее, как после капитального ремонта. Он все сломал, все содрал, ничего не пожалел. Я все время об этом думаю. Думаю и думаю. Каждый вечер. А что у меня? Ничего. Он содрал меня, как обои, и выбросил на помойку. Понимаешь? Меня, мой дом, мою жизнь… – Лиза, продолжая говорить, собрала салфетки с пола и попыталась запихнуть их обратно в салфетницу. – Почему у него есть другой ребенок, а у меня нет? Почему он живет и улыбается? Разве это справедливо? Он опять пошел в загс, купил кольцо. Жена его занавески вешала и спрашивала, нравится ему или нет. А он ей рассказывал, что любит мясо в духовке и терпеть не может вареную морковку в супе. Как ты думаешь, он ей это говорил? Или все так же – сидит над тарелкой, вылавливает кусочки морковки и выкладывает по ободку тарелки? Меня трясти начинало, когда он так делал! А его новая жена, наверное, находит это по-детски милым. Или вообще перестала класть в суп морковку. А я не перестала. Я не понимаю, как можно суп без моркови варить. Он снова купил коляску, кроватку, бегает за памперсами. Потом будет учить сына кататься на самокате и велосипеде. И поведет его в первый класс. Как ты думаешь, поведет? Дашку не водил. У него совещание было. И самокат я Дашке сама купила. Почему мне так больно? Ведь я не первая, кто развелся. И не последняя. Остальные же как-то живут. Почему я не могу? Все время думаю: почему я не могу просто жить дальше? А как ты думаешь, он мне изменял? Конечно, изменял. А я не видела, не чувствовала. Мне и в голову не приходило его проверить. Он ведь очень быстро после развода женился. Получается, планировал, обещал любовнице, что разведется. Просил подождать, потерпеть. Я ничего не замечала. Ничего. Это так больно… Ушел к молодой, которая ему в рот заглядывает, быт с молодым задором устраивает, рожает чуть ли не бегом. И ему все это нравится. Знаешь, чему я позавидовала? Коляске. Коляска просто отличная, красивая. Когда Дашка родилась, таких не было. Сейчас коляски красивые. Я еще подумала, что колеса удобные – большие. Но в парке уже дорожки асфальтовые. Раньше мы грязь месили, а сейчас все чистят. Мостик деревянный, по которому мы ручей переходили, снесли, заасфальтировали. Я тоже хочу такую коляску! Понимаешь? И куртку, в которой можно ребенка носить, как бы двойную: мама в куртке, а для ребенка специальное отделение. Я тоже хочу в такой куртке ходить! Почему ему все, а мне ничего? Даже друзья с ним остались, которые считались вроде как нашими общими. Те, которые ко мне приходили, в мой дом. Ты помнишь, какой у меня был дом? Почему они его выбрали, а не меня? Почему все за него рады? Я не рада. Совсем не рада. Я не желаю ему счастья. Я хочу, чтобы у него все было плохо. Ведь я имею на это право!

Лиза решила подлить себе чаю из чайничка, но не удержала, рука дрогнула, все пролилось. Она с облегчением схватила пачку салфеток и начала выкладывать их на столе. Салфетки тут же намокали, и Лиза выкладывала второй слой.

– Он счастлив. Понимаешь? И его жена счастлива. И их сын тоже счастлив. Я говорила, что мальчик симпатичный? Даже странно – мальчик мне понравился. Глазки такие смышленые. И от Ромы мало, почти ничего. Это нормально? Разве должны нравиться чужие дети? Его дети? Он ведь может родить еще. То есть его жена может ему родить. Хоть троих. Она молодая. Понимаешь? Молодая. Ты знаешь, как это обидно? Он молодой папаша, жена у него – девчонка круглолицая, без единой морщинки, а я старая. Я уже не могу родить. Я могу только заболеть. Умереть еще могу. Разве это справедливо? Он может держать на руках маленького ребенка, сына, дочку, не важно. А я кого могу взять на руки? Только внука или внучку. Он папаша, а я бабушка? Это нормально? Ты знаешь, я много раз думала, что не выдержу. Что сердце не выдержит. Я не хотела дышать. Не могла себя заставить. Думала, что если приступ не пройдет, то и хорошо. Хватит. Я ведь даже Дашке не нужна. Мне все время больно. Все тело выкручивает.

– Я понимаю, – прошептала Полина впервые за все то время, что они сидели в кафе и Лиза вела нескончаемый монолог и боролась с салфетками.

– Ты не понимаешь! – закричала Лиза так, что обернулись официанты и остальные посетители. – Ты не можешь понять! Твой бывший муж не держит на руках нового ребенка! Ты не понимаешь, как это, когда изнутри все высыхает! Когда ты смотришь на его новую жену, а она молодая, понимаешь, молодая – и все! Ничего больше нет! Пустая как пробка. Но она может быть счастлива, у нее все есть, все, о чем она мечтала в своем Усть-Урюпинске или откуда она там! Какое у нее образование? Заборостроительный? Почему ей все досталось готовенькое? Ей на голову все свалилось! У нее все есть: муж, ребенок, коляска эта долбаная с колесами здоровенными. У нее все, как у всех, и даже лучше. Они поедут в отпуск, потом вызовут домой Деда Мороза, их сын будет читать стишок, а они – засовывать подарки в грязный мешок. И наверняка Рома станет фотографировать, платить, покупать самую здоровенную коробку с самолетом или вертолетом. У нее жизнь удалась! Она смотрит и улыбается в эту чертову камеру, а потом выставляет свои фотографии в соцсети. И он тоже. А я все это вижу. Понимаешь? Не хочу видеть, ничего не хочу о них знать, но они все время у меня перед глазами. Ты скажешь, что я не должна сидеть в соцсетях. Хорошо, не буду. Но если я выхожу в парк и знаю, что на любом повороте могу ее встретить? Если я пойду домой через парк, то они могут выйти мне навстречу. Я привыкла ходить домой через парк. Понимаешь? Я была в этом парке первой. Еще до того, как она появилась. Я ходила по этим дорожкам с Дашкой. Это моя жизнь. Была моя. И почему я должна себя ломать? Почему я должна отказываться от того, к чему привыкла? Я тоже имею право на прогулки по этому гребаному парку, ненавижу его. Слушай, у тебя нет таблетки какой-нибудь? У меня голова раскалывается, сейчас взорвется.

– Лиза, ты что-нибудь ешь? – тихо спросила Полина, доставая из сумки таблетки.

– Что? Я? Не знаю, не помню. Да, ем, конечно. Вот сейчас съем пирожное. Хочешь, при тебе съем? Гадость какая. Даже смотреть противно. Я не отравлюсь? Надо было другое взять.

Лиза брезгливо ковырнула ложечкой в куске самого обычного шоколадного пирожного и бросила ложку на тарелку. Официанты опять обернулись.

– Что?! – почти взвизгнула Лиза. – Унесите эту гадость! И не стыдно такое людям предлагать!

Официантка забрала тарелку и мокрые салфетки.

– Ты будешь еще чай? – спросила Полина.

– Я? Не знаю, – ответила Лиза, с удивлением рассматривая пустую поверхность стола. – Полин, мне плохо. Что мне делать?

Полина знала Лизу с детства. Они вместе выросли – гуляли в одном дворе, ходили в одну группу детского сада, сидели в школе за одной партой. Это была не дружба, хотя они и считались лучшими подружками. Это была стойкая связь, на которую обе были обречены. Они не выбирали друг друга, так сложилось. После школы их пути разошлись, но связь не прерывалась.

Полина была свидетельницей на Лизиной свадьбе и пришла, когда ту выписывали из роддома. Не забывала поздравить подругу с днем рождения и Новым годом. Лиза могла и забыть, но это ничего не значило. Они так дружили с детства – Лиза звала, Полина приходила. Лиза звонила, Полина ехала. Лиза сообщала о новостях, Полина слушала. Когда Полина приглашала подругу в гости – на новоселье или на день рождения, Лиза – как правило, отказывалась. У Полины, которая рано вышла замуж и родила двоих детей, Лизе было тесно. Там всегда толпились родственники, дети кричали, взрослые спорили, пахло на весь дом холодцом, который Полина варила двое суток. А Лиза терпеть не могла запах холодца – ее выворачивало. Полина могла попросить разложить хлеб или заправить салат майонезом, а Лиза ненавидела хлеб в хлебнице, а не на специальной рифленой доске и уж тем более не терпела даже вида майонеза. Лизу раздражали застольные разговоры, дешевое вино, которое разливали женщинам. Полина все чувствовала, поэтому звать подругу перестала. По молчаливой договоренности они или встречались в кафе, или Полина приезжала к Лизе. Полина прекрасно знала, что она единственный человек, которому Лиза может позвонить среди ночи и вызвать к себе. Не попросить приехать, а вызвать. Срочно. А Лиза была уверена, что подруга приедет. Полина по голосу понимала, что стряслось. И знала, что Лиза вряд ли заметит, что из шатенки Полина перекрасилась в блондинку, что поправилась на десять килограммов, что потяжелела в ногах, но это наследственное, в мать, Марию Васильевну.

– Вот, ноги совсем тяжелые стали. Опухают, – пожаловалась Полина.

– Как Мария Васильевна? – спросила Лиза.

Этот вопрос был неизбежен в их беседах. Они были связаны матерями. Это тоже сложилось само собой.

– По судьбе, – говорила Полина.

– Просто они рядом живут, – отвечала Лиза.

Да, жили они рядом, ходили по одной дороге к садику, потом к школе, но детство их было разным. И девочки были разными. У Лизы было то, чего не было у остальных, – красивые платья, цветные колготки, банты, туфельки. И очень красивая кроличья шубка с капюшоном и шапочка, тоже кроличья, с помпончиками. Ее родители были докторами биологических наук. Мама Полины тоже была доктором – участковым терапевтом в местной поликлинике. Работала по четным и нечетным. Ходила по вызовам. Приходила домой и говорила: «Все, я спать». Полина не могла понять, почему доктора такие разные. Но она была послушной, самостоятельной девочкой. И, что важно, независтливой. Ей нравились шубка Лизы и шапочка с помпонами, но она никогда бы не посмела попросить такие у мамы. У Лизы был папа, а у Полины не было. Но она считала, что так тоже надо, и не завидовала. Девочка росла хозяйственной, деловитой, кумовитой – любила дежурить по группе, расставлять тарелки на столах, помогать застилать кровати после тихого часа. Следила, чтобы Лиза не забыла положить шапочку на полочку в шкафчике, и вешала аккуратно сначала Лизину невесомую шубку, а потом свою – коричневую, тяжелую, из искусственного меха, которую нужно было перетягивать на талии мальчиковым ремнем с бляшкой.

Лиза имела в садике больше преимуществ, чем остальные дети, – если она не хотела гулять, ее оставляли с нянечкой в группе, где она могла рисовать, играть одна во все игрушки и расставлять тарелки для полдника. Пока другие дети мокли и мерзли на террасе, прыгали зайчиками под руководством воспитательницы и делали куличики, Лиза сидела в группе и рисовала принцесс. Иногда она просила оставить в группе и Полину, чтобы не было скучно и одиноко, – воспитательница позволяла. Полина была просто счастлива – деловито поливала из большой красной лейки цветы, кормила попугайчика и расставляла аккуратно стульчики. Возилась по хозяйству, пока Лиза, задумчиво глядя в окно, продолжала рисовать принцесс.

Полину в сад мама приводила раньше всех, а забирала последней. Полина не плакала, а сидела на качелях и покорно ждала маму. Иногда она помогала нянечке мыть полы и вешать чистые полотенца. Потом грызла выданный за помощь сухарик, посыпанный сахаром, и была рада лакомству. Она никогда не капризничала, зная, что мама задержалась у пациента, которого надо вылечить. Полина очень гордилась мамой, ведь ее знали все. Здоровались на улице и дарили конфеты на Восьмое марта. Лизу же приводила и отводила в сад специальная женщина. Не бабушка, не мама. Лиза называла ее няней, но Полина не понимала, кто такая няня. Не нянечка, какие бывают в поликлиниках и больницах, не их нянечка, баба Клава, у которой всегда есть вкусные сухари, а няня. Эта женщина была строгой и важной, но Лиза ее не слушалась и могла закатить истерику, отказываясь идти домой. И няня ничего не могла сделать, даже голос повысить. Полина не понимала, как Лиза может не слушаться. Иногда няня забирала их обеих, но делала это без удовольствия и даже с раздражением. Но Лиза могла устроить такой скандал, требуя забрать Полину, что няне приходилось подчиниться. Полина пыталась понравиться этой женщине, но Лиза ей сказала:

– Не бойся ее. Я пожалуюсь маме, и она ее уволит.

– Как это? И тебе ее не жалко?

Лиза дернула плечом. Полина же все равно решила слушаться няню – она знала, что если кого-то увольняют, то это очень страшно. Ее мама очень боялась потерять работу, прибавляя с надеждой: «Где они найдут еще такую дуру, которая на полторы ставки…» Полина не понимала про ставки, но знала, что полторы – лучше, чем одна.

Иногда Лизу приводила и забирала мама – Ольга Борисовна. Полина сразу чувствовала сладкий и долгий запах духов в раздевалке и старалась повнимательнее рассмотреть эту женщину, похожую на королеву. У Ольги Борисовны было все королевское – пышная прическа, шуба, к которой было страшно прикоснуться, платок на шее или тончайшая шаль на голове. Сапожки на каблуках. У ее мамы никогда не было сапог на каблуках, а были ботики – на устойчивой подошве, всесезонные. Ольга Борисовна всегда забирала Лизу вместе с Полиной и разрешала покататься на качелях перед домом, что няня делать всегда запрещала. Ольга Борисовна так нравилась Полине, что она ее даже любила.

– Вот бы у меня была такая мама, – призналась она однажды Лизе.

– Ничего особенного, – равнодушно ответила Лиза.

Но Ольга Борисовна была особенной. Она знала ответы на все вопросы, которые задавала Полина. Почему звезды то появляются, то исчезают, почему так рано темнеет и наступает ночь, хотя еще вечер, почему дует ветер, а потом не дует. Ольга Борисовна всегда отвечала – подробно, интересно рассказывая целую историю. Лиза никогда не слушала, убегая вперед, зато Полина старалась подойти поближе к Ольге Борисовне, чтобы все услышать, не пропустить. Когда Полина задавала вопросы маме, та всегда отмахивалась или отделывалась дежурным: «так устроено», «так надо», «пойдешь в школу – узнаешь». Они с мамой всегда бежали – из садика в магазин, из магазина – домой. Всегда бегом. А Ольга Борисовна даже ходила по-другому – медленно, прогуливаясь, аккуратно ступая, наслаждаясь вечерним «моционом». Про моцион Полина не понимала, но ей нравилось слово. Ольга Борисовна никогда не спешила. И раскачивала качели медленно, улыбаясь куда-то в сторону. Мама Полины качала быстро, рывком, три раза и говорила: «Все, домой пора». Ее ждали пациенты, приходившие на дом – сделать укол, поставить капельницу. Эти пациенты были очень нужны, потому что давали деньги. Оставляли на тумбочке в коридоре. Иногда дарили Полине конфеты или шоколадку. А то и тортик приносили. Один раз вообще целую связку бананов подарили, зеленых, которые нужно было положить на подоконник, чтобы они пожелтели. Но Полина не вытерпела и съела зеленые. Бананы ей не понравились. Она мечтала о том, чтобы ее мама была другим доктором, таким, как Ольга Борисовна.

Полина была сметливой девочкой и видела, как начинала улыбаться воспитательница, когда Ольга Борисовна передавала ей пакет с подарками. Ее мама, Мария Васильевна, тоже приносила воспитательнице подарки – коробки шоколадных конфет, которые ей дарили пациенты. И воспитательница всегда отдавала их нянечке, бабе Клаве.

– Опять от больных отдала, – брезгливо говорила воспитательница, – неизвестно, кто их в руках-то держал. И вон, коробка помятая, наверное, и шоколад с налетом, давно лежит. Еще болезни передаст.

– А я возьму, негордая, – говорила баба Клава, – если больные были, значит, она их вылечила, иначе зачем конфеты дарить? А что налет, так ничего. Шоколад не портится.

Подношениям Ольги Борисовны воспитательница радовалась всегда – в пакете лежали и колбаса, и банка икры, и бутылка коньяка, даже рыба соленая и конфеты с ликером. Полина считала Лизину маму очень доброй, раз она дарит такие щедрые подарки. А то, что Лиза питалась отдельно – всем была положена манная каша, а Лизе – творожная запеканка со сгущенкой, всем – капуста тушеная, а Лизе – пюре с котлетой, – так это справедливо. Полина, привыкшая есть что дают, восхищалась подружкой – Лиза не любила запеканку. Удивительная девочка – как можно не любить запеканку со сгущенкой!

Лиза на утренниках всегда была главной Снежинкой, в красивом платье с блестками, а Полина – Лисичкой, в купленном раз и навсегда костюме. Шапочка с лисьим носом была сначала велика и спадала, а потом стала мала и еле налезала на голову. У Лизы же всегда был новый костюм, лучше прежнего.

Они жили в соседних подъездах. У Полины в полуторакомнатной квартире царила казенная стерильная чистота. Полуторного в ее жизни было много: полторы ставки у мамы, полторы комнаты в квартире – одна их с мамой, другая – крошечная, отгороженная шкафом, для пациентов, кому требовалась капельница. Там же, на узкой подростковой кушетке, часто ночевала Мария Васильевна, когда приходила с работы и не было сил застилать постель. Полина спала на кресле-кровати, которую утром нужно было непременно собрать. Полина рано научилась мыть пол, протирать пыль – ее мама требовала чистоты.

Когда Мария Васильевна задерживалась на вызовах, Ольга Борисовна звала Полину к ним домой, на чай. Полина ждала этих приглашений, потому что в их квартире все было по-другому. У Лизы – собственная комната, где стояли пианино и большая кровать. Платья висели в шкафу на вешалках, а вещи – колготки и пижамы – разложены по отдельным ящичкам. Полина с восторгом замечала, что в доме пыль и беспорядок, на полках громоздятся фарфоровые фигурки, а в Лизиной комнате в углу свалены игрушки. Мария Васильевна ничего не держала на полках и сразу же отдавала вещи и игрушки дочери тем, кто в них больше нуждался. Но самым удивительным было то, что няня приносила «девочкам» ужин прямо в комнату – на огромном подносе, который еле держала. Она расставляла еду на столе, подставляла стулья и уходила. Полина замирала от ужаса – если бы ее мама увидела, что она ест в комнате, а не на кухне, то точно бы надавала тряпкой по попе. Лиза отпихивала тарелку, а Полина съедала все – ей было так вкусно, что даже живот болел.

– Да, Мария Васильевна, я забрала Полину к нам, – слышала она ласковый голос Ольги Борисовны. – Не волнуйтесь, работайте спокойно.

– Ольга Борисовна, – обращалась Полина.

– Да, зайка, – улыбалась та.

Это Полина тоже отметила почти сразу. Ольга Борисовна всегда говорила ей «зайка», «детка», «дорогая девочка», «моя дорогая», а мама скупо называла ее Полиной или, редко, Полей.

Чтобы как-то оправдать маму в собственных глазах, Полина решила, что она тоже когда-то вылечила Ольгу Борисовну, поэтому мама Лизы такая добрая и ласковая.

– Мама, а ты лечила Ольгу Борисовну? – спросила Полина.

– Нет, она к другой поликлинике прикреплена, – удивилась Мария Васильевна.

Но еще больше Ольги Борисовны Полину восхищал Евгений Геннадьевич – Лизин отец. Он был дома, но его вроде как и не было.

– Девочки, не шумите, папа работает, – предупреждала Ольга Борисовна, и Полина старалась ходить на цыпочках. Потом Евгений Геннадьевич появлялся в гостиной, чмокал Лизу в макушку, строил смешные рожицы Полине и спрашивал у «девиц», как они «поживают». Полина знала, что дома тоже можно работать. Но никак не могла понять, как Евгений Геннадьевич работает один? У него не было пациентов, не было медсестры, как у мамы.

Полина всегда знала, что попала в школу благодаря Лизе и Ольге Борисовне. Это была очень хорошая английская спецшкола, и Ольга Борисовна устроила обеих девочек в первый класс, минуя собеседование. Лиза сказала, что хочет сидеть за одной партой с Полиной, а Ольге Борисовне, которая понесла завучу продуктовый «заказ» и билеты в «Современник», было все равно – просить за одну девочку или за двух. Почему Лиза поставила такое условие, никто особенно не интересовался – сочли очередным капризом. Полина же так и осталась ее верной наперсницей. Мария Васильевна не знала, как благодарить Ольгу Борисовну. Предложила проделать курс витаминных капельниц. Но та рассмеялась в голос и подарила Марии Васильевне шелковый платок – по случаю успешного поступления в школу. Мария Васильевна опять ахнула и снова принялась благодарить. Лиза же сообщила подружке, что у мамы «полно таких платков, девать некуда, вот она и раздаривает ненужные». Но Полина не поверила и решила, что Ольга Борисовна – добрая фея.

* * *

В детстве девочки были очень разными внешне. Полина всегда считалась красавицей – круглые глазки, реснички, щечки с ямочками, кудряшки. Просто Аленка с шоколадки. Очаровательная девочка – пухленькая, как булочка, с ярким румянцем во всю щеку, всегда с туго заплетенными косами и выглаженными бантами.

Лиза же не казалась привлекательной. Чересчур худая, с прямыми темными волосами, которые она подбирала ободком – терпеть не могла косы и банты. Иногда воспитательница усаживала Лизу на стул и, несмотря на ее вопли, заплетала две косы. Лиза стойко терпела экзекуцию и немедленно сдирала банты, чуть ли не вырывая волосы, стоило воспитательнице отвернуться. При малейшем морозце Лиза становилась совсем бледной, до синевы, а руки были ледяные. Поэтому воспитательница часто оставляла ее в группе – не хватало ей еще и переохлаждения. В Лизе угадывались красивые глаза – черные, яркие. Бледные губы в сочетании с высокими торчащими скулами тоже обещали красоту, но такой тип лица и фигуры не считался для детей здоровым. Лизу в садике кормили рыбьим жиром, витаминами и гематогеном, но девочка или выплевывала таблетки, или сжимала зубы. Вот Полина со своими голубыми глазками-пуговицами, чуть навыкате – та да, красавица. И как часто бывает с девочками, подростковый возраст многое изменил. Полина поправилась, из пухленькой стала полноватой, глазки уменьшились, а волосы схватывались в жидкую распадавшуюся косицу. Она обещала стать блеклой, крепко сбитенькой блондинкой без выдающейся груди, но с примечательными бедрами.

Лиза же с каждым годом превращалась в настоящую красавицу – тонкую, как статуэтка, с толстенной косой, аккуратными формами и длиннющими ногами. Да и ее типаж вошел в моду.

В школе, как и в садике, Лиза оставалась на особом положении. Ее никто не любил, Полину все обожали. Лиза была заносчивой, манерной, закрытой, а Полина – доброй, отзывчивой, легкой. Так, бок о бок, они прошагали до выпускного вечера и распрощались, кажется, навсегда. Полина поступила в медицинский, пойдя по стопам матери. У нее и не было другого выбора. Она и не мечтала о другой профессии. Лиза же, которой предоставили полную свободу, долго металась, ее ничто не привлекало, все казалось одинаково неинтересным. В конце концов она стала студенткой престижного вуза, где в новые времена, на последних уже курсах, ввели малопонятную, но очень привлекательно звучавшую специализацию «Реклама и пиар». Что это такое – не знал никто. И Лизу, которая так и не поняла за время обучения в институте, кем хочет стать, это вполне устраивало.

Полина выскочила замуж на первом курсе мединститута. За однокурсника Вадима – бесталанного сына известных врачей, который падал в обморок в морге и к медицине относился с нескрываемым ужасом. Немного инфантильный, немного полноватый, немного безвольный. Но Полина его любила, увидев в инфантильности – подкупающую детскую искренность, в полноте – сходство с собой, в безвольности – мягкость, ранимость. Впрочем, Вадик впоследствии стал неплохим окулистом. Полина со свойственной ей легкостью не замечала косых взглядов родственников, удивленных скоропалительной женитьбой, и драила, намывала, пекла пирожки. Да и Мария Васильевна своей простотой, искренней радостью за дочь, не менее искренним уважением к зятю, готовностью помогать во всем и всегда, что и говорить, казалась идеальной тещей для Вадима.

Родственники, увидев такое Полинино рвение, такую любовь к Вадиму и такую нетерпимость к пыли, помягчели, подобрели и приняли невестку как родную. Полина, опять же, не заметила перемен в отношениях с родственниками. Было у нее такое счастливое и редкое женское свойство – не видеть плохого, не замечать косых взглядов. Она родила сына, потом дочь, но продолжала работать. Стала гинекологом в женской консультации. Как и мать, бегала, носилась с пациентками, работала, готовила, везде успевала. На стене в кабинете приклеивала фотографии новорожденных детишек. Она радовалась, что помогла забеременеть, доносить, вылечила, отправила рожать. И вот оно счастье – малыши улыбаются ей со стены. Полина благодарила судьбу, что так сложилась жизнь, что есть семья, дом, родственники, любимая работа. О большем она никогда не мечтала, не гневила Бога. Вадик же с годами совсем приклеился к жене: не мог решить, что ему съесть на завтрак – яичницу или бутерброд с колбасой.

– Что ты хочешь на обед? Щи или куриный суп? – спрашивала в начале их семейной жизни Полина, чем ввергала молодого мужа в ступор. Выбор ему всегда давался непросто.

Когда появились дети, сразу стало проще – Полина готовила для детей, а Вадим с радостью ел детские котлетки и куриную лапшичку.

По праздникам они ходили в ресторан, и Полине очень нравилось наряжаться, надевать красивое платье и красить ногти. Ей нравилась ее бесхитростная жизнь с небольшими радостями. Нравилось, что они с Вадимом растят детей, варят холодец по праздникам, ездят на дачу. Сильных эмоций – страстей, ревности, ненависти, злости – она никогда не испытывала, чему тоже радовалась. Зато жизнь была наполнена – то к родственникам надо заехать, то к Марии Васильевне, постирать, домашнюю работу детей проверить, салат нарезать да еще «Наполеон» испечь, Вадим любил домашний «Наполеон». Перед семейными застольями Полина мыла, чистила, нарезала тазами и варила ведрами. Потом, падая от усталости, сидела за столом, пила сладкий ликер, выбрав себе именно этот напиток среди прочих, и опять чувствовала себя счастливой. Все было так, как она хотела. Так, как и должно быть.

Лизе она, как и в детстве, по-доброму завидовала. Восхищалась подругой. И когда та ей говорила, что она стала толстой клушей и бегает по кругу между домом и работой, с легкостью соглашалась. Да, она клуша.

Лиза окончила свой престижный вуз и пошла работать в престижную компанию. Выставки, презентации, форумы – Лиза показывала подруге фотографии.

– Ты такая красивая! – восхищалась Полина.

– Да, я слежу за своим весом, в отличие от тебя, – отвечала Лиза.

– Тебе хоть нравится твоя работа? – озабоченно спрашивала Полина.

– Не знаю. Работа и работа, – пожимала плечами подруга.

Она работала влегкую, не напрягаясь, и действительно не знала – нравится ей или нет. Да, она знала себе цену – умная, пунктуальная, грамотная. Может сделать за два часа то, на что у других сотрудников уходило три дня. И все – свысока, вполоборота, с некоторым, едва заметным презрением к коллегам. Лизе не нужно было рвать когти, глотку. Ей, по большому счету, вообще ничего не было нужно. Карьерных амбиций за ней никто не замечал. Наоборот, Лиза ценила личное время, личное пространство, некоторую свободу. Начальство ее ценило – Лиза никого не подсиживала, никого не подзуживала и никогда не строила козней за спиной – это было ниже ее достоинства. Друзей и подруг у нее не образовалось – только приятели и приятельницы, чтобы попить кофе, сходить на обед. Лиза вроде бы общалась со всеми – и ни с кем: в общих посиделках не участвовала, от корпоративных мероприятий вежливо отказывалась. Никому не помогала, но и помощи ни у кого не просила.

Сказать, что Лиза неприятная, было нельзя, но и назвать ее милой тоже вроде бы как не получалось.

– Тебе надо замуж, – говорила Полина.

– Надо будет – выйду, – отмахивалась Лиза, и Полина соглашалась. Да, Лиза за любого сможет выйти. На кого пальцем покажет. Она пыталась рассказать подруге, какое это счастье – муж, дети, но Лиза стекленела глазами. Полина знала этот взгляд и замолкала.

Полина смотрела, как подруга детства устраивает ложкой бешеный водоворот чаинкам. Как врач, она уже поставила диагноз – Лиза больна, ей нужно показаться специалисту, пропить курс препаратов. Депрессия, тяжелая, и анорексия под вопросом. Не долечили, значит, в предыдущий раз. Да еще и головные боли – надо бы провериться. Две таблетки болеутоляющего выпила, а все равно морщится. Видно, по глазам видно, что боль не отступила. Наступил же просвет, а сейчас опять.

У Лизы был совсем другой голос. Лизин, но другой. Подруга говорила тихо, глухо и быстро, будто заговаривая боль. Она не придумывала. Ей было больно по-настоящему. Ну что с ней делать? За руку отвести к врачу? Насильно уложить в больницу? Ведь Лиза сильная, всегда говорила, что сильная, справится. И ведь казалось, справляется. В конце концов, ну наплевать на Рому и забыть. Есть ведь Дашка. Такое счастье, что есть Дашка. Что еще женщине нужно? Ребенок. Если есть ребенок, значит, есть будущее. Но Лиза, похоже, так не считала. А Полина не могла ее переубедить. Если за столько лет не получилось доказать, то сейчас точно бессмысленно ей что-то внушать.

– Я похудела? – спросила Лиза.

– На тебя смотреть страшно, – честно ответила Полина.

Некогда стройные Лизины ноги превратились в две палки, утянутые джинсами. От нее ничего не осталось, даже груди. Свитер болтался, как на швабре. Из ворота выглядывали костяшки. Да, им уже за сорок. Лизе исполнилось сорок пять – она была на полгода старше Полины. Корни седые. На темных волосах седина особенно заметна проблесками, всполохами. Лоб совсем мертвый, наверняка Лиза вколола ботокс. Полина тоже хотела ботокс, но все никак не могла собраться. Да и не было такой уж нужды – лицо полное, гладкое. Вот второй подбородок убрать бы да овал лица подтянуть, это да. У Лизы выдавали возраст губы, собираясь мелкой сеточкой, когда она говорила. И руки. В тех местах, которые всегда выдают возраст, – если у Полины были полные, тяжеловатые, мясистые предплечья, то у Лизы они висели сморщенными складочками.

– Мне плохо, что-то мне совсем плохо, – призналась Лиза. – У меня никого нет. Странно, да? Ты помнишь, сколько у нас людей в доме собиралось? Меня ведь всегда любили. Рома говорил, что ему все друзья завидуют. И вдруг никого нет. Только ты. Странно, да? Ты знаешь, я не могу жить в своей квартире. Мне там все не нравится. Я хочу назад, в мой дом, в тот дом, который я построила. Почему я его отдала? Ты помнишь, какие там были окна? А подоконники? Помнишь, как я превратила подоконник в лежанку, а рядом стоял книжный шкаф? Можно было лежать и читать. Полин, я хочу назад. Я хочу на свой подоконник, смотреть в свое окно. Как ты думаешь, кто там сейчас живет? Они все сломали, да? Или оставили? Я пыталась поговорить с Дашкой, но ей все равно где жить. Она меня стала бояться. Смотрит испуганно и молчит. И знаешь, она думает, что я сошла с ума, как ее бабка. А я думаю, почему я не сошла с ума? Так легче. Жить и не понимать, кто с тобой рядом, где ты находишься, почему оказалась в этой кровати, а не в другой. Полин, я хочу сойти с ума, как мама. Только теперь я ее поняла. Она спасла себя. Когда это случилось? Ты помнишь?

– После смерти Евгения Геннадьевича, – ответила Полина.

– Да, наверное… а мне казалось, что позже. Ты думаешь, она меня так и не простила?

– Не знаю.

– А я знаю – не простила. Хорошо, что она меня не узнает. Я все думала тогда, как так можно – забыть единственную дочь? А теперь знаю – я бы Дашку тоже забыла. Я и сейчас про нее забываю. Смотрю на нее и не чувствую. Совсем. Как раньше, когда она была маленькая. Ты помнишь?

– Помню. Так бывает.

– Не бывает! У тебя так не бывает! Только у меня! – У Лизы снова затряслись руки. – Как Мария Васильевна?

– Все хорошо. Слава богу.

– Все так же бегает по своим старикам?

– Бегает. Мне кажется, она нашла себя в них.

– Ну да, ты отвечаешь за беременность, а она – за смерть. Просто святое семейство.

– Лиз, не надо, не будь злой.

– Прости. Передавай Марии Васильевне спасибо.

– Позвони и сама скажи. Ей будет приятно.

– Не могу. Не могу никому звонить и говорить дежурные фразы. Сил нет. Расскажи мне про Марию Васильевну. Я всегда хотела, чтобы у меня была такая мама.

– А я хотела, чтобы у меня была такая, как Ольга Борисовна.

– Да, я помню, как ты ей в рот смотрела и шла так чинно, медленно. А мне нравилось бежать с твоей мамой. И она мне всегда покупала рогалик в булочной.

– Лиз, это было всего один раз. Ну, два.

– Разве? А мне казалось, что Мария Васильевна нас часто из сада забирала. Или из школы. Поговори со мной. Расскажи что-нибудь.

И Полина начала рассказывать о том, что Лиза и так знала.

Мария Васильевна, отправившись с почетом на пенсию, не смогла уйти из профессии. Два месяца помаялась, посмотрела телевизор, а потом встала, постелила чистое белье на кушетку в половине от полуторной комнаты и позвонила бывшим пациентам. Уже на следующий день пришла соседка – ей прописали курс капельниц, а до поликлиники добираться тяжело, пока автобуса дождешься, так и капельница не понадобится. Эта же соседка дала телефон Марии Васильевны другой соседке, у которой была старенькая мама. Нужно было прийти, сделать укол, проследить за сиделкой. Мария Васильевна пришла, немедленно уволила сиделку и стала все делать сама – массировать, растирать, ставить уколы, кормить, мыть. И вдруг почувствовала, как сердце откликнулось, как на душе стало хорошо и правильно.

Так Мария Васильевна стала уникальным специалистом – не просто сиделкой, а человеком, который скрашивает последние дни, недели, месяцы жизни. Ее верная медсестра Люся, которая просидела с ней в кабинете многие годы и уволилась в тот же день, когда Мария Васильевна ушла на пенсию, стала идеальной сиделкой. Они опять работали в паре. Сарафанное радио сделало свое дело – репутация у Марии Васильевны и Люси была безупречная. Их знал весь район. Мария Васильевна радовалась, что нужна, что ее ждут, что звонят и просят приехать. Ей становилось хорошо на душе, когда она знала – ее подопечные уходят в иной мир без боли, без страданий, в чистоте, на свежих простынях. К собственному удивлению, она обнаружила, что стала прилично зарабатывать, намного больше, чем получала в поликлинике на полутора ставках. И это тоже оказалось удивительно приятно – она тратила деньги на подарки внукам, на милые безделушки, которые дарила подопечным. На себя она так и не научилась тратить. На еду тоже. В одну из зим купила себе модную обувь, угги, и была просто счастлива. Бегала в них, как в тапочках, и радовалась: прогресс не стоит на месте, жизнь изменилась – есть удобная обувь, есть хорошие шприцы, в любой аптеке, доступны специальные кремы от пролежней, да чего только нет! А уж какие матрасы появились! Ортопедические. Удобные.

– Она у меня очень независимая стала и гордая, – улыбнулась Полина, – она счастлива. Счастлива в профессии. Я думала, ей нравится быть терапевтом, а оказалось – ее призвание… достойный уход. Она это так называет. Я очень за нее рада.

– Расскажи мне про папины похороны, – попросила Лиза.

– Я же тебе сто раз рассказывала.

– Расскажи еще раз.

Лиза не попала на похороны Евгения Геннадьевича. Ей позвонила Полина и сказала, что он скончался. Лиза была в другом городе, на очередной важной конференции. Она прекрасно помнила, как собрала чемодан, поехала в аэропорт, но рейсы задерживались по погодным условиям. И Лиза вернулась на конференцию – не сидеть же в аэропорту. Полина вместе с мужем Вадимом взяли на себя всю организацию. Ольга Борисовна, равнодушная ко всему, сидела в гостиной за столом и смотрела в окно. Полина спрашивала – где лежат документы, есть ли семейное захоронение на каком-нибудь кладбище, кому нужно позвонить, чтобы сообщить о смерти, где устраивать поминки? Ольга Борисовна молчала. Наконец Полина догадалась позвонить своей маме и вызвать ее на помощь. Мария Васильевна прибежала, сделала чай, увела Ольгу Борисовну, сделала укол, велела Вадиму сбегать в магазин, а Полине – быстро сварить бульон. Всех прогнала из комнаты, накормила Ольгу Борисовну с ложечки, дала лекарство, уложила в кровать. Через полтора часа – Полина засекала по часам, опять эти полторашки, – Ольга Борисовна встала, вышла в комнату, где сидели за круглым столом Вадим, Полина и Мария Васильевна, подошла к шкафчику, достала документы, записную книжку мужа и положила на стол деньги.

– Маша, этого хватит? – спросила она у Марии Васильевны, будто остальных в квартире и не было вовсе.

Вадим с Полиной опять забегали – разбирали документы, звонили. Евгений Геннадьевич был доктором наук, автором и соавтором множества научных работ. Но ни званий, ни наград не обнаружилось.

– Должны быть, – неуверенно сказала Ольга Борисовна.

Про семейное захоронение тоже пришлось забыть. Ольга Борисовна помнила, что прабабка вроде бы похоронена на Донском, но документы давно утеряны. Фамилия Евгения Геннадьевича была на слуху, он был известен в научных кругах, но для места на хорошем кладбище этого оказалось недостаточно. Требовались справки, свидетельства, почетные знаки, ордена.

– Как же так получилось? – ахнула Полина.

– Родители Жени были откуда-то из Казахстана. Мои – репрессированы, – спокойно ответила Ольга Борисовна. – А что, сейчас с кладбищами дефицит? Я слышала, в детские сады надо записываться чуть ли не с рождения, в очереди стоять, но неужели такая же ситуация с кладбищами?

– Надо позвонить в институт, – подсказал Вадим и сам же стал набирать номер. Потом подключилась Полина – звонила ближайшему другу и коллеге, соавтору работ покойного, который занимал не последнее место в научной иерархии и был членом-корреспондентом, доктором, заслуженным и уважаемым.

Ольгу Борисовну Мария Васильевна напоила каплями и уложила. Полина с матерью и мужем опять сидели за круглым столом.

– Невообразимо, – вздохнул Вадим, протирая очки, – я поговорил с тремя секретаршами. Они обещали передать сообщение.

Полина кивнула. Она тоже не продвинулась дальше секретарши.

– Им достаточно только поднять трубку. Неужели это так сложно? – Вадим усердно тер стекла очков.

Мария Васильевна расправляла салфетку на столе. Она не хотела рассказывать «молодым», как бывает, когда умирает человек, и кто его провожает в последний путь. Уж она навидалась такого предостаточно. По пальцам одной руки можно было пересчитать случаи, когда в последний путь родителей провожали родные дети, внуки, сестры, братья и другие родственники, считающиеся близкими. И хорошо, если находится жена троюродного брата или сын ближайшей подруги, которые берут на себя все обязательства. Хорошо, если бывшая невестка окажется сердобольной и кинется на помощь. И не за что-то – квартиру, дачу, мифические сбережения – а просто так. Мария Васильевна давно заметила – ее, как правило, нанимали дальние родственники, седьмая вода на киселе, а жены, мужья, дети – почти никогда. Она поначалу удивлялась, а потом перестала. Близким было вроде как стыдно нанимать специального человека для ухода. Не по совести. И они собирались справляться своими силами. Пока собирались да рядили и делили обязанности – кто будет привозить продукты, а кто памперсы, – успевали переругаться, посчитать деньги в чужом кармане, обвинить друг друга в том, что было и чего не было, вспоминали такое, что и вспоминать бы не следовало. И такие старики умирали быстрее. А у дальних родственников моральной проблемы не стояло – они платили за уход, достоинство и были рады и спокойны, что в доме чисто, Мария Васильевна сидит рядом и читает книжку или вяжет. Что тетя Катя или дядя Валера, которых и видели-то пару раз в жизни, под присмотром. И даже если они делали это в расчете на имущество, так какая разница? Мария Васильевна не переставала удивляться одному – чаще всего эти чужие люди и вовсе ни на что не рассчитывали. Это потом, уже после похорон, набегала родня и начинала делить старые шкафы.

Был у нее один случай. Ее наняла домработница. Леночка. Уж как она оказалась с бабой Нюсей, один бог ведает, но никого другого из родственников последние лет двадцать не обнаруживалось. Леночка забегала к бабе Нюсе по-соседски – принести хлеба, молока, кефира, вывести погулять на лавочке. И баба Нюся давно решила, что Леночка – внучатая племянница – единственный родной человек. И, выпроставшись вдруг из своего Альцгеймера (Мария Васильевна считала, что никакого Альцгеймера и в помине не было), отписала Леночке свою крошечную квартирку. Пусть двадцать семь квадратов, а в хорошем районе, в Москве как-никак. Леночка, которая снимала квартиру напротив и растила двоих детей, много раз отказывалась, предпринимала попытки найти родственников, но баба Нюся уперлась: нет никого, все умерли, а кто был – растерялся, разбросался. И строго велела Леночке вызвать нотариуса, оформить все чин-чинарем. Леночка видела, как нотариус хмыкнула и посмотрела на нее так, будто она прямо сейчас отравит бабу Нюсю.

Сделав важное дело, баба Нюся стала вдруг резко сдавать. Леночка понимала, что за старухой нужен другой уход. Сама она работала в десяти местах. В строительной фирме – отмывала квартиры после ремонта. Раз в неделю ездила за город к вроде как олигарху – варила щи-борщи, компоты, пекла пирожки, накручивала блинчики – с мясом и творогом. Чистила унитазы, сезонно драила окна, гладила лучше всякой химчистки. Был у нее такой клиент – вызывал погладить рубашки раз в неделю при наличии еще одной домработницы. В один из дней у нее было две квартиры – до обеда и после. Помыть, убрать, погладить. Леночка крутилась как белка в колесе. И уже не могла потянуть бабу Нюсю. И она стала искать для нее сиделку. Искала тщательно, долго. Пока наконец не вышла на Люсю, которая сообщила, что работает в паре с Марией Васильевной.

– Да я бы и так за ней ходила, а она мне квартиру! – чуть не плакала Леночка, рассказывая Марии Васильевне про соседку. – Что обо мне подумают? Что я за квартиру?

– Квартира тебе не помешает, – строго остановила ее Мария Васильевна. – У тебя вон, парни взрослые, сыновья. И кто подумает о тебе? Ну кто?

Леночка рассказала Марии Васильевне про свои работы, про то, где сколько получает, сколько должна платить за съемную квартиру, сколько отдавать за секцию младшего сына и сколько – за курсы старшего. Отняла еще на еду и аккуратными цифрами выписала остаток – совсем ничтожный. Мария Васильевна согласилась. Леночка была как на ладони, таких и не встретишь. Уставшая, как сто чертей, руки стертые, а ведь еще молодая, яркая. Мальчишки у нее росли золотые. Старший носил тяжелые продукты – молча приволакивал, ставил пакеты, кивал и уходил. Младший отвечал за хлеб, молоко и яйца. Он разрешал себя покормить – Люся готовила для бабы Нюси, а отдельно – для мальчика. Тот тоже молча съедал все, что было на тарелке, кивал, тщательно мыл за собой посуду и уходил. Люся отсыпала ему с собой баранок или конфет.

Баба Нюся расцвела. Ей нравилось, когда в доме собирались все – Люся с Марией Васильевной и Леночка с мальчиками. Все рассаживались вокруг кровати бабы Нюси и занимались своими делами – мальчики делали уроки, Мария Васильевна читала вслух, Леночка дремала в кресле, Люся на подносе разносила чашки с чаем.

Ни единого раза Леночка не задержала оплату. Иногда давала больше, краснея. Мария Васильевна знала – Люся отмыла несколько незапланированных квартир после ремонта.

Леночка позвонила среди ночи.

– Мария Васильевна, баба Нюся говорит непонятно. Вроде бы по-украински, но я не все понимаю, – плакала Леночка в трубку.

Мария Васильевна сразу поняла, что это конец. Четыре следующих дня стали ожиданием – по утрам баба Нюся улыбалась, была спокойной. А по ночам тревожилась и говорила по-украински.

– Я и не знала, что она с Украины, – плакала Леночка.

– Это ничего не значит, – отвечала Мария Васильевна. – Она могла говорить по-украински в раннем детстве. Сейчас она туда вернулась.

Бабу Нюсю похоронили достойно. Посидели, помянули. И кто дернул Леночку наводить порядок? Она нашла старую сумку с документами, по которым выходило, что у бабы Нюси были и дети, и внуки, и племянники. Кто дернул ее позвонить по указанным телефонам, записанным аккуратным почерком в книжку? Некоторые телефоны молчали, или в домах жили другие люди. Но она дозвонилась до дочери и со слезами сообщила ей о смерти матери. Заверила, что бабу Нюсю похоронили достойно, что ушла она в заботе и без боли, в своей постели. Под приглядом сиделки и врача. А потом начался ад – дочка, сама уже бабка, подала в суд и стала поливать Леночку помоями. Мол, угробила мамочку ее родную за квартирку. Леночка плакала и готова была отдать этой дочери все, что та потребует. Но тут вступилась Мария Васильевна – пришла на суд вместе с Люсей. Судья оказалась ее бывшей пациенткой. И все решилось в пользу Леночки. Быстро. Леночка тогда целовала руки Марии Васильевне.

– Это мое, по закону. Я родная кровь! – кричала в коридоре дочь бабы Нюси.

В родную кровь Мария Васильевна давно не верила. В зов крови тоже. В генетику да, верила безоглядно. А вот как эти гены смешаются, тут уж никому не ведомо. «Со мной такого не будет», – каждый раз, как заклинание, говорила себе Мария Васильевна. И, помогая разбирать чужие вещи, письма и фотографии, радовалась, что у нее есть Полина, а у Полины – Вадим, а у них – дети, ее внуки, а еще есть родители Вадима, которые тоже не чужие, а даже родные. Через внуков родные. А еще есть верная Люся, Леночка, которая звонит каждую неделю, рассказывает про сыновей, поздравляет с праздниками и все предлагает прийти квартиру убрать. Хоть как-то помочь.

У Марии Васильевны ныло где-то под сердцем. Она знала, что это не сердце, а подреберье, невралгия. Плохое предчувствие. Когда она давала капли Ольге Борисовне, та сильно сжала ее руку и сразу же отпустила. Вот тогда и появилась эта тянущая боль, ничего хорошего не предвещавшая. Мария Васильевна научилась слышать себя, а через себя – своих пациенток. Если подреберье – значит, уже все. Битва проиграна. Вылечить уже нельзя. Можно только оттянуть, отодвинуть уход, выцарапать еще немного времени. Мария Васильевна посмотрела на Ольгу Борисовну и одернула себя – нет, только не она. Ошиблась невралгия. Рано заныло подреберье. Преждевременно.

– Женечка рано умер. Скоропостижно, – прошептала Ольга Борисовна. – Он умер молодым. Считал, что ему то двадцать пять, то девятнадцать. А еще говорил, что ему родители снятся. Что он маленький и мама его зовет. Я тогда не поняла, что это конец. Женечка говорил, что его родители рано умерли, а дед был долгожителем. Или я что-то путаю. Когда он твердил, что ему двадцать пять, я даже рассердилась. Закричала на него. Врач пришел и спросил имя-отчество, сколько лет. Женечка тогда сильно сердился, а я на него накричала. Теперь виню себя. Я же не знала, что он уже там…

На следующий день отзвонились секретарши, передали соболезнования от начальников и добавили, что венки – от друзей и коллег, от преданных учеников – заказаны и будут доставлены. Секретарши же сообщили, что заказано отпевание, на всякий случай, поскольку данных о том, был ли усопший крещен или исповедовал атеизм, у них не обнаружилось. В здании института в вестибюле было решено поставить портрет с траурной лентой и корзиной цветов. Прощание было организовано далеко, на задворках, в районе метро «Коломенская». Кремация же предполагалась в крематории престижного кладбища. Там же выделили и место в колумбарии для последующего захоронения урны. Да, начальники просили передать слова соболезнования родным и близким и извинились – на прощании их не будет. Очень плотный график. Но потом они непременно заедут к вдове. Или позвонят.

– Если вы захотите развеять прах и откажетесь от места, сообщите, – напоследок попросила секретарша совершенно ошалевшего Вадима. Он не ожидал, что похороны – это бизнес, ничего личного. Секретарши ему сообщили, что заказан микроавтобус, но его нужно оплатить до церемонии прощания. Лучше в конверте и без сдачи из средств, которые выделены вдове в качестве материальной помощи. Поминки не организовывали, поскольку не знали количества прощающихся. Все документы и деньги будут присланы с курьером, ожидайте.

Вадим сел и опять начал тереть стекла очков.

– Это какой-то фарс, – донеслось до Полины.

Мария Васильевна хотела ему возразить, что это не фарс, а жизнь, и спасибо, что место в колумбарии выделили, Ольге Борисовне ездить будет удобно, не на другой конец города, но промолчала. Не стала она говорить зятю и о том, что и этого могло не быть – спасибо надо секретаршам сказать. Наверняка про венки они подсказали, и про портрет с траурной лентой в вестибюле, и про помощь вдове – сами бы начальники не додумались. И большое спасибо, что автобус оплатили, это ведь тоже недешево по нынешним временам. Может, кто-то будет из коллег или учеников – многие ведь в люди выбились. И может, кто-то сунет конверт с деньгами вдове, догадается. Хотя это все реже случается.

Мария Васильевна думала, какой коктейль сообразить для Ольги Борисовны, чтобы сначала она стояла, а потом уснула. Чтобы сердце выдержало и нервы не сдали. И как бы ее уговорить на капельницу. Надо бы ее проколоть, поддержать. Когда утром Мария Васильевна зашла в комнату к Ольге Борисовне, невралгия опять разыгралась – вид пациентки ей совсем не понравился. Очень не понравился. Физически и внешне все, казалось, в пределах нормы, а вот взгляд – Мария Васильевна давно определяла состояние по глазам, по взгляду, по цвету белков. Она сразу все по глазам понимала – где болит, как болит. Так вот у Ольги Борисовны нигде не болело, а взгляд был пустым, застывшим. Будто она не здесь и ей все равно. Спокойна, чересчур спокойна, и без лекарств, а это тоже тревожный сигнал. Лучше бы плакала, громко жаловалась, размахивала руками, хватала бумажки, звонила, во все вникала. Хуже всего было то, что Ольга Борисовна улыбалась.

– Прекрасный сегодня день, – улыбнулась она Марии Васильевне, – вы работайте спокойно, я девочек заберу, заодно совершу променад. Наверное, от няни стоит отказаться. Лиза ее совершенно ни во что не ставит. Просто удивительно, откуда такая жестокость. Она все делает ей назло. Мария Васильевна, дорогая, я вам говорила, что у Полиночки пытливый ум? Она задает удивительные вопросы. Некоторые и меня ставят в тупик и заставляют задуматься. Девочку нужно развивать. Я бы вам посоветовала биологический кружок, при МГУ есть хорошие кружки.

Мария Васильевна немедленно исключила в голове придуманный коктейль из препаратов и с тревогой посмотрела на Ольгу Борисовну. Для себя она уже назвала ее пациенткой и испугалась собственных мыслей. Нет, это временное, это от стресса, все пройдет.

– Олечка Борисовна, а Евгений Геннадьевич был крещен? – спросила Мария Васильевна. С ее точки зрения, вопрос отпевания был исключительно аттракционом для родственников. Она знала случаи, когда убежденного атеиста крестили в последние дни, когда пациент уже ничего не понимал и был согласен на все, лишь бы его оставили в покое. Она знала случаи, когда отпевали мусульманина и католика. А уж про евреев и говорить нечего. Находились верующие родственники, которые хотели всего и сразу – церемонии, слов, отпевания, чуть ли не ведущего заказывали на похороны, а тамаду на поминки. Мария Васильевна спросила просто так, чтобы вернуть Ольгу Борисовну сюда, в это время, хотя бы в сегодняшний день. Нужно продержаться сегодня и завтра, а потом прокапать – она еще подумает что.

– Крещен? Не знаю, – живо откликнулась Ольга Борисовна. – А что?

– Отпевание заказали.

– Заказали? Какой странный и неуместный глагол. Как можно отпевание заказывать? Но это не важно. Не знаю, Женя никогда не рассказывал. Возможно, его крестили в детстве. А это нужно подтверждать? Документально? Как все сейчас? Мария Васильевна, я знаю, что могу доказать совершенно точно! Наш брак! Я сохранила квитанцию об оплате государственной пошлины! В сберкассе! Она должна храниться в документах. Мы тогда получили талон в магазин для новобрачных, я купила там потрясающие туфли, правда, на два размера больше, пришлось вату подкладывать в носок, и должны были оплатить пошлину. Простите, дорогая, вы о чем меня спросили?

– Об отпевании. Вы не против?

– Нет, конечно. Мне кажется, это красиво. Разве нет? Церковные обряды бывают просто завораживающими по красоте.

– Ольга Борисовна, давайте позавтракаем.

– А, давайте! Я дико хочу есть!

Мария Васильевна бегом метнулась на кухню, где заранее сварила овсянку – она была убеждена, что в таких случаях нет ничего лучше овсянки на завтрак и куриного бульона на обед. С сухариком. Но ничего жирного, соленого и жареного. Она вернулась в комнату с тарелкой, и Ольга Борисовна позволила себя накормить с ложечки. Она лежала в кровати и улыбалась. Мария Васильевна кормила ее и с каждой ложкой убеждалась – да, пациентка. Господи, только не Ольга Борисовна. Ей-то за что? Она совсем еще молодая. На четыре года младше? Или на три? Но, может быть, еще выправится, справится, сердце вроде бы здоровое, мозги тренированные, все-таки доктор наук. Должно пройти. Просто обязано.

Ольга Борисовна продолжала веселиться:

– Мария Васильевна, дорогая, предлагаю перейти на «ты». После вашей кормежки считайте, что мы выпили на брудершафт. Как же я хочу шампанского. Сейчас бы хоть глоточек – холодненького. Вы как? Ой – ты. Машенька, а давай по шампанскому? Вот жизнь готова отдать за бокал. И знаешь, еще за что? За котлеты, куриные, с пюре. Сто лет не ела. Как же хочу пюре! Или сейчас более уместно пить водку? Женя предпочитал водку. А я так и не привыкла.

Вадим, и без того потрясенный и ошарашенный свалившейся на него важной функцией главного мужчины, отвечающего за все, был отправлен в магазин за шампанским.

– Я не понимаю, – шептал он жене.

– Просто ты счастливый человек. Ты никогда никого не хоронил, – так же шепотом ответила ему Полина.

– Я не могу. Я не знаю, как. Зачем шампанское?

– Вадик, иди в магазин, – ласково велела Полина.

Ей Мария Васильевна наказала бегом сделать пюре и налепить котлет. Полина знала, что, если мама чего-то требует для пациента, нужно исполнять молча и быстро.

Когда Мария Васильевна вышла из комнаты, Полина сидела за столом с телефонной трубкой в руках.

– Лиза не приедет, – сообщила она матери.

Мария Васильевна знала, чувствовала, что так и будет. Что Ольга Борисовна ее пациентка, хотя ее никто не нанимал и не наймет. И что это все – начало конца. Длинного, дай бог, чтобы не мучительного, но ох какого длинного.

– Ольге Борисовне скажем? – спросила Полина.

– Не знаю. Я должна подумать.

Мария Васильевна составляла в голове план лечения – витамины, препараты, очень нужны анализы и консультация специалистов, но это позже. Люся пока не нужна. Что будет дальше – неизвестно. Надо пережить похороны.

– А что у нее? – спросила Мария Васильевна.

– Конференция. Не может вылететь по погодным условиям.

Тут вернулся Вадим с водкой, шампанским, зачем-то шпротами, банкой соленых огурцов, черным хлебом и коробкой шоколадных конфет.

На похоронах Ольга Борисовна не проронила ни слезинки. На улице перед залом, где проходило прощание, собрались люди – похороны давно были поставлены на поток. Машины – черные, отмытые до блеска микроавтобусы – подъезжали, отъезжали, уверенно маневрируя в небольшом дворике. Мужчины в строгих деловых костюмах проворно грузили гробы в кузов, родственники послушно рассаживались. Открывались двери, выпуская предыдущую партию скорбящих родственников, закрывались лишь для приличия и через минуту снова распахивались, чтобы запустить следующих, по списку. Во дворе перед залом больницы, чистеньким, надо признать, с урнами, двумя скамеечками, родственники деловито спрашивали, уточняли:

– А вы за кем?

– Вон за этими. Они раньше приехали.

– А те, которые там стоят?

– Те после нас. Видимо. Да, точно, я вон за той женщиной в платке.

– Запомни мужчину, вон, крупный такой, мы за ними, наверное. Будем его держаться.

Несмотря на указанное время, весьма странное и точное, не круглое – девять двадцать пять или десять десять, например, волнение во дворике присутствовало. Будто кого-то из покойников внесут вне очереди, нагло втиснут раньше времени. Да и так родственникам было спокойнее – зацепиться взглядом за женщину в платке, мужчину в куртке или за девушку с букетом. И держаться ее. Мы следующие, а они – за нами. Эти прошли по времени, значит, и мы пройдем.

Пришедшие проститься собирались дисциплинированными кучками, переговаривались, здоровались, выражали соболезнования, кивали знакомым и незнакомым, но вроде бы знакомым – где-то виделись, совершенно определенно, лицо смутно узнаваемое. Или только кажется? Коллеги по работе держались чуть в стороне, но не отрываясь от общей кучки. Когда все дежурные слова были произнесены, когда заканчивались положенные церемонные объятия и поцелуи в никуда, все немного расслаблялись. Мужчины деликатно отходили покурить за угол, где стояла урна. Женщины же, чтобы скрасить ожидание, доставали телефоны. Они показывали друг другу фотографии – розы на даче, подросшие внуки, а вот младшая дочь вышла замуж. Никто не причитал, не плакал. Еще минут через десять неизбежно начинались сплетни – а кто это, а как дочка, развелась или так и мучается? А племянник все деньги тянет. А эта девушка, она кто? С виду не наша, никто ее не знает. Стоит, горе изображает. Она-то покойному кем приходится? А сестры передерутся за квартиру, как пить дать. Ох, хорошо, что покойный этого не увидит. Вон, стоят поодаль, зыркают друг на друга. Змеи. Говорят, вдова уже адвоката наняла. Там какие-то внебрачные дети обнаружились, а она и не знала. Да как не знала? Все она знала, только делала вид, что не знает. И как теперь, через суд доказывать будут родство? Завещание, говорят, не нашли. Точно было. Только вроде как бывшая жена забрала и никому не показывает. Конечно, там же все на нее записано, а на вторую жену покойный не успел переписать. Собирался, да все никак. Она ж теперь на улице останется. Первая жена ее взашей вытолкает. Да и правильно сделает. Первая-то столько лет с покойным прожила, двоих детей родила, а эта, новая, года три-четыре?

– Надо Ивана подождать! – всполошилась вдруг женщина из соседней группы. – Где Иван?

– Опаздывает! У нас в одиннадцать ноль пять, а его еще нет, – возмущенно присоединилась к ней другая женщина.

– Да, в пять минут… Он едет. Надо его подождать, – вступила еще одна женщина.

– Не будем никого ждать, – отрезала вторая женщина, – без него начнем. Все его, что ли, ждать должны?

– Иван – это кто? – тихо спросила какая-то новая женщина.

– Троюродный брат, – пояснила вторая.

– А… А кто эта девушка? Она к нам?

Девушка металась от одной группы к другой, вглядывалась в лица, не признавая, извиняясь.

– Кажется, это Наташа, Раина дочка. Или нет?

– Нет, Наташа постарше будет. А Рая болеет?

– Болеет. Или муж ее болеет. Да, кажется, муж.

– Надо ее позвать.

– А если это не Раина дочка?

Девушка наконец приткнулась к своим, обняла ближайшую к ней женщину, поздоровалась с остальными. Было видно, что она успокоилась – нашла, узнала, не опоздала.

– А Рая-то могла бы и появиться, – прокомментировал женский голос.

– Да о чем ты? – отвечал ей другой.

– Готовы? Никого не ждем? – К Ольге Борисовне подошел распорядитель.

– Да, да, готовы, – поспешно ответила та.

– Караваева! Романовский! – выкрикнул фамилии вышедший из зала для прощания мужчина.

– Это нас? Нас? – ахнула женщина из соседней группы с опоздавшим Иваном. И все стали разбирать сложенные на лавочке букеты.

– Или не нас? Почему Караваева?

– Так это по девичьей фамилии. Она ж не меняла по документам-то.

– Она Караваева была? А я и не знала.

– Значит, Караваева. Я тоже не знала.

– Это нас. – Полина взяла Ольгу Борисовну под руку.

– Нет, не может быть, – уперлась та, – у нас отдельно. Отпевание. Разве не было заказано отпевание? Как же можно? Ошибка какая-то.

Ольга Борисовна вырвала руку и подошла к мужчине-распорядителю.

– Нам заказывали отпевание, – строго напомнила она.

– Караваева? – уточнил мужчина.

– Кто, я? Нет. Что вы такое говорите. Отпевание Романовского.

– Да, проходите, проходите, священник уже в зале. – Мужчина придержал дверь.

– Нет, мы не можем! Кто такая Караваева? Почему Караваева? Они ведь после нас. И у них еще троюродный брат не приехал. Я слышала. Они будут ждать. А мы раньше. Почему так? Почему вместе? Посмотрите, сначала Романовский, потом Караваева.

– Ольга Борисовна, успокойтесь, так сейчас бывает. Когда вместе, – увещевала ее Полина.

– Как это вместе? Это же не баня! – взвилась Ольга Борисовна. – Я отказываюсь от этого совместного отпевания! Разве вам не звонили? Из института должны были позвонить! И это они заказали отпевание! Посмотрите в бумагах, наверняка вкралась ошибка!

– Олечка, дорогая, пойдем! – Мария Васильевна крепко, профессионально взяла ее под локоть.

Караваевы тем временем суетливо их обходили и устраивались в зале на удобных местах, поближе к священнику, к стеночке, успеть занять три свободных стульчика, поставленных для тех, кто не может стоять. Хотя положено стоять.

Мария Васильевна ввела Ольгу Борисовну в зал прощания. Они встали у выхода – родственники Караваевой заняли почти все пространство.

– Как их много, – заметила Ольга Борисовна и начала оседать. Мария Васильевна кивнула Вадиму, и тот с мгновенной реакцией врача, пусть и окулиста, бросился к стулу, согнал плотно усевшуюся на нем тетку и притащил стул. Ольгу Борисовну усадили. Она вроде бы была спокойна. Мужчина, помогавший с организацией, закрыл дверь.

– Откройте, – велела Мария Васильевна, – задохнемся тут. – И мужчина оставил дверь приоткрытой.

Гробы стояли рядом. Евгений Геннадьевич и неизвестная Караваева с многочисленными родственниками.

– У нас меньше, да? Наверное, не всем позвонили, – пробормотала Ольга Борисовна.

На прощание к Евгению Геннадьевичу пришли немногие – помимо Марии Васильевны, Полины и Вадима, двое мужчин, которые отрекомендовались бывшими аспирантами, секретарша из института, машинистка, которая набирала его рукописи. Венки, конечно, были роскошные, дорогие, с золотыми надписями.

– Берите бумажки и свечки. Берите. Передавайте. Зажигайте. Зажигайте! – Между собравшимися бегал мужчина-распорядитель и раздавал свечки, бумажки с прорезями, чтобы воск не капал на руки. Священник – уставший мужчина средних лет, с брылями под нижними веками, начал что-то читать. Полина не слушала. Ольга Борисовна собиралась взять свечку, но вдруг отдернула руку.

– Подождите! – прокричала она. – Простите, одну минуточку, пожалуйста.

Священник умолк. Родственники Караваевой посмотрели на нее недовольно.

– Моя дочь, она едет. Она вот-вот должна приехать, – объясняла Ольга Борисовна, – ваш брат ведь тоже опаздывает. Давайте их подождем. Мы ведь в одинаковом положении, вы не находите? – Ольга Борисовна улыбнулась собственной шутке.

Дверь открылась шире, впуская запоздавшего троюродного брата Ивана.

Пока он, извиняясь, пробирался к своим, Мария Васильевна присела на корточки и сказала, как говорят маленьким детям, чтобы они услышали:

– Олечка, Лиза не приедет. Она не может.

– Полина! Объясни мне! Почему Лиза не может? – закричала Ольга Борисовна.

– Там нелетная погода. Она в другом городе, на конференции. Обещала вылететь первым же рейсом, – ответила ей Полина.

– Хорошо. Хорошо, – кивнула Ольга Борисовна. – Можете продолжать, – обратилась она к священнику.

Тот начал читать молитву, скороговоркой, быстро, чтобы уложиться в график. У него тоже рабочий день. Все расписано по минутам.

– Полина, ты в это веришь? – прошептала Ольга Борисовна. – Неужели нельзя было прилететь? Совершенно невозможно? Ведь есть же другие виды транспорта.

– Она думала, что успеет, – соврала Полина.

Лиза ей так и не перезвонила, оставив без ответа несколько звонков.

– Машенька, дорогая, посмотри, – продолжала шептать Ольга Борисовна, – та сторона крестится, женщины в черных платках, головы покрыты, а наша нет. Наверное, нужно было подумать о головном уборе. Но у меня и нет, никогда не было черного платка. А у той женщины очень красиво голова повязана. Очень элегантно. Наверное, мы тоже должны креститься? Как ты думаешь? А если мы без головных уборов, это неприлично? Я думаю, нас должны были предупредить о… о том, как сейчас принято появляться на отпевании.

Ольга Борисовна говорила уже громко. Караваевы злобно щерились, осеняя себя крестами. Священник читал молитву, не отвлекаясь, а мужчина-распорядитель шел к ним, чтобы сделать замечание.

Мария Васильевна выдала Ольге Борисовне сразу три таблетки валерьянки, чтобы предотвратить истерику. Потом подумала – достала из сумки пластиковый стаканчик, валокордин, бутылку воды и накапала, заставила выпить. Священник недоуменно смотрел на них, но продолжал читать молитву и махать кадилом.

– А у нас цветов больше, и гроб мне больше нравится, – рассуждала Ольга Борисовна в полный голос. – На крышке какой чудесный букет! Это из института прислали? Надо передать им благодарности. Ты не знаешь, его тоже сожгут? Жалко, если сожгут в крематории. Хотя я вижу там лилии. Тогда лучше сжечь. Не выношу запах лилий.

– Тихо, Олечка, тихо. Еще чуть-чуть осталось, – приговаривала Мария Васильевна, проклиная это проплаченное и организованное, никому не нужное отпевание. – Потерпи – скоро домой поедем.

– Полина! Ты здесь? – окликнула Ольга Борисовна.

Полина подскочила, склонилась к ней.

– Ты мне скажи, неужели Лизе было совершенно невозможно приехать? И кто придумал такую формулировку: «совершенно невозможно»?

Мария Васильевна с Полиной едва успели подхватить Ольгу Борисовну, которая вдруг стала опадать, сползать со стула.

Мария Васильевна поливала Ольгу Борисовну водой, растирала ей уши. В ее сумке нашелся и нашатырь. Она дала понюхать вату, и Ольга Борисовна очнулась.

– Боже, что за запах! – отмахнулась она. – Это так ладан пахнет? Я правильно говорю? Ничего в этом не понимаю. Или лилии? Нет, аммиак в чистом виде. Мария Васильевна, как такое возможно? Почему здесь стоит устойчивый запах аммиака?

– Олечка, это нашатырь, просто нашатырь. Успокойся. Тебе стало плохо. Здесь просто душновато, – говорила Мария Васильевна.

– Маша! Мы забыли! – опять закричала Ольга Борисовна. – Мы забыли предупредить священника о том, что у меня нет достоверной информации, был ли крещен Женя. Я считаю, священнослужитель должен быть в курсе этого обстоятельства.

– Хорошо, я скажу.

– Надо сказать прямо сейчас, пока не поздно. Вдруг есть какая-то процедура, которая необходима в подобных случаях?

Мария Васильевна подошла к священнику и что-то ему прошептала. Тот кивнул.

– Ну что? – обеспокоенно спросила Ольга Борисовна.

– Все хорошо, не волнуйся, – кивнула Мария Васильевна. – Мы все сделали правильно.

Священник, собиравшийся было положить еще один камешек в кадило, остановился. Помахал так, для вида.

– Гасите свечи, гасите, сдавайте, мне сдавайте, бумажки сюда передавайте, гасите, – ходил между людьми мужчина-распорядитель, собирая огарки и бумажки. Одну он уронил, и священник, не запнувшись на финальной скороговорке, указал ему на улетевшую бумажку. Мужчина полез ее доставать под гроб.

– Это так странно, да? – Ольга Борисовна не без интереса следила за передвижениями распорядителя. – Но мне было небезынтересно. Я никогда не была на отпевании.

– Пойдем, Олечка, вставай. Давай потихоньку уже выйдем отсюда на свежий воздух. – Мария Васильевна подняла Ольгу Борисовну и повела к выходу. Но их остановил окрик мужчины-распорядителя.

– Прощайтесь!

Родственники Караваевой выстроились в очередь к гробу – подходили, целовали, просто стояли молча, трогали гроб.

– Нам тоже так нужно? – спросила Ольга Борисовна.

– Если ты хочешь.

– Да, я подойду.

Мария Васильевна подвела ее к гробу. Ольга Борисовна церемонно положила руку на краешек, задержала на мгновение и с облегчением отошла.

Полина с Вадимом тоже подошли, постояли и двинулись к выходу.

Они уже почти перешагнули через порог, но вдруг проход загородил мужчина-распорядитель.

– Раньше гроба нельзя.

– Что? – не поняла Ольга Борисовна.

– Сначала гроб. Плохая примета, если раньше.

– Маша, ты слышала? Это просто какое-то чернокнижие! – рассмеялась Ольга Борисовна. – Это удивительный опыт. Ну где бы я еще такое услышала? Вот как они считают? Простите, уважаемый, у меня уточняющий вопрос – если мы выйдем после, так сказать, нашего гроба, но перед гробом Караваевой, то будет считаться, что мы все равно вышли перед гробом? Или вы сначала выносите гробы, а потом выпускаете людей?

– Нет, сначала вы, по очереди, – опешил распорядитель.

– Тогда ваша примета не работает! – торжественно объявила Ольга Борисовна и сделала шаг вперед.

– Не положено, – упрямо загородил проход распорядитель, – сначала гроб, потом вы. Родственники после своего гроба выходят.

– Хорошо, хорошо, – радостно улыбалась Ольга Борисовна, – как скажете. Мы не будем ломать ваши представления о приметах.

Мария Васильевна, крепко держа Ольгу Борисовну под локоть, уже сама чуть не падала. Подреберье не просто ныло, а кололо и взрывалось очагами боли. Все плохо. Срочно нужно добраться до дома. Отменить поминки. Срочно вызвать Лизу. Возможно, дочь поможет пережить тяжелейший стресс. Непременно нужна консультация невролога. И покой. Обязательно покой и постельный режим. Никаких поминок, никаких девяти дней. Ольга Борисовна сорвется. Уже сорвалась. И Люсю. Люся нужна непременно. Хотя бы на первое время.

– Ну, вы дальше, на кремацию, а мы домой, – сказала Мария Васильевна дочери и зятю. Она усадила Ольгу Борисовну в такси.

Так получилось, что на кремации Евгения Геннадьевича присутствовали совершенно чужие ему люди – Полина и Вадим. Аспиранты, машинистка и секретарша уехали.

– Маша, ты знаешь, о чем я думаю? – спросила в машине Ольга Борисовна.

– О чем?

– Мне кажется, была совершена чудовищная ошибка. В гробу был не Женя. Я же подходила, видела. Тот мужчина совсем не был похож на Женю. Другое лицо. Абсолютно чужое.

– Это он, Олечка, он.

– Ты так считаешь?

Ольга Борисовна замолчала.

– Все так странно. Совсем не так, как я думала, – подвела итог Ольга Борисовна перед тем, как уже дома, вымытая уверенными и сильными руками Марии Васильевны, напоенная чаем и крутым бульоном, впала в глубокий сон. – Лиза так и не приехала. А если я умру, кто меня будет хоронить? Лизе же опять будет совершенно невозможно…

А дальше потекли однообразные дни. Мария Васильевна неотлучно находилась при Ольге Борисовне – делала уколы, кормила, мыла, укладывала, поднимала. На смену приходила Люся, давая Марии Васильевне передышку. Мария Васильевна вызвала на дом невролога – свою бывшую коллегу, и та дала неутешительные прогнозы. Прописала таблетки, но ничего не обещала.

Ольга Борисовна временами приходила в себя – сама причесывалась, садилась разбирать старые письма, была бодра, всех узнавала, даже планировала устроить поминки – если не на девять, то хотя бы на сорок дней. Без конца благодарила Марию Васильевну за помощь, радовалась приходу Полины и Вадима. На восьмой день Мария Васильевна была готова взять свои предчувствия назад – Ольга Борисовна затеяла генеральную уборку, разбирала рукописи мужа, шутила, даже сходила в магазин и купила коробку шоколадных конфет, которую вручила Марии Васильевне. Вместе с конвертом с деньгами, который ей передала секретарша – «от коллег».

– Мария Васильевна, дорогая, спасибо за помощь. Дальше я сама, сама. Хватит уже пользоваться вашей добротой. Приходите завтра, посидим тихонечко, помянем Женю. И Полина с Вадимом пусть придут. Больше никого звать не будем.

На следующий день, на девять дней, приехала Лиза. Ольга Борисовна открыла дверь и тут же ее закрыла. Мария Васильевна ахнуть не успела.

– Это была Лиза? – спросила она.

– Да, – спокойно отозвалась Ольга Борисовна.

– Почему вы ее не пустили?

Ольга Борисовна не ответила. Она невозмутимо села за стол и положила себе на тарелку селедку под шубой.

– Мария Васильевна, за вашу шубу можно жизнь отдать. Передайте мне хлеб, пожалуйста.

На десятый день после похорон Ольга Борисовна стала терять память. Она перестала узнавать Полину, но была приветлива. Мария Васильевна – единственная, на кого реагировала Ольга Борисовна, – практически поселилась у нее. Приезд дочери стал для нее не лекарством, а стартовым пистолетом, который запустил процесс гибели мозга, памяти. То, что было много лет назад, она помнила прекрасно, до мельчайших деталей, но то, что было вчера, от нее ускользало.

– Мария Васильевна, вы не помните, я сегодня завтракала? – спрашивала Ольга Борисовна.

– Да, и пора ужинать. Сейчас капусточка тушеная будет готова.

– Я же вчера ела капусту. Сегодня пятница? В пятницу я всегда готовила Жене рагу. У нас есть рагу?

– Четверг, сегодня четверг. Вы же любите тушеную капусту. Через пять минут сядем ужинать.

– Мария Васильевна, посмотрите, в холодильнике должна быть банка красной икры. Женя приносил. Давайте откроем. Так хочу икры! Зачем ждать повода? Давайте на двоих и съедим!

– Олечка, вот капусточка, надо поесть. И вот таблетки.

– Завтра разбудите меня пораньше, я кашу сварю, как Женя любит. Он, знаете, любит овсянку на воде. Без молока. С медом. Вы не знали? Он всегда чувствует, кто овсянку варил. Завтра сама ему сварю.

– Ольга Борисовна, Женю-то похоронили, вы помните?

– Конечно, помню. Только я вот думаю – урну на Донском в колумбарий поставить? Женя мне говорил, что институт позаботится о месте, чтобы я не беспокоилась. А вот где место – не помню, хоть убейте. Как вы считаете, урна не хуже могилы? Ведь какая разница? Но я беспокоюсь о его коллегах и учениках. Может, не нужна была кремация? Хотя вы знаете, если бы развеять прах, это было бы очень… очень похоже на Женю. Мне кажется, ему бы понравилось. Как вы считаете, а для развеивания есть специально отведенные места или нужно запрашивать разрешение? Сейчас все время нужно что-то запрашивать. Или это раньше было, а потом отменили. Странно, что я об этом думаю. Даже не знаю, почему мне такое приходит в голову. Какая-то тревога внутри, будто я что-то забыла, не так сделала. Не помню совершенно. Будто произошло что-то плохое, неприятное. Маша, все прошло хорошо? Успокойте меня.

– Да, все хорошо, Ольга Борисовна. Надо сейчас поесть. Ужин.

– Время ужина? Неужели? Я будто недавно завтракала. Маша, а как урну закладывать надо? Опять людей звать? Это такой специальный ритуал или можно обойтись своими силами? Я ничего, совершенно ничего про это не знаю, не смыслю. Всегда боялась кладбищ. Когда на похороны звали, отказывалась, да и не было у меня кого хоронить… Как вы думаете, Машенька, а Лиза приедет на закладку урны, боже, какое странное выражение – «закладка урны». Я правильно говорю? Или ей опять будет совершенно невозможно? Странное, странное словосочетание – «совершенно невозможно», никак не могу его осмыслить. Как может быть «совершенно невозможно», будто бывает несовершенно возможно. Как же у меня болит голова. Все время болит голова. И слабость. Откуда такая слабость? Маша, а давай выйдем на прогулку! Запланируем заранее, я настроюсь и заставлю себя. Мне нужно себя заставлять. Ты, как врач, должна меня понять. Прямо на завтра и запланируем. И не давай мне спуску. Договорились? Хорошо. Только мне покою не дает это отпевание. Мне кажется, оно все-таки недействительно, ведь я доподлинно не знаю, был ли крещен Женя. Я думала над этим, и мне кажется, что нет, не был. Тогда все зря, он вроде как не имел права. Да? Так получается? И мне не понравился священник. Очень равнодушный. Разве можно было вот так, через запятую имена произносить? Наверное, можно, я в этом совсем не разбираюсь. Маша, как ты думаешь, Лиза будет меня содержать? Я как-то не думала о собственном содержании. Это так странно, да? Почему я об этом не думала? Мне столько нужно обдумать, а я не в силах. Головная боль очень утомляет. Маша, а если Лиза откажется меня содержать, я допускаю такую мысль, то я должна что-то делать. Как ты считаешь? Только скажи честно, не обманывай меня. Я смогла бы преподавать? Я доктор наук, правда, у меня не было практики. Давно, когда еще аспиранткой была, читала лекции, семинары вела. Но я не нашла себя в этом, а Женя нашел. Он читал блестящие лекции, ты знаешь? Но я могу попробовать. Ты знаешь, у него сохранились записи. Я имею на них право? Если речь идет о заработке. Мне кажется, в этом контексте это, так сказать, заимствование не будет считаться неприличным. Но я все еще рассчитываю на Лизу. Или ты считаешь, что на нее надежды нет? Но это странно, правда?

– Олечка, надо поспать.

– Мария Васильевна, вы сегодня пересолили капусту. Нельзя потреблять так много соли, это вредно. Женя не любит соленое. В следующий раз кладите меньше.

– Хорошо, Ольга Борисовна, хорошо….

Когда со дня смерти отца минул год, Лиза вновь появилась на пороге родительского дома.

– Лиза? – удивилась Ольга Борисовна. – Ты как здесь?

Она была приветлива. За этот год она, можно сказать, оправилась от смерти супруга, смогла отпустить от себя Марию Васильевну, которая считала подобное восстановление практически чудом. Да, были специалисты, препараты, грамотно подобранное лечение, но все равно чудо. Мария Васильевна проведывала Ольгу Борисовну не менее трех раз в неделю – заходила, мерила давление, разговаривала, оценивала состояние. Ольга Борисовна начала немного преподавать – сыграли свою роль связи и авторитет мужа, и вдове дали вести группу. В работе она была пунктуальна, требовательна, сосредоточенна, но дальняя память по-прежнему превалировала над ближней. Ольга Борисовна прекрасно читала лекции, но не могла вспомнить, как сегодня добралась до института – на троллейбусе или на автобусе. Еще одним побочным эффектом стало то, что она совершенно не помнила лиц студентов. На экзаменах и зачетах относилась ко всем одинаково – ставила по ответу, «автоматов» не признавала, посещение занятий не учитывала.

Дома все тоже наладилось. Ольга Борисовна даже находила определенное удобство в одиночестве – супружеская кровать была в полном ее распоряжении, подушки сложены высокой горкой, шторы почти не раздвигались – вдова страдала светобоязнью, предпочитая полумрак. Покойный же супруг любил яркий, брызжущий из окон свет, решительно раздвигал не только занавески, но и тюль, открывал форточку. Ольга Борисовна закупорила, зашторила окна, не застилала постель и подолгу возлежала на подушках, наслаждаясь простором и полумраком спальни.

Мария Васильевна радовалась ремиссии, удивительной, просто поразительной, восхищалась силой воли своей подопечной, которая заставляла себя гулять, делала гимнастику по методу Алексеевой. Ольга Борисовна облачалась в черный гимнастический купальник и черные же колготки и прыгала, скакала, совершала махи ногами, изображала просыпающийся цветок или гарцующую лошадь. Мария Васильевна считала, что ходьба по парку в достаточно быстром темпе куда полезнее странных, весьма неуклюжих танцев, но Ольга Борисовна верила в свои этюды.

– Машенька, разве вы не помните? Во времена нашей молодости алексеевская гимнастика была очень в моде. Она еще называлась гимнастикой Дома ученых. А открыла это направление сама Айседора Дункан! Это чарующая, удивительная, магическая красота свободного танца, разве вы не видите? Попробуйте! Это нужно прочувствовать! – убеждала ее Ольга Борисовна, хлопая в ладоши и прохаживаясь по коридору шагом «полечка».

– Не знаю, как скакала Дункан, но от ваших прыжков, Ольга Борисовна, так звенит хрусталь в шкафу, что скоро перебьется, – позволяла себе пошутить Мария Васильевна, глядя на то, как новоявленная «Айседора» выделывает замысловатые па ногами, отдаленно напоминающие танцы сиртаки и казачок одновременно.

Впрочем, Мария Васильевна считала, что любая физическая нагрузка, пусть и в таком виде, пойдет на пользу.

Год пролетел достаточно быстро. Урну захоронили. Решили ничего не устраивать. Ольга Борисовна с облегчением вернулась к обычной жизни, покончив со всеми похоронными делами, как она это называла. Мария Васильевна ругала себя за плохие мысли и предчувствия. Ошиблась. Ведь никогда не ошибалась. Видела то, что многие врачи не видят. А здесь ошиблась. Слава богу, что ошиблась. Втайне от вдовы Мария Васильевна купила и поставила в дальний угол на кухне, над холодильником маленькую иконку Богородицы «Прибавление ума». Приходя к Ольге Борисовне, Мария Васильевна сразу шла на кухню и тихонько, стоя перед холодильником, просила избавить рабу божию Ольгу от душевных заболеваний и послать ей просветление мыслей. Может, икона, может, препараты, которые принимала Ольга Борисовна, может, гимнастика Дома ученых, а возможно, все вместе подействовало, и Ольга Борисовна казалась совершенно здоровой – учитывая перенесенное горе и вынужденное одиночество. Мария Васильевна не знала, какую икону принести еще в дом к своей подопечной, чтобы не дать этому хрупкому равновесию сломаться. Один стресс, малейший толчок – и выстроенная, восстановленная память, психическое спокойствие слетят, как летит жесткий диск компьютера. Без надежды на восстановление.

– Можно войти? – спросила Лиза.

– Конечно, почему ты спрашиваешь? – удивилась Ольга Борисовна. – Есть – хочешь? Маша, кажется, котлеты оставляла. Ты же помнишь Марию Васильевну, Полинину маму? Кстати, как Полина? Вы поддерживаете связь? В детстве вы крепко дружили. Ты знаешь, у меня на редкость толковые студенты. Не понимаю, почему Женя так жаловался на студентов! Или мне повезло? Такой курс подобрался? Очень хорошие дети. Почему Женя не хотел, чтобы я преподавала? Или я сама не хотела? Конечно, мои жалкие потуги в молодости не в счет. Но я нашла себя в преподавании! Это удивительно. Теперь я понимаю, что студенты дают невероятные силы. Конечно, твой отец был блестящим лектором, и у меня и в мыслях нет с ним соревноваться. Но кажется, у меня получается. Ты должна прийти на лекцию. Послушать. Ты знаешь, я приходила на Женины лекции – было интересно. Но ему не было бы за меня стыдно. Мне иногда кажется, что я вовсе не хуже Жени.

Маша должна сегодня зайти. Или сегодня не вторник? Подари мне календарь на будущий год – очень нужен. Только чтобы цифры покрупнее были. И чтобы на стол можно ставить. Не на стену. Я совсем в днях недели теряюсь. Вчера была пятница? Так летит время, что я не успеваю следить. Недели как и не было. Приходится беспокоить Машу каждый раз. Я ей звоню утром – ты знаешь, она рано встает, так же, как и я, и это несомненное удобство, и сверяюсь с ней днями. Смешно, тебе не кажется? Она мне говорит, какое число, какой день. Конечно, я знаю, какой день и какое число, но вынуждена перепроверять. Иногда я подолгу засиживаюсь над Жениными записями и не понимаю, то ли уже надо ложиться спать, то ли пора вставать. Твой отец все-таки был блестящий ученый. Не перестаю им восхищаться. Я и предположить не могла, насколько он талантлив. Ты обязательно должна почитать его рукописи. Невозможно оторваться. Надо Маше что-то подарить на Новый год. Она меня буквально спасает. Иначе бы я не попала в институт. Это ужасно невежливо, но я ее бужу в шесть утра, иначе я не успеваю сделать прическу. Меня пугает моя память – пью таблетки, Маша посоветовала. Но она говорит, что это совершенно нормально для моего возраста. Страдать забывчивостью. Но на работе это не отражается, поверь мне. И ты знаешь, я позволила себе вольность – дополняю Женины лекции! Нет, они, безусловно, законченные, завершенные, но там есть… э… эмоциональные зазоры. Как ты думаешь, Женя на меня не обидится? Ты решительно должна прийти на мою лекцию. В пятницу, да, в пятницу! Вторая пара. А сегодня у нас какой день? Надо позвонить Маше. Так ты будешь котлеты?

– Мам, мам… – прервала ее Лиза.

– Что? – Ольга Борисовна с некоторым изумлением посмотрела на дочь, будто пытаясь вспомнить, почему вдруг пустила дочь на порог и почему та так долго не появлялась. Но особенно ее интересовал вопрос, какой сегодня день недели. Наверняка вторник. Или все-таки среда?

– Мама, я выхожу замуж. Вот, пришла тебе сообщить.

Ольга Борисовна, нахмурившись, молчала.

– Чтобы ты была в курсе, – зачем-то объяснила Лиза.

– Замуж? Разве ты не замужем? – удивилась Ольга Борисовна. – Ах – да, это Полиночка замужем. Маша мне рассказывала про их свадьбу. И ты знаешь, что у нее уже двое детей? Мальчик и девочка. Маша показывала фотографии внуков. Очень милые ребята. Они такие маленькие, я совсем забыла, как выглядят маленькие дети. И совсем не похожи на Полину. Но глаза умненькие, живые. Кажется, младший, как же его зовут, вылетело из головы, хотя я старалась запомнить, болел недавно. Да, точно болел – Маша не смогла ко мне зайти. Знаешь, кажется, мне нужен секретарь. Машу я не могу беспокоить. У нее и так много забот, еще я со своим беспамятством. А был бы у меня секретарь – напоминать про лекции, помогать разбирать рукописи, было бы легче. Ты знаешь, что у Жени совершенно невозможный почерк. Я так многого не могу разобрать… Маша мне прописала таблетки, консервативное, так сказать, лечение, но я не могу оценить эффективность. Я же не вижу себя со стороны. Мне непременно нужен секретарь. Маша говорит, что мне положен социальный работник. Но я не понимаю. Социальный работник что делает? Ходит в магазин и заполняет квитанции? Зачем за меня ходить в магазин и заполнять квитанции? Мне не нужно. Я определенно чувствую себя в силах. Лиза, у тебя большие связи, ты можешь организовать мне секретаря? И как ты считаешь, если я подарю Маше чайный сервиз? Это будет достойный подарок?

– Мам, ты меня слышишь? Я выхожу замуж, – повторила Лиза.

– Да, дорогая, конечно, я слышу. У меня проблемы с памятью, а не со слухом. Хотя Маша говорит, что сейчас такие слуховые аппараты, что мне не нужно волноваться. Даже если возникнут проблемы, я смогу вести полноценную жизнь. Ты знаешь, я иногда и вправду чего-то не слышу. Но ведь это нормально в моем возрасте? Если студент шепчет или у него плохо с дикцией, я же вполне могу не разобрать его ответ и прошу повторить. Тебя, например, я слышу прекрасно. И Машу слышу. Хотя, на мой вкус, она иногда излишне повышает тон. Но это профессиональное – столько лет в поликлинике на приеме сидеть. Ей памятник надо поставить. Это же невозможное выгорание. Кажется, у Жени тоже наступило профессиональное выгорание, но я этого не понимала. Вот сейчас бы я его поняла. Иногда сама так устаю, особенно от нервов, что уснуть не могу. Ты знаешь, я себя так корю за то, что непозволительно мало интересовалась работами твоего отца. Сейчас бы мне очень пригодились его комментарии к записям. Ну что за манера – сокращать слова?

– Мама, ты хотела бы познакомиться с будущим зятем? – напирала Лиза.

– Что? Как? Надо спросить у Маши, сможет ли она стол сделать, или не надо стол? Мне кажется, это сейчас совсем неудобно. У меня скоро сессия начнется. Зачеты, экзамены. А в какой день ты планируешь? Нет, не говори мне, я все равно не запомню. Нет, мне решительно некстати сейчас. Я возвращаюсь из института разбитой. И Машу не хочется лишний раз обременять. Может быть, в марте? Да, в марте будет легче.

* * *

Лизы не было на похоронах отца. Ольги Борисовны не было на свадьбе дочери.

Свадьба была скромная, быстрая, если не сказать лихорадочная. Из гостей – Полина с Вадимом и какой-то знакомый Ромы с девушкой. Посидели в ресторане, рано и с облегчением разошлись. Лиза была в обычном костюме – свадебные платья она считала пошлыми и ненужными. Полина подарила комплект постельного белья – в немыслимых розах. Ромин друг – картину, натюрморт, ваза с розами. Лиза решила, что передарит это матери.

Рома появился в ее жизни случайно – коллега, ничем не примечательный, из тех, кто живет по принципу «тихо едешь, дальше будешь». Рома высиживал, добивался, шел медленно, но верно. Лиза его даже не замечала. Не ее поля ягода, как заметила Полина. «Эта чашка не из твоего сервиза», – говорила в таких случаях Ольга Борисовна, когда дочь находила себе неподобающих друзей.

У Лизы не было недостатка в поклонниках. Но она заранее все знала, ее заедала тоска уже через десять минут свидания. Все они были амбициозны, ходили в модных костюмах, носили дорогие портфели, повязывали шарфы узлом на европейский манер, выплачивали кредит за дорогую машину, оказывались прижимисты, склочны по мелочам или просто неинтересны. Была у нее одна стойкая многолетняя связь, которую Лиза считала любовью или принимала за любовь. Дмитрий. Жена, которая, естественно, была, называла его Митя. Лиза – Дима. У него было трое детей. Жена не работала. Простоватая, теплая, немного взбалмошная, немного истеричная домохозяйка. Она вышивала – самодельные брошки шелковыми лентами. Если надоедали брошки, вышивала полотна с зайчиками, кроликами, бобрами, утками, которые потом вставляла в багет и вешала на стену. Брошки раздаривала. Одна брошка оказалась у Лизы – Дима показал. Кропотливая работа, милая вещица, цветочки, ягодки.

С Димой было легко, весело и просто. Он звонил и предлагал поужинать. Лиза или отказывалась, или соглашалась, и тогда они ехали в ресторан, плотно ужинали, потом ехали в квартиру, которую снимал Димин офис для сотрудников из других городов. Квартира была удобна, комфортна и совершенно стерильна по части наполнения. С Димой можно было напиться, насмеяться, наговориться. Но он всегда уезжал. И никогда ничего ей не обещал. Дом у него был в другом месте.

Ревновала ли Лиза Диму, хотела ли она разрушить его брак? Нет, никогда. Не было и угрызений совести – Димина жена со своими самодельными брошками ее вообще не интересовала. Да и дети ее мало волновали. Когда Дима рассказывал, что средняя, Женечка, начала заниматься музыкой, Лиза вежливо улыбалась. Старший, Никита, – четырнадцатилетний, казался ей отнюдь не ребенком. Она в четырнадцать считала своих родителей инопланетянами и свела свое общение с ними к позволительному минимуму. А младший – двухлетний, Лиза не помнила, как его звали. Степа? Или Петя. Да какая разница?

– За столько лет ты могла бы выучить, как зовут моих детей, – обижался Дима.

– Зачем? – недоумевала Лиза.

За Рому она вышла от тоски. Гложущей, ноябрьской, тусклой и мрачной. Дима надолго пропал – жена заболела, дети заболели, теща заболела. Сам тебе позвоню. Когда? Не знаю. И вообще – дети… Они требуют внимания. Особенно младший.

Лиза прислушалась к себе. Ничего, пустота. Звонкая и гулкая. Никаких эмоций. Порылась в подсознании, вспоминая трогательные минуты, приятные ощущения, и опять пусто – хоть ложкой скреби, ничего. Она вдруг больше ничего не чувствовала. Дима стал чужим, посторонним.

– Ну и хорошо, – ответила Лиза. – Я выхожу замуж.

– Замуж? – удивился Дима, но в его голосе было только удивление, никак не ревность. – Это хорошо, правильно, давно пора, поздравляю.

Лизу задело не отсутствие нот ревности в голосе любовника, а это его «давно пора». От кого угодно она ожидала услышать про «давно пора», но не от него. И вообще, какое он имеет право давать ей советы – пора ей или нет. Лиза хотела вспыхнуть, что-то сказать, но даже этих эмоций не осталось.

– Пока, желаю счастья. – Дима сказал это так искренне, что Лиза, собиравшаяся положить трубку, остановилась.

– Скажи, а у нас была любовь? – спросила она.

– Я так и не понял, что это было, – ответил Дима.

– А почему ты тогда был со мной?

– Потому что мы неплохо проводили вместе время. Это было удобно – и мне, и тебе. Разве нет?

Вот в этот момент Лиза получила мощный удар по самолюбию. Оглушительной силы. А она-то думала, что Дима ее любит. Испытывает к ней чувства, которые сильнее и долговременнее страсти, желания. Она думала, что у них связь, не банальная пустышка. Душевная, физическая, связь по судьбе, по общности кровеносных сосудов. Да, Лиза думала, что любовь – она такая, как у них с Димой. Странная, острая, нервная, яркая. Он сказал, что это не было любовью. Никогда не считал.

Нет, Лиза не хотела отомстить Диме быстрым замужеством. Рома оказался под рукой в нужное время. Так сложилось. Возможно, случайно. Лиза ничего не планировала, не решала – плыла себе и плыла, надеясь, что куда-нибудь ее прибьет течением. А куда – не имело никакого значения. Она не смотрела на Рому как на новый виток своей жизни, как на потенциального мужа, которого и вправду пора было завести. И конечно, пресловутое девичье восклицание: ах, если бы мне год, пять, десять лет назад сказали, что я свяжу с ним судьбу, рожу ребенка и прочее, я бы ни за что не поверила – Лизе не приходило в голову.

Рома не был похож ни на кого из Лизиных воздыхателей. Он был другим, из другого мира, из другой жизни. Вообще с другой планеты. Наверное, поэтому Лиза посмотрела в его сторону.

Он приехал в Москву из Заокска. Жил в общежитии, пока учился в институте, потом скитался по квартирам друзей – то собаку выгуливал, то цветы поливал, то следил за тем, чтобы трубы на даче не прорвало. Он все успел – и в армию сходить, и устроиться на работу в ту самую престижную компанию, где работала Лиза. Они работали вместе уже года три, но Лиза обратила на него внимание лишь однажды около кофейного автомата, где он веселил секретаршу рассказами о речке Вобля, которая течет в их краях. Будто кто-то из исторических персонажей упал в речушку, оказавшуюся коварной и глубокой, и воскликнул то, что воскликнул. Так и появилось название. «Какая пошлость», – подумала тогда Лиза и отошла. Секретарша глупо хихикала.

Чтобы как-то сгладить тоску, которая навалилась после расставания с Димой, Лиза стала задерживаться на работе. Даже соглашалась посидеть в местной кафешке и отметить день рождения секретарши, именины начальника или повышение коллеги. В один из таких вечеров Лиза много выпила и собиралась вызвать такси. Рома предложил довезти ее до дома. Она согласилась.

– Твоя машина? – уточнила Лиза, удивившись новенькой «Мазде».

– Нет, дали покататься, – ответил Рома.

Лиза пожала плечами. Да наплевать.

– Давай сначала заедем на дачу. Мне нужно цветы полить. А потом я тебя отвезу. Здесь совсем недалеко, – попросил Рома.

– Давай, – ответила Лиза и тут же задремала на заднем сиденье.

Когда она проснулась, они все еще ехали. Лиза долго таращилась на циферблат – прошло полтора часа.

– Куда мы едем? – спросила она.

– Пробка, – ответил Рома, – все, уже приехали.

Они свернули на проселочную дорогу, потом подъехали к дому. Была зима, и Рома еще полчаса орудовал лопатой, разгребая снег перед воротами. Лиза кляла себя на чем свет стоит за то, что напилась, уснула и теперь вынуждена сидеть в машине не пойми где. И сама она отсюда точно не выберется. Она была злая как собака и не собиралась делать вид, что все прекрасно.

Они зашли в дом, и Рома показал ей, где туалет, где кухня. Поставил чайник, включил отопление.

– Слушай, есть хочется, я пока тут разберусь с трубами, а ты почисти картошку, – попросил он. Нет, не попросил, а велел и тут же скрылся в подсобных помещениях на цокольном этаже. Лиза тоже зверски хотела есть, но жареную картошку она в последний раз ела лет десять назад.

Она решила, что почистит картошку, и пусть он ею подавится. Нож был тупой, картошка внутри гнилая. Лиза отхряпывала целыми кусищами.

– Что ты сделала с картошкой? – хмыкнул Рома. Он успел погромыхать внизу, где стояли котлы, полить цветы, что-то починить в ванной и почистить снег на участке.

– Значит, так, немедленно вези меня домой, – объявила Лиза. Было холодно – дом еще не нагрелся. Кофе она не нашла. К тому же окончательно протрезвела. – Ты что, совсем идиот?

Рома никак не отреагировал на ее настроение, быстро дочистил картошку сам, пожарил с луком, залил яйцом, разложил по тарелкам. Перемолол зерна в кофемолке и сварил кофе.

Оказалось вкусно до одури. Лиза ела картошку и пила кофе.

– Это твоя дача? – спросила она. – Или твоих родственников?

– Нет, просто присматриваю, – ответил Рома.

– А свое у тебя что-нибудь есть? – съязвила Лиза. – Трусы, носки, джинсы тебе тоже дали поносить?

Рома опять не ответил, пропустив колкость мимо ушей. Он перемыл посуду, протер каждую тарелку полотенцем и аккуратно расставил в сушке. Лиза курила и смотрела, как он протирает раковину, складывает аккуратно плед, который она стащила с дивана. После этого отвез ее домой. Доехали быстро.

Лиза легла спать с дикой изжогой, головной болью и твердым решением держаться подальше от этого придурка. Как он только в компанию попал? И кем, интересно, работает? В хозяйственном отделе? Отвечает за бойлер и скрепки?

Где-то неделю они не сталкивались. Лиза опять задержалась на работе – домой ехать не хотелось, в спортзал тоже. Все надоело. Она собиралась позвонить Диме, но сдержалась.

– О, привет! – услышала она из-за плеча. – Над чем работаешь?

Рома заглянул в экран компьютера, чего Лиза терпеть не могла. Ее просто трясти начинало от ярости, когда кто-то заглядывал в ее компьютер.

– До свидания, – ответила Лиза.

– У тебя удобная обувь? – спросил Рома и тут же залез под стол, разглядывая ее ботинки.

Раньше она никогда не позволяла себе прийти на работу в ботинках на грубой рифленой подошве – ведь мог позвонить Дима, и она хотела, чтобы он увидел ее на каблуках.

– Не надо разглядывать мою обувь, – рявкнула Лиза.

– Поехали погуляем. Там такой снег, – предложил Рома.

Он не читал намеков, не чувствовал ее раздражения. Он вообще прилип как банный лист. И Лиза поняла, что проще согласиться, чем объяснять Роме нормы поведения.

Машина была другая – старенькая «Хонда».

– Опять поносить дали? – хмыкнула Лиза.

– Ага, надо отогнать в гараж, – спокойно ответил Рома.

Лиза решила, что ее новый кавалер и вправду идиот – ему в лицо хамят, а он как тефлоновый. Ездит на чужих машинах, живет в чужих квартирах, на чужих дачах чувствует себя как дома. Сколько ему лет? Тридцать? Тридцать два? Только инфантильного прихлебателя ей не хватало для полного счастья. Впрочем… Не детей же ей с ним крестить.

Лиза ездила с Ромой в парк, потом на каток, потом в кино. Между этими поездками были чужие квартиры и дачи.

Так Лиза получила то, что хотела, – новые ощущения, непредсказуемость, экстрим и совсем другие отношения. Рома был спокойным, молчаливым, сдержанным, даже скучным. Инициативу проявила Лиза. На одной из очередных дач.

– Ты женишься на мне? – пошутила она, глядя, как Рома умело жарит кусок мяса. Лиза даже поправилась на Роминых харчах – то картошка, то мясо, то макароны по-флотски. После той картошки он ее к плите не подпускал, а она и не стремилась. Сидела, пила вино и смотрела, как он готовит.

– Конечно, – серьезно ответил Рома.

– Ты дурак? Я пошутила.

– Разве ты не хочешь замуж?

– Не хочу.

– Хорошо.

Рома был пуленепробиваемым, спокойным, рассудительным, запланированным.

– Зачем ты ездишь по дачам? Тебе же за это не платят!

– Меня попросили. Мне не сложно.

– Ты как бомж. Хуже бомжа. У тебя нет своего дома. Ты скиталец.

– У меня будет свой дом.

– Ты в этом так уверен?

– Да.

Лиза ни разу не пригласила Рому в свою квартиру. Она представить себе не могла, как в ее крошечную однушку, но в хорошем районе, которая досталась отцу за особые научные достижения и перешла к ней, придет Рома. У нее не было цветов, которые требовали бы полива. У нее не было занавесок – Лиза терпеть не могла лишнюю ткань. Рулонные шторы, модные и дико дорогие блэкаут, не пропускавшие свет, ее вполне устраивали. Лиза могла оставить немытую чашку с тарелкой на утро. Могла не застелить постель и видела, что Рома, который застилает чужие кровати, по-армейски расправляя ладонью складки, ей точно не подходит. Лиза вообще никого и никогда не приглашала к себе. Даже Диму.

Их с Ромой, так сказать, связь началась на чужой кровати, на чужих, стерильно чистых простынях, ядрено пахнущих ополаскивателем. Лиза была не очень трезва, выпив явно лишний бокал вина. Она думала, что этот случай будет первым и последним, но Рома включил этот пункт в список того, что нужно сделать. Проверить трубы, протопить, порубить щепки для камина, переспать с Лизой, перекрыть воду и так далее. Лиза удивлялась его спокойствию, почти равнодушию. Ей казалось, что она для него – котельная, в которую нужно непременно заглянуть, проверить датчики, подкрутить рычажки, проследить за насосом.

Они поехали на какую-то очередную дачу, которая принадлежала знакомым Ромы. Пока он чинил водопровод, Лиза поливала цветы в кадках, чтобы хоть как-то убить время. Цветов было столько, что она таскалась с огромной лейкой по двум этажам и не знала, когда этот зимний сад закончится. Каждый листик на разлапистых растениях нужно было протереть влажной тряпочкой, нежно и бережно. У Ромы получалось нежно и бережно. А она уже оборвала с десяток листочков и сломала один росток. Рома, голый, совершенно не стеснявшийся своей наготы, бегал по дому с инструментами, подкручивал, завинчивал, обтягивал изолентой провода. И Лиза начала злиться – она хотела есть, спать, побыстрее вернуться домой.

– Я больше не могу! – заорала Лиза и швырнула лейку.

– Сейчас, садись, отдохни. – Рома соорудил бутерброды, заварил чай.

– Тебе нужна женщина, которая будет с утра до вечера поливать цветы? – спросила Лиза.

– Не обязательно. Я и сам полью. Я привык. У меня мама цветы очень любит. У нее дома – целый палисадник, а на даче – георгины. У мамы легкая рука – она палку воткнет, та цвести начинает. В детстве я думал, что живу в заколдованной квартире. Мама даже пальму в кадке выращивала и лимонное дерево. Я должен был поливать вьюны. У нас вся стена была утыкана гвоздями, чтобы ростки цеплять. Я поливал те цветы, что стояли наверху – на шкафах. Мама боялась упасть. Она про цветы все знает. Одним нужна тень, другим свет. Одни можно пересушить, другие затопить. Она с ними разговаривала. С цветами чаще, чем со мной. Мама на балкон их выносила – погулять. Вот я и привык, знаю, как с цветами надо. А то хозяева иногда устроят зимний сад на лоджии, а цветы у них не живут, умирают. Я приеду, переставлю все, кадки подвигаю, где надо, шторы задвину, они и оживают. Мне нравится. Это ерунда – с комнатными растениями легко справиться. Вот к георгинам мама никого не подпускала. У нее знаешь какие георгины были – с мою голову цветы. Почва у нас там, на даче, плохая, глинистая, ничего не растет, даже трава еле-еле. А у мамы все колосится. Она мечтала в соревновании каком-нибудь поучаствовать. Говорила, что вывела новый сорт, и хотела дать ему название. Но у нас такие соревнования не проводились. Надо было куда-то ехать специально. Мама так никуда и не поехала, хотя ей даже машину выделяли от района. Она боялась. Я думаю, не хотела разочароваться. Вдруг бы ее георгины были признаны самыми обычными, а вовсе не исключительными, как она считала? Но какие были цветы – здоровенные. Мама переругалась со всеми соседками из-за них. Они приходили, просили срезать цветочек – детям в детский сад, в школу или просто домой, для красоты. Мама всегда отказывала. Даже подвядшие, уже осыпающиеся ей было жалко срезать. Она вообще цветы срезанные терпеть не могла.

– А у нас не было цветов. Мама была к ним равнодушна, – проговорила Лиза.

– Ну да, так бывает. Люди начинают разводить, потом уехать надо, просят кого-нибудь посмотреть, приехать полить. Ну и половина цветов погибает. Мама никогда свои цветы никому не доверяла. Поэтому никуда не уезжала. А если на дачу, то все растения увозила, или я оставался в городе и поливал. Ко мне друг один раз пришел в гости. А мамин цветок стоял рядом с холодильником на кухне. Он дверь открыл, зацепился, и половина листьев облетела. Ветки голые остались. Так я клеем приклеивал листики обратно, чтобы мама не заметила. Она все равно заметила. Я думал, что она меня ругать будет, но она села и заплакала. Я тогда очень испугался. Зато знаешь, какой у нее был самый счастливый день? Когда мои аквариумные рыбки сдохли. У меня рыбки были. Четыре черных и одна золотая. Не знаю, почему подохли – всплыли кверху брюхом. Мама была так рада! Она в мой аквариум рассаду посадила.

– А мама жива? – спросила Лиза.

– Конечно! – удивился Рома.

– Тогда я не буду с ней знакомиться, – рассмеялась Лиза.

Роман быстро закончил работу, аккуратно сложил тряпки и ведра, поставил лейку на место и на всякий случай проверил счетчик и записал показания.

– Ты зануда.

– Почему? – изумился Рома.

– Потому что. Я домой хочу. Отвези меня.

– Сейчас, дам Бэтси таблетку.

Бэтси, хозяйская кошка, шла в комплекте с комнатными растениями. Кошка была злая и противная. Она забивалась под диван, шипела и один раз больно оцарапала Лизе руку. Рому Бэтси обожала.

– Дурацкое имя для кошки, – объявила Лиза.

– Почему?

– Ты можешь не спрашивать все время «почему?». Потому что дурацкое!

– А я люблю кошек. Только у нас в городе они другие – полудомашние. Живут в квартире, но их отпускают гулять. Около подъезда всегда по одной-две кошки сидят, и все знают, кто их хозяева. Тут все боятся, что кошка убежит или упадет из окна. Наши сигают с четвертого этажа, и хоть бы что. На ночь домой возвращаются или через несколько дней, но обязательно домой придут. И их никто не моет. Бэтси нужно мыть шампунем обязательно. Я вообще не понимаю, зачем кошкам шампунь. Короче, я к другим кошкам привык.

– Нет слова «короче». Есть выражение – «короче говоря», – буркнула Лиза. – А собак ты любишь?

– Да, люблю, наверное. Но у нас собак редко держат.

Рома начал готовить для Бэтси порошок. Точно так же Мария Васильевна давила для Ольги Борисовны таблетки, которые ей сложно было проглотить, – между двумя ложками. Лиза однажды заехала к матери и наблюдала весь процесс. Тогда ей стало страшно. Она посидела для приличия полчаса на кухне и уехала. Мать ей ни слова не сказала.

Ольга Борисовна вдруг разучилась глотать. Пищу она проглотить могла, а таблетки нет. Давилась и задыхалась. Раньше такого не наблюдалось. Верная Мария Васильевна толкла ей лекарства на неделю вперед, заворачивала каждую порцию в пакетик из пергаментной бумаги и раскладывала в специальный контейнер с обозначенными днями недели. Ольга Борисовна высыпала содержимое пакетика и запивала водой. Лиза тогда подумала, что это она должна была толочь таблетки, нарезать пергаментную бумагу на квадратики и заворачивать в каждую порошок. На ее месте, на стуле в углу, сидела Полина и аккуратно вертела пакетики. Лиза выложила на стол деньги и уехала.

Кошка улеглась на коленях у Ромы и начинала шипеть и дергать хвостом, если к ним приближалась Лиза или если Рома хотел спустить ее с колен.

– Ром, я не люблю животных, ненавижу комнатные растения, не умею готовить, – перечислила Лиза.

Рома пожал плечами. Он всегда ей улыбался, отвозил домой и ехал присматривать за очередным домом, где прорвало трубу, где нужно покормить собаку и погулять с ней, проведать больную бабушку. Лиза не верила в то, что Рома помогает всем бескорыстно – не до такой же степени он идиот. Но спрашивать не хотела. Лиза не смотрела на Рому как на жениха до тех пор, пока на работе не пошли слухи. Коллеги были удивлены их союзом. Одни считали, что Рома ей не подходит – она птица другого полета. Другие утверждали, что она не пара Роме. За что только ей такой мужик достался? Особенно страдала секретарша, которая была убеждена, что Рома ухаживает за ней. Лиза допускала, что у Ромы были другие женщины, которых он так же возил по дачам и квартирам, но выяснять подробности считала ниже своего достоинства. Лиза, конечно же, была в курсе слухов и чувств секретарши, но не собиралась ни подтверждать, ни опровергать сплетни. Рома был для нее просто Ромой – случайно затянувшейся связью. Лиза не испытывала к нему никаких чувств, кроме дружеских.

Рома позвонил неожиданно.

– Я внизу, – доложил он, – откроешь?

Лиза опешила и нажала кнопку домофона. Ей было неприятно, что Рома увидит ее квартиру, нарушит ее личное пространство. Но прогнать его она не могла. Голос у Ромы был странный.

– Мне нужно с тобой поговорить, – начал он, стоя в дверях, не решаясь пройти. Это был другой человек. Никогда раньше Лиза не видела его таким… не хозяином в чужом доме.

– Что-то случилось?

Рома прошел на кухню, притулился на табуретке. И сделал ей предложение. Даже достал красную бархатную коробочку, в которой лежало грубое и пошлое кольцо. Лиза сморщилась.

– Да, я знал, что тебе не понравится. – Рома засунул коробку в карман.

И дальше говорил так, будто они сидели в офисе, в переговорной комнате. У него открываются возможности, повышение, деньги. Но ему нужна прописка, регистрация. Он-то прописан в Заокске. А с московской будет проще. Меньше проблем. Если Лиза пропишет его у себя, он обещает купить квартиру. Через два года. Если они продадут потом Лизину квартиру и добавят то, что заработает Рома, то у них будет лучшее жилье в городе. Не в центре, но в хорошем районе.

– То есть ты мне предлагаешь сделку? – уточнила Лиза.

– Почему сделку? Нет, – разволновался Рома.

– А брачный контракт мы будем заключать?

– Что? Нет. Зачем? Если ты хочешь. Я подумал… но если ты против, то я…

– И ты мне гарантируешь, что через два года ты заработаешь на новую большую квартиру?

– Да, гарантирую, – серьезно ответил Рома.

– Хорошо, я согласна, – ответила Лиза, – а что мне терять? Мне же давно пора замуж, разве нет? А то стали ходить слухи, что я тебя недостойна. – У нее начался нервный смех.

Сойдясь странно и, можно сказать, противоестественно – без особого желания и чувств, – Рома с Лизой поженились. Они все же заехали к Ольге Борисовне. Та приняла Рому хорошо – разливала чай, беспокоилась по поводу торта. Мария Васильевна намешала салатов, Полина была вызвана для подстраховки, чтобы поддержать беседу. Рома вел себя тихо, спокойно, починил кран в ванной, который давно капал, оставляя ржавую борозду на белом кафеле. Ольга Борисовна утверждала, что кран вовсе не капает, просто нужно не до конца завинчивать вентиль. Но Рома был рад приложить руки к привычному делу.

Мария Васильевна если и была удивлена выбором Лизы, то виду не подала. Полина искренне радовалась за подругу. Рома ей нравился домовитостью и сдержанностью. Да, они были совершенно разные, но, может, именно такой мужчина и нужен Лизе?

В конце вечера, когда Рома с Лизой, собираясь, толкались в прихожей, Ольга Борисовна вдруг разразилась пламенной речью в адрес покойного супруга. Она рассказывала, каким он был замечательным ученым, прекрасным человеком, раз у него такие достойные ученики, которые не забывают, помнят и приходят проведать ее, вдову.

Мария Васильевна переглянулась с Полиной. Лиза замерла. Так она узнала, что у ее матери начались проблемы не только с ближней памятью и днями недели. Рому она приняла за одного из учеников и подопечных покойного мужа. А новость про свадьбу забыла, едва услышав. Она не готова была принять мужа дочери, и ее несчастный мозг поставил защиту на подобную информацию.

Ольга Борисовна церемонно прощалась, желала Роме всяческих успехов, дописать диссертацию и стать достойным своего учителя молодым ученым. С Лизой она простилась вежливо, сдержанно и слегка удивленно.

Полина вышла их проводить.

– Она меня не узнала или мне так показалось? – уточнила Лиза у подруги.

– Скорее всего, не узнала. Она только маму узнает сразу. Меня иногда с тобой путает, – ответила честно Полина.

– Дальше будет хуже?

– Думаю, да. Она пьет препараты, но сама понимаешь – потрясение, возраст.

– Как же она работает?

– Давно не работает. Но думает, что работает. Собирается, делает прическу, выходит из дома и забывает, куда шла. Возвращается домой и думает, что была в институте.

– Может быть, ей нужно сказать? Что у нее провалы в памяти?

– Мама ей говорила, но Ольга Борисовна забыла. Понимаешь, она живет прошлым, в том времени, когда была счастлива. Рассказывает, как мы были маленькими, как ходили в садик, как они с Евгением Геннадьевичем ездили в Гурзуф летом. Она все помнит, в мельчайших подробностях – как проходили через будку, делали отметку в медкнижке, брали лежаки. Она помнит, какого цвета у нее был купальник и как Евгений Геннадьевич далеко заплывал, а она волновалась. Помнит пирожки с вишней, которые покупали каждый день на набережной. Вишни тогда было много, пирожки растекались, она съедала сразу два и волновалась за фигуру. Кстати, она очень интересно рассказывает – как покупали домашнее вино, катались на катере, жили в крошечной комнатушке и были счастливы. Просто удивительно, какая у нее память на детали – она помнит толстую медсестру, которая отмечала в курортных книжках проход на пляж, и даже помнит, что у той была помада морковного цвета, почти такого же морковного цвета волосы, и она расстегивала халат почти до пупка от жары. И отдыхающие мужчины краснели и бледнели, глядя в ее внушительное декольте. А эта медсестра не собиралась никого завлекать своими формами, просто ей было жарко. Они еще шутили, что Евгений Геннадьевич чересчур долго сдает их книжки, а Ольга Борисовна делала вид, что ревнует его. Мама говорит, что Ольге Борисовне так проще – помнить то, что ей дорого, что казалось важным. Знаешь, она вспоминала, как купила тебе сарафан. И как ты радовалась обновке. Иногда она думает, что Евгений Геннадьевич уехал в командировку – читать лекции, и ждет его возвращения.

– А если она начнет забывать закрыть воду, выключить плиту?

– Нет, в быту она очень организованна.

– Но почему она меня не узнала? Разве я для нее не важна?

– Лиз, я не знаю, правда. Она тут предложила забрать твои детские платья. Помнишь, я всегда за тобой донашивала – ростом была ниже.

– Помню. Мне было жалко отдавать тебе свои платья.

– Да? А я радовалась. Ольга Борисовна смотрит на меня и видит девочку, подружку своей дочери. Она сказала, что ты опять вытянулась и нужно перебрать гардероб – выбрать платья, которые мне подойдут.

– И что мне делать?

– Не знаю. Мама говорит, что это может длиться годами, а может закончиться неожиданно. Зависит от сердца. Сердце у Ольги Борисовны, слава богу, здоровое.

– Ты считаешь, что жить так – это слава богу? Не узнавать собственную дочь – это слава богу? Не знать, не слышать, что я вышла замуж, – это ты называешь слава богу? И узнавать чужого человека – это слава богу? – Лиза расплакалась. – Как ты думаешь, она перестала меня узнавать из-за того, что я не была на папиных похоронах?

– Не знаю, Лиза, я правда не знаю.

– Ты считаешь, что, если бы я тогда приехала, мама бы не заболела?

Полина не ответила.

Так Лиза осталась совсем одна. У нее был только Рома, который был ей мужем, но чужим человеком. С которым было удобно жить – по расчету.

Когда Рома переехал в ее квартиру, Лиза поначалу удивлялась. Он спрашивал разрешения сходить в душ, включить телевизор. Он спрашивал, где стоят кастрюли и где хранятся мешки для мусора. Он не осмеливался залезать в ящики стола и чувствовал себя как в гостях.

– Ты странный, – заметила Лиза, – в чужих домах ты был хозяином, и мне это в тебе нравилось.

К удивлению Лизы, Рома перестал мыть посуду, пылесосить и скапливал свои рубашки и носки в корзине для грязного белья. Он наливал чай себе, забывая предложить Лизе. Она запускала машинку, развешивала белье и мыла посуду. Рома гладил свои рубашки и тщательно отглаживал стрелки на брюках, но постельное белье оставлял, давая понять, что его должна погладить Лиза. Даже в магазин он ходил для себя – покупал то, что привык есть утром. Колбасу, яйца, йогурт.

– Почему ты не купил мне сыр? – спросила однажды Лиза.

– Ты не просила.

– А ты сам не мог догадаться? Ты же знаешь, что я по утрам ем сыр. Вполне конкретный сыр. И ты знаешь какой. Если ты купил себе хлеб, почему не купил мне тот хлеб, который ем я?

Рома молчал.

Их жизнь и вправду была странной. Рома занял правую сторону кровати, там, где стояла тумбочка и настольная лампа. Лиза привыкла читать по вечерам, а Роме мешал свет. Он мог оставить включенным телевизор, и тот гудел ровным фоном. Лиза же давно не смотрела телевизор.

Рома скреб по ее любимой и единственной сковородке ножом, когда жарил яичницу, – Лизу аж трясло.

– Ты можешь не портить мою сковородку? – вспыхивала она.

– Что ты злишься? – не понимал Рома.

Чем больше она закипала, тем более спокойным и улыбчивым становился Рома. Да, он не ловил ее намеков, не читал книг, не смотрел те фильмы, которые она любила. Они были разными. Очень разными. А чего она хотела? Разве она этого не знала? Как мама говорила? Чашка из другого сервиза? Лизу Рома стал раздражать быстрее, чем она рассчитывала. Она даже не звонила Полине, потому что доподлинно знала, что скажет подруга – нужно относиться терпимее, первый год всегда испытание для молодой пары и прочие банальности. Лизе уже начало казаться, что этот странный брак можно расторгнуть так же быстро, как он был заключен. И зачем она только на это согласилась?

Но только Лиза собралась поставить Рому перед фактом – поиграли в семейную жизнь, и хватит, – как он пришел домой с бутылкой вина и цветами.

– В связи с чем? – удивилась Лиза.

– Ты не могла бы… в общем, надо съездить к моей маме, – промямлил Рома, – пожалуйста.

Спокойный, уравновешенный Рома заметно нервничал.

– Ты думаешь, я ей не понравлюсь? – ухмыльнулась Лиза.

– Понравишься, конечно. Просто мама, ты понимаешь, она обидится, наверное. Мы же вроде как тайно поженились. А она всегда хотела, чтобы было все, как положено – со свадьбой, с рестораном. Мы же были у Ольги Борисовны… Мама звонила и спрашивала, как у меня дела. Я ей пообещал, что приеду. Не один. Но я ей не сказал, что мы… в общем… Так что она думает, что я с невестой…

– Вообще-то мне все это надоело, – объявила Лиза. – Ты очень изменился после свадьбы. Мне надоели твои грязные носки в моей бельевой корзине. Надоело так жить. Ты понимаешь?

– Нет, не понимаю. – Рома перепугался. – Что я не так сделал? Я тебя чем-то обидел? Почему ты так говоришь? Мы же договорились. Прости. Я все сделаю, как ты хочешь. Только это… не надо развод… Я хочу, чтобы у нас было все хорошо.

– Слушай, а ты меня хоть любишь? Ну, хотя бы влюблен? Или у нас только расчет?

– Конечно, люблю. Да, очень. Почему ты спрашиваешь? – Рома пошел пятнами и не знал, что делать. Лизе даже стало его жаль. Конечно, она не поверила в слова про любовь, но лучше услышать ложь про чувства, чем то, что сказал ей Дима: «Я вообще не понял, что это было».

– Хорошо, давай съездим, сходим в ресторан и погуляем. В вашем прекрасном городе есть рестораны? – согласилась Лиза. – И пообещай мне покупать сыр и хлеб и для меня тоже. И, умоляю, выключай телевизор, когда ложишься спать. Не скреби по моей сковородке.

– Конечно, не буду… то есть буду. Так мы поедем? Точно? Ресторан там есть, один.

– Вот и отлично. Устроим торжественный ужин.

Рома продолжал нервничать.

Запланированная поездка все время срывалась. То нужно было сдавать отчеты, то Лизина командировка, то Ромина.

Валентина Даниловна – так звали Ромину маму – тоже нервничала. Она убирала квартиру, готовила как на Маланьину свадьбу, а сын с барышней, типа невестой, опять не приехал. Она звонила Роме каждый день. Лиза слышала их разговоры.

– Я не типа невеста, – заметила она однажды, – нет слова «типа».

Рома выскочил на кухню, будто ошпаренный, зажимая трубку рукой.

– Мам, ну прости, – оправдывался он, – на работе совсем завал. Мы же хотели на неделю. Но то мне отпуск не дают, то Лизе.

– На неделю? – спросила Лиза.

– Да, на неделю, – выдохнул Рома.

– Ничего, что я не в курсе? Я думала, мы едем на сутки, максимум – двое.

– Мама не поймет. Она… в общем…

Рома выглядел жалко. Лиза даже умилилась такой сыновней привязанности, страху – необъяснимому, утробному – перед матерью. И подумала, что у нее никогда не было такой любви к своей маме. Да, говорят, что мальчики больше привязаны к матерям, но не до такой же степени! Лиза чувствовала, что Рома специально откладывает поездку под любым предлогом.

– Ну и в чем проблема? – Она пыталась докопаться до истины. – Ты меня стыдишься? Почему мы не можем поехать?

– Ну, мама, она, понимаешь, в общем, она считала, что я должен жениться на местной, а не на москвичке, – признался наконец Рома.

– А ты ей скажи, что тебе на москвичке очень выгодно, – рассмеялась Лиза, решив, что страхи Ромы надуманные.

– Да, именно это она и решит. Что я за квартиру и прописку женился, – согласился Рома.

– А разве не так? Разве не поэтому? – в свою очередь удивилась Лиза.

– Не поэтому. Не только из-за квартиры, – не согласился Рома. – Я, в общем, у меня никогда такой, как ты, не было. А мама – не успокоится. Она, понимаешь, немного другая. Не такая, как Ольга Борисовна.

– Ну, раз она не такая, как Ольга Борисовна, значит, она тебя узнает и меня запомнит. Я очень хочу познакомиться с Валентиной Даниловной. Ты же знаешь, у меня никого нет. Родная мать не узнает, других родственников нет. Мне мамы очень не хватает. А так – будет свекровь. Только не обещаю, что буду называть ее мамой.

Лиза говорила искренне. В тот момент, во всяком случае. Ей было важно Ромино признание, что она для него не такая, как все. Да, они с Ромой разные, но это не значит, что она, лично она, Лиза, не имеет права на счастье, семейное счастье. Такое, как у Полины, например. Обычное бытовое счастье, спокойствие. Наверняка у любой пары бывают проблемы, когда они начинают жить вместе. Но ведь как-то это решается, преодолевается. Вадим, муж Полины, тоже не идеальный мужчина. Кисель, а не мужчина. Рыба размороженная. Но ведь Полина с ним счастлива. Значит, и она будет счастлива с Ромой. Ей, в конце концов, тоже хочется иметь семью – обычную, нормальную семью. Чтобы был муж, свекровь, которой нужно понравиться. Дом, праздники совместные и что там еще бывает… Чтобы у нее все было стабильно, спокойно.

Лиза скучала по отцу. Отец всегда был для нее важнее матери, ближе, понятнее. Да, мальчики тянутся к матерям, а девочки к отцам. Ничего удивительного. Нет, Лизу не мучили угрызения совести, что она не была на похоронах, не проводила отца в последний путь, не поддержала маму. Папа для нее остался живым. Просто уехал. Но когда-нибудь вернется. Она жила с этой мыслью, которой не решилась бы поделиться даже с Полиной. А мать для Лизы умерла. Она не понимала, как можно забыть собственную дочь. Можно забыть, как зовут соседку, как звали кошку, но не дочь. Иногда Лизе казалось, что мама специально делает вид, что не помнит ее. Мстит ей за то, что не была на похоронах отца. Но Лиза ту поездку считала спасением. Она бы не смогла прийти, увидеть отца – в гробу. Если Ольга Борисовна рассталась с собственной памятью и будущим, упорхнув, нырнув в прошлое, то Лиза не могла себе этого позволить. Она бы все равно не пришла на похороны, даже если бы была в Москве.

– Давай поедем, очень тебя прошу, – уговаривала Лиза Рому. – Поверь, хуже ситуации, чем с Ольгой Борисовной, быть не может. Я постараюсь стать хорошей невесткой. Мне тоже нужны родные люди. Семья.

– Да, спасибо. – Рома был благодарен Лизе за то, что она делала первый шаг.

За день до запланированного визита у Ромы сломалась машина. Причем так, что ремонт занял бы минимум три дня. Рома опять впал в панику, сочтя поломку плохим знаком и поводом не ехать. Но Лиза уже настроилась и заявила, что готова отправиться в Заокск на электричке. В конце концов, все так ездят.

Дорога далась ей тяжело. Выехали рано, чтобы попасть на вокзал. Два с половиной часа на электричке. Там даже было весело – шла бурная торговля. Продавали чудо-щетки для плит, очешники, мороженое, цветные карандаши, фартуки, халаты, тряпки для пыли, стельки для обуви. Напротив сидела женщина, которая ехала к родственникам и скупала все – шнурки для очков пять штук, три коробки карандашей, несколько упаковок чудо-тряпок и чудо-щеток.

– В подарок везу, – поясняла она доверительно Лизе.

От конечной станции пришлось бежать к автовокзалу по ухабам и ямам – автобус должен был отправиться через семь минут. Пока Рома покупал билеты, Лиза направилась в туалет – за десять рублей она могла отмотать от рулона серой бумаги и справить нужду, придерживая дверь со сбитой щеколдой. Смыв не работал. Лиза вышла и подошла к раковине – мыла, естественно, не было.

– А смывать – я буду? – гаркнула на нее женщина, сидевшая в окошке и принимавшая медяки.

– Там не работает, – ответила Лиза.

– У всех работает, а у тебя не работает! Нажать надо посильнее. Что, рука отвалится, если нажмешь? А я тут ходи, убирай за вами. Еще городские, воспитанные. Привыкли, что за вами даже воду спускать надо. Найдутся желающие. Деньги зашибаете, а мы тут за три копейки корячимся. Приедут, загадят, а мы сиди в дерьме ихнем. Вернись и смой!

– Слушайте, женщина, у вас туалет платный! Так вы хотя бы дверь почините и мусор из корзин выбросьте, потом рот открывайте! – не сдержалась Лиза.

– Чё, больно наглая нашлась? Языком чесать умеешь? Так я на тебя управу найду. Тебе здесь не в твоей Москве. Прежде чем рот раскрывать, так ты подумай, что тебе за это будет. Смотри, как бы хайло не начистили.

– Я сейчас вызову полицию, – пригрозила Лиза.

– Ой, ну ты больная. А я с тобой связалась. Полицию она вызовет. Леха! Тут коза одна хочет тебя вызвать! За собой не спустила, так еще права качает. А бумаги отмотала, как будто срать собралась! Ей руки, видишь ли, вытереть. А другим подтираться чем? Леха! Леха!

– Отвали. Голова и так трещит. Еще ты вопишь, – ответил мужской голос из глубины подсобки.

– Леха! Меня тут шалавы на место ставят, а ты сидишь! Жопу оторви с дивана!

– Отвали, сказал.

– Да что б я тебе, козлу, еще хоть раз дала! Да я лучше Саньку-водиле дам, чем тебе. Говно ты, а не мужик!

Лиза выскочила из туалета, будто за ней гнались. Ей стало страшно, что Леха, кем бы он ни был, выйдет из подсобки и изобьет ее. И никому не будет никакого дела. Скажут, сама упала. Туалет старый, полы скользкие, унитазов нет – на корточках надо.

– Скорее уже! – Рома просил контролера не отпускать автобус. – Ты что там застряла?

– Ничего, – ответила Лиза.

Час в автобусе. Лиза задремала. Спина начала болеть. В автобусе было душно. Она проснулась от своего храпа – голова завалилась между сиденьем и стеклом. Шея затекла. Рома спал.

Лиза смотрела в окно – деревянные домики с резными наличниками и аккуратными ставенками. Огороды, лавочки перед каждым забором, где новые, где похуже, покрашенные. Вдоль дороги – стихийными островками – торговля: продавали в основном банки для закрутки, носки шерстяные, грибы сушеные, ягоды. Контролерша поправляла съезжавший берет, дремала, что-то писала в бумажках, ставила галочки на билетах тех, кто входил на остановках. Бабульки волокли за собой тележки, с трудом взбираясь по ступенькам. Новый автобус ругали.

– Старые-то лучше были. Удобнее. Две ступеньки. А сюда пока залезешь, так преставиться проще. Сумку некуда деть. В старых места для сумок больше было. Цены опять поднялись, что дальше-то будет? Как на пенсию прожить? Хорошо, если есть огород – огурцами можно торговать, а если нет? Некоторые на огурцах дворцы построили – брали у соседей и продавали как луховицкие. А мы-то местные, всех луховицких знаем. Те, у кого дворцы сейчас, не наши. Наши вон, на трассе стоят. Памятник еще поставили огурцу. Где это видано-то? Раньше Ленин стоял на площади, потом Сталин, а теперь – огурец. Тьфу, позорище. Хоть ложись да помирай. Здесь, на станции, сметана дешевле, а за крупой ехать надо на другую. Там дешевле. Здесь нитки можно купить на вязку, а там – ткань. Вот и мотаешься от станции к станции, как огурец по бочке. Про мясо-то уже забыть можно. Вот курицу соседка зарезала, половину отдала. А так и не подойдешь. Суповой набор, и тот уже не по карману. Треску раньше кошкам покупали, а сейчас сами едим. А ее разморозишь, половина остается от веса. Запечешь и думаешь – съесть и отравиться или выбросить?

Через час добрались до городка.

Лиза опять захотела в туалет. До истерики.

– Здесь вроде нет, – пожал плечами Рома.

– А тебе не надо?

– Нет. Меня мама научила. Мы с ней часто ездили. Электрички, автобусы. Один раз я так в туалет захотел, что сил не было. Мать бы убила, если бы я описался. Пришлось стоять между вагонами. Я забыл тебя предупредить, чтобы ты не пила воду.

– Кошмар какой-то. Сколько идти до дома?

– Минут пятнадцать.

– Я не дойду.

– Ладно, пойдем, тут вроде кафе рядом было.

Они вышли на улицу.

На площади перед вокзалом, рядом с церковью, сидел мужчина в отрепьях. Он играл на баяне и пел, приветствуя вновь прибывших. Мужчина зарос до такой степени, что было непонятно, сколько ему лет. Но играл бодро, стоя, пританцовывая. Лиза остановилась, прислушиваясь. Мелодия знакомая, слова песни знакомые, но что-то было не так. Непривычно. И лишь минут через пять до нее дошло – нищий музыкант играл веселые песни, но с таким внутренним надрывом, что они звучали как минорные, трагичные.

«Если б я был султан, я б имел трех жен», – пел нищий, и это звучало не как счастье, а как кара небесная. Трагедия одного человека. «И тройной красотой был бы окружен», – продолжал выводить музыкант, достаточно чисто, голос был сильный и поставленный, чего нельзя было не отметить. Шуточная песенка с каждым аккордом все больше говорила о несчастной судьбе и личном горе. Еще более трагично звучала веселая песенка про студента «Тихо плещется вода, голубая лента, вспоминайте иногда вашего студента! Много зим и много лет прожили мы вместе…» Лизе казалось, что студент, напевая эту песню, шел топиться.

– Раньше тут Макар стоял. Макара я хорошо знал, – стал рассказывать Рома, – он играл на гитаре. Пел Высоцкого и Визбора. Очень хорошо, кстати, пел. У него даже коробки для мелочи не было. Он считал себя просветителем. Пел, чтобы люди слышали, помнили, узнавали. От денег всегда отказывался. Умер он несколько лет назад. Потом этот появился – Гриша. Он и на аккордеоне может. Только все равно ему до Макара далеко. И деньги он берет. Макар если и брал когда, то на струны новые, очень он свою гитару любил. Гриша никому не нравится, но его, так говорят, сам Макар выбрал. Тут такое место – только один нищий может петь. Других никогда не было. Вроде бы такие порядки сто лет назад сложились. Только после того, как нищий умрет, следующий может занять его место. И, по традиции, нищий сам выбирает себе преемника. Не знаю, правда это или нет, но все знают – был Макар, теперь Гриша. И Гриша выберет того, кто будет следующим. Макара из Москвы на машинах приезжали слушать. Особенно по выходным. К Грише никто так не ездит, хотя у него, по слухам, консерватория за плечами, он и в хоре церковном пел. Так рассказывают.

– Голос хороший, тембр красивый, – согласилась Лиза.

– Это ты Макара не слышала. Вот он так пел, что толпу собирал. Хороший мужик был. У него даже концертная программа собственная была – сначала Высоцкий, Визбор в конце. Люди плакали. Макар и меня учил играть – мы с мальчишками часто здесь болтались. Ну и смотрели. Макар занимался со всеми, кто хотел. Но мы-то думали, он нам три блатных аккорда – и вперед, а он учил классической гитаре. Вот так. Гриша не учит.

Кафе действительно нашлось быстро, рядом с церковью, которая считалась местной достопримечательностью, и деревянными сооружениями, которые гордо именовались Кремлем. Одинокий экскурсионный автобус выплюнул из своего теплого нутра в промозглую грязь туристов, и они послушно засеменили к воротам. Там их уже ждали – из подсобок вышли женщины и принялись завлекать иконками, глиняными свистелками, самодельными брошками, вязаными платками. Тут же подбежала еще одна торговка с огромной сумкой – грибочки сушеные, белые, подберезовики.

– Ягоды сами собирали. Берите, все местное. Или огурчиков знаменитых? Один к одному.

Экскурсовод безуспешно пыталась собрать людей и провести экскурсию. Туристки разглядывали платки и приценивались к грибам.

– А они проверенные?

– Конечно! Лично проверяла! – заверяла тетка, выгружая из клетчатой безразмерной сумки-баула банки. Как только она его дотащила?

– А иконы освященные? – спрашивали придирчивые путешественницы.

– Конечно, освященные. Как же не освятить? Да наш батюшка так освящает, что чудо происходит! – заверяли продавщицы, вытаскивая дешевые иконы на картонке и разбрасывая их по столу, как карты – смотрите, выбирайте.

Группа, нагруженная банками и иконами, уже не хотела осматривать Кремль. Да что там осматривать? Фотографировались на фоне ворот.

– Брусчатка-то новая, – заметил Рома, – раньше не было. Недавно положили. Хочешь зайти?

– Нет, я замерзла.

В кафе стоял запах прогорклого масла, под потолком висело облако дыма. Четыре столика, один из которых занят. За ним сидела женщина, перед ней на столе была рассыпана мука, лежали кругляшки теста и стоял огромный пластмассовый красный таз с фаршем. Женщина лепила пельмени, не отрывая взгляда от экрана телевизора. Он был прикреплен к стене, высоко, голову надо задирать. Все для клиентов. Чтобы ели и смотрели, а то ведь посетители нынче стали как дети малые – пока перед глазами картинку не увидят, так нервничают, скандалят. Или в телефоне кнопки тыкают, по стенам потерянным взглядом шарят. Прямо хоть мультики им крути. Это им тут же рассказала пельменная женщина.

– Вам новости или сериал? – спросила она. – Если что, я сериал смотрю. Захотите переключить – пульт на кухне. Сами возьмите, у меня руки в муке. Но я бы досмотрела сериал.

– Сериал нормально, – ответил Рома.

Женщина ловко и быстро лепила пельмешки, выкладывая их ровным рядком на доску. И ни разу не оторвала взгляда от экрана. Пельмешки лежали красиво, стройно, бочок к бочку – залюбуешься. Удивительно, как она это делала. На ощупь. Дверь на так называемую кухню была открыта, там что-то жарилось, парилось. Дым стоял коромыслом.

– Можно мне в туалет? – спросила Лиза.

– Туалет только для посетителей, – ответила женщина, не взглянув на нее.

– Закажи чай или кофе, – попросила Лиза Рому.

– Кофе нет. Пончики есть. И пирог яблочный. – Женщина продолжала смотреть на экран.

– Степанна, надо говорить «штрудель»! – крикнула из кухни еще одна повариха. Она перемешивала салат в еще одном пластмассовом тазике гигантских размеров.

– Тебе надо, ты и говори, – буркнула первая повариха, – пончики берите, тесто свежее. Сама делала. А салат у нее не берите. Опять она майонезу туда набухала. Сколько раз ей говорила, не бухай, а она бухает. Это ж жопа слипнется и глаза треснут, сколько она его бухает. Да ладно еще в салат, она и борщ мой портит. Тоже майонез бухает вместо сметаны. Я этот борщ есть не могу, не то что посетители. Ей только дай, она и в блины майонез забухает.

– Хорошо, давайте чай и пончики, – попросил Рома.

– С лимоном, если можно, – добавила Лиза.

– Вам что, нарезку сделать? – недовольно уточнила женщина из кухни.

– Нет, не надо нарезку, – испугалась Лиза.

– Так мне что – новый лимон резать за-ради одного куска? – возмутилась повариха из кухни.

– Давайте просто чай, – смирилась Лиза.

– Тебе что, жалко людям лимон дать? Возьми вчерашний, в холодильнике на полке. Я сама ложила! – закричала Степанна.

– Так я его домой забрала, Степанна. Я ж тебе говорила.

– Тогда отрежь новый.

– Степанна, я отрежу, а если никто не закажет больше? Так он гнить начнет.

– До того, как он гнить начнет, ты его домой утащишь. Пельмешек не хоти́шь? – спросила Степанна у Ромы.

– Нет, рано еще вроде бы, – ответил он.

– Ты ж мужик, что тебе рано считать? Съел и на весь день заправился! Давай отварю пяток. Смотри какие! Прямо с досточки! Со сметанкой подам. А отварю с лаврушечкой да с перчиком. Давай! Заодно проверишь на соль. Я фарш не пробовала.

– Да нас ждут. Мы на минутку, – промямлил Рома.

– Если ждут, то обед готовят или ужин там. Салаты только щас режут, а у меня вот, готовенькое. Придешь, так уже сытый. Хозяева только рады сытым гостям. Да и нальют, а ты трезвый. Много ли выпьешь? А под мои пельмешки пей сколько влезет. Уже все пьяные будут, а ты – огурчик, трезвачок.

– Ладно, давайте ваши пельмешки, – махнул рукой Рома.

– Вот и молодец. Вот и правильно. Небось не завтракал. С утра голодный. Я ж мужиков сразу вижу – кто поел, кто нет. Кому пельмешков, кому расстегайчика. Эх, приехал бы ты весной, в мае, я бы тебе таких расстегайчиков забабахала! Не сезон щас. А привозную рыбу я не люблю, не наша это рыба. Щас, потерпи, уже бегу варить. Катька, ставь воду-то! Ты как, соленые любишь или не очень? Может, водочки? Водочка к пельмешкам самое оно. Хряпнешь щас, так до дома веселее идти будет. Настроение себе поднимешь. Пока бабы по хозяйству разбираются, ты уже тепленький, ласковый. А? Давай. Степанна плохого не посоветует. Или ты за деньги волнуешься? Так не волнуйся. За счет заведения тебе налью. За пельмешки с пончиками заплатишь, остальное, считай, вприглядку пойдет. Стопяссят пельмешки, да пончики пяссят, двести рубликов всего. Дешевле нигде не найдешь.

– Давайте вашу водку.

Лиза даже про туалет забыла, пока слушала, как повариха уговаривает Рому на водочку.

– Вы к кому приехали? – суетилась Степанна.

– К маме, – ответил Рома.

– О, да ты невесту, что ль, привез? – ахнула повариха. – Тогда тебе пяссят граммчиков маловато будет. Я тебе соточку налью. Это, штоль, невеста? Городская поди? Ой, мама так рада будет, что я тебе совет дам – ты по дороге домой купи водочки, вина или что она любит. Степанна жизнь знает – в таком деле маме лучше сразу налить. Ты ж вроде наш, местный? Где-то я тебя видела, только вспомнить не могу. Но лицо знакомое. Маму у тебя как зовут?

– Валя.

– Валя, Валя… не та, что торгует?

– Нет, она не торгует.

– Тогда не знаю. Но ты ведь наш?

– Ну, да, жил здесь.

– А свадьбу здесь будете гулять? У нас хорошее заведение, ты имей в виду. Я тебе такой стол накрою, что стыдно не будет. Заливное сделаю, мясо в горшочках на горячее, винегретик настрогаем. Хорошо справишь. Не хуже, чем в вашей Москве. И дешевле встанет. А то и так расходы, так Степанна тебе сэкономит. Если ты про наш ресторан думаешь, так я тебе честно скажу, а не как про конкурентов – там готовить совсем разучились. Они в тушеную капусту мед ложут. Рецепт у них новый. Кто в тушенку мед ложит, ты мне скажи? Это ж кишки слипнутся. Сначала разбухнут, а потом слипнутся. Сначала просрешься, потом обопьешься. Стулья новые поставили и думают, что люди ради стульев к ним ходить будут. А я тебе так скажу: главное, чтоб еда была вкусная. Под хорошую закуску и выпьешь больше. Правильно? Так что ты сюда приходи свадьбу гулять. А уж фотки какие на фоне Кремля можно сделать!

– Простите, а можно мне в туалет? – Лиза очнулась от одури и поняла, что больше терпеть не может.

– Дай ей ключ, Катька! – крикнула Степанна Катьке, которая была на кухне.

– Так еду еще не выдали, разве можно без еды ключ давать? – возмутилась помощница.

– Дай, под мою ответственность, – велела повариха, – паренек-то наш, местный.

– Ладно.

Из подсобки медленно вышла та самая Катька, сняла с крючка ключ и пошла открывать дверь.

– Ты это, с водой там без фанатизма – у нас с водой что ни день, то беда. И правый кран не трогай. Сорван он. Еще больше сорвешь, вообще не починим. И это, щеколду не закрывай, она тугая, не откроешь. Ты не волнуйся, я постою, покараулю, никто не зайдет.

Лиза вышла из туалета и увидела, как Рома уже наворачивает пельмени и опрокидывает стопку водки. Пельменями пахло так вкусно, что ей тоже захотелось. Но ее ждали пончики, оказавшиеся резиновыми. Тесто было явно лежалое, размороженное.

Лиза смотрела, как Рома ест, розовеет от водки и прогноз Степанны оказывается верным – он расслабился, успокоился. Степанна вернулась к просмотру сериала, уселась за стол и, не глядя на разделочную доску, нарезала мясо. Катька, привалившись к косяку, тоже уставилась на экран. Лиза осмотрела помещение – дым не выветривался. На стене были приклеены снежинки, по всей видимости, оставшиеся с Нового года. Тут же висели календарь с православными праздниками, плакат – заяц с букетом цветов – и одинокий сдувшийся воздушный шар на пластмассовой ножке, приклеенный к стене лейкопластырем.

Рома развалился на стуле и тоже смотрел сериал. Лиза отметила, что смотрит он не без интереса. Ему было здесь хорошо. Он слопал не только пельмешки, но и пончики. Допил Лизин чай, к которому она почти не прикоснулась – стакан отдавал запахом мокрых тряпок. Чай, судя по пакетику, был самым дешевым.

– Пойдем? – попросила Лиза. От дыма и чада у нее начали слезиться глаза.

– Что? Да, пойдем. – Рома нехотя стал одеваться.

– Так ты ж запомни – зайдешь, спросишь Степанну, сделаешь заказ, и мы тебе свадьбу быстро сварганим! Еще сделаю тебе рулеты из ветчины. Очень вкусно. С чесночком, с майонезиком.

Лиза представила, как на собственной свадьбе ест рулеты из ветчины, и ее затошнило.

– Ты чё зеленая такая? – всполошилась Степанна. – Давай – прогуляйся, как ты свекровке на глаза появишься? Она ж тебя не примет.

– Я выйду на улицу, – пробормотала Лиза, оставив Рому расплачиваться.

Она закурила.

– Девушка, знаешь, что будет? – К Лизе подошел мужик.

– Что?

– У тебя рак будет! Нельзя курить.

Лиза отвернулась. Прямо город советов. Никто мимо не пройдет.

Рома вышел наконец из кафе. Похоже, идея отпраздновать свадьбу здесь ему нравилась все больше.

– Ну что, пойдем? – Он улыбался.

– А нельзя такси вызвать? Я устала.

– Да тут недалеко, я тебе город покажу.

– У вас тут и достопримечательности есть?

– Конечно! Тут, между прочим, рядом Достоевский жил. В детстве. Дома тут красивые. Мне в детстве очень нравилось гулять. Будто в сказке – наличники, крыши, узоры затейливые, а вон там, смотри, – Рома указал во двор, – голубятня. Ты когда-нибудь видела настоящую голубятню? Смотри, смотри, там до сих пор голуби!

Лиза увидела покосившееся сооружение, в котором сидели голуби – серые, парочка белых. Они суетливо переступали, курлыкали.

– А мне мама даже попугайчика не разрешала завести. Считала, что я могу орнитозом заразиться, – вздохнула Лиза.

Рома расхохотался.

– Смотри, тут все просто запомнить. По эту сторону – первый микрорайон, по ту – второй микрорайон. Между ними – улица Маркса и улица Советская.

– Ты так говоришь, будто мы жить здесь будем, – усмехнулась Лиза.

– А вот там, пойдем, тут рядом, дом, где мы раньше жили, когда я маленький был. Я помню только коридоры темные, больше ничего. Нет, помню, как мама радовалась, когда мы отсюда в новую квартиру переехали. Для нее это стало настоящим событием. Вот этот дом.

Лиза посмотрела туда, куда указывал Рома. Целая улица стояла вымершей. Старые покосившиеся двухэтажные домики на каменном фундаменте, деревянные сверху. Маленькие окна-бойницы. Некоторые дома еще держались, кое-где даже крыша сохранилась, но большинство – совсем разрушенные, только на фундаменте и держались. Ни в одном из домов не было жильцов, причем давно.

– Это бывшие коммуналки. В каждой комнате по семье. Воды, конечно, не было. На колонку ходили. У нас в доме текла холодная вода на общей кухне, и мы считались богачами, – рассказывал Рома.

– И как вы переехали?

– Ну там такая история давняя и длинная – коммуналки расселять начали, но первым делом жилье давали тем, у кого совсем старые дома были. В четырехэтажках квартиры выделяли вместо комнаты. А многодетным так вообще хоромы – двухкомнатные. Первыми получили те, кто в начале улицы жил. Остальные к ним в гости на экскурсии ходили. И ждали своей очереди. Обещали следующий дом расселить к Новому году, потом к весне, да все никак.

И вдруг в соседнем доме пожар случился. Дом же деревянный, сгорел, как спичка, пожарные даже почесаться не успели. Тушили своими силами – боялись, что на соседний дом огонь перекинется. Никто не пострадал – все успели выбежать, некоторые жильцы даже вещи прихватили. Но погорельцев все жалели, соседи приютили. Начальство, естественно, приехало, и погорельцам быстренько новые квартиры выделили. Уж как им завидовали тогда… Сначала жалели, а потом чуть ли не ненавидеть начали. Конечно, пошли слухи, что кто-то из мужиков специально дом спалил, чтобы, так сказать, процесс переезда ускорить. И вот ведь счастливое совпадение – все жильцы, получалось, к пожару-то готовы были. Вещи крупные не вытащили, а все важное собрать успели – документы, деньги. По всему получалось, что знали они про пожар заранее. Соседи, конечно, кости изрядно погорельцам перемыли, но дальше ничего не пошло, даже разбираться толком не стали – проводка старая, лампочки на обугленных проводах у всех болтались.

Ну и недели не прошло, как еще один дом сгорел. Опять та же картина маслом – все живы-здоровы, погорельцам – новые квартиры.

– Только не говори, что потом сгорел ваш дом, – догадалась Лиза.

– Да, так и было. Мама подожгла, – хмыкнул Рома. – Она отца просила, но он отказался. Наотрез. Он очень честный был, патологически честный. Мама тогда условие поставила – или он устраивает поджог и обеспечивает нам новое жилье, или уходит. Папа ушел. Я его больше не видел. Мама очень жесткая бывает, холодная. Папа для нее умер. Она мне тоже сказала, что отец умер. Я, только когда вырос, узнал, что он еще лет десять после этого прожил.

– И вам дали квартиру?

– Нет, сначала расследование было. Три пожара с разницей в неделю – это все-таки подозрительно. Все жильцы знали, что мама дом подожгла, но молчали. Да и что там выяснять – на все один ответ. Дома-то было проще снести, чем ремонтировать. Доказывай, хоть обдоказывайся, без толку. Все дома были признаны аварийными.

Нам, считай, повезло – дали квартиры. А после нас – еще один пожар случился. Только жилье закончилось. Новые дома не строили. Людей расселили по другим общежитиям, так они там и остались. Маму до сих пор жильцы добрым словом вспоминают – успели квартиры получить благодаря ей.

– А отец? Он что, просто так ушел?

– Нет, не просто. То есть я не знаю. Потом расскажу как-нибудь.

– Сейчас, – потребовала Лиза, удивившись, как ей раньше не приходило в голову расспросить Рому о его семье, о родителях.

Ромина мать, Валентина Даниловна, жила по плану. Основы этого плана заложила ее мать – Рома бабушку в живых не застал. Это она в семь лет отвела Валю в музыкальную школу и приковала ее к инструменту. Способностей у девочки не было, желания тоже, но недостаток, а точнее отсутствие таланта, она компенсирована усидчивостью и паническим страхом перед матерью. Валя считала дни до получения диплома об окончании музыкальной школы и на выпускном концерте сыграла более чем прилично. Сама от себя такого не ожидала. Никто – ни учителя, ни Валя – и не думал про музыкальное училище. Отмучилась, и слава богу. Но Валина мать рассудила иначе – училище, и точка. Дочь снова не посмела ослушаться. После училища Валя хотела окончательно забыть про музыку и мечтала уехать в столицу и поступить на исторический факультет. Или на географический. Или пойти работать и стать независимой от матери. Конечно, она бы никогда не посмела сказать о своих желаниях вслух. Хотела поступить тайно и сообщить по факту. Но для нее была выбрана дорога – Институт культуры. Валя прилежно училась, чтобы стать организатором массового досуга. Летом на каникулах ездила в пансионаты – подрабатывала массовиком-затейником. Прыжки в мешках, перетягивание каната, кружок хорового пения. После института без особых проблем устроилась на работу в горисполком, куда добровольно никто не шел. Только по распределению. Денег мало, проблем много. Нервотрепка и никакой благодарности. Валя попросилась сама, чтобы остаться в городе, рядом с матерью. Один раз она уже пыталась сбежать.

Это было на третьем курсе. Валя вырвалась в Москву – к подружке-однокурснице, которая перевелась в столицу по семейным обстоятельствам. Две недели Валя жила в общежитии, где ее приютили новые друзья, пила вино, ходила на лекции, знакомилась, расставалась, почти не ела. Но это было настоящие счастье и свобода. Та самая подружка уговаривала Валю тоже перевестись и даже обещала поговорить с родителями, у которых имелись связи в институте. Через две недели Валя позвонила домой. Никто не ответил. Валя позвонила соседке, от которой узнала, что мать в больнице. Инсульт. Ни говорить, ни ходить не может.

Валя вернулась домой и снова стала жить по плану. Только это был уже ее, личный, жизненный план. Она работала в горисполкоме на полставке, до двух, с трех до шести – в музыкалке, а после шести – бегала по частным урокам. Нужны были деньги. Мать лежала парализованная, но никак не умирала. Врачи сказали, что умрет, счет на недели, но все никак – она вцепилась в жизнь зубами. Валя заботилась о матери, давала лекарства, кормила с ложечки, но каждый день ждала ее кончины. «Поскорей бы», – шептала она каждый вечер перед сном.

Она приучилась все планировать – писать списки продуктов, которые нужно купить, дела, которые нужно сделать на следующий день. Она вела тетрадь доходов и расходов, над которой сидела вечерами. Замеряла, сколько осталось в пачке стирального порошка – на неделю хватит или на две, – и вносила в план покупок. Никогда в жизни она бы не купила себе помаду, кофточку или колготки спонтанно, потому что захотела, увидела, и понравился, например, цвет. Каждый вечер Валя усаживалась с тетрадью за большой стол, стоявший посреди комнаты, и рассказывала матери, сколько потратила на лекарства, на еду, на воду, на электричество. Слышала ли ее в эти вечера мать, понимала ли она что-нибудь, Валя не знала.

«Поскорей бы», – повторяла Валя и захлопывала тетрадь.

Отдельным пунктом у нее значились расходы на похороны. Валя копила и откладывала каждый месяц. Смерть матери ей была очень нужна – расплатиться побыстрее с расходами и выгадать остаток на покупку инструмента. Ведь это невозможно – бегать по ученикам. Лучше пусть к ней домой приходят. Соседи, конечно, крик поднимут, но ничего – поорут и успокоятся. Но это станет возможно только после смерти матери. Помимо инструмента – старое Валино пианино, еще ученическое, списанное из музыкалки, было давно выброшено, – ей требовалось пространство. Мало того, что коммуналка, стены деревянные, так еще и комната одна. Да, большая, двадцать квадратов, а что толку-то, если мать лежит у окна. А вот после смерти можно будет выставить материнскую кровать, поставить к стенке инструмент и принимать учеников. Можно и шкаф развернуть, который отгораживал Валину половину комнаты. А вместо шкафа поставить ширму или повесить занавески. И получатся как будто две полноценные комнаты. Да и о личной жизни можно будет задуматься. Не приведешь ведь мужчину в комнату, на узкую кровать за шкафом, когда рядом лежит умирающая старуха. И Валя расписывала в своей тетради, перелистнув несколько страниц, как купит тахту, ширму и заведет себе личную жизнь. «Поскорей бы», – говорила она матери. Ведь всем понятно, что невеста с собственной жилплощадью, да еще сирота, очень выгодная партия. Проще замуж выйти. А со своим закутком и больной матерью она никому не нужна. Да самый завалящий жених сбежит. Но завалящего Вале было не нужно.

После очередного вечернего зачитывания списка расходов и традиционного заклинания «Поскорей бы», Валя пошла спать и спала на удивление спокойно. Утром встала, позавтракала, отметила, что погода хорошая, можно и туфли обуть. Достала туфли, начистила их и походила по коридору, проверяя – не жмут? Только после этого подошла к матери. Врачи сказали, что умерла она еще вечером, скорее всего, во сне. И это хорошая смерть, спокойная.

Валя радовалась, что рассчитала все правильно – скопленных денег ей хватило и на похороны, и на инструмент, и даже на тахту осталось. Спасибо, соседи скинулись, кто сколько мог. И план ее отлично работал – она все переставила, передвинула и завела частных учеников. Из администрации уволилась и стала работать в музыкалке на полной ставке. Соседи поскандалили, но не сильно: а что делать девочке? Одна осталась. Жить ведь на что-то надо. Чтобы иметь больше учеников, Валя ставила детям тройки по специальности и говорила обеспокоенным мамашам, что подтянет дополнительно. Потому что ребенок-то, безусловно, талантлив. Мамаши покупались на жалкую лесть, и у Вали появился стабильный частный заработок.

Следующим пунктом в ее списке значилось замужество. Непременно удачное и по возможности быстрое. В Валиной схеме не было пункта о мучениях, сомнениях, страданиях, безответной, да и вообще о какой бы то ни было любви. И самое удивительное – у нее не было никаких сомнений, что все будет так, как она запланировала.

То ли мысли действительно материальны, то ли Валя так точно отправила запрос во вселенную, но жених действительно появился быстро, не заставив себя ждать. И именно такой, какой требовался. Москвич, студент последнего курса экономического факультета. Да еще и имя – Виктор – всегда нравилось Вале. Победитель.

В город Заокск Виктор попал случайно, как случайно оказался на грандиозной пьянке в общаге. Однокурсники решили отправиться на рыбалку, Виктора брать не собирались, но только он был счастливым владельцем «Жигулей» – родители подарили – и единственным трезвым в компании. Так что Виктора привело к Вале само провидение, учитывая то, что они заблудились, свернули не на ту дорогу.

На реке разбили палатку, нажарили шашлыков, выпили и завалились вповалку спать. Когда проснулись, пытались понять, где находятся и как река-то называется. Валя пришла на берег пешком – за компанию с подругой. Та умоляла: будет ее ухажер с другом, и нужна еще одна девушка. Не понравится, уйдем. Вот на этом берегу и произошла судьбоносная встреча. К Вале подошел Виктор и спросил, как называется река и город. Валя фыркнула, но сразу разглядела в молодом человеке проезжего молодца – явно москвич, джинсы, ботинки модные, белые. Разговорились. Две компании тем временем объединились и пили уже совместно. Валина подруга кокетничала с москвичами, ее ухажер наливался кровью, все плавно шло к традиционной драке.

– Отвези меня домой, – попросила Валя.

И Виктор сел за руль. Так она поняла, что выиграла свой приз – именно ему принадлежала машина, а это кое-что да значило.

Виктор остался у Вали. Все случилось так, как она и запланировала, – большая тахта, никто не мешает, пианино у стены, все чистенько, красивенько. Да, коммуналка, но соседи сидели тихо и утром Вале не сказали ни слова. Наоборот, соседка даже яйца для нее оставила – мужика накормить. Как выживать-то без мужика? И правильно. Красоты нет, денег нет, так пусть хоть одним местом завлекает. Глядишь, и найдется дурак, которому много не надо.

Были ли у Вали мысли, что Виктор уедет и больше о ней не вспомнит? Нет, поскольку и в ее плане такого пункта не значилось. Утром она пожарила Виктору яичницу и спокойно спросила, когда свадьба. То ли провидение было в то время на ее стороне, то ли вселенная обалдела от таких наглых заказов, но Виктор не сбежал в тот же момент. Он пожал плечами и сказал, что нужно съездить домой, сообщить родителям, и можно будет устраивать свадьбу. Наверное, ждать придется после подачи заявления, но это же месяц-два – не больше. Да, еще выпускные надо сдать и диплом получить. Но это совсем скоро.

Вале это показалось разумным. Виктор приезжал к ней каждые выходные. Валя его ждала, работала, копила деньги на свадьбу, что было занесено отдельным пунктом в ее тетрадь доходов и расходов. Она не мечтала о роскошном свадебном платье, наоборот, собиралась сшить на заказ – такое, чтобы потом можно было надевать по торжественным случаям и на экзамены в музыкалку.

Виктор нравился ей все больше. Он оказался честным, держал слово, никогда не приезжал с пустыми руками – то цветы, то конфеты. С соседями был вежлив, здоровался, хотя Валя видела – к коммуналкам он не привык, стесняется, по стеночке пробирается, говорит чуть ли не шепотом. Конечно, живет на всем готовом с родителями, ни забот, ни трудностей. Валя ждала, что Виктор познакомит ее с родителями, но он все откладывал. Но и это ее мало тревожило, ведь все шло по ее плану – платье сшила, туфли купила. Заявление в загс было подано – в Заокске. Валя рассудила трезво: какая разница, где подавать и расписываться, печати везде одинаковые. Виктор спорить не стал. Следующий пункт плана был выполнен – дата назначена. После подачи заявления Виктор прямо на ступеньках сообщил Вале, что его отец договаривается о его распределении, включает связи. И, возможно, если все получится, то его могут отправить аж в Париж. Но даже если не Париж, то Москва ему гарантирована. Валя тогда почувствовала себя очень счастливой – как же правильно все рассчитала, какого жениха себе подобрала. Да, так все и должно быть. У нее только так и будет.

Ее жизненный план впервые дал сбой, когда родители Виктора наотрез отказались знакомиться с невестой и потребовали немедленно забрать заявление из загса. Его выбор они сочли пьяной мальчишеской выходкой и совершенно не собирались принимать в семью какую-то сироту из Заокска. Где хоть этот Заокск находится? Там же, где речка Вобля? Вот это правильное название – очень характеризует поступок Виктора. Но покорный и послушный до сего момента сын сказал, что женится, и точка.

Тогда родители выложили последний довод – если он женится, то вопрос о Париже будет немедленно закрыт. И Москва тоже окажется под вопросом. Раз сын такой честный и благородный, раз такой идиот, пусть едет в Заокск и живет там как знает. А если такая любовь у них, то невесте и рая в шалаше хватит.

Виктор собрал чемодан и переехал к Вале, в Заокск, в ее коммуналку с деревянными стенами, на ее тахту. Сказать, что Валя была удивлена, – ничего не сказать. Этот поворот судьбы в ее планы не входил. Это она должна была переехать, она должна была ездить на собственной машине и выбирать – ехать ли в Париж или остаться в Москве. Ко всему прочему Виктор приехал на электричке – родители отобрали машину.

Наверное, они думали, что сын, лишившись бытового уюта и комфорта, образумится, бросит свою Валю – имя-то какое простецкое, как у продавщицы, – вернется домой и начнет жить «нормально», «как положено». Но честность Виктора, которая поначалу так удивляла и восхищала Валю, сыграет с ней злую шутку.

Виктор приехал гордый – разрыв с родителями и переезд к будущей жене стали его первым взрослым решением, жизненным выбором, так сказать.

– А разве ты не мог настоять на своем? – спросила Валя. Она уже придумала, какая у нее будет свадебная прическа и что букет должен быть непременно из белых роз. Чтобы было шикарно.

Виктор смотрел на нее и не понимал, на чем он должен был настоять.

Вале тогда пришлось совсем несладко – все соседки и коллеги только и делали, что перемывали ей кости. Мол, выбрала себе женишка – с чемоданом пешком явился. А разговоров-то было – москвич, Париж, на машине ездит. А теперь лишний жилец образовался. И так не протолкнуться, и на тебе – мужик поселился, ванную занимает. Валя тогда спать перестала, думала, что, может, план поменять, пока не поздно? Может, отказаться от Виктора, который не оправдал ожиданий? Но по всему получалось, что лучше он, чем вообще никто. Виктор женится, никуда не денется. А другого где искать? Все заново, что ли, планировать? И Валя решила выйти замуж – муж, он и есть муж. И к ней будут лучше относиться, уважать начнут, языки прикусят.

О пышном свадебном торжестве, как и о прическе и белых розах, пришлось забыть – Валя начала экономить. Не до торжества, когда муж без работы. Сходили расписались. Платье и туфли Валя так и не достала из шкафа. Было обидно до слез – соседки предлагали дома стол накрыть, посидеть, хоть как-то отметить, но она отказалась наотрез. Будет ей еще что праздновать. И не на общей кухне, а в ресторане, как положено. Нагуляются еще. Родители Виктора не каменные, оттают, когда узнают, что у сына все серьезно, что он не отступился.

И вот тут Валя рассчитала правильно. Родители, узнав, что свадьба все же состоялась, что живет он в коммуналке, что жена по ученикам бегает, помогли Виктору устроиться на работу. Пристроили хоть и не в Москве, а в Рязани, но с перспективой перевода в столицу, в Госплан. А может, не пожалели непутевого сына, а тоже просчитали – будет работать, закрутит по молодому делу роман с коллегой, разведется по-тихому. Виктор был рад, хотя и остался жить в Заокске. Да и Валя немного воспрянула духом – все еще может случиться, все еще будет – другая жизнь, вторая жизнь, а если рассудить, то и первая. Валя мечтала об одном – уехать из Заокска подальше, куда угодно, лишь бы больше не видеть ненавистное здание музыкалки, не ходить по двум улицам, исхоженным вдоль и поперек, забыть о своей коммуналке, пожить нормально, с горячей водой. Валя рассудила, что муж через год-другой встанет на ноги, остепенится и перестанет строить из себя гордого. Может, с родителями по-другому поговорит. В конце концов, он ведь в московской квартире прописан, так что имеет право. И она имеет право как жена. Все это Валя пыталась втемяшить в голову Виктора, но тот уперся. Нет, и все. Раз родители против, то он не будет настаивать – спасибо, что с работой помогли. Ему и так хорошо. Валя с удивлением отмечала – и вправду хорошо, не врет. Мотается на автобусе да на электричке каждый божий день. В шесть утра выходит, чтобы к девяти быть на работе. Вечером к девяти приползает, но не жалуется.

Во второй раз Валин жизненный план дал сбой, когда она поняла, что достоинство ее мужа – патологическая честность – мешает жить и является существенным недостатком. Даже не недостатком, а жирным минусом. Виктор не умел врать, брать, давать. Из-за этого на работе начались проблемы – кристальная честность сотрудника создавала слишком много неудобств. Его и просили, и намекали, и в лоб говорили – отчет подправить, потерять бумагу, что-то прибавить, что-то убавить, так нет же. И Виктора вместо повышения ждало понижение в должности. Уволить его побаивались – все-таки по протекции должность получил. Через пару лет его сослали в совсем малозначащий отдел, где его было не видно и не слышно.

Валя при соседках гордилась мужем. Но за эти же качества она его ненавидела. И с каждым днем все больше, все сильнее. И когда соседки в сердцах восклицали: «Во дурак-то!» – Валя соглашалась. Дурак и есть. Как юродивый, ей-богу. Да его бывший однокурсник, с которым они вместе начинали, уже и разменял двушку на трешку, машину купил, гарнитур румынский, полированный. Они встречались один раз семьями, так Валя потом все глаза выплакала от зависти. Да еще этот однокурсник как заладил: «Дурак ты, Витька, во, дурак! Чё ты ерепенился? Тебе что, жить хорошо не хочется? Не надоело на электричке кататься да жить хрен знает где?» Виктор спокойно ответил: «Не надоело», а Валя тогда чуть не заорала: «Мне надоело, мне все надоело! И ты надоел!» Валя жила от зарплаты до зарплаты – выживала только благодаря частным урокам. Но пришлось еще взять хоровой кружок. Она давно поняла – с мужем просчиталась так, что хоть локти кусай.

В третий раз жизненный план полетел ко всем чертям, когда Валя обнаружила, что беременна. Она не хотела ребенка. Хотела развестись и снова выйти замуж. Решила избавиться от ребенка народными средствами, но ничего не помогало. Аборт было делать поздно. Рожать без мужа немыслимо. Не только потому, что косо бы смотрели, но и потому, что Валя вдруг обрела надежду – вдруг отцовство изменит Виктора, вдруг он научится крутиться, шевелиться и забудет о своих принципах, которые она уже в гробу видела.

Валя все просчитала – ребенка нужно будет прописать в московской квартире у бабки с дедом, никуда не денутся, пусть соглашаются. И тогда и они с Виктором переберутся наконец в столицу. Не жить же в одной комнатушке втроем? А потом она придумает, как разменяться, разделиться. Валя родила мальчика и назвала его Романом. Виктор позвонил родителям и сообщил о счастливом событии, но те хотели дожить свою длинную жизнь спокойно и привычно. Появление внука в московской квартире в их планы никак не входило. Валя кричала как полоумная, угрожала, орала, требовала. Но Виктор сказал, что не собирается ничего менять, а уж тем более вторгаться в жизнь родителей. Роме не исполнилось еще и месяца, а его отец потерял работу. Он представил отчет, но не тот, которого ожидали, после чего его попросили уволиться по собственному желанию.

Валя смотрела на безработного мужа, на маленького сына, на свою комнатушку и отказывалась понимать, почему все это случилось именно с ней. Виктор жил тихо, стал тенью, возился с гвоздями, дощечками, восстанавливая какую-то историческую усадьбу. Стал вроде как «подвижником». Валя работала, а что ей еще оставалось? Не с голоду же помирать.

Тот случай, когда Валя попросила мужа совершить хоть какой-то поступок – поджечь дом ради новой квартиры, стал последним. Виктор отказался. И Валя его выгнала. А в новую квартиру переехала с сыном. Рома слышал от соседей, что отец вроде как устроился смотрителем в какой-то провинциальный музей. Он никогда с ним не встречался. Если бы встретился – тоже умер бы для своей матери, как для нее умер муж.

В четвертый раз Валина схема сломалась, когда Рома объявил ей, что уезжает в Москву – учиться, работать. Валя к тому времени стала уважаемой учительницей. Она вернулась на работу в бывший горисполком, ныне городскую администрацию, на руководящую должность. Устраивала фестивали, смотры самодеятельности, созданный ею фольклорный кружок занимал на фестивалях призовые места. Валя и сама выходила на сцену – пела. Она наконец нашла себя в жизни. У нее были подчиненные, родители выстраивались в очередь, чтобы Валентина Даниловна позанималась с ребенком частным образом. С ее-то школой, с ее опытом! У Вали все было хорошо – денег хватало, сын рос, радовал успехами, да еще красавчик. Выкормила, вырастила. Все одна, все сама. Валя считала, что Рома должен был остаться при ней, в ее уже налаженной и устроенной жизни. Не потому, что не хотела для сына лучшего. Она боялась, что с сыном произойдет то же, что и с его отцом. Что после всех надежд и планов он сорвется и упадет.

Они шли по улице. Рома шутил.

– Смотри, магазин «Добрый мясник», а представляешь, был бы «Злой мясник»! А вот этот дом с колоннами – музыкальная школа.

– Красивый дом, – подтвердила Лиза.

– Ты знаешь, как там холодно? Да, забыл предупредить, дома тоже холодно. Окна старые. Я предлагал поменять, но мама уже привыкла. Не доверяет она стеклопакетам. Так что не удивляйся – в подъезде стеклопакеты стоят, ремонт сделали, а в квартирах ветер гуляет.

Лиза думала о том, как выглядит Валентина Даниловна. По рассказам Ромы ей представлялась дородная женщина, немного жестковатая, но вежливая, интеллигентная. В белой блузке и длинной юбке – все-таки учительница музыки. Они наверняка будут пить чай из фарфоровых чашек и есть покупной торт, скажем «Прагу». Валентина Даниловна будет показывать фотографии Ромы в старом альбоме и называть Лизу деточкой. Наверняка она будет очень рада за сына и приветлива с невесткой. Они посидят, рано лягут спать, а утром пойдут, например, в местный Кремль на экскурсию.

Они все шли и шли. Дома были в основном четырехэтажные, редко попадались пятиэтажки. И вдруг Лиза увидела непривычное строение – девятиэтажный дом. Такой же, как в Москве, застройки годов семидесятых. Серый, грязный. Но здесь он казался небоскребом и вообще выглядел как бельмо на глазу.

– Девятиэтажка, надо же, – удивилась Лиза.

– Ага, нам сюда, второй подъезд. Нам на шестой.

Рома пошел по лестнице.

– А что, лифта нет?

– Лифта? Должен был быть, – опять рассмеялся Рома, – этот дом, знаешь ли, местная достопримечательность. Он один-единственный в городе. Высотка, так сказать. Конечно, здесь должен был быть лифт. Но потом где-то наверху решили, что строить девятиэтажки здесь бессмысленно и тем более бессмысленно создавать лифтовую службу под один-единственный дом. Так что нет служб, нет лифта.

– А как же старики, дети, с колясками, с сумками?

– Привыкли все, – пожал плечами Рома.

Лиза поднималась по лестнице и не переставала удивляться странной планировке. Если бы соседи справа открыли дверь настежь, то соседи слева не смогли бы выйти из квартиры. Почти каждая дверь была украшена открыткой – обычной открыткой, которые продаются в киосках и на почте. У Лизы в подъезде тоже вывесили подобные поздравления на доске объявлений – внизу, по инициативе консьержки. Здесь же на одной двери скотчем была приклеена открытка «С 23 февраля», на другой – «С 8 Марта», на третьей сразу две – «С днем рождения» и «С Hовым годом». Но Лиза застыла перед дверью, на которой красовалась открытка – заяц с букетом цветов и надпись «Тили-тили тесто, здесь живет невеста».

– Что это значит? – спросила Лиза у Ромы.

– Значит, свадьба завтра. Всегда так делают, – ответил он равнодушно.

Наконец они поднялись, и Рома позвонил в дверь без всяких открыток.

– Ромчик! Ромочка! Сы́ночка! – Лиза услышала голос еще до того, как дверь открылась.

При первом же взгляде на Валентину Даниловну сразу стало очевидно, на кого похож Рома – копия матери.

Валентина Даниловна оказалась крупной рыхлой блондинкой, с отекшими ногами, двойным подбородком, тройным запасом валиков вокруг талии, огромной грудью и задорной прической в стиле кудельки. На ее лице выделялись брови – высоко прорисованные, отчего вид у нее был сильно удивленный. Когда она обнимала Рому, Лиза заметила ободранный маникюр и золотые кольца, натянутые на пальцы так, что фаланги вот-вот должны были лопнуть. Массивные кольца были, по прошлым временам, наверное, дорогие. На правой руке Лиза отметила печатку. Шею Валентины Даниловны украшали несколько цепочек, запутавшихся, выглядывавших из складок на шее. На одной цепочке висел увесистый золотой крест.

Имелась у нее и характерная особенность – тонкая верхняя губа и мелкий частокол зубов. Обычно такая особенность челюсти достается худым высоким женщинам, но Валентина Даниловна была полной, грузной, заплывшей. Она не была похожа на крысу или на мышь. Ничего звериного в ее облике не замечалось. Хотя нет – Ромина мать напоминала морского котика на суше. Маленькая голова, нарисованные губы – контур шел выше естественного – и здоровенное неповоротливое тело, из которого торчали смешные руки, казавшиеся непропорционально маленькими, как и голова. Валентину Даниловну можно было бы назвать вполне миловидной, если бы не губа и зубы. При определенном ракурсе она казалась злой, и Лиза даже подумала, что свекровь может и укусить. В этом строении челюсти было что-то неприличное, как исподнее, проглянувшее под задравшимся платьем.

– Мам, это Лиза, – сообщил Рома.

– Да заходи, заходи уже, я ж час назад тебя ждала! Что, автобус задержался? Или на электричку опоздал?

Валентина Даниловна делала вид, что Лизу в упор не видит. Нет ее. Пустое место. Лиза отнесла это на счет волнения и радости от возвращения сына.

– Голодный? Есть будешь? Я ж тебе пирожков напекла. Твоих любимых! С капусточкой!

– Мы в кафе заходили. Я пельменей поел.

– И где ж ты кафе нашел? На вокзале, что ли? Там Любка сидит? И ты ел ее пельмени? Ты шо, дурак или как? Дома нельзя сесть поесть? Я ж сегодня с утра наяривала-нажаривала!

Лиза была потрясена – вот тебе и трогательная учительница музыки в белой блузке. Вот и покупной тортик к чаю из фарфоровых чашек. Вместо разговоров про погоду – рифмованные причитания.

Лиза разглядывала квартиру. Ее поразило, что в большой комнате, которая служила спальней и гостиной, пол был голый, покрытый коричневым однотонным линолеумом. Зато на кухне лежал ковер, чистый, без единой соринки. Ковер застилал всю свободную площадь пола. Лиза дернулась от неожиданного звука. Будто проехал поезд и издал гудок. Оказалось, это выключился холодильник, сотрясаясь всеми внутренностями, и одновременно закипел чайник со свистком.

Стены были обильно украшены фотографиями – маленький Рома, молодая Валентина Даниловна, Рома на руках у матери, Рома на утреннике в садике, Рома на выпускном в школе. В углу стояла рамка для репродукций или крупноформатных фотографий, под которой лежали в беспорядке бумажные иконы. Задняя картонка прилегала недостаточно плотно, и изображения святых обсыпались книзу, навалившись одно на другое.

На диване лежало вязание – нитки, крючок, – Валентина Даниловна вязала голубую шаль. На стене над диваном в ряд висели картины – цветы, кошка, снова цветы. Лиза присмотрелась и поняла, что картины сделаны из косточек – арбузных, дынных, сливовых. Фоном служил рис, а ободок – из кофейных зерен.

– Это вы сами сделали? – спросила Лиза.

– Что? – Валентина Даниловна переключила внимание на гостью. – Сама, конечно, а ты что, не умеешь? Вяжешь хоть? На спицах или крючком?

– Нет, я не вяжу, – ответила Лиза.

Валентина Даниловна поджала губы, хотя там и поджимать было нечего.

– Очень красиво, – похвалила Лиза, показывая на картину из косточек.

– А я вяжу. Тут в больнице неделю была, так четыре шали связала. Думала, свихнусь. Раздарила, конечно, а теперь думаю – надо было продать. Ромка, ты как думаешь? Может, мне продавать начать?

Рома кивнул. Он ел пирожки и с хлюпом запивал чаем. Кухня была маленькая, рассчитанная на двоих, устроенная под двоих – две табуретки, на столе – две разнокалиберные чашки, тарелка с пирожками – одна, предназначенная для Ромы.

– А ты что ж, фигуру бережешь или как? – Валентина Даниловна больно ткнула Лизу пальцем в бок. Ей никто не предложил сесть, да и некуда было. Лиза так и стояла в проходе, прижимаясь к боку дребезжащего холодильника. Рома же продолжал чавкать и хлюпать.

Лиза почувствовала, что ей нехорошо. По спине тек пот, ее тошнило.

– Ты чего зеленушечкой-то покрылась? – с интересом, но без всякого беспокойства спросила Валентина Даниловна. – Бухала? Блевать тянет?

– Ей еще в кафе стало плохо, – с набитым ртом объяснил Рома. Он все же догадался встать и усадить Лизу на стул в комнате.

– Ничего, это с непривычки. Дорога тяжелая, – объяснила она, изо всех сил стараясь не обращать внимания на слова из лексикона свекрови – «зеленушечка», «бухать» и «блевать».

– Так чего, тяжелая? – удивилась Валентина Даниловна. – Это ж ты без сумок даже! А как я? Две сумки в руки, одну в зубы и телепаюсь-мотыляюсь по автобусам. А электрички-то какие хорошие стали! Я тут ехала на одной – там сиденья как в самолете. Хоть взлетай. Такие голубенькие, чистенькие, спинки ровненькие. Милота-Воркута!

Лиза, решив дать себе передышку, встала и пошла в ванную. Долго крутила кран горячей воды, но текла только холодная. Она вышла из ванной.

– Простите, там что-то с водой…

– Что, опять краны́ сорвало? Да чтоб его! У меня на крана́х больное место. В умывальнике все время срывало, так я его убрала. Что ни день, то чинить-починять! Да слесарь больше меня зарабатывал! Ты что, дернула, что ли? Наверняка крутанула и сорвала.

– Я не дергала, просто нет горячей воды.

– Так тебе горячая была нужна? Сразу бы так и сказала! Это колонку надо зажечь. Ты с колонкой-то умеешь? Нет? Запомни, сначала воду пускаешь, потом зажигаешь. Если вода не пущена, то колонка взорвется. Поняла?

– Мам, давай я сам сделаю. – Рома встал, включил воду, зажег колонку.

– Теперь можно? – спросила Лиза.

– Это ж тебе колонка, а не атомная электростанция! Подождать надо, пока нагреется. Тебе теплая или горячая?

– Если можно, горячую.

– Ромка, подкрути там! Я ж по молодости тоже такая была – чуть дунь, уже в обмороке валяюсь, а сейчас нормуль. Слушай, а знаешь, что у меня есть? Пакеты блевательные! Мы с «Любавой» на теплоходе катались, так там всем блевательные пакеты выдавали. Такая бумага хорошая – крафтовая. Ну я и прибрала чуток. Думала, корзинки из этой бумаги сделаю. Чтобы всякие ключи-перчатки складывать. Нарезал, накрутил, на клей присобачил и живи не тужи. Так давай я тебе дам. Про запас. Да мне вообще зарплату должны выдавать блевательными пакетами – так тошнит от этой работы. А что – всех тошнит, куда деваться-то? У меня-то печатный станок давно сломался. Сколько дверью ни хлопай – денег не печатает. Вот и пентюляюсь на работу.

– А «Любава» – это что? – вяло поинтересовалась Лиза.

– Так это ж ансамбль наш. Ромка тебе что, не рассказывал? Мы гран-при взяли на конкурсе в прошлом году, и это я еще не в голосе была. Это ж моя отдушина – попоешь, так, глядишь, и жить хочется. Мы русские народные поем, частушки, но и современное можем. Надо только мне схудеть чутка, а то я в костюм не влезаю. В прошлый раз так затянулась, что дышать не могла, поэтому и не в голосе была. Мы еще и танцуем. А я девкам своим показываю, что если руку подниму, все, кранты – платье прямо на мне и разойдется. Ну, я встала деревцем в центре, такая березонька размером с дуб, а девки вокруг меня хороводы наяривали. Я только из стороны в сторону покачивалась. Мне форму держать надо. Без формы никак. Ромка, когда мальцом был, я ж своими связками его и кормила – спать уложу, стулья к кровати придвину, чтоб не свалился, а сама в ресторан, петь-горланить, еду соберу со столов, так и проживали. Сама, помню, банку кильки открою, на хлеб положу и сижу жую. Ох, молодая была, ничего не боялась. Вся такая смелая-загорелая по таким кабакам шастала. Дура была. Это вы, молодые, жизни не знаете. По кабинетам красивым сидите, а мы… Зато я сейчас тоже начальница – за фестивали да мероприятия отвечаю. Девки бегают, шуршат – Валентина Даниловна то, Валентина Даниловна се. А кто деньги выбивает, кто на ковер ездит? Валентина Даниловна! Да еще про себя не забыть! Я говорю, вы покажите, кому дать, чтоб денег выделили на мероприятие, так я дам, даже с удовольствием. Нет, все жадные, за лишнюю копейку удавятся. А у меня ж дача. Я там весь дом под дуб, под ясень отделала. Красота – не могу. Смотрю и чуть не плачу, какая красота. Вот доделаю, будем спать-отдыхать, да, Ромка? А за материалы двести тыщ отдай, не греши. Ромка, слышь, может, мне опять пойти погорланить? В ресторан наш, «Заокский», что ли? Там, правда, Анька подвизалась, шалава безголосая, сиськами трясет, глотку дерет так, что, глядишь, обосрется ненароком. И стоит некрасиво – как на толчок присаживается. Тоже мне Тинка Тернер нашлась. У Аньки что – грудь да морда еще свежая. Звезда… нашлась. Я Толика, хозяина, хорошо знаю, говорю ему, тебе голос нужен или сиськи, а он мне говорит – сиськи. Ну не козел? Как был в молодости козлом, так и остался. Лысый уже, с простатитом, а все туда же.

– Вы же учительница… – промямлила Лиза. – Рома говорил, что в музыкальной школе… педагог известный.

– А я и швец, и жнец, и на дуде игрец! – расхохоталась Валентна Даниловна. – Конечно, утром я педагог, а вечером певица. Да ладно, это я молодая рулады выводила – и под Пугачиху могла, и под Ротару. Сейчас вот только «Любава» осталась. У нас все прилично. Сарафаны, кокошники – не придерешься. Мы в этом, в тендере, нет, в тренде, Ромка, я правильно говорю? Я с годами умная стала – куда ветер дует, туда я и нос держу. Поэтому и дачку отстроила. Слышь, Лизка, ты такая худая, присоветуй мне, на какую диету сесть. Только недолго – я долго не жрать не могу. Присоветуешь?

Лиза кивнула и ушла в ванную. Дверь не закрывалась – щеколда была сорвана. Видимо, в этом городе у всех были проблемы с крана́ми, со щеколдами и с водой.

Когда Лиза вышла из ванной, Рома уже спал на узком диванчике.

– Он всегда тут отсыпается, – объяснила Валентина Даниловна, – тут воздух, тишина.

– А почему так темно? – Лиза посмотрела на часы. Половина пятого.

– Так у нас три фонаря на весь город, и те в четыре отключают. Электричество экономят. Да и кому надо? У нас тут не так, как у вас, – по домам все, чай пьют, телик смотрят. Ты чай-то будешь? Я травяной заварила – у меня тут все: кони, люди. Смешала, в смысле, мяту, ромашку, пустырник. Ну ты поняла, да?

– Поняла.

– А теперь скажи мне, чё ты на моего Ромку позарилась? Другие, что ль, не брали уже?

Лиза посмотрела на свекровь. Она на глазах растеряла свою разухабистую веселость и смотрела на Лизу с нескрываемой ненавистью. И в этот момент вполне могла укусить ее своими острыми мелкими зубами. Вцепиться в шею и загрызть за своего Ромку.

– Я тебе так скажу. Я всегда говорю как есть, – продолжала Валентина Даниловна. – А ты или съешь, или подавишься. Ромка мой мужик тот еще. У него баб было столько, что я считать устала. Ты такая вся из себя – каменья-соленья нацепила и сидишь, зовущая к поцелуям. Так я тебе доложу, и не говори, что не предупреждала, – видала я таких, пусть он с тобой поваландается, я уж стерплю как-нибудь, а женится он на нашей, на местной. Поняла? А надумаешь ему жизнь поганить, так я на тебя управу найду. У меня рука тяжелая, я один раз случайно махну, так ты не встанешь.

– Вообще-то мы уже поженились, – сообщила Лиза.

В этот момент на улице раздались хлопки от взрывающихся петард.

– Страна контрастов, едит твою. Вот тебе и здрасьте-покрасьте! Вот тебе и баптистка-евангелистка на мою голову. Вот тебе и нарядница-разрядница! Пойду я, перекурю это дело.

Валентина Даниловна вышла на лестничную клетку. Лиза осталась сидеть на кухне, но через минуту не выдержала и пошла будить Рому. В конце концов, это его мать, пусть с ней сам и разбирается. Еще и называет его так противно – Ромка.

– Ром, Рома, просыпайся!

– Что?

– Ничего. Я ей все сказала.

– Что сказала? Кому?

– Валентине Даниловне. Сказала, что мы поженились.

– Зачем?

– Так получилось. Она мне стала угрожать и рассказывать, сколько баб у тебя было. И что ты на мне не женишься. А что мне оставалось? Ты спишь, а я отдувайся?

– Ладно, разберемся. Где мама?

– Пошла перекуривать на лестницу.

Рома встал и пошел за матерью. Лиза вышла следом. Она не хотела, чтобы свекровь за ее спиной говорила гадости. Пусть уж в лицо все скажет.

Валентина Даниловна не больно-то убивалась – спокойно курила. По лестнице поднимался мужик. В руках он держал пластиковую бутыль с прозрачной жидкостью. Мужик был пьян, но на ногах держался.

– О, Славик, здорово, – поприветствовала соседа Валентина Даниловна.

– Ромка, здорово. Даниловна, и тебе не хворать, – ответил мужик.

– Славик, ты чё несешь? Воду, что ль, святую? – хмыкнула Валентина Даниловна.

– Ага. Будешь?

– Да что грешить прокуренным ртом? – хохотнула Валентина Даниловна. – Я завтра зайду за водичкой-то.

– Заходи, если чё останется.

Славик долго ковырялся ключом в замке, но справился.

– А что, праздник какой? – удивилась Лиза.

– Да у Славика что ни день, то праздник, – объяснил Рома, – самогон он нес.

На лестницу вышла еще одна соседка.

– Ромка приехал! А слышу, голос-то знакомый вроде! – обрадовалась она.

– Здрасьте, теть Свет.

– А это кто ж с тобой? – Соседка разглядывала Лизу.

– А это, Свет, моя невестка! – объявила Валентина Даниловна. – Приехали – вот, в известность поставили.

– Как это? Как это в известность? Что? По залету, что ль? – заахала соседка.

– Нет, вроде не по залету, – ответила Валентина Даниловна. – Или эту новость вы припасли? Когда сказать-то собирались? На Новый год сюрприз устроить? – Голос Валентины Даниловны начал звенеть.

– Мам, перестань, нет никакого залета. И свадьбы не было. Просто пошли и расписались, – успокоил мать Рома.

– Ой, Светка, какой у меня сын-то умный, какой головастый! Прямо смотрю и поражаюсь – в кого такой? Я ж только щас дотумкала! Он ведь по расчету женился!

– Как это? – Соседка аж рот раскрыла от любопытства.

– А вот так. Невестка-то у меня – москвичка. С собственной квартирой. Да? С квартирой же?

Рома кивнул.

– А она оказалась такой дурой, что ухватилась за последний шанс. Лиз, тебе лет-то сколько? Двадцать шесть? Двадцать семь? Вот она его в квартире пропишет, Рома-то в столице и зацепится. А как только зацепится, так сразу и разведется. Да, Ромка? Я правильно рассуждаю?

Лиза чувствовала, что свекровь на взводе и сейчас или истерика будет, или скандал.

– Мам, перестань, зачем ты так? – Рома попытался взять мать за руку.

– Как? Это я как? Это ты совсем совесть потерял! Мать для тебя пустое место? Женился, а я последняя узнаю? Весь в отца – все у тебя не как у людей, а через жопу. Даже бабу себе нормальную найти не смог. Ты чё, с этой жить собираешься? Ты думаешь, она тебе ребенка родит? Или ты думаешь, я ее терпеть стану? Привел, а мать, значит, ешь и не давись! Терпи-молчи! Нет, милый мой, так дело не пойдет. Я твоему отцу не позволяла об себя ноги вытирать и тебе не позволю.

– Мама, так мы приехали специально, типа отметить. Хочешь, в ресторан сходим?

– Мне не надо типа! И одолжение мне не надо делать! – Валентина Даниловна все-таки сорвалась на крик.

Соседская дверь открылась, и в проеме появился Славик с пластиковой бутылкой.

– Э… может, щас водички-то? Не надо?

Поскольку на него никто не среагировал, Славик скрылся за дверью.

Ночью Лиза почти не спала – Рома храпел, холодильник грохотал, отключаясь и включаясь. Из окон нещадно дуло. Наверху скандалили соседи, а в семь утра включили телевизор. Слышимость была такая, что Лиза прослушала сводку погоды, новости и советы, как справиться с бессонницей. Валентина Даниловна встала еще раньше, в шесть, и гремела посудой на кухне. Лиза всегда была чувствительна к посторонним звукам и могла проснуться от проехавшей под окнами машины, а свекровь гремела, ставила чайник, хлопала дверцей холодильника, роняла тарелку, звенела ложками. Рома спал как убитый. Лиза делала вид, что дремлет. Дотерпела до половины восьмого и встала.

– Доброе утро, можно мне колонку зажечь? – попросила она.

– Можно, а чё ж нельзя, – ответила свекровь, – мне ж газа не жалко, и воды не жалко, и света не жалко.

Лиза приняла душ, гадая, что делать дальше. Вышла на кухню.

– Ты же небось кофе хлещешь, так я тебе заварила. – Свекровь поставила перед Лизой чашку с растворимым кофе. Лиза повозила ложкой, но пить не стала – от растворимого кофе у нее начиналась изжога. Рома продолжал спать как убитый.

– Чё, уехать хочешь? Я не слепая, вижу, что аж неймется, – усмехнулась свекровь.

– Хочу, – честно ответила Лиза.

– А о муже своем ты подумала? Ты села-присела, встала-поехала, а он что? Разрывайся?

– Куда надо ехать? – Из комнаты вышел Рома, вполне свеженький и бодренький. – Так, сегодня мы идем в ресторан. Отмечать! – объявил он.

– Зачем ресторан? Какой ресторан? – всколыхнулась Валентина Даниловна, успевая плюхнуть на огромную тарелку яичницу с колбасой, бутерброд с маслом и поставить чашку с какао.

– Какао? – удивилась Лиза.

– Ой, Ромка так в детстве любил! Всю кастрюлю зараз мог выхлебать!

Рома уселся по-хозяйски, вилкой располовинил яичницу и положил на тарелку для Лизы. Взял чашку и ловко отлил половину из своей. Валентина Даниловна ревниво следила за каждым движением сына.

– Я и сама могу сготовить. Надо только сейчас в магазин сбегать. А чё готовить-то? Салатиков нарезать или чё испечь? Ромка, ты как хочешь? – Лиза понимала, что Валентина Даниловна сменила гнев на милость исключительно ради сына. А может, испугалась – вдруг бы сын за женой поехал, а не остался с матерью? Да наверняка так бы и было.

– Ничего не надо готовить. Пойдем в ресторан, – настаивал Рома.

– Не, в наш я не пойду, – отмахнулась свекровь, – не хватало еще деньги отдавать за ту бурду, которую они готовят.

– Тогда поедем в другой.

– Не, я не поеду. Да и куда тут идти? В Рязань, что ли, ехать? Да пока доедешь, жрать не захочешь. А ты что, всухую будешь сидеть?

– Тогда пойдем в кафе, которое напротив автовокзала. Там пельмени отличные были! – нашелся Рома.

Валентина Даниловна тщательно наряжалась. Лиза сидела, уставившись в книжку. Это были стихи Пушкина из собрания сочинений, красиво стоявшего в книжном шкафу. Рома ушел договариваться про обед.

Кафе, как он сообщил, вернувшись, было закрыто на спецобслуживание – там гуляли свадьбу. Но Степанна выделила им столик.

Лиза не помнила ни свадьбу, ни того, что ела. Она запомнила официантку в гипюровой кофточке, которую звали Клара. Молодая, до тридцати, толстая, в плотных шерстяных колготках в ромбик и в трикотажном обтягивающем платье. Платье было коротко, и Клара его все время одергивала. Она должна была быть Анжелой, Снежаной, на худой конец, Светкой или Людкой, но никак не Кларой. Повариха Степанна в фартуке из коричневой клеенки, похожей на ту, которую в советские годы клали в детские кроватки и на больничные койки, руководила Кларой.

– Кларка, ставь тарелки на пустые, где гостей нет! И перекладывай, перекладывай! Хлеб на мясную тарелку ложь! Закрутку к водке поставь. Шевелись! Кто же тебя так назвал? Мать или отец? Немец, что ли, отец-то был? Немчура? Имя-то какое, ненашенское. Тьфу, пока выговоришь, язык сломаешь. Водку еще выноси, а вино убирай – вишь, никто не пьет.

Клара шевелилась. Ей было глубоко наплевать на то, что гости рассаживаются, произносят тосты, разговаривают.

Лиза с Ромой и Валентиной Даниловной сидели за отдельным столом, а Кларе отчаянно не хватало места.

– Если что, спрайт у вас под столом, – объявила она, засунув бутылку Лизе под ноги.

Клара выставляла на их стол бутерброды, которые не пользовались спросом, лишние бокалы и перекладывала тоже на их столе – помидоры с огурцами ссыпала в одну тарелку, маринованные в другую и возвращала гостям. При своих габаритах она ловко лавировала между стульями, сдвигала бутылки, втыкала ложки в салаты, нависая над головами гостей. Заминку вызвали разве что увядшие и засохшие листы салата, выложенные для украшения нарезок из салями и ветчины. Нарезку съели, а салатные листья оставили. Клара вывалила их поверх тарелки с винегретом.

Валентина Даниловна прослезилась – ей было завидно.

– Да, мне за́видно, – объявила она Роме и Лизе. – Люди сидят, гуляют, а мы сбоку припека. По-людски должно быть, по-людски.

Выпив водки – Валентина Даниловна пила исключительно водку, – она пошла знакомиться, поздравляться, спела частушку и пересела за главный стол на правах гостьи. Сцепилась языками с женщинами, опять прослезилась, кинулась целоваться к невесте, выпила с тещей, спела еще одну частушку, матерную, потом еще одну. Изрядно пьяные гости начали за деньги заказывать песни. Валентина Даниловна спела про «любовь, похожую на сон» и «важней всего погода в доме». Потом выпила еще – с тещей, тестем, со свекровью, свекром, Степанной. И все, ее понесло. Валентина Даниловна стала рассказывать о себе, о Ромке и Лизе.

Они собирались погостить неделю, но Лиза, переночевав еще одну ночь на раскладушке под тонким одеялом, рано утром собрала сумку. За прошлый вечер она все про себя узнала – что худая, больная, заносчивая, готовить не умеет, никто на ее кости не позарился, так она Роме в ноги должна кланяться – такой мужик в ее сторону посмотрел. Конечно, его потянуло на столичную штучку, таких баб он никогда не видел, а потом сы́ночка вернется и здесь женится. Тут-то все девки нормальные, видные. Всем же известно, что жену надо из своей деревни брать. Чтобы характерами совпадали. И еще надо посмотреть – сможет ли родить. Корову по рогам смотрят, а девку – по родам. Эта же кого выносит? Да и не будет она рожать. Такие штучки-дрючки не рожают, для себя живут. Так и хорошо, Рома ее скорее бросит. Ему же семья нормальная нужна, чтобы жена и выносить могла, и родить нормально, и кастрюлями громыхала, и чтобы подавала, уносила. А с этой одни проблемы – да если и забеременеет, сама точно не родит, резать будут. А всем известно, что дети, которых через разрез достают, неполноценные. Да и эта, не пойми что у нее на уме. Глаза злые. Это она по первости сдерживается, а дальше лицо свое покажет. Все нутро наружу полезет. Ну ничего. Дай бог, Рома у нее еще полквартиры отсудит. А что? Кто скажет, что не будет прав? То есть он ее обхаживает, в постель с ней ложится, а потом – пошел вон? Э, милочка, за все надо платить. А уж за такого мужика под боком тем более. И полквартиры – это еще, считай, даром. Да пусть парень перебесится, там видно будет, разберется. Только бы детей пока не заводили. Тогда развернулся и вышел, никаких обязательств. Если дети, тогда алименты надо платить. Зарплата у него хорошая, а так отдавай, будь здоров и не кашляй. А от кого она ребенка нагуляет, это тоже еще вопрос. На лбу написано, что до Ромы у нее много мужиков было. Так что, остановится? Конечно, нет. Поставила печать в паспорт для репутации, для порядку, чтобы пальцем не тыкали, и по новой пойдет. А что, Рома будет с рогами ходить? Нет, он не такой. Разведется, конечно. И хорошо – считай, прописка московская, полквартирки отсудит, у такой – сам бог велел отсудить, и дальше заживет. Хорошо заживет. Домой вернется, жену найдет и пусть опять в свою Москву уезжает, деньги зарабатывает. А уж она с невесткой тут управится. Крепче брак будет – если долго не видишь мужа, а тот с деньгами приезжает, так такая любовь будет, что туши свет. На что она, Валентина Даниловна? Она объяснит невестке, как себя вести нужно. Этой-то без толку объяснять – не поймет. А своя послушается, свекровь матерью называть станет. Да и дети здесь, под приглядом, – на здоровом питании.

– Ром, а помнишь Люську? Ну, Люську! – не унималась Валентина Даниловна. – С которой ты на выпускном в кустах зажимался, такая с челкой, как у пони! Замуж вышла! За Сашку! Представляешь? Не дождалась тебя, так страдала… Так уже с пузом ходит! А Наташка? Ну, с которой ты в десятом классе любовь крутил. Уже двоих родила, так-то. А к Надьке не сходишь? Сходил бы. Она ж все глаза выплакала, когда ты уехал. Все к тебе рвалась. Замуж, конечно, выскочила. Но муж у нее так себе – бросит она его, если ты позовешь.

– Мам, перестань, – в который раз просил Рома.

– А чё такого-то? Чё я такого говорю? Пусть твоя жена знает. Если умная, поймет. Если дура, так сам дурак, что на дуре женился.

Лиза собрала сумку. Рома молча обнял мать. Валентина Даниловна что-то кричала в сердцах, проклиная и обещая, что на порог не пустит такого сына, который от матери ради жены отказался. Но как-то очень показушно кричала – было понятно, что пустит, только без жены.

– Я по-другому твою маму себе представляла, – сказала Лиза в автобусе.

Лиза не понимала главного – зачем Валентине Даниловне понадобилась эта актерская бравада. Зачем свекровь изображала из себя разухабистую простоватую и хамоватую бабенку. Ведь не такая уж и простоватая, как хотела показаться, – к Лизе присматривалась, оценивала, щипала взглядом. Лиза же не понимала, почему нельзя спокойно поговорить, познакомиться без шуток-прибауток. Дешевая клоунада. И ведь видела, что у свекрови есть турка и кофе молотый, есть и одеяла теплые. Что она показать хотела? Или думала, что Лиза примет за чистую монету ее якобы пьяный плач Ярославны? Она прекрасно видела, что Валентина Даниловна выпила только одну рюмку, а потом воду в стопку наливала. Зачем было изображать из себя пьяную? Чтобы Лизу позлить?

– Не обижайся на нее, она на самом деле хорошая, – вступился за мать Рома.

Лиза хотела ответить, что свекровь на самом деле – актриса. И не такая уж хорошая.

Эту поездку они больше не вспоминали.

* * *

Прошло несколько лет. Полина чаще видела Ольгу Борисовну, чем Лизу. Мария Васильевна стала для Лизиной матери сиделкой, секретарем, подругой. Болезнь прогрессировала. Кроме своей «Машеньки», Ольга Борисовна никого не узнавала и никого не желала видеть. Машенька заменяла ей телевизор, радио, книги и все остальное. Ольга Борисовна ложилась спать в шесть вечера, чтобы проснуться в пять утра и ждать Машеньку.

Лиза с Ромой работали. Лиза, согласно договору, продала свою квартиру, и они купили новую. Рома как-то вдруг резко и высоко взлетел – прямо вертикальный взлет, шутили на работе. Появились деньги, новые желания и возможности. Детей не было, но ни Рома, ни Лиза вроде и не хотели. Они стали успешной, обеспеченной молодой парой, у которой все еще впереди и все по плану. Можно галочки ставить напротив выполненных дел. Сначала – покупка большой квартиры с огромными подоконниками и панорамными окнами во всю стену в новостройке, в хорошем районе, который в ближайшее время обещал стать престижным. Парк, зелень. Свободная планировка. Лиза влюбилась в эти здоровенные окна и подоконники. Она хотела жить только здесь, и нигде больше. И с продажей Лизиной квартиры вопрос покупки был решен быстро.

Полина прекрасно помнила новоселье, на которое ее пригласила Лиза.

Наверное, впервые Полина позавидовала подруге. Не порадовалась за нее, а позавидовала черной завистью. Квартира показалась Полине не просто большой, а огромной – почти сто квадратных метров. В те времена, когда о дизайне еще никто и не слышал, в их квартире уже был дизайн. Полина не помнила ни планировку, ни цвет обоев, но на всю жизнь запомнила кованую мебель. Ковка была изящной, модной, невыносимо красивой, дорогой. В коридоре стоял кованый столик, зеркало тоже было упаковано в кованую раму. Вешалка для одежды тоже была кованой. Этого вполне хватало, чтобы поразить воображение – Полина мечтала о ковке много лет и даже купила себе кованый стул, который оказался громоздким, неудобным, бестолковым и был увезен на дачу. Лизина мебель, крошечный диванчик в прихожей на изогнутых ножках, небрежно брошенная ковровая дорожка, разномастные светильники, – все было необычным и ярким. Лиза подтвердила – дизайн придумывал профессиональный архитектор.

Она очень уверенно чувствовала себя в роскошных интерьерах и небрежно ставила на итальянскую плиту медную кастрюлю. Нет, тогда многие стали хорошо зарабатывать, делали ремонты, покупали бытовую технику, но все-таки Лизина квартира была по-настоящему шикарной, изысканной, необычной. Лиза рассказывала, как заказывала обои в спальню в Италии и очень долго ждала их. Каждый рулон пришел в отдельной коробочке. Квартира стала главным Лизиным проектом, ее сердцем, ее отражением.

Гостей тогда собралось много. Рома разливал в огромные бокалы какое-то неимоверно дорогое вино. Лиза с помощью еще одного мужчины крутилась у плиты. И это тоже было шиком, непривычным, роскошным, удивительным. Не так, как у всех, когда к приходу гостей замученная хозяйка просит женщин дорезать огурцы, разложить хлеб, а тарелки с салатами и закуской уже стоят, заветренные, на столе. Нет, Лиза с Ромой собрали гостей и, пока те пили вино, готовили ужин. Тот самый мужчина, например (имени Полина, конечно, не помнила), считался большим специалистом по плову. Для плова были закуплены редкие приправы, специальный рис, и хозяйке дома доверили порезать морковку. Плов и вправду оказался вкусным, но Полина не отказалась бы и от салата – к тому времени как блюдо было готово, она совсем опьянела. Лиза говорила, что в следующий раз надо пригласить некоего Эдуарда, который божественно готовит говядину. Только нужно непременно ехать на рынок и найти нужное мясо.

А еще Полина запомнила холодильник – в половину кухонной стены, с двойными дверцами и бесконечными внутренностями. Холодильник умел производить лед и саморазмораживаться.

Но больше чем холодильник Полину поразил Рома – он очень изменился за эти годы. Стал чуть более допустимого полноват, в нем появилась неспешность начальника, уверенность хозяина жизни. Лиза на его фоне стала мягче, женственнее и незаметнее – смеялась шуткам мужа, не перебивала его и смиренно держалась на заднем плане. Хотя, возможно, Полине это только показалось. Но если раньше Рома следовал за Лизой, она была ведущей в их отношениях, и это она позволяла Роме находиться рядом, то сейчас он стал главным, а она – на шаг позади. Полина прекрасно помнила, что в те годы они с подругой почти не общались. Созванивались, и разговор шел только об Ольге Борисовне. Быстрый, сдержанный. Но Лиза отстранилась – у нее появились новые знакомые, точнее, уже их с Ромой знакомые, приятели, друзья. У них началась новая жизнь, а Полина была тонкой ниточкой, которая связывала с прошлым, от которого не избавиться, пока жива Ольга Борисовна.

Лиза содержала мать. Каждый месяц выдавала Марии Васильевне деньги на хозяйство. В этом смысле она была хорошей дочерью. К матери не приезжала – в этом смысле она была плохой дочерью. Лиза с появлением денег стала щедрой – делала на Новый год подарки Полине, ее детям и Марии Васильевне. Немыслимой красоты платья, модные палантины, кашемировые свитера, косметику и духи. Рома же стал скуповат. Лиза это заметила раньше, чем он осознал, и о покупках старалась помалкивать. Слава богу, отчета Рома не требовал, хотя Лиза считала, что скоро и этот период наступит.

– А как Дашка? – спросила Полина у Лизы, подливая себе чаю в чашку. Лиза рассматривала чайную ложку, оставив в покое чаинки.

– Дашка? Нормально, – скупо ответила она.

– Она… ей тяжело? Все-таки она была привязана к отцу… – старалась подобрать слова Полина.

– Она и сейчас к нему привязана, – пожала плечами Лиза.

Во второй раз Лиза поехала к свекрови уже с заметным животом. До этого они общались через Рому, что устраивало обеих. Рома ездил к матери, Валентина Даниловна приезжала оценить новую квартиру, но Лиза уехала в командировку, лишь бы не встречаться со свекровью.

Вернувшись домой, она нашла на кровати в спальне две огромные подушки.

– Что это? – удивилась Лиза, которая предпочитала спать на плоской небольшой подушке и долго искала именно такую – ортопедическую, со специальным наполнителем.

– Мама подарила, – ответил Рома.

На подушке лежала записка, адресованная Лизе.

Лиза. Это пишет Валентина Даниловна. Ты думаешь, что я против тебя, но я не против. Поэтому я дарю тебе подушки – они с нашей пухо-перовой фабрики. Приносят счастье в браке и детей. Это проверено.

– Странно, что подушки приносят детей, – засмеялась Лиза, – тогда уж одеяла должны за потомство отвечать.

Когда Лиза поняла, что беременна, то испытала приблизительно те же чувства, что и предсказывала ее свекровь, – детей она не планировала, не хотела, они никак не вписывались в ее жизненную схему. Не сейчас, попозже. Лиза только что купила карту в новый неприлично дорогой фитнес-клуб и проводила там почти все вечера после работы – Рома все равно приходил поздно. Организм тоже не был настроен на материнство – Лизе не приходилось даже предохраняться.

Новость о беременности поставила ее в тупик, но, скорее, бытовой – комнату, которая планировалась и использовалась как гостевая спальня, нужно было переделывать под детскую. Лиза прислушивалась к себе, однако ничего не чувствовала. Рома был рад – не то чтобы он хотел детей, но дети были необходимы для карьеры так же, как квартира в престижном районе. Для строчки в резюме – женат, имеет сына. Или женат, имеет дочь. Звучит правильно, солидно, достойно.

Лиза чувствовала себя плохо, ее тошнило, накатывали усталость и слабость, но она все списывала на погоду, нервы и общую нервотрепку. Про беременность она подумала в последнюю очередь. И была сильно удивлена, когда все подтвердилось. Нет, она не ощутила себя будущей матерью, не налилась нежностью, не стала любить все вокруг и восторгаться жучками и первыми зелеными листиками. Она до слез расстроилась и позвонила Полине.

– Поздравляю! Очень за тебя рада! Хочешь, я буду тебя вести? – обрадовалась Полина.

– Что? Куда вести? – не поняла Лиза. – Ты мне объясни, как это вообще могло получиться?

– В моей практике было много подобных случаев, – рассмеялась Полина.

– Почему ты смеешься? Разве это смешно? – Лиза была раздражена.

– Все будет хорошо, не волнуйся. Ты родишь прекрасного малыша! Обязательно встань на учет в консультацию по месту жительства. А смеюсь я потому, что это радость! Ты станешь мамой! Это же счастье!

Ничего подобного Лиза не чувствовала.

Первое время она ездила к Полине, но потом перестала – далеко, неудобно. Ходила в женскую консультацию, наотрез отказалась от удобной платной клиники, на которой настаивал Рома. Лизе было все равно, куда ходить. Она не волновалась, не переживала. Не чувствовала себя беременной. Больной да, чувствовала. Ребенок рос быстрее, чем Лиза набирала вес. Полина прекрасно помнила, что во время визита, первого УЗИ, Лиза задала лишь один вопрос, который ее по-настоящему заботил:

– Я сильно поправлюсь?

– Ты должна поправиться. Ты должна полноценно питаться. Забудь про диеты, – строго наказала Полина как врач. – У тебя дефицит веса.

– Иначе что? – подхватила Лиза.

– Иначе ребенок родится недоношенным. И у тебя не будет сил рожать.

– Что, толстым легче?

– Нет, не легче. Я говорю о нормальном питании, никто не заставляет тебя есть булку, намазывая ее сметаной, но ты должна есть мясо, овощи, крупы.

– Овсянку я могу есть, – согласилась Лиза.

– Очень хорошо.

– Полин, я ничего не чувствую. Мне просто плохо все время. Это нормально?

– Почувствуешь. Обязательно почувствуешь! – воскликнула подруга таким тоном, что Лизу опять затошнило. – Это самое прекрасное время для женщины. Наслаждайся. Ты носишь ребенка!

– Ага, – промямлила Лиза.

Максимум, на что она согласилась, – это соблюдать рекомендации врачей, пить витамины, следить за питанием. Но на большее оказалась не способна. Живот рос отдельно, а она жила отдельно от этого живота, казавшегося ей огромным. Лиза не хотела ананасов с селедкой, не плакала над детскими мультфильмами и не смотрела с умилением на других младенцев. Каждый день она выходила на утреннюю прогулку и проходила быстрым шагом пять километров, следя за дыханием. Переделала гостевую комнату в детскую, купив все, что требуется и не требуется. Комната получилась стильной, светлой, модной, но при этом холодной и неуютной.

На очередном УЗИ в женской консультации врачом оказался молодой то ли грузин, то ли армянин.

– Я так все вижу, как никто не видит! – обрадовался он. – Если мальчика увижу, то с твоего мужа коньяк! Смотри, вот видишь, это голова, а это нога, видишь, тебе удобно смотреть? – Врач повернул к Лизе экран.

Она покорно смотрела и видела тени, скачущие линии, какие-то черные точки, но ни ногу, ни голову не разглядела.

– Не вижу, простите, – призналась она.

– Смотри, вот это головаааа. – Врач смешно тянул гласные. – А вот это, вах, не будет у меня коньяка. Это пуповина, а не то, что ты подумала. Первый ребенок? Скажи мужу, чтобы не расстраивался. Второй точно мальчик будет. Или третий! Обещаю! Девочка у тебя. Красавица.

– То, что красавица, тоже видно? – пошутила Лиза, но врач посмотрел на нее с удивлением, даже с обидой.

– Конечно, красавица. А как же еще может быть? Если девочка, то красавица! Если мальчик, то здоровый. Зачем мальчику красота? Тебе фотографию сделать?

– Не надо, спасибо.

– Как не надо? Почему не надо? Свекрови покажешь, мужу покажешь, родственникам покажешь, все будут радоваться! Такая девочка – красавица, мамина помощница будет. За братом младшим всегда присмотрит.

– Брата не будет. Мне вполне достаточно одного ребенка, – прервала врача Лиза.

Врач замолчал, записывая данные в карту. Лиза понимала, что он, как и Полина, ждал от нее другой реакции. Той, к которой привык. Нужно непременно хотеть мальчика, просить сделать фотографии, разглядывать ножки и ручки на экране и излучать счастье. Лиза могла излучать только усталость, равнодушие и раздражение. Она вообще не хотела знать, кто будет – мальчик или девочка. Какая разница? Ребенок и ребенок.

– Можешь имя придумывать, – сделал еще одну попытку врач.

– Имя? – удивилась Лиза. Вот об имени она еще точно не задумывалась.

– Слушай, у тебя муж-то есть? – обеспокоился врач. – Или у тебя свекровь плохая? Давай я тебе справку напишу, что отдых нужен. Хочешь? А твои родственники за тобой смотрят? Почему разрешили так себя довести? Знаешь, я тебе справку напишу – покой, ничего тяжелого носить нельзя. Скажи мужу, пусть тебе цветы купит, конфеты, кольцо золотое. Ты ему не говори, что девочка, скажи, что непонятно пока. Пусть тебе кольцо купит за мальчика. А потом скажешь, что девочка. Зато кольцу порадуешься. Что с тобой? Ты должна радоваться, а ты не радуешься. Почему не радуешься?

Лиза спокойно вытерлась салфеткой, кивнула и вышла, забыв у врача и карту, и справку. Она зашла на другой этаж, где были свободные скамейки и мало людей, и долго сидела. Наверное, так легче жить – просить у мужа кольцо за мальчика, показывать родственникам фотографии с УЗИ. Наверное, положено выбирать имя для будущего ребенка и сомневаться: а вдруг не девочка, а все же мальчик? Вдруг не пуповина, а то самое? Вдруг врач ошибся? И для мальчика тоже выбирать имя. Да, она должна радоваться. Так и Полина говорила. Она должна быть просто счастлива – забеременела, хотя не должна была. Разве это не чудо? Полина, пусть врач, дочку у Матронушки просила, приезжала к пяти утра, чтобы очередь отстоять, приложиться, попросить. Несколько раз приезжала, верила в чудо. И случилось. Лиза ни у кого ничего не просила. Никогда. Зачем ей ребенок? Это не чудо. Какая-то ошибка. Ребенок должен был выбрать других родителей, не ее с Ромой.

Рома сразу же хотел сообщить матери, но Лиза попросила подождать – мало ли что, срок еще маленький. Валентина Даниловна узнала о том, что скоро станет бабушкой, когда Лиза была уже на седьмом месяце, и немедленно затребовала невестку в гости. Точнее, передала приглашение через Рому. Стоял май, на удивление жаркий. Лиза, пережив тяжелый ранний токсикоз, угрозу прерывания беременности, пролежав три недели на сохранении, впервые за эти шесть месяцев чувствовала себя хорошо. Более или менее. В отделении патологии, в четырехместной палате, она научилась выражать нужные эмоции, изображать счастье, обсуждать свекровь, мужа и читать полезные статьи для будущих мам. Она вполне справлялась с материнством, как с работой, пусть нелюбимой, но нужной, необходимой.

Рома подарил ей кольцо, подвеску, заваливал цветами и ананасами. Отчего-то он решил, что Лиза хочет ананасов. Он был идеальным будущим папой – приезжал, привозил ресторанные куриные котлетки и одарил врача духами. Лизе все завидовали. Даже врач. Ей пришлось научиться изображать вселенское счастье.

Они жили спокойно – Рома приезжал с работы рано. Лиза к приходу мужа усаживалась на диван с книгой «Тайна имени». Рома хотел назвать дочку Дашей. Лиза читала ему характеристику имени и не спорила. Послушно и благодарно ела ананас, который заедала селедкой, которую тоже привозил Рома.

Он думал, что она счастлива. И чуть ли не на коленях умолял о поездке. У них была хорошая машина, где для Лизы лежала специальная ортопедическая подушка под поясницу. Рома говорил, что мама очень обрадовалась, узнав о беременности невестки, что она изменилась за эти годы, что встретит Лизу как родную. И что они уедут в любой момент, по первому же Лизиному требованию.

– Ну что, ехать? – Лиза позвонила Полине, с которой благодаря беременности невольно снова сблизилась. Да и не было у Лизы других подруг.

– Поезжай, – посоветовала Полина, – не ради Ромы, не ради свекрови. Ради будущего ребенка.

– Это еще тут при чем? – не поняла Лиза.

– При том. Твоей дочке нужна будет бабушка. Хоть какая-нибудь. И тебе будет проще. Поверь мне. Бывают ситуации, когда любая бабушка сгодится. А твоя свекровь станет отличной бабушкой. И ты всегда сможешь на нее рассчитывать.

– Почему ты так уверена? Лучше я на тебя буду рассчитывать, чем на нее.

– Поезжай. Люди меняются. Особенно если речь идет о внуках. Ты не поверишь, но я тоже бываю рада свекрови. А когда она хотя бы одного из детей к себе забирает, то у меня просто праздник. На Ольгу Борисовну ты не можешь рассчитывать. Ну, что поделаешь? Я бы на твоем месте поехала.

Лиза согласилась. Рома на радостях купил дико дорогой шкаф в детскую, который приглянулся Лизе, но отпугивал ценой. Она с беременностью вдруг стала скупой, а муж сорил деньгами.

Валентина Даниловна встречала их на лестничной клетке. Из квартиры пахло печеным, жареной картошкой с чесноком и еще чем-то наготовленным.

– Ты ж моя роднулечка! – запричитала свекровь, глядя не Лизе в глаза, а уставившись на ее живот. Все остальное время Валентина Даниловна разговаривала не с Лизой, а с ее животом. И кормила она тоже живот, а не невестку. Лиза пыталась держать себя в руках, но не смогла – уминала пирожки с рисом и яйцом, жареную картошку, селедку. Сидела и ела.

– Ну вот, ну вот! – радовалась Валентина Даниловна. – Как же хорошо! Ест! Ромка, она ест как нормальная!

Кухня, которая была рассчитана на две табуретки, изменилась. Свекровь умудрилась втиснуть под подоконник стул со спинкой – для Лизы – и тут же, на краешке стола, раскатывала тесто и лепила новую порцию пирожков.

– С повидлом, Ромка, ты в детстве так любил с повидлом!

Лиза смотрела, как свекровь пересыпает варенье мукой, ловко слепляет концы, промазывает готовые пирожки куском марли, смоченной яйцом, и удивлялась – неужели Валентина Даниловна так мечтает о внуках, что готова полюбить даже невестку? Лиза испытывала благодарность – свекровь заботится, готовит, выделила ей аж два одеяла и две подушки.

Она потащила Лизу к соседке, потом к другой – похвастаться животом и новостью, что будет девочка. Лиза смотрела на интерьеры квартир другими глазами. Пока свекровь с соседками выбирали имя для будущей внучки, Лиза таращилась на стены. Валентина Даниловна склонялась к имени Валерия в честь Валерия Леонтьева, которого страстно любила в молодости, соседки предлагали выбрать имя по святцам. Лиза кивала сразу всем и замечала, что все женщины здесь – рукодельницы. У каждой было вязание в работе и уже готовые вещи: или накидка на кресло, или шаль, или шарфик. Вязали очень хорошо. Практически в каждой квартире в коридоре на стене висели коврики из разноцветных ленточек и лоскутков ткани. И Лиза поняла, что это вообще не считалось особым умением, так, баловство, руки занять. Скрутить, склеить и повесить на стену.

Иконы в каждой квартире соседствовали на стене с рукодельными украшениями – вышивкой крестиком, плетеными ковриками, картинами-раскрасками, где по трафарету и набору из пяти красок в маленьких одноразовых контейнерах можно воссоздать картину знаменитого художника. Рядом обязательно соседствовали картины из семечек или крупы. На шкафу или в углу за диваном сидели или стояли куклы. У Лизы в детстве тоже были такие – большие, умеющие ходить, или поменьше, которые закрывали глаза. Те куклы, которые надоедали Лизе, Ольга Борисовна отдавала Полине или раздаривала соседкам. Здесь же куклы считались семейной реликвией и никому не передаривались и не выбрасывались. Они хранились для внучек, правнучек. У Валентины Даниловны тоже были две такие куклы, она торжественно вынула их из старого чемодана, лежащего на шифоньере, и преподнесла Лизе. Куклы, судя по всему, принадлежали самой свекрови – одна безглазая, вторая с обстриженными под горшок локонами. Из того же чемодана были извлечены старые, еще Ромины, сандалии, две застиранные пеленки, одна коричневая клеенка, чешки черные, ползунки в мишках, колготки в рубчик зеленые, две пары, шапочка, вязанная крючком.

– Дождалась, даже не верится, дождалась, – не смогла сдержать слез Валентина Даниловна, бережно перебирая вещи.

Лиза, естественно, ни за что бы не замотала ребенка в эту подаренную свекровью пеленку, но сложила все в пакет и поблагодарила.

– Пойдем погуляем, тебе гулять надо. Заодно в церковь зайдем, свечку надо поставить, – объявила Валентина Даниловна, почти с нежностью глядя на Лизу. – У тебя есть икона, которая беременных оберегает? Нет? Так надо купить обязательно. Ты ее и в роддом с собой возьмешь. Щас, говорят, все, что хочешь, в роддом можно взять, в наше время даже цепочку с крестиком снимать заставляли. Только кольцо обручальное разрешали оставить. Ну, пойдем потихоньку. Такой удачный день – соседка Светка говорила, что к нам в церковь паломница пришла. Вроде как старица. И ей можно вопрос задать. Светка обещала нам очередь занять. Я у нее спросить хочу, исполнится ли мое желание? Знаешь какое? Хочу, чтобы Ромка в нашей церкви венчался. Так я мечтаю о венчании. Печать в паспорте, конечно, хорошо, но лучше перед Богом мужем и женой стать.

Лиза отметила, что свекровь не уточнила – с кем именно должен был венчаться Рома. С Лизой или с другой женщиной?

– Пока идти будем, ты свой вопрос придумай. Там только один вопрос можно задать. И Светка говорит, что старица может не ответить, если ей вопрос не понравится. Ох, я что-то разволновалась, как курсистка-гимназистка.

Беременность не сделала Лизу сентиментальной, но ей было по-настоящему интересно – разглядывать наличники на окнах, занавески, украшавшие балконы. Она решила проверить догадку – во всех ли квартирах занавески висят наизнанку – правой стороной на улицу, а левой – в квартиру. Лиза невольно улыбнулась – про правую и левую стороны она услышала от Валентины Даниловны. Рома разулся, и оказалось, что правый носок он надел наизнанку.

– Когда Ромка маленький был, всегда носки у него на левую сторону были. Я выворачивала на правую, а у него опять на левую! – растрогалась свекровь.

Занавески висели на правую сторону к улице на всех балконах, обильно, плотно. По балконам можно было судить о достатке семьи – душные шторы соседствовали с пеленками, детскими одеялками еще советских времен, какие были в каждом детском саду – для девочек бордовые в клетку, для мальчиков – зеленые. Впрочем, на занавесках для балконов не экономили – это же лицо квартиры, выходящее на улицу. Лиза тогда еще спросила у Ромы, откуда взялась такая традиция. Тот пожал плечами – он и не замечал никогда этих занавесок. Висят и висят. Какая разница – на кухне или на балконе?

Но дело было не только в занавесках, но и в совершенно ином укладе жизни, другой, странной конфигурации устройства семейного быта и отношений. Походив по гостям, Лиза начала это понимать. В этом городке, где осталось здание старой музыкалки с колоннами, деревянные домики с бирюзовыми и розовыми ставнями, четырехэтажки, цеплявшиеся за жизнь, единственная девятиэтажка, которая не прижилась, но гордо торчала на пустыре, царил матриархат. Здесь всем управляли женщины – они лепили пельмени в кафе, как на собственной кухне, сидели за прилавками в магазинах, шли в церковь на встречу с мифической старицей, учили детей, управляли администрацией, клали плитку на подступах к местному Кремлю. Они принимали роды, провожали в последний путь, вешали занавески на балконах и клали паласы на кухнях. Они выбирали себе мужей, сожителей, спутников жизни. Мужчинам разрешалось водить автобусы, такси и считаться хозяином, например, художественной лавки. Но управляли всем все равно женщины. Они же шили для продажи кукол, вязали шали, клеили кофейные зерна на бутылки и решали, сколько будет стоить суп в обеденном меню в ресторане.

Лиза с Ромой и Валентиной Даниловной зашли на комплексный обед в ресторан, который сменил простую вывеску на вывеску с подсветкой – «Заокский». Валентина Даниловна расцеловалась с женщиной, выплывшей из недр кухни, как с родной, и представила Лизу. Женщина, увидев живот, поахала и выдала Лизе двойной комплексный обед – два супа, два вторых, два творожника и два киселя. И вернулась на кухню, откуда немедленно донеслись крики.

– Что ты там рисуешь? Я тебе нарисую сейчас! У себя на лбу нарисуй эти пятьдесят рублей! – кричала женщина. – Я сказала, пиши семьдесят!

– Что ты застыла? Ешь давай, – отвлекла Лизу свекровь. – Это Надежда орет. Поорет и перестанет. Ешь, не бойся. Еда тут нормальная стала. Как Надежда Толика с Анькой-шалавой зажопила, так сразу все хорошо-гладко стало. Она Толику так прикурить дала, что тот теперь козлом вокруг нее скачет. Я б его в ансамбль к себе взяла – ходит тихо, смотрит в сторону, даже дышит через раз, если Надежда разрешит. Не мужик, а красна девица. А Аньку безголосую Надежда выгнала. Анька так бежала-спотыкалась, роняя тапки. Ешь соляночку – Надежда солянку сама варит, никому не доверяет. Хорошая у нее солянка. Она ни колбасы, ни огурцов не жалеет.

У соседки Светки был гражданский муж, Стасик, лет на пятнадцать младше жены – молодой здоровый мужик, он жарил картошечку, выносил мусор, а Светка его понукала, что палас не пропылесосил. Выходил, здоровался, открывал бутылку вина и исчезал в комнате.

Первое и последнее слово здесь оставалось за женщинами. Они же и зарабатывали, кормили семью, рожали и воспитывали детей, тягали сумки с продуктами по лестницам без лифтов и делали ремонт по собственному вкусу и собственными силами. У Светки на кухне часть потолка была облицована пенопластовой плиткой, а часть, вокруг люстры, осталась голой – то ли материала не хватило, то ли рисунок не сошелся. Светка, заметив Лизин взгляд, охотно пояснила:

– Да я с краев начала клеить, а как до середины добралась, то руки не дошли – обрезать, подрезать, подравнивать. В ванной тоже начала и плюнула – от потолка до середины хватило, а на бортик нет. Надо бы дозаказать, доделать, летом, может, соберусь. Обоями водостойкими борта обклеила, нормально, мыться можно.

Мужчины не работали или делали вид, что работают. Они были домохозяевами и в любой момент могли потерять право на свой теплый диван. Такая ситуация вроде бы всех устраивала. Больше всего на свете эти сильные женщины мечтали не работать, но у кого-то была недостроена дача, у кого-то были дети, пусть уже и выросшие. Они, уже ставшие свекровями и тещами, считали своим долгом помогать детям, тянуть их, отдавать им всю зарплату. Даже если великовозрастные дочери сходили уже не единожды замуж, даже если сыновья бурно отметили тридцатилетний юбилей, их матери продолжали пихать им в карманы «денежку» и из последних сил тянуть жилы. Валентине Даниловне все завидовали – сын ей перечисляет на карточку раз в месяц. Вот оно счастье. Не надо убиваться. Но Валентина Даниловна все равно убивалась – устраивала фестивали, смотры самодеятельности, детские утренники и конкурсы талантов городского значения. Она ходила на работу к девяти и высиживала до шести. Каждый день.

– Да Ромка мне давно говорит, чтобы я на полставки ушла. Но я не могу. Привыкла. А если у него проблемы какие начнутся? К кому он кинется? К матери. Пусть хоть обо мне не волнуется. Я себе на хлеб заработаю. Вот он мне денежку пришлет, я ее отложу, а весной семена куплю. Хорошие куплю, самые дорогие. Георгины посажу, редисочку, морковку, зеленушечку, помидорок. А осенью банки закрою, – ворковала Валентина Даниловна соседке Светке – та руководила укладкой плитки и кормила не только молодого мужа, но и «отвечала» за двоих внуков от сына. А сейчас еще дочка должна родить… Светка надевала красный балахон и в шесть утра была на стройплощадке, где орала до хрипа, ковырялась в бумагах, выгадывая, что можно списать, что отхватить и положить себе в карман. Не потому что жадная, а потому что дети и внуки, и всех надо кормить, всем помогать. Не для себя же берет, а на детей. А то, что на детей, – кражей не считается. Валентина Даниловна, работая в администрации города, прекрасно знала о списаниях, но закрывала на это глаза. Со Светкой они давно соседки, еще со старого дома. И когда Валя дом подожгла, Светка первая горланить начала про проводку, про несчастный случай, про то, что, слава богу, дети не сгорели. А потом еще вопила у следователя да во всех инстанциях, чтоб им жилье побыстрее дали. Они тогда хорошо вместе сработали – Валя руками, а Светка языком. Квартиры получили. Светка аж двухкомнатную выбила, у нее-то двое детей было, да еще разнополые, которым положено в разных комнатах жить. И что? После этого Валентина Даниловна будет у Светки плитку считать?

Лиза шла по улице – Валентина Даниловна заботливо придерживала ее под локоть. Они дошли до церкви. Свекровь остановилась, замерла и начала часто креститься.

– Вот, смотри, какой у нас храм! – воскликнула она, будто лично возвела эту церковь. Народу было много. Валентина Даниловна проворно и бесцеремонно растолкала людей и, продвинувшись внутрь, потащила Лизу за собой. У входа стояла женщина, еще достаточно молодая, лет пятидесяти, ну точно не старица, и вещала громким голосом. Смысл проповеди, если это выступление можно было считать проповедью, сводился к тому, что жителям города очень повезло. Гастролирующая паломница говорила, что в Писании сказано: «Когда люди начнут убивать друг друга в церквях, идите в этот город. Здесь вы обретете спасение». Сделав глубокий вдох и закатив глаза, она сообщила про неминуемый конец света, апокалипсис, и призывала жертвовать – она знает, как надо помолиться, чтобы город остался закрытым для дьявола, и чтобы души жителей, а также тех, кто придет сюда в поисках Бога, сохранил Господь. Жители активно жертвовали.

– А нам чужих здесь не надо! – закричала женщина, стоявшая в первых рядах. – Нам самим места мало, никого сюда не пустим! Разврат принесут и болезни, правильно я говорю?

– Правильно, – загудела толпа, и Валентина Даниловна активно поддакивала общему хору.

– Пусть у себя ищут спасение, а нам всякие другие не нужны! – продолжала кричать женщина.

– Жертвуйте. Ваши молитвы не останутся без ответа. Господь вас услышит, – обещала паломница.

– Какой-то кошмар, мракобесие, – тихо возмутилась Лиза, свекровь ее услышала и недовольно поджала бескровные губы, за эти годы превратившиеся в бледную нить. Это выражение лица Валентины Даниловны Лиза помнила прекрасно. Но свекровь быстро овладела собой и ласково улыбнулась:

– Вот здесь, в этой церкви, я мечтаю, чтобы Ромка венчался. Она намоленная, старая, благодать тут разлита. Пойдем, иконку тебе купим.

Валентина Даниловна бросила купюру в деревянный ящик, стоявший рядом с паломницей-проповедницей, и зашла в церковь. Лиза осталась на улице. Ей вдруг стало нехорошо – подступила тошнота, необъяснимый страх. Она шагу не могла ступить. Захотелось уйти отсюда немедленно. Пропал интерес, отстраненный интерес туриста, которому все равно, на какую гору карабкаться и какие развалины осматривать. Лиза устала – от свекрови, от гостей, от Светок, Надежд, Толиков и бессловесных Стасиков. Она хотела вернуться домой – в свою просторную квартиру, на свой дизайнерский подоконник. Она хотела в свой душ, который не требовалось нагревать никакой колонкой. И на свою кухню, где не было дребезжащего холодильника. Рома предлагал матери купить новый, тихий, мощный, но Валентина Даниловна наотрез отказалась – на ее старом холодильнике удивительным образом зацвели гортензии. И Валентина Даниловна приписала это чудо на счет дребезжания и нагревания задней стенки агрегата.

Лиза не могла заставить себя войти в церковь. Не потому, что Ольга Борисовна и Евгений Геннадьевич не крестили дочь. Лиза впервые видела такую церковь. Достаточно непривлекательное сооружение со старой, заколоченной намертво досками крест-накрест колокольней показалось Лизе страшным. Наверное, когда-то церковь была теплой, радостной, привлекательной – позолоченный купол, задорная голубая краска и чисто-белое основание. Сейчас же купол был небрежно заляпан штукатуркой, голубая краска давно стала серой и отваливалась кусками. Но не это так потрясло Лизу.

На территории церкви расположилось кладбище. Большое, тесное, хаотичное. Могильные плиты – разного размера и калибра – с обычными деревянными крестами, мраморными плитами с портретами, без портретов были установлены часто, на расстоянии буквально стопы. Ни тропинок, ни проходов – только одна дорожка, ведущая от ступенек церкви к ограде. Чтобы подойти к могиле в центре, пришлось бы наступить на соседскую. Церковь стояла на крохотном пятачке, зажатая между могилами, теснившимися уже почти у самого входа. Некоторые могилы были убраны, иные стояли совсем запущенные. Церковное кладбище обрамлял здоровенный кирпичный забор, явно новый, какие стоят на свежевыстроенных дачах. Наверняка родственники усопшего похлопотали, чтобы пристроить покойника в хорошее, святое место. А за такое и забор не жалко поставить. О подступах к могилам никто не подумал. Никогда в жизни Лиза не видела такой церкви. Да, она видела могилы на церковных территориях – одна, две: батюшки, который служил в приходе всю свою жизнь, матушки, которая нашла успокоение рядом, но чтобы целое кладбище… Лиза видела церкви, окруженные садом или парком, с удобными скамеечками и детской площадкой на территории. С празднично накрытыми длинными столами к Пасхе. Но она ни разу не видела, чтобы церковь стояла на кладбище, и кладбище здесь было главенствующим.

Неужели Валентина Даниловна хотела, чтобы ее сын венчался среди могил? И какая невеста на такое согласится? И тут Лиза увидела свадебную процессию. На центральную площадь подъехали машины, разогнав гудками толпу, все еще внимающую проповеднице. Гости вышли из машин и пошли в церковь. Невеста пеклась о платье. Жених разливал по пластиковым стаканчикам водку – «по-быстрому». Нарядные дети играли в салки вокруг могил – им было проще протиснуться на тропинке. Один мальчик даже предложил играть в «салки-ножки навесу» и немедленно завис пузом на могильной плите. На него, правда, шикнули, но салки на кладбище никого не смущали. Невеста, подметая длинным шлейфом ступеньки, вошла в храм. На шлейфе были видны следы ботинок и туфель. Следом ввалился пьяный жених.

Лиза решила, что пора домой. С нее достаточно. Она вышла за ворота и пошла по улице. Спину начало тянуть. Буквально через пару минут ее догнала свекровь:

– Ты что? Я тебя потеряла! Ты видела свадьбу? Правда, хорошо? Я тебе иконку купила, носи всегда с собой, лучше в лифчик положи. Из пакета не вынимай, а шнурок прямо к пакету привяжи. Шнурком лямку лифчика обмотай – тогда точно не потеряешь. Я в лифчике иконы ношу – всегда под сердцем. Почему ты ушла? Устала? Ох, а как я, беременная, бегала! Ромка тяжелый был, у меня отеки, а я топаю, топаю, и никто места в автобусе не уступит. Беременная ж, не больная. А ты ходи. Ходи больше. Как дите родится, тогда бегать придется. Тренируйся. Вот, держи иконку-то, прямо сейчас в лифчик положи, мне так спокойнее будет.

– Валентина Даниловна, я некрещеная, – призналась Лиза.

– Как это? Да разве так бывает? А что же делать-то? Как же ты рожать пойдешь? Почему некрещеная? Дети не бывают некрещеные. Я про такое не слышала. Может, ты забыла? Или перепутала?

– Нет, я точно знаю. Мои родители в Бога не верили. Папу отпевали, но это же скорее ритуал, да? Институт оплатил отпевание. Маме, наверное, было неловко отказаться. Или папа был крещеным, а она не знала. Но меня точно не крестили.

– А Ромка знает? – Валентина Даниловна спросила об этом так, будто Лиза сообщила ей, что ребенок, которого она носит, не от Ромы.

– Он меня не спрашивал. Ему все равно.

– Как это все равно? Не может быть все равно! А дите? Ты ж дите будешь крестить? А что значит атеисты – евреи в роду или мусульмане? Нет, дите надо покрестить. Как же без ангела-хранителя? А если заболеет? Его святой водичкой умоешь, и все хвори пройдут.

– Валентина Даниловна, ни про евреев, ни про мусульман в роду я не знаю, но вполне вероятно. Дите, как вы говорите, сначала родиться должно, а потом мы с Ромой будем решать – крестить, не крестить, делать прививки, не делать. Если заболеет – я врача вызову. И пусть врач решает, чем лечить – таблетками или святой водой.

– Что ты такое говоришь? Надо Ромке сказать! Обязательно надо Ромке сказать! Тебе-то уже поздно, да и без тебя обойдемся. Главное, чтобы крестная мать была. А кто крестной-то будет? Ты уже думала? Я ж крестильную рубашку уже заказала. У нас есть мастерица, такие рубашки шьет, такая красота. Кружевом обшивает, каждый стежочек у нее – залюбуешься. На руках все шьет. Деньги я отдала, аванс. Так что теперь, отменять заказ? Нет, она не вернет задаток. Не вернет. Надо с батюшкой поговорить, может, он и тебя покрестит? Я в храме раньше пела, было время, он меня знает. Батюшка у нас хороший. Ты не волнуйся, я его попрошу – он что-нибудь придумает. Если надо – я в храме петь буду. Что ж ты раньше не сказала? Я бы прям сейчас у него спросила.

Лиза шла молча, мечтая побыстрее добраться до дома. Голос Валентины Даниловны ее, с одной стороны, раздражал, а с другой – ее клонило в сон. Она уже зевала открыто.

– Тебе кислорода не хватает, – объявила свекровь. – Это потому что ты мало гуляешь. Ты зеваешь, а ребенок страдает – ему дышать нечем.

– А что это за еловые ветки разбросаны? – спросила Лиза, чтобы свекровь переключилась на другую тему.

– Где ветки?

– Вот под ногами. Как след какой-то.

Последние несколько минут Лиза шла по еловым веткам, которые будто указывали дорогу.

– Так это умер кто-то! – обрадовалась свекровь. – Кажись, к нашему дому ведет. Из соседнего подъезда! Кто там умер-то? Я и не знаю. Надо узнать. Ты иди домой, поднимайся, а я зайду узнаю.

– Почему еловые ветки на земле?

– А что должно быть?

– Цветы, наверное…

– У нас цветы невестам дарят, а не покойникам. Еловые ветки всегда в гроб кладут. И на кладбище елку несут. Это у вас в Москве все зажрались – букеты тащат. У нас никто с цветами не приходит. Лучше деньгами помочь семье, чем на цветы тратить. А елку приятнее. Запах от нее хороший. В нос шибает – все запахи заглушает. И сразу видно, откуда покойника несли. Из какого дома, из какой квартиры. Ладно, иди домой.

Валентина Даниловна побежала в соседний подъезд. Лиза была счастлива от нее избавиться. Оставалось только поговорить с Ромой и выяснить его отношение к венчанию в местной церкви, крестинам в сшитой на спецзаказ крестильной рубашке и прочим традициям.

Рома только посмеялся и пообещал поговорить с матерью. Он лежал на диване, на животе у него стояла тарелка с пирожками. Рома смотрел футбол и жевал пирожки. Лизу начало подташнивать. В Москве он никогда не позволял себе вот так развалиться, в старых штанах, с тарелкой на пузе, и поглощать пирожки в промышленных масштабах.

– Ты хоть салфетку возьми или поднос, – пристыдила его Лиза.

– Что? Зачем? – Рома вытер рот ладонью.

Можно было сказать, что поездка удалась. Валентина Даниловна загрузила их провиантом – пирожки, куски жирного мяса, запеченного под густым слоем майонеза, и фирменная закуска, от которой Лизу тошнило и без всякой беременности, – рыба под маринадом.

– Ты что? Это ж треска! Ромка так любит! Я тебя научу. Смотри, жаришь треску отдельно. Обязательно отдельно. Потом на сковородочке лучок, морковку не жалей и пасту томатную-ароматную бери дешевую, она жиже. Отличная закуска-прикуска получается!

Лиза с ужасом смотрела на тарелку, в которой рыба плавала в соусе из моркови и слое масла толщиной в два пальца. Рома накануне действительно съел целую тарелку и не поморщился.

– Жаркое смотри не расплескай. Я замотала-примотала, но поставь ровненько. Как приедете, в холодильник поставь. Жаркое Ромка жидкое любит, чтобы с водичкой. Я тебя научу. Когда греть будешь, мяса ему побольше положи, а картошки поменьше. И бульоном, бульоном залей.

Лиза поблагодарила свекровь. Ей же проще – неделю готовить не надо.

– И вот еще для тебя подарок, – возвестила свекровь и вынесла из комнаты цветок в детском пластмассовом ведре.

– Что это? – не поняла Лиза.

– Как что? Фикус! Цветок семейного счастья. Ты за ним хорошо следи, не пыли, не души его. Это ж самый главный для женщины цветок. Он атмосферу хорошую делает. Ромка, ты уж проследи. Я этот фикус из маленького росточка вырастила, для тебя хранила. Не загуби его. Если сохнуть начнет, сам поймешь, что делать, – если цветок гибнет, то семья засохнет.

– Ну да, счастье в семейной жизни мы будем теперь по цветку измерять, – буркнула Лиза. Ей хотелось поскорее уехать.

Они спустились на улицу к машине – Валентина Даниловна утирала слезы. Вышла соседка Светка. И тут свекровь не выдержала, сорвалась.

– Светка, смотри своим глазом, точно девочка будет, – сказала она, показывая на Лизу, – девочки материнскую красоту забирают. А тут сразу видно – девка родится. Невестка-то у меня хилая да еще вон пятнами пошла. Ноги-палки, живот-барабан, что ж она дальше делать-то будет? Если ей сейчас уже плохо, а еще ходить и ходить. Ты помнишь, как мы с тобой с пузами-карапузами бегали? Да до последнего козами скакали. А эта не может. Ляг-приляг ей подавай. Чего лежать-то вылеживать? Ладно, лишь бы дите здоровое родилось. Слушай, я ж главного-то не спросила: ты сама залетела или с технологиями?

Лиза изменилась в лице. Рома уже сидел в машине и не слышал, что говорила мать.

– До свидания, Валентина Даниловна, – ушла от ответа Лиза.

– Ой, а чё я сказала-то? Светка, скажи, что я не так опять сболтнула? Я ж опасаюсь просто – если не сама, а врачи помогли, так, может, пробирку-то перепутали? Может, не Ромка отец-то? Странно ж это. У нас девки или с пузом в загс бегут, или сразу после свадьбы беремене́ют. А ты ходила себе, ходила, ни в одном глазу, и вдруг нате вам, примите-приладьте. Беременная вдруг. А что я думать должна?

– Ну что, поехали? – Рома вышел из машины и помог Лизе усесться. Расцеловался с матерью.

Валентина Даниловна его перекрестила и долго махала рукой.

– Ты чего такая? – спросил Рома, когда они выехали из города.

– Ничего. Твоя мать опять настроение испортила.

– Ну ты к ней придираешься. Она так старалась. Я же видел, как она рада была. Отлично съездили!

Беременность Лизу измотала – она была синяя, бледная, совершенно обессиленная.

Сама она родить не могла – сделали кесарево. По медицинским показаниям. Узкий таз матери и предположительно большой вес ребенка – четыре килограмма сто граммов.

Девочка родилась здоровенькой, доношенной, похожей на отца как две капли воды – такая же белесая, розовая, как поросеночек, с многочисленными складочками, перевязочками, внушительной попой, щечками-яблочками.

Лиза еле держалась на ногах – наркоз она перенесла плохо, восстанавливалась медленно и тяжело. Механизм, который заставляет мать вставать, бежать, забыть о боли, о тянущем вниз животе, у Лизы так и не запустился. Она себя-то не могла с кровати поднять, не то что дочку на руки взять. Девочку Рома решил назвать Дашей. Лиза не спорила, хотя имя ей не нравилось. Ее организм был настолько подорван беременностью и родами, что было все равно – Даша, Глаша, Саша, Маша.

– Почему она такая толстая? – спросила Лиза у медсестры.

Медсестра не ответила. Решила, что мамочка просто не в себе.

С грудным вскармливанием тоже не заладилось: грудь налилась, начался мастит, Лиза металась в кровати с жуткой болью и температурой. Ей было больно везде, все время. Каменная грудь горела так, что доходило до головы – Лиза лежала и гадала, взорвется у нее голова от боли или нет. Она помнила, что уже в полубреду позвонила Полине и попросила приехать. Полина была у Лизы через сорок минут.

– А ты куда смотрел?! – заорала она на Рому. Тот пребывал в прострации – жена лежит пластом и стонет, дочка все время плачет… – У нее же тут застой! Ты что, не мог ее в роддом отвезти? Там бы ее хоть расцедили!

Полина начала разминать Лизину грудь, массировать, сцеживать. Лиза застонала еще сильнее. Полина схватила Дашку и поднесла ее к груди матери. Девочка схватила сосок, неумело, сосок был плоским, неудобным, усердно помусолила и с громким плачем откинулась – молоко не шло.

– Убери ее, пожалуйста. Больно! – взмолилась Лиза.

Полина отправила Рому в магазин за сухой смесью, бутылочками, сосками, стерилизатором.

Она пыталась помочь Лизе – массировала, пока руки не заболели, прикладывала капустные листья, снова массировала, сильнее.

– Не могу больше, – прохрипела Лиза, – не хочу. Сделай что-нибудь.

Полина давно поняла, что ни один специалист по грудному вскармливанию не поможет Лизе – она не хотела кормить Дашку.

– Лиза, я дам тебе таблетку. Несколько дней не будешь кормить, а потом сможешь. Я тебе помогу, – пообещала Полина.

– Не буду, – ответила Лиза, – не хочу. Дай мне таблетку, чтобы это прекратить. Сейчас. Скажи Роме, что мне нельзя кормить.

Таблетка была. Полина дала лекарство, прекращающее лактацию, перетянула Лизе грудь и расписала, что делать дальше – чем кормить Дашку, какие смеси покупать.

– Может, маму вызвать? – спросил Рома у Полины.

Полина кивнула. Лизе нужна была помощь, а новорожденной девочке – любовь и заботливые руки.

В Москву экстренно была вызвана Валентина Даниловна. Она приехала решительная, сосредоточенная, с чувством собственной правоты – все оказалось так, как она и предсказывала. Разрезали, кормить не может, ведь предупреждала Рому, что проблем не оберешься с такой женой.

В детскую Валентина Даниловна заходила с волнением, ожидая худшего. Она накрутила себя до того, что была готова ко всему – невестка могла родить и мышонка, и лягушку, и неведому зверушку. Валентина Даниловна решила, что ради сына вырастит, выходит любое дите при условии, конечно, что дите будет от Ромы. Только Валентина Даниловна была уверена – нагулянный это ребенок. Пусть она и деревенская, не столичная штучка, а уж все узнала: есть такие анализы, которые сразу говорят – отец или проезжий молодец. Так что Валентина Даниловна ехала к сыну, преследуя собственные цели – вывести невестку на чистую воду, открыть сыну глаза на нагулянного ребенка и развести его по-умному, чтобы невестке ничего не досталось. Ей, поди, есть куда идти – родительская квартира в центре города. Так что все по-честному – нагуляла, отправляйся восвояси. Если Рома такой дурак, что готов чужого ребенка воспитывать, то она уж сразу поймет. А своего Рома еще сто раз родит. Мужик видный, а с квартирой так вообще любая согласится.

Валентина Даниловна как увидела невестку, так сразу поняла, что выставить ее сразу не получится. Выглядела Лиза ужасно – бледная, бледнее простыни. Худая, как вешалка. Глаза с синими подтеками. До туалета сама дойти не может, не то что с дочкой управляться. На тумбочке Валентина Даниловна сразу приметила целую батарею лекарств. Значит, точно болеет, не врет. И Полина рядом. Хорошая девочка. Сразу видно, что честная, порядочная, говорит, что у нее двое детей. Такая врать точно не будет. Ох, вот бы Рома на такой женился – крупненькая, ладненькая, и жопа при ней, и поесть любит.

Валентина Даниловна привезла две сумки с кастрюлями. Крышки она приматывала намертво – бинтом, морским узлом, через ручки на крышку и снова на ручки. Ни капли бульона не пролилось. Пирожки замотала в полотенце. Мясо в фольгу. Даже селедочку привезла с отварной картошечкой. Так Полина села и навернула и мясца, и картошки с селедкой. Поблагодарила. Будешь благодарить, когда в холодильнике шаром покати.

– Ромка, что ж ты тут ел? – чуть не плакала Валентина Даниловна.

– Заказывал.

– Валентина Даниловна, я бульончиком вашим Лизу попою? Ладно? – прощебетала Полина. – У вас-то бульончик правильный, наваристый. Небось и курочка домашняя, не то что наши.

Валентина Даниловна расцвела и щедро отлила в кружку бульону.

Полина пошла кормить Лизу.

– Ты меня прости, – сказала она подруге, – тебе так лучше будет. А свекровь за Дашкой присмотрит. Ты лежи, восстанавливайся. Ешь хоть по чуть-чуть. Не сердись, что я разрешила твою свекровь вызвать.

Лиза кивнула, сделала еще глоток бульона и закрыла глаза.

– Уснула, – доложила Полина Валентине Даниловне и Роме. – Пусть спит сколько захочет. И ест. Маленькими порциями, хотя бы по нескольку глотков бульона, но часто. Валентина Даниловна, Дашка на вас. Смеси все есть, режим питания я расписала. Вот телефон частного врача – если что, звоните, она приедет. Врач хорошая, моя давняя знакомая. Звоните, если нужна будет моя помощь. Лизе нужен покой. Иначе у нее может развиться депрессия. Пусть в себя придет. Валентина Даниловна, спасибо, что приехали. Теперь я за Лизу и Дашеньку спокойна.

Валентине Даниловне было приятно, что ее бульон и умения оценили по заслугам. Полина уехала, взяв с Ромы обещание, что он будет звонить и отчитываться о состоянии Лизы.

Бабушка придирчиво читала на пачке со смесью состав, разглядывала стерилизатор и современные бутылочки с анатомическими сосками. Даша захныкала.

Валентина Даниловна вошла в детскую, подошла к кроватке и склонилась над девочкой. И вот тут случилось то, чего она не ожидала. Даша была как две капли воды похожа на маленького Рому. Глазки, щечки, ручки, волосики. Ну копия Ромочка в детстве – пирожок, булочка. От Лизы – ничего, ничегошеньки.

Валентина Даниловна взяла девочку на руки и обрадовалась – сильная девочка, упитанная, все соки из матери высосала, тяжеленькая, с аппетитом хорошим. Валентина Даниловна дала ей бутылочку, оставленную Полиной, и Даша уверенно вычмокала положенную норму и могла съесть еще. И губа ее, бабушкина, тонкая, как ниточка. Валентина Даниловна прижала внучку к груди и решила больше не выпускать.

Она принялась скоблить, натирать, мыть, парить, драить, гладить. Кухня привела ее в ужас – кастрюли не те, сковородки не те. В чем ребенку кашу варить – непонятно. Стерилизатор с бутылочками она поставила на холодильник. И начала кипятить, дырявить соски, разводить питание по-своему. Заставила Ромку съездить в Заокск и привезти нормальную посуду. Рома не знал, что именно понадобится, поэтому загрузил все, что попалось под руку. Свекровь была только рада. Она грела воду в старой эмалированной чашке, кипятила соски в серой кастрюле с самодельными ручками – две винные пробки, – которую отскоблила ножом. Водрузила на плиту чайник со свистком, не доверяя электрическому – он не так бактерии убивает, как нормальный. В большой десятилитровой кастрюле, за которой снова был отправлен Рома, она кипятила детские пеленки и ползунки.

Лиза шла в туалет, пробираясь по стеночке, и удивлялась – как быстро Валентина Даниловна заполонила собой все пространство, как быстро приспособила под себя дизайнерскую планировку, и просто удивительно, как их роскошная квартира стала напоминать однокомнатную квартирку Валентины Даниловны в Заокске. Даже запахи были те же. На подоконнике на кухне в длинном поддоне свекровь выращивала какие-то луковичные, фикус – хранитель семейного очага переселился в гостиную на антикварный чайный столик, на который Лиза и чашку ставить боялась. Балкон свекровь превратила в оранжерею – Рома накупил горшков, и из каждого торчал задорный росток. Туда же, на балкон, на дальнюю полку Валентина Даниловна выгрузила Лизины медные кастрюли, дорогущие сковородки и дизайнерские кувшины. Вместо этого в шкафах появились ковшики разных размеров. А уж когда Рома привез топорик для мяса – с одной стороны топор, а с другой – для отбивания, да еще и орешницу прихватил, – Валентина Даниловна оказалась абсолютно счастлива. Лиза рассматривала приспособление. Нет, у них такого дома никогда не было, а вот у Марии Васильевны было – заливаешь в маленькую тяжелую формочку тесто, прижимаешь, и получаются половинки орешков. Внутрь – вареную сгущенку. Лиза очень любила орешки, которые делала Мария Васильевна…

Лоджию, просторную, светлую, где стояли крохотный столик и кресло-качалка, а на полках – милые безделушки, свекровь переделала под себя. Она безжалостно сорвала прозрачное полотно органзы, которая выполняла исключительно декоративную функцию, и повесила занавески. Лизины вазочки и тарелочки были сложены в коробку, а место на полках заняли чистящие и моющие средства, лейки разного размера, несколько бутылей с водой, которая отстаивалась для полива цветов. Туда же Валентина Даниловна перенесла гладильную доску, сушилку, поставила тумбочку, на которую сваливала сухое белье.

Раньше Лиза очень любила выходить на лоджию, откуда открывался вид на город, и пить кофе, разглядывая облака. С появлением свекрови доступ на лоджию был для нее заказан.

– Чё стоишь-выстаиваешь? – удивилась однажды свекровь.

– Я смотрю, просто смотрю в окно, – ответила Лиза.

– А чё ты там не видела? – не понимала свекровь.

– Красиво, вид из окна называется, – огрызнулась Лиза.

– От безделья у тебя вид из окна. Мне вот некогда голову поднять. Чё красивого-то? Вон, стройка, гаражи эти гадские, откуда у людей столько деньжищ, ты мне скажи. А там чё выглядывать? Какашки собачьи? Тьфу. Делом займись, в окно-то некогда будет смотреть. Вон, белья скопилось. Включи себе сериал и сиди наглаживай. Сидя-то ты можешь? Глядишь, и твоя депрессия пройдет. Мы-то и слова такого не знали раньше. Придумали тоже. Послеродовая еще.

Когда Валентина Даниловна сняла на кухне любимые Лизой кружевные занавески-кафешки, на белых карнизиках, от середины окна до подоконника, Лиза не выдержала.

– Зачем вы сняли занавески? – спросила она свекровь.

– Так пылесборник же! Зачем они на кухне-то сдались? Только гарь собирать! Не настираешься! Я на лоджии повесила пока пеленки, надо шторы будет купить.

Лиза заглянула на лоджию и увидела, что свекровь прибила к рамам гвоздики и натянула на них любимую Лизину простыню из самого дорогого постельного комплекта. В Дашиной комнате Валентина Даниловна с молчаливого согласия Ромы все переставила по собственному усмотрению. Кровать была сдвинута в дальний угол от сквозняков, на подоконнике расцвели пышным цветом бегонии, фиалки и пеперонии, над которыми свекровь особенно тряслась.

– Это ж санитар воздуха! – заявляла она. – Бактерии убивает.

Тут же в горшочках пробивались ростки хлорофитума, которые, как говорила Валентина Даниловна, «давали чистый кислород». Пол в детской был заставлен тазиками, ведерками и прочими емкостями, в которых что-то зрело и пробивалось. Лизе иногда хотелось спросить, для кого свекровь оставляет ночник – для цветов или для внучки?

Свекровь поселилась в детской, чтобы неотлучно находиться при внучке и при ростках. Лиза так и не научилась носить дочь на руках – болела спина, живот, руки, а Валентина Даниловна была тому и рада. Сгребала Дашку, прижимала, выкладывала на свою необъятную грудь, как на подушку, и носила. Кормила, купала, протирала складочки маслом, вычесывала колтун в волосиках, кутала, гуляла по три часа, завернув в пять одеял. И в сквере ей все говорили: внучка – копия бабушка, ну просто одно лицо.

– Это она на моего сына похожа, – радовалась Валентина Даниловна, – а крепенькая да, в нашу породу. Мать? Нет, болеет, никак не восстановится. Хилая. Да и бабка, которая с другой стороны, тоже не сильно здорова. С головой плохо. Никого не узнает, память совсем потеряла. Бог услышал мои молитвы – в нас девочка пошла, спит по ночам, а уж как ест, так одна радость, как ест! Булочка моя сладкая! Так бы и съела! Лучше бы ее в деревню, подальше из города, но тут как сын решит.

Дома же свекровь подробно пересказывала Лизе, что услышала в парке: кто чем кормит, кто чем поит, чем попы мажут, в каких травах купают. Так же подробно свекровь делилась собственными физиологическими ощущениями от прогулки:

– Слушай, я так в туалет захотела! А что делать? Хоть бы один сортир на весь парк поставили! Думаю, домой точно не добегу. Отойти никак – я ж Дашку в коляске не брошу! Ну и что мне оставалось? Тут отряд октябрят, тут пенсионеры, ну а я присела пописать. Не в штаны же дуть! Слушай, мне нужно штаны купить новые – эти уже совсем прошоркались. Так обидно! Впереди и сзади как новенькие, а между ногами все светится. Говорят, джинсы есть на подкладке, очень удобные. Надо мне в магазин съездить – купить сразу пары три, чтоб на гулянки хватило. Сын-то у меня теперь богатый, я ж могу себе штанов набрать?

Однажды Валентина Даниловна вернулась с прогулки, полыхая, как роза. Раскраснелась, задыхалась, роняла перчатки.

– Что-то случилось? – спросила Лиза.

– Да пристал один, – отмахнулась свекровь, но было видно, что ее распирает. – И парк у вас ненормальный. Маньяки ходят. У нас такого себе не позволяют.

За Валентиной Даниловной уже неделю ходил один тип. Просто преследовал. Куда она свернет, туда и он. В кепочке, в шарфике, ничего особенного, но бодренький мужичонка, франт этакий. Лет шестидесяти с гаком, а все туда же.

– И как только наглости хватило? Я ж с дитем хожу! – оправдывалась свекровь. – Вот, телефон сегодня оставил, – она достала из кармана смятую бумажку, – в церковь предложил вместе сходить или в кафе.

– А вы?

– Конечно, отказалась! Плешивого мужика мне еще не хватало. Такой чистенький, ботиночки сверкают, надушенный, аж на весь парк воняет. Подсел и шур-шур, мур-мур. Интеллигентный такой, начитанный. Про парк этот ваш начал рассказывать: какие тут деревья, какая усадьба раньше была. И все ближе присаживается, все теснее жмется. Ну я его сразу по всем пунктам опросила. Где живет, женат – не женат, дети. Соседом оказался – тут наискосок у него квартирка. Вроде бы разведен, но я ж в его паспорт лезть не буду. Дети, мол, взрослые. И вот ведь бесстыжий, спросил, дочка у меня или внучка? Я ему говорю: «Ты это своим городским заливай про дочек-внучек, а со мной такой номер не пройдет». И что ты думаешь? Нет, ну наглый! Объявил, что он всегда мечтал о такой, как я, простой, доброй, настоящей, из глубинки.

Ну я ему по-нашему, по-глубински, все и высказала. Это ж надо! Деревней меня обозвал! А сам-то хорош! Хамло, тоже мне жених – небось квартирка-то его давно на детей записана. А ищет он себе не жену, а прислугу – приди, подай, полы помой, еду сготовь, в постель с ним ляг-приляг, а как он скопытится, так его детишки быстро за дверь жену-сожительницу выставят.

– Зря вы так. Почему вы сразу о людях плохо думаете? Может, вы ему понравились. Почему обязательно прислуга? Надо было согласиться на свидание. Это же вас ни к чему не обязывает, – сказала Лиза.

– Это тебя муж и ребенок ни к чему не обязывают! А я не такая! Да и он козлом оказался, как все мужики! – вспыхнула Валентина Даниловна.

– Почему?

– Так он сегодня к другой подкатывал. Ну такая лахудра! А он вокруг нее и так рассекает, и так, и сяк, и под руку норовит взять. По ушам ездит, что аж противно. Экскурсию ей проводил – посмотрите направо, тут у нас дуб вековой, посмотрите налево, тут береза, а эта дура уши-то развесила, закокетничала, гимназистка сраная, сумочку прижимает, пальчиками наманикюренными волосы поправляет. Я за тем дубом стояла и все слышала. Ну, думаю, не подвело меня чутье – козел и есть. Ему ж все равно, к кому подкатывать! И к молодым, главное, не лезет, престарелых выискивает. Которые уже и ждать отчаялись, а тут он – в ботиночках своих начищенных. Жених! Ну прогулял он ту мадаму по дорожке и назад вернулся. Я на лавочке сидела – ноги вытянула, сижу, балдею. И вот ведь глаза наглые, он ко мне присоседился на лавочке как ни в чем не бывало. Я ему прямо в рожу сказала, что он старый для меня, что ищу любовника помоложе. Показала ему на наш дом, мол, деревня деревней, а тоже не из мусорки вылезла, тот аж залоснился весь, засалился, ножульками своими начал сучить, вскочил, что-то про судьбу пошел заливать. Я ему говорю: уйди уже, ловелас ты плешивый, у тебя небось и не стоит давно, если языком много мелешь, то другим местом давно не работаешь, а с него как с гуся вода. Заявляет мне: «Старый конь борозды не испортит» – и смотрит так маслеными глазенками.

– И что вы ему ответили?

– Сказала, что не испортит, конечно, но и глубоко не вспашет! Знаешь, он прямо побледнел. Тут же как ветром сдуло. Обидчивый.

Лиза с нескрываемым ужасом смотрела, как дочь, которую она родила, превращалась в точную копию Валентины Даниловны. И тоже удивлялась – ну ничего, ничегошеньки от нее нет. Хоть и вяло, она пыталась подать голос.

– Зачем вы ее перекармливаете? – укоряла она Валентину Даниловну, которая плевать хотела на график прикорма и решительно выбросила готовые смеси.

– Это ж сколько денег переводить! – возмущалась она.

Свекровь варила жидкую манку и бухала в нее здоровенную ложку сливочного масла.

– Да что б ты понимала! – возмущалась свекровь. – На тебя-то смотреть страшно, так хоть дите нормальное будет. Кушай, Дашенька, кушай.

– Она уже на шарпея похожа, а не на ребенка.

Лиза морщилась, глядя, как дочь тянется за ложкой, стоит бабушке замешкаться. Но Рома встал на сторону матери: бабушка лучше знает, как воспитывать внучку. Мать потеряла право слова.

Когда к году Даша превосходила своими размерами двухлетних детей, Лиза вызвала Полину.

– Скажи ей, ты же врач, она тебя послушает, – попросила она.

Но Полина, хоть и приехала, хоть и объяснила Валентине Даниловне, что питание, безусловно, должно быть сытным, но не таким калорийным, что девочке нужна разумная диета, с овощами, фруктами, говорила в никуда. Валентина Даниловна молча выслушала Полину, вытерла руки фартуком и тут же, показательно, выдала Даше горбушку с толстым слоем масла.

Не забывала Валентина Даниловна и о сыне – пекла, парила, жарила. Рома не хуже Даши на глазах стал округляться, забросил спортзал, ложился на диван и уминал пирожки. Лиза надеялась, что свекровь скоро устанет. Невозможно столько времени стоять у плиты, каждый день варить обеды и ужины. Невозможно кормить младенца и здорового мужика. Да еще успевать бегать с коляской за продуктами, на рынок, тащить на себе пакеты, снова вставать к плите. Лиза отдавала себе отчет в том, что она бы так не смогла, не выдержала. Да и зачем? Ради чего? Можно ведь дать Дашке магазинную банку, а Рома пусть поест на работе. Ради чего так убиваться? Но Валентина Даниловна оказалась не двужильной, а трехжильной. Она не уставала, не жаловалась. Вставала раньше всех, ложилась позже всех. Позволяла себе вздремнуть в середине дня, когда спала Дашка. Но полчаса, сорок минут, не больше, и снова тягала, двигала, поливала цветы, таскала Дашку, раскатывала тесто – духовка, как и стиральная машинка, работали на износ, не остывали.

Самое удивительное, что свекровь тщательно все подсчитывала: сколько пельменей налепила, сколько съел Рома, сколько съела она и сколько Лиза. Лучшие куски мяса свекровь готовила для Ромы, потом шел кусочек для Даши, оставшиеся обрезки она оставляла для себя. Лиза в расчет вообще не принималась – она доедала то, что не доели Рома с Дашей. Лизе было все равно, что есть – к еде она потеряла всякий интерес и даже вкуса не чувствовала. Ела, потому что так было нужно, положено, чтобы свекровь опять не начала приставать с разговорами про ее худобу. Но Лиза не могла понять этих скрупулезных подсчетов – пирожков с капустой столько-то, с повидлом столько-то, Рома съел три, хотя на тарелке было четыре.

Эта продуктовая математика никак не клеилась с внезапно проявившейся расточительностью, даже транжирством Валентины Даниловны. Когда свекровь переехала к ним, Рома стал оставлять деньги на хозяйство матери, а не Лизе. Если он оставлял пять тысяч, Валентина Даниловна шла и тратила все пять – на всякую ерунду, на то, что сгниет, пропадет и будет выброшено. Она покупала впрок гречку, муку, крахмал, соль, мыло. Это называлось «наскуплялась». Если же Рома оставлял, например, тысячу, то Валентина Даниловна тратила ровно тысячу. Несмотря на тяжелую жизнь, она вдруг разучилась откладывать, экономить – затаривалась так, будто завтра денег не будет. И послезавтра тоже. При этом искала, где дешевле. И не брезговала просроченными продуктами. Из просроченного кефира жарила оладьи, из творога – сырники. Валентина Даниловна была убеждена, что то, что пожарено, – безопасно. Она могла себе позволить купить самый лучший творог на рынке, самый свежий кефир, но все равно охотилась за «просрочкой». Радовалась:

– Только сегодня срок годности истек. Так на завтра блины будут!

– Валентина Даниловна, это же выброшенные деньги, – удивлялась Лиза, – лучше купить меньше, но качественное.

– Я ж не свои деньги трачу! А твои! – шутила свекровь. – Ты меня еще куском хлеба попрекни!

Ничего удивительного, что в шкафу, в котором дверца не закрывалась от припасов, спустя короткое время завелись жучки, которые поели всю крупу.

– Надо все выбросить и помыть шкаф, – сказала Лиза.

– Тебе лишь бы выбросить, – буркнула свекровь и полночи пересыпала крупы, раскладывала по пакетам, искала жучков и просеивала муку. Жучки снова заводились, и она снова пересыпала, перебирала.

Даже засохшие, наполовину сгнившие и почерневшие зерна кукурузы, которые свекровь заготовила с осени на зиму, чтобы варить внучке кукурузную кашу, она не смогла выбросить. Сидела на кухне и причитала. Лиза ушла спать. Утром она вышла на кухню и остолбенела. На стене, на самом видном месте появился портрет, который Валентина Даниловна за ночь выложила из кукурузных зерен. На Лизу смотрел толстый страшный кукурузный ребенок из фильма ужасов.

– Правда, похожа? Это лучшая моя работа, – с гордостью прокомментировала кукурузное творение Валентина Даниловна.

– Кто похожа? – не поняла Лиза.

– Это Даша! – обиделась Валентина Даниловна.

– А ему обязательно здесь висеть? Может, вы себе увезете? На дачу, – предложила Лиза.

И свекровь снова обиделась.

– Вот поэтому у тебя фикус чахнет, странно, что еще не сдох, – огрызнулась она. – Цветок врать не будет!

Кукурузный шедевр она все же увезла в Заокск.

Раз в две недели Валентина Даниловна уезжала на дачу. Там было хозяйство, которое она не могла бросить. Пока она находилась в отъезде, за домом и огородом присматривала соседка, отвечавшая за георгины, и соседкин сын, который занимался огородом – поливал, перекапывал грядки, полол и следил за парником. Но Валентина Даниловна, которая платила и соседке, и соседкиному сыну за пригляд, все равно волновалась. Лучше, чем она, никто землю не знает. Да и георгины ее ждут. Рома отвозил маму на дачу и возвращался с набитым багажником. Валентина Даниловна везла морковь, болгарские перцы разных цветов, свеклу, зелень. То, что морковь была размером с мизинец, а свекла – с детский кулачок, свекровь не огорчало. Она гордилась урожаем и рассказывала, как Рома заказал еще землю – почва-то хоть и хорошая, но присыпать надо постоянно. Уже у всех соседей газон и цветочки, только у нее – огород. Да, овощи мелкие, зато экологически чистые, свои, родные. Вот кабачок – просто загляденье. А патиссоны! Это ж просто картина, а не патиссоны! И ведь никто не оценит. Никто! Роме проще на рынок съездить и все купить, на Лизу вообще никакой надежды. А если бы невестка землю любила, так она была бы спокойна – есть кому огород оставить. Да, картошка мелкая, да и той радоваться надо. Рома купил на рынке – за пятьдесят рублей аж – то ли египетскую, то ли еще какую. Чистенькую, клубень к клубню, противно. Это что нужно с картохой делать, чтобы она такая ровная уродилась? Наверняка пестицидами поливали!

Лиза помнила, что в то время ей по-прежнему вообще было все равно. Врач, вызванная по настоянию Полины, прописала таблетки. Лиза от них была как под водой. Когда свекровь с мужем уезжали, оставляя ее с дочерью, Лиза даже не гуляла с Дашкой. Она сидела и смотрела, как ребенок возится в кроватке с игрушками. Или доставала ее из кроватки и пускала на ковер. Снимала с дивана подушки и закладывала так, чтобы образовывался бортик. Дашка, правда, была очень спокойной и не по годам сознательной девочкой – за заграждение не лезла, могла подолгу возиться с пирамидкой или кубиками, не просилась к матери на ручки, не требовала внимания. Лиза сидела на диване и смотрела на дочь. Потом опять укладывала ее в кровать и снова садилась на диван. Если Дашка плакала, Лиза ее кормила – дочка сразу успокаивалась.

– Как у вас дела? – спрашивал Рома, когда звонил.

– Все хорошо, – отвечала Лиза.

– Что делаете?

– Играем.

Лиза не могла заставить себя сползти с дивана и хотя бы лечь рядом с Дашкой – помочь ей сложить пирамидку или раскрутить юлу. Юлу, старую, из Роминого детства, Валентина Даниловна привезла из Заокска. Уж где она ее нашла… Дашка как завороженная смотрела на эту юлу. У Лизы начиналась головная боль от любых звуков, но юла ее доводила до истерики. Дашка же требовала крутить снова и снова. Если Лиза прятала игрушку, Дашка плакала и не могла успокоиться, пока мать не выдавала ей юлу. Иногда, тайно от свекрови и мужа, Лиза вызывала на помощь Полину.

– Я не могу. Понимаешь? Я не знаю, что с ней делать, – жаловалась Лиза.

Полина приезжала, забирала Дашку, уходила с ней гулять или уносила в другую комнату, где делала массаж, гимнастику, звенела погремушками.

Лиза ложилась спать и проваливалась в глубокий сон. Могла проспать восемнадцать часов и уснуть снова. Так она никогда не спала, когда дома были свекровь и муж.

– Тебе со мной спокойнее, – улыбалась Полина, – ты мне доверяешь, потому и спишь.

– Это ненормально. – Лиза переживала. – Я же должна заниматься собственным ребенком. Я же должна с ней что-то делать. Почему я не могу?

– Не знаю. Ты не умеешь получать от ребенка удовольствия. Попробуй, поиграй с ней, потанцуй, попой. Делай то, что тебе нравится. Да хоть йогой с ней занимайся.

– Полин, она мне не нравится, понимаешь? Она не моя. Я ее не чувствую. Она толстая и совсем некрасивая. Ты же видишь.

– Дети все красивые, – пыталась убедить подругу Полина.

Лиза уходила и ложилась спать.

Свекровь возвращалась с дачи перепуганная, счастливая, возбужденная. И каждый раз удивлялась, когда находила внучку в добром здравии и вполне сытую, даже не похудевшую, а квартиру – в чистоте и порядке. На невестку она смотрела с подозрением, но Лиза давала полный отчет – что ели, как спали, как гуляли. Конечно, Лиза была в состоянии накормить и искупать ребенка. Она могла проследить, чтобы Дашка не упала и не засунула в рот мелкую игрушку. Она могла убрать квартиру, погладить белье. Иногда она даже могла заставить себя выйти гулять с коляской. Но на большее – быть счастливой мамой – оказалась не способна.

Валентина Даниловна делала попытки наладить с невесткой хоть какие-то бытовые отношения, но все оборачивалось скандалом. Как-то свекровь привезла перцы и очень гордилась урожаем – вывалила на стол, не могла налюбоваться.

– Даже резать жалко. Но надо сделать салат «Светофор».

– Это как? – уточнила Лиза без особенного восторга и интереса.

– Ты что, «Светофор» не умеешь делать?

Свекровь быстро накрошила в миску перцы разных цветов – зеленые, красные и желтые, залила майонезом и посыпала зеленью.

– Красота какая! – радовалась она.

Лиза положила на тарелку ложку салата и, отскребывая вилкой майонез, проглотила несколько кружков.

На следующий день Валентина Даниловна поручила Лизе сделать салат к обеду. Лиза нарезала огурцов, помидоров, добавила перец, залила оливковым маслом, чуть присолила.

Свекровь была оскорблена до глубины души. Как Лиза могла смешать ее прекрасные перцы с огурцами и помидорами? Да еще маслом залить вонючим?

– Кто это есть будет?

– Я буду. – Лиза взяла ложку и прямо из миски начала есть салат.

Валентина Даниловна не выдержала.

– Жри! Жри мои перцы! – закричала она и бросилась в детскую. Даша почувствовала настроение бабушки и стала плакать.

Лиза в одиночку доела салат, думая о том, что стоит сказать свекрови, чтобы она не говорила «мысочка». Миска, тарелка, как угодно, но не «мысочка». И не «попысала». Откуда там «ы»? А как, кстати, правильно, «пописила», «пописала»? Лиза уселась на диван со словарем Ожегова.

Свекровь выскочила из детской с зареванной Дашкой на руках, собираясь сказать что-то гневное, увидела совершенно спокойную Лизу со словарем и снова скрылась в комнате.

Лиза прекрасно слышала, как Валентина Даниловна звонит сыну и кричит, что Лиза совсем сошла с ума, окончательно. Мало того, что «Светофор» испортила, сама овощи съела, так еще и со словарем сидит. Наверняка в мать пошла – тоже на голову больная.

С тех пор у Валентины Даниловны появился еще один повод для беспокойства – она переживала, что Лиза передала Даше плохую наследственность по части головы. И решила сделать все возможное, чтобы эту наследственность искоренить, вырубить, так сказать, на корню. О чем Валентина Даниловна и сообщила сыну.

Они решили, что Даше будет полезно побыть немного на свежем воздухе: уехать с бабушкой в Заокск, на дачу, и дать возможность Лизе окончательно выздороветь.

Чтобы порадовать жену, Рома предложил съездить куда-нибудь вдвоем. И Лиза впервые за долгое время очнулась, загорелась идеей. Она давно мечтала о путешествии в Италию. Ездить на поездах или взять машину напрокат, каждый день видеть новый город. Останавливаться в маленьких отелях, есть в деревенских тавернах на два-три столика, гулять, ходить в музеи, сидеть на площади и пить кофе. Рома не любил активный отдых, он предпочитал упасть у бассейна и лежать без движения. А Лизе хотелось ходить, смотреть, двигаться. Несколько дней она сидела перед компьютером и разрабатывала маршрут. Ей казалось, что она уже там, в Италии, и покупает для дочки красивое платье в крошечном магазинчике, пропахшем цветами и солнцем. Больше всего на свете Лизе хотелось налить на огромную белую тарелку оливкового масла, посыпать солью и макать в это масло хлеб. Ей хотелось сидеть на вокзале и ждать поезд – куда бы он ни вез. И пить кофе, настоящий, на полглотка.

– Это хорошо, что вы поедете, – радовалась свекровь, – Ромке полезно будет. А то работа – дом, дом – работа. Передых нужен. Пять звезд возьмете? Шведский стол?

– Нет, Валентина Даниловна, – ликовала Лиза, которой даже со свекровью хотелось поделиться своей мечтой, – мы поедем сами, будем путешествовать по городкам, жить в разных отелях, есть где захотим.

– Едрена вошь, вот ведь счастье, зашибись – чемодан каждый день собирать!

Свекровь добавила еще что-то хлесткое, не стеснялась в выражениях. Лиза потухла и ушла плакать в комнату.

– Ром, ну чё я опять сказала-то? – взвыла Валентина Даниловна. – Чё опять не так? Толкусь тут целыми днями, колготусь, как собака на цепляке, а ей опять не так. Я ж чё думаю, то и говорю. А чё, молчать должна? Так я не могу молчать – мало того, что ты здесь из-за руля не вылазишь, так еще и в отпуске ни выпить, ни закусить? Я ж как лучше хочу.

В Италию они так и не уехали – Лиза сказала, что настроения нет, а Рома не стал настаивать. Он ездил на рыбалку в свой Заокск под предлогом, что надо проверить, как там Дашка с Валентиной Даниловной, но Лизе было все безразлично. Иногда она забывала, что Рома уехал, как не помнила, когда он должен вернуться.

Даша вместо двух недель провела у бабушки два месяца. Валентина Даниловна и вовсе не хотела отпускать внучку, но Лиза настояла – в конце концов, у девочки есть родители и другая бабушка.

– Другая бабушка? – хмыкнула свекровь, но язык прикусила. Решила раньше времени не вступать в военные действия.

Лиза вынырнула из своего затянувшегося сна, медикаметозного спокойствия и приятного рутинного однообразия с новой идеей. Она решила, что Дашу нужно непременно познакомить с бабушкой. Пусть девочка знает, что не все бабушки бывают такие, как Валентина Даниловна. И вдруг случится чудо? Ольга Борисовна очнется от своей болезни, и все будет как раньше. Лиза больше не будет одна. Она взяла себя в руки, спустила оставшиеся таблетки в унитаз и взялась за тряпку. Первым делом вынесла все цветочные горшки из Дашиной комнаты, выставила на лестничную клетку тазики, бутыли с водой, контейнеры с ростками. На заднюю лестницу рядом с мусоропроводом отправились кастрюльки, ковшики, банки и склянки. Лиза мыла и выносила два дня и вернула себе свою квартиру в том виде, в котором она задумывалась. Но до конца присутствие свекрови в доме было не вымыть, не смыть. Открывая очередной шкафчик, Лиза натыкалась то на плетеную корзинку, в которой лежало дустовое мыло, то на склад пакетов под раковиной на кухне. Пакеты были сложены в один большой, а тот, в свою очередь, засунут в небольшое ведро. Лиза перекладывала вилки и ножи по тем отделениям, к которым привыкла. Выбрасывала банки, в которых хранились сода и крахмал. Она перебрала шкаф дочки и в отдельный пакет свалила все вещи, купленные свекровью. Последним решительным жестом Лиза сорвала со стены в коридоре плетеный коврик из разноцветных ленточек и объявила ошарашенному Роме, что Дашу нужно вернуть домой.

Девочка вернулась круглым ребенком, с увесистой попой и щеками, раскормленной до размеров рождественского поросенка. Она послушно ходила на горшок, отказывалась от соски в пользу горбушки или баранки, хватала конфеты.

– У нее все время что-то во рту, – рассказывала Лиза Полине, – свекровь ее приучила. У нее развит только жевательный рефлекс.

Но самым большим потрясением для Лизы стал танец в исполнении дочери. Услышав по телевизору какую-то разухабистую мелодию, Даша начала приседать и крутить попой. Лиза стояла, не зная, как реагировать. Даша не узнала маму и пряталась за спину бабушки.

– Я хочу привезти Дашу к маме, – позвонила Лиза Полине.

– Я ей говорила, что ты родила дочь, – ответила Полина, – но ты же понимаешь… она могла забыть. Держится хорошо, но все больше в себя уходит. Но ты знаешь, бывают случаи, когда положительный стресс может вернуть память. Я честно тебе скажу, Ольге Борисовне может стать и хуже. Положительные эмоции бьют иногда сильнее.

– Я хочу, чтобы она увидела внучку. Давно надо было это сделать.

И снова в доме Ольги Борисовны устроили званый ужин. На подмогу были вызваны Полина и Мария Васильевна. Они накрошили салатов, запекли парадную курицу. Ольга Борисовна накануне сделала пышную прическу и спала на горке из подушек, чтобы не повредить укладку.

– Маша, а кто придет? – спрашивала то и дело Ольга Борисовна. – А Женя опять в командировке. А что отмечаем? Ты думаешь, курицы хватит? Посмотри в холодильнике, там банка икры должна была остаться – Женя приносил. Неужели съели? Лиза будет? Разве она не в отъезде? Вернулась? Хорошо. Маша, а может быть, отменим? Я что-то не готова к гостям. Да и зачем? Давай Женю подождем, тогда и устроим.

Лиза с наряженной Дашей и Ромой приехали к назначенному времени – к трем, не позднее. Мария Васильевна предупредила – до пяти Ольга Борисовна хорошо себя чувствует, потом устает. В шесть ей лучше уже лечь. Лиза волновалась не меньше матери – Дашу переодевала несколько раз. Но нарядное платье смотрелось на дочери безобразно – не девочка, а сарделька. Впрочем, Лиза отмечала вьющиеся волосы дочери, очень милые локоны. Да, волос могло бы быть и побольше, но хоть какой-то очаровательный пух на голове.

Даше стало плохо в дороге, к чему Лиза оказалась не готова. Девочку вырвало в такси прямо на платье – оттереться было нечем. Парадного появления не получилось. Приехав, Лиза немедленно сдернула с дочки платье, колготки и пошла в ванную застирывать. Полина ахнула, но быстро сбегала домой и принесла детские вещи.

Даша сидела за столом и жевала горбушку. Ольга Борисовна старалась на девочку не смотреть. Переодев дочку в чужие вещи, Лиза уже и сама не хотела на нее смотреть – Даша походила на мальчика-крепыша, причем совсем не милого, а очень даже противного. Она тянулась к столу, будто голодала несколько дней. Хватала руками куски помидора и ломтики огурца. Запихивала в рот, не прожевывая. Доев горбушку, потянулась к хлебной корзинке. Лиза отставила ее подальше, Даша заплакала. Чтобы не пугать Ольгу Борисовну, Даше вернули хлеб. Ольга Борисовна с некоторым недоумением смотрела на девочку, но никаких эмоций – ни положительных, ни отрицательных, – казалось, не испытывала.

Ужин в целом прошел спокойно – Ольга Борисовна, обращаясь в основном к Роме, рассказывала про последнюю, незавершенную работу Евгения Геннадьевича, которую решила, нет, решилась, закончить. И очень надеется преподнести Женечке сюрприз к возвращению. После этого Ольга Борисовна пустилась в воспоминания о своих студенческих годах и о том времени, когда они только познакомились с Женей. Рома смотрел на Лизу с недоумением – он решил, что с Ольгой Борисовной все в порядке, она так интересно рассказывала, все помнила в мельчайших деталях, с чего взяли, что она не в себе? Память? Да всем бы такую память! Ольга Борисовна помнила даже цвет платья, в котором бегала на свидания с будущим мужем. А то, что она считает мужа живым, так это нормально. Значит, до сих пор его любит, помнит, не может говорить о нем в прошедшем времени.

Про Дашу на время забыли – спасибо Полине, которая вместе с вещами принесла игрушки и книжки. Лизе даже не пришло в голову, что дочь придется чем-то занимать.

Мария Васильевна обеспокоенно смотрела на часы – пора уходить, но Лиза так и не сказала главного. Рому Ольга Борисовна узнала, была ему рада, но по-прежнему считала, что он – аспирант ее мужа. Дочь она тоже как будто узнала, но смотрела на нее как-то растерянно, видимо, силясь вспомнить, почему Лиза оказалась в компании Ромы и почему она не в отъезде.

Мария Васильевна сделала знак – время. Ольга Борисовна выглядела уставшей.

– Лиза! – воскликнула она, когда все столпились в прихожей. – Как хорошо, что ты приехала!

Лиза чуть не заплакала – мама ее узнала. Возможно, болезнь Ольги Борисовны была несколько преувеличена? В этот момент Лиза одевала Дашу, Рома заказывал такси. Полина пыталась впихнуть в Дашу соду на кончике чайной ложки, чтобы избежать приступа рвоты на обратном пути.

Ольга Борисовна, улыбаясь, подошла к дочери, приобняла ее и тихо сказала:

– Лиза, ты обрати на Рому внимание. Женя его очень ценил. Мне кажется, он – достойная партия. Такой вежливый и внимательный молодой человек. Я давно за ним наблюдаю. А как относится к Жене! С таким почтением. Это ведь так важно – выбрать себе достойного спутника жизни. Вот, Полина, посмотри. Такая умница, а дочка на ее мужа похожа. Бедная девочка. Такая неинтересная. Но ничего, может, израстется, выправится. Но глазки маленькие, лоб узкий. И в мать пошла – полненькая. Куда только Полина смотрит? Гены – упрямая штука, я тебе как ученый говорю. Полина в детстве тоже была полненькая, вот тебе и наследственность. Но ведь с этим можно и нужно бороться! Ты поговори с Полиной, она ведь твоя подруга. Только аккуратно, деликатно. Пусть девочке платья купит красивые, нельзя ее в таком виде выводить. Она же ужасно, просто ужасно выглядит. Может быть, ты ей вещи свои отдашь? Помнишь, у тебя было такое платье зеленое, с аппликацией и высокой талией? Очень красивое! Тебе отец привозил из Польши. Отдай Полине для девочки. Ох, бедный, бедный ребенок. С такой внешностью ей будет тяжело в жизни. Да и глазки неумные. Я сразу вижу глаза. У тебя такие умные глазки были. А Рома – очень удачная партия. Я тебе не как мать сейчас говорю, а как специалист.

Ольга Борисовна не замечала, что ее монолог слышат все. Лиза онемела. Мария Васильевна спокойно ушла на кухню – готовить вечернюю дозу лекарств. Рома давно стоял на лестничной клетке и был единственным, кто не слышал Ольгу Борисовну. Лиза посмотрела на Полину, та сидела на банкетке и обувала Дашу. Полина молчала, никак не попадая в дырку на ремешке сандалий.

– До свидания, мама. – Лиза клюнула мать в щеку.

Она так и не смогла сказать матери, что Даша – ее внучка. Полина кивнула на прощание и пошла домой. В машине Рома говорил, что Лиза себя напрасно накручивает – Ольга Борисовна здоровее всех их, вместе взятых, и было бы хорошо в следующий раз устроить ужин с Валентиной Даниловной.

Лиза молчала. Рома был доволен. Даша уснула в машине и проспала всю дорогу.

Добравшись до дома, Лиза хотела позвонить подруге, но не смогла. Не знала, что сказать. Решила позвонить завтра, но и назавтра не смогла.

Когда Даше исполнилось пять лет, Лиза решила, что может изменить дочь. Она записала ее во все мыслимые кружки – рисование, танцы, музыка, общее развитие. Лиза не давала Даше продыху – посадила ее на диету, водила по врачам и психологам. Даша стала плаксивой и плохо спала. Поскольку Лиза лишила ее хлеба, картошки, конфет и перекусов, Даша начала грызть ногти и сдирать заусенцы. Лиза мазала ей ногти горчицей, зеленкой, но ничего не помогало. Даша похудела, осунулась, плакала по пустякам и не слушалась. На праздники Даша уезжала к бабушке и возвращалась толстой, спокойной, отупевшей от мультиков и булок. Лиза продолжала бороться – с собой, дочерью, со свекровью, с психологами и собственным мужем. Рому она уже ненавидела и тянула, тянула Дашу. И, надо признать, Лизины усилия не прошли даром – Даша стала похожа на мать. Не внешне, конечно. У девочки появились Лизины интонации, Лизина манерность и некоторая заносчивость.

Полина прекрасно помнила, как после долгого перерывала зашла проведать подругу и заглянула в комнату Даши. Той было уже восемь – второй класс.

– Ой, – замерла Полина в восторге, – у тебя такая красивая комната. Как у принцессы!

– Это стиль прованс, – копируя мать, ответила сквозь губу Даша.

– Что ты делаешь? – поинтересовалась Полина у девочки.

– Сочиняю музыку на стихи Хармса, что же еще? – ответила Даша, так и не повернувшись к гостье лицом.

Позже Даша вышла из комнаты и пришла на кухню, совмещенную со столовой.

– Тебе нельзя, – отрезала Лиза, увидев, как дочь достает тарелку, чтобы положить себе мясное рагу. – Могу предложить тебе салат.

Даша тогда дернула плечом – жест матери, – грохнула тарелку в раковину и молча ушла к себе в комнату.

– Да ладно тебе, пусть поест, – вступился за дочь Рома.

– Нет, она не будет есть на ночь, – отрезала Лиза. Полина отметила и злость в голосе, и презрение, и бешеное, уже нескрываемое раздражение. Рома ужинал, уткнувшись в экран ноутбука.

– Пожалуйста, убери компьютер со стола, – тихо, с плохо скрываемой яростью сказала Лиза. Рома убрал компьютер.

Полине стало жаль подругу – Лизе было плохо. У нее была семья, дочь, работа. Маникюр, аккуратная стрижка и дорогой кардиган. Только носогубные складки залегли уже глубоко. Как и уголки губ, которые съехали вниз. В глазах застыла такая тоска, что Полина старалась не смотреть на нее. Лиза стала жесткой, даже жестокой. Она больше не стояла на полшага за спиной Ромы, больше не устраивала званых вечеров. Она сосредоточилась на Даше. Полина видела, что никакой любви в этом красивом доме уже не осталось. Здесь жили болезнь, страх, ненависть, усталость.

– Ты всегда на ее стороне, поэтому она никак не может похудеть! Если я запрещаю, то ты тоже должен запретить. А ты разрешаешь! Неужели не понятно? Почему я все время бьюсь лбом об стену? – не сдержавшись, вскипела Лиза.

– Перестань. Ты сошла с ума со своими диетами. Дашка растет, пусть ест нормально. Или будет такая же нервная, как ты.

– Она будет такая же толстая, как ты и Валентина Даниловна! Я, значит, нервная. Да? Потому что держу себя в форме, слежу за питанием и хочу, чтобы моя дочь влезла хоть в одно платье? Я нервная, потому что не хочу, чтобы ее попа свисала со стула? Если бы твоя мать не раскармливала ее с самого детства, она была бы нормальным человеком.

– Даша нормальная… – процедил сквозь зубы Рома и отставил тарелку. – Она – ребенок.

– Она – ненормальная! Нельзя в ее возрасте весить шестьдесят килограммов. И твоя мать – ненормальная. И ты тоже!

– Хорошо, успокойся. Перестань орать. Дашка слышит.

– Пусть слышит! Ты хоть понимаешь, что у нее комплексы? Ее в школе обзывают! Тебя в детстве не дразнили? Ты хоть знаешь, как над ней могут издеваться?

– У нее от тебя комплексы!

– То есть я виновата в том, что стараюсь сделать из нее хотя бы какое-то подобие девочки, а не коровы!

– Все, мне надоело. Даша, иди ешь! Я разрешаю! – закричал Рома.

Лиза хватала воздух ртом.

Даша зашла на кухню, навалила себе огромную порцию еды и ушла в свою комнату.

– Я запрещаю есть в комнате! Для этого есть столовая! – завопила Лиза, бросилась вслед за дочерью, вырвала у нее из рук тарелку и бросила в мусорное ведро вместе с ее содержимым.

– Истеричка. – Рома забрал компьютер.

Через минуту хлопнули две двери – Даша закрылась в комнате, Рома оделся и ушел, даже не попрощавшись с Полиной.

Лиза плакала.

– Что я делаю не так? Почему это происходит со мной? – Полина не знала, как реагировать на происходящее. Она тоже хотела уйти, но не могла оставить плачущую подругу. – Ведь у тебя точно не так. У тебя нормальная семья. Вадим тебя любит. Он не уходит неизвестно куда на ночь глядя. Вот куда он ушел? Да мне наплевать. Мне даже неинтересно. У тебя нормальные, воспитанные дети, а Дашка хамит, ни во что меня не ставит. Я для нее пустое место или источник наказания. Она меня ненавидит. Я же вижу. Чувствую. Она боится меня. Больше ничего, никаких чувств. Я пыталась, очень старалась быть хорошей матерью. Но она меня не слышит, не видит. Не могу так больше. Я с ними схожу с ума. Разве нормально – ненавидеть собственную дочь и мужа? Они совсем чужие. Дашка мне чужая, совсем. Я ее не чувствую. Мне иногда кажется, что мне ее дали на воспитание. Ну вроде как на время. И скоро она уедет. Мне снится, что я завтра проснусь, и Дашки не будет – ее заберут, а я смогу жить спокойно. Я никому не показываю ее фотографии, ни с кем о ней не говорю – мне стыдно. За то, что у меня дочь такая толстая, страшная и тупая. Вот говорят: для матери ее ребенок – самый красивый, самый умный, самый талантливый. Почему я этого не чувствую? Почему у меня нет этого долбаного материнского взгляда? Полин, Дашка тупая, я не преувеличиваю. Мне иногда ей голову оторвать хочется – она еле соображает. Ее держат в школе только потому, что Рома стал членом попечительского совета. В музыкалке ее оставили, потому что Рома купил школе новый инструмент. Ей ничего не надо, ей неинтересно, понимаешь? Она жирная тупая корова. И чем я должна гордиться? Тем, что у меня дочь такая растет? А Роме все равно. Он… я не знаю, где он, с кем он. Мы даже не живем вместе. Иногда мне кажется, что он приходит домой только ради Дашки. А так бы вообще не приходил. И знаешь, я была бы только рада. Мне было бы так удобнее. Он стал совсем другим. Мне с ним неинтересно. Понимаешь? Вообще ничего общего, как и с Дашкой. Чужой человек, который меня раздражает. Разве у тебя так же с Вадимом? Нет, конечно же, нет. Почему у меня так? Скажи, я совсем сумасшедшая? У нас каждый день скандалы. Рома где-то ходит, иногда не ночует. Наверное, у него есть любовница. А мне наплевать. Понимаешь? Когда они с Дашкой уезжают к Валентине Даниловне, я хотя бы дышать начинаю. Мне хорошо без них. Я даже не скучаю. Я…

– Тебе нужно к врачу. Нужно подумать о себе. Если тебе будет хорошо, то и Даше будет хорошо. Дети чувствуют состояние родителей, – отозвалась Полина.

– Не хочу, ничего не хочу. Я уже была у всех врачей, пила все таблетки. Без толку. Даша чувствует ко мне только ненависть. Хорошо мне не будет. Я забыла, как это бывает, когда хорошо. Понимаешь? Все, я устала бороться. Ты видела – я делала все, что могла. Я старалась. Зачем только, не понимаю. Зачем я вышла замуж за Рому? Ведь могла за любого выйти. Зачем он мне сдался со своей мамашей? И никто не остановил. Я не хотела ребенка, почему я ее родила? Я старалась дать Дашке все, что могу. И ей это не нужно. Я живу с Ромой только ради Даши – он ее отец, он дает ей то, что я не могу. Он платит за ее учебу и гребаную музыкалку. Господи, как мне все надоело! Я пыталась жить не ради себя, ради Дашки. И кому это нужно? Никому. Почему ты меня не остановила? Тогда, когда было еще не поздно?

– Я не могла. И никто не мог.

– Что мне делать? Я хочу развестись.

– Для Дашки это будет тяжело. Она любит отца. И ты сама говорила, что для тебя важно… э… материальное благополучие. Подумай сто раз.

– Я уже двести раз подумала. Каждый день только об этом и думаю. Что ты предлагаешь – продолжать жить ради дочери? Она мне потом спасибо скажет? Ничего она не скажет. Наплюет и разотрет. Я ей не нужна. Я для нее – вселенское зло. Она обожает отца и бабку. Знаешь, как она называет мою маму? «Та бабушка, которая сумасшедшая». Это ей Валентина Даниловна вбила в голову. Господи, за что мне такое? Знаешь, когда я решила развестись? Когда увидела, как Рома с Дашей чистят картошку. Им никто не был нужен. Даша чистила чистилкой, аж пыхтела, а Рома ножом. Они были одним целым, а для меня места не нашлось. Понимаешь? У меня нет с ними ничего общего.

– Надо было встать рядом и пожарить им картошку, – заметила Полина.

– Я знаю. Психолог тоже говорила, что нам нужно совместное занятие. Но я физически не могла заставить себя подойти к ним. И я ненавижу их картошку. Терпеть не могу. Они стояли и ели прямо со сковороды – Рома объявил, что так вкуснее. И Дашка была счастлива, понимаешь? У нее было счастливое лицо. Ей ничего, кроме этой картошки, которую она цапала со сковороды, в жизни не нужно.

– И ты устроила скандал.

– Нет. Я попросила есть как люди, за столом, из тарелок, а не как животные.

– А они продолжали есть.

– Да… Рома еще подмигнул Дашке, мол, ешь, я разрешаю. У меня было только одно желание – вывалить им обоим эту сковороду на головы. Я сойду с ума. Валентина Даниловна права, я стану такой же сумасшедшей, как моя мать.

– Тогда разводись, если решила. Рома хороший отец, будет давать деньги на Дашу.

– Он у меня ее отберет. Ты думаешь, он всегда такой мягкий? Он очень изменился за эти годы. Стал злым, нетерпимым. И жадным. Так странно – всегда легко расставался с деньгами, а сейчас каждую копейку считает. Я всегда ненавидела жадных мужиков, Рома таким не был. Тратил все, что было. На меня никогда не жалел. Сейчас я с ним даже в магазин не могу ездить – он чеки проверяет, следит, как кассирша отбивает, один раз или два. Если я крем покупаю или шампунь, то он аж в лице меняется. Ничего не говорит, но я же вижу – ему жалко. На шампунь жалко. Сегодня утром я увидела, как он доливает воду в моющее средство. Так его мать делает. У меня всегда были свои деньги, его это раздражало, но он молчал. Да я плевать хотела, как он к этому относился. Зачем я уволилась? Думала, что так лучше будет. Для семьи лучше. Это такое унижение. Он мне выдает на хозяйство. Так и говорит – «на хозяйство». Я спросила тут в шутку: а трусы мне можно купить новые, это считается хозяйством? Он обиделся. Ты видишь, до чего я докатилась? Я должна просить у мужа деньги на трусы. Если я только рот раскрою, Дашу он заберет. Ему и не придется ничего делать – она сама решит, что хочет жить с папой. Да еще свекровь руку приложит. И у меня нет сил, никаких сил. Я не выдержу, сорвусь, все испорчу, будет только хуже. И куда мне уходить? К кому? У меня нет сил даже любовника завести. Не хочу, ничего не хочу. У тебя так бывает – когда ничего не хочешь?

Ольга Борисовна держалась на удивление хорошо, можно даже сказать, просто отлично. Память ей уже изменила, но сердце работало исправно. Да еще и таланты открывались – она увлеклась монофонами, которые считала гениальными, и мечтала когда-нибудь издать отдельной брошюрой. Полина принесла Лизе образец творчества:

«Соседка Светлана сживала соседей со свету. Соседи считали Светлану сумасшедшей. Светлана ссорилась с соседями, сводя с ума склоками, сутолоками, скабрезностями. Сумасшедшая Светлана спокойно смотрела сериалы, солила сыроежки и собиралась съехать в соседнее село к сожителю».

– Полина, это нормально? – удивилась Лиза.

– Это очень хорошо. Тренировка памяти, если хочешь. Любая работа мозга идет в плюс. Ты знаешь, что она для меня написала? «Прекрасная Полина, прими поздравления. В прекрасный полдень пожелаю прибавления потомства, процветания!»

– Очень мило, – скривилась Лиза, – тогда я буду вышивать котов и натюрморты. Или рисовать Ван Гога по цифрам – знаешь, есть такие наборы, с кисточками и красками. Тыкаешь кистью в нужный цвет и закрашиваешь контур. Получается ваза с подсолнухами. У моей свекрови вся стена в таких натюрмортах.

– Если тебе это будет нравиться, вышивай, рисуй. Я вот носки вяжу. Хочешь, тебе свяжу? Настоящие, шерстяные.

– Нет, не хочу. Это называется монофоны? Бред какой-то. Как можно потерять память, но знать, что такое монофоны?

– Мне кажется, это тоже из времен ее молодости. Она живет не сейчас, а тогда. Когда она ходила на алексеевскую гимнастику и писала монофоны.

– Никогда про это не слышала, – удивилась Лиза, – так странно, я ничего не знаю о жизни собственной матери. Никогда не спрашивала, а она не рассказывала.

– У нее целая тетрадка с этими монофонами сохранилась. Мне кажется, она всерьез ими увлекалась.

– Ну да. Дурдом. Четыре черненьких чумазеньких чертенка чертили черными чернилами чертеж. Это тоже творчество? Или вот, я придумала, прямо про себя: «Жалкая женщина не желала жить. Жизнь – желе. Женщина – жирная жаба. Жених – жлоб».

Полина засмеялась.

– У меня бы так с ходу никогда бы не получилось, – призналась она.

– У мамы хотя бы есть воспоминания, в которых она была счастлива. Ей есть куда вернуться. А мне куда? Что мне вспомнить? – отмахнулась Лиза.

Она смотрела на мужа, который раньше чем она ожидала оброс пузом, потерял волосы, начал брить голову и отращивать бородку с усами, считая себя исключительно брутальным. Рома нацепил элегантные очки, имея нормальное зрение, – на оправе он не сэкономил. Лизе становилось смешно, когда она видела, как муж тщательно бреет голову и подравнивает аккуратную бородку. Она смотрела на дочь, которая, несмотря на все ее усилия, оставалась рыхлой, белесой, медлительной и тугодумной, совсем некрасивой девочкой в очках – в школе над такими обычно смеются. У Даши появились прыщи, и она закрывала лицо волосами, как занавеской. Она втискивалась в джинсы, протертые, как и у свекрови, между ногами. Сверху напяливала балахон и становилась совсем квадратной.

Лиза смотрела на себя – тонкую брюнетку, слывшую красавицей интеллектуалкой и превратившуюся в домохозяйку, которой хотелось выть на люстру и у которой не было никакого занятия. Она не понимала, как так получилось. Почему? Неужели это ее жизнь? Неужели это всё? Лиза стала ходить на йогу, чтобы хоть как-то выпростаться из апатии и сонливости. Бросала йогу и вышивала крестиком уродливых котят, которых потом без сожаления выбрасывала. Чтобы как-то заполнить пустые часы, она начала готовить – скупала все новшества: хлебопечки, мультиварки, соковыжималки, специальные ножницы для резки зелени и контейнеры для ее хранения. Смешные устройства, чтобы варить яйца, и формочки, чтобы жарить идеальную яичницу. Пренебрегая скупостью мужа, ездила за мясом к фермерам, за рыбой – в рыболовное хозяйство. Готовила дома суши и роллы. Пекла правильный хлеб из муки грубого помола. Бросив вышивку, записалась на курсы живописи. Лиза убивала собственное время и себя. Ждала, когда можно будет лечь спать. Заводила будильник, чтобы проснуться, хотя не понимала, зачем вообще просыпаться. Зачем вставать в семь тридцать утра? Что изменится, если она встанет в девять? Или в десять? Ничего. Зачем она куда-то ходит? Зачем вообще живет? Ради того, чтобы утром проводить дочь и мужа и снова лечь спать? Чтобы смотреть по телевизору соревнования поваров? Чтобы заставить себя встать, принять душ, съездить за мясом, приготовить его и сесть перед телевизором?

Однажды она не встала в семь тридцать, чтобы проводить Дашку в школу, а Рому на работу. Она не спала, но лежала в кровати и слышала все, что происходит за стеной. Они делали бутерброды и жарили яичницу. Так Лиза поняла, что не нужна ни дочери, ни мужу. Они могут сами собраться и уйти. На следующий день Лиза встала в десять – на телефоне не было ни одного пропущенного звонка, ни одной эсэмэски. Посуда была помыта, а Дашка даже застелила постель.

Лиза, чувствуя вину, напекла пирожков, торт «Наполеон» и приготовила любимый Ромой бефстроганов. Накрыла стол и села ждать. Давно нужно было устроить семейный ужин. Лиза даже пообещала себе сегодня не запрещать Дашке есть пирожки и торт. Но в шесть вечера не было ни Дашки, ни Ромы. Лиза звонила дочери несколько раз – телефон не отвечал. До Ромы тоже не дозвонилась. Наконец Даша ответила.

– Ты где? – взорвалась Лиза.

– С папой, – спокойно ответила Даша. – Мы в ресторан заехали поужинать. Решили тебя не беспокоить.

– А почему трубку не брала?

– Тут связи нет.

Лиза выбросила всю еду в мусорное ведро. Рома, скорее всего, заметил, что в мусорке – торт и пирожки. Он всегда выносил мусор по вечерам, чтобы не оставлять на ночь. Но ничего ей не сказал.

Они жили тремя параллельными прямыми – у Даши своя жизнь, у Ромы своя, только у Лизы своей жизни не было. С Ромой они стали почти соседями. Спали в одной кровати, но даже под одеялом не соприкасались – Лиза купила себе новое, отдельное, а потом и вовсе перебралась в комнату, считавшуюся подсобной, – там стояли ящики со старыми Дашкиными игрушками, которые было жалко выбросить, а отдать некому. Громоздились чемоданы. В шкафу висели вещи, которые уже не носились. В углу были сложены пустые цветочные горшки, как напоминание о Валентине Даниловне. В недрах раскладного диванчика хранились пледы, шали, запасные подушки.

Рома предпочитал спать с открытой форточкой, на двух подушках. К тому же храпел. Если он вставал ночью, Лиза тут же просыпалась и долго не могла снова уснуть. Она положила себе на диванчик плоскую подушку, толстое одеяло, поскольку все время мерзла, достала теплую старую пижаму, носки, закрыла намертво форточку и дверь. И наконец начала спать спокойно. В этой комнате оказалась отличная звукоизоляция – Лиза не слышала, как дочь с мужем уходят по утрам. В обед же она закрывала плотные шторы и снова ложилась спать на свой диванчик. Так ей посоветовал врач.

– Скажите спасибо, что вы можете спать. Спите, когда есть желание. Если начнется бессонница, тогда стоит начать волноваться. А пока сон – ваше главное лекарство.

Лиза не сказала доктору, что спать хочет не только в обед, а все время, круглые сутки. И не хочется просыпаться. А чтобы выйти из дома, ей нужно минимум два часа на сборы – справиться с головокружением, которое стало уже регулярным, привычным, но Лиза никому об этом не говорила, постоять под контрастным душем, выпить таблетку, крепкого кофе.

Она бродила по пустой квартире, смотрела на горы технических новинок для кухни, которые стояли без дела, – это увлечение прошло, как и все предыдущие, на такую же гору неглаженого белья. Она подходила к шкафам, открывала дверцы и обнаруживала, что у Ромы появились две новых рубашки, а у Даши – свитер. Наверняка Рома купил – Даша в нем на четыре размера толще выглядит. А рубашки хорошие, дорогие.

Так же, скорее с удивлением, она однажды обнаружила в квартире молодую женщину – Лиза проснулась от непривычного грохота, доносящегося из кухни.

– А вы кто? – спросила Лиза, глядя, как та моет плиту.

– Домработница. Наташа. Меня Роман Викторович нанял.

– Кто?

– Роман Викторович.

– Понятно. Только в дальнюю комнату не заходите, – предупредила Лиза, – и дверцами шкафов не громыхайте.

Лиза ушла на свой диванчик. Так Рома решил бытовую проблему – нанял домработницу, которая гладила рубашки, мыла, чистила и даже готовила.

Хозяйке дома было все равно.

– Я тогда хорошо жила. Спокойно. Надо было оставить все, как есть, – призналась Лиза Полине. – Сколько так продолжалось? Год? Два? Еще бы пять прошло, я бы и не заметила. Надо было все сохранить. Но я ведь сама, собственными руками все разрушила – первая предложила развестись. Если бы не предложила, Рома бы никогда меня не решился бросить. Из-за Дашки. Я предложила, и он согласился. Понимаешь? Он сразу согласился. Так быстро, что я глазом не успела моргнуть. Даже обрадовался. Я видела, как он обрадовался.

– Ему было тоже тяжело, наверное, – сочувственно отозвалась Полина.

– Ему не было тяжело. Он был рад. Ты не можешь себе этого представить. Это нужно было видеть. Я тогда себя будто со стороны рассматривала. Когда ты говоришь мужу, что нужно развестись, а он улыбается и кивает. Не уговаривает, не волнуется, не пытается с тобой поговорить, а радуется, как ребенок, которому вдруг достался подарок, о котором он и не мечтал. Это больно. Так больно, что все внутри выжигает. Он просто сказал: «Хорошо». Я же видела, что он чуть ли не подпрыгивал от нетерпения. Сейчас я бы не дала ему развод. По судам бы загоняла. Превратила бы его жизнь в ад. Он бы умолял меня забрать заявление.

– Теперь прошлого не вернешь.

– Почему? Почему мне никто не сказал, что будет так больно? Почему никто не предупредил? Разве это справедливо? Разве честно? И вот ты мне скажи: Рома всегда был таким подлецом, это все видели, кроме меня? Ты видела? А если видела, почему не сказала?

– Он всегда был хорошим отцом.

– Да, а я ненавижу собственную дочь. Она меня предала. Сдала с потрохами. Я для нее – пустое место. Бабушка у нее сумасшедшая, а мать – истеричка. И не говори мне, что она вырастет и все поймет. Я же не поняла. Наверное, так и должно было быть. Мне мешала моя мать, а я мешаю своей дочери. Все закономерно. И кто за мной будет ухаживать? Ты будешь ухаживать. Как Мария Васильевна за моей мамой. А твои дети будут покупать мне кефир, как ты покупаешь для Ольги Борисовны. Ты же помнишь, я хотела заботиться о маме. И чем все закончилось?

Полина прекрасно помнила тот период. Лиза вернулась к матери. Ради себя, ради того, чтобы найти себе применение. Она перетащила к ней всю бытовую технику, чтобы готовить, делать домашние йогурты и печь правильный хлеб. Она вернулась в свою старую детскую и постелила на своей старой девичьей кровати чистое белье, которое тоже перевезла из квартиры.

Она мыла, чистила, драила. Варила кашу, посыпая ее черносливом и курагой.

Ольга Борисовна попросила ее накрасить ей ногти и сделать прическу. Лиза откликнулась с радостью. Ольга Борисовна похвалила кашу, а от супа отказалась наотрез. Лиза купила для матери новую кровать с матрасом, выбросив старую, которая была куплена в первый год супружеской жизни ее родителей.

Лиза наконец почувствовала себя нужной, живой. Она вскакивала раньше будильника и бежала варить кашу. Помогала матери помыться, одеться, кормила ее, неслась в магазин, снова вставала к плите. О дневном сне и думать забыла. Она выводила маму в местный сквер и считала скамейки, до которых они прошли.

Однажды Лиза, идя из душа, услышала, как мать громко говорит по телефону:

– Маша! Маша! Приходи завтра утром! Да, непременно рано утром! Нет, эта девушка не лучше, чем предыдущая, она мне внушает подозрение, даже пугает. Она выносит мои вещи. Да, она ставит вместо них новые, но это ведь странно. Почему она вынесла мою кровать? Зачем ей кровать? Она поставила новую, но я не знаю, как на это реагировать! Она думает, что я не заметила подмены? Ничего не понимаю. Зачем ей моя старая кровать? На всякий случай я перепрятала деньги. Запомни, деньги теперь лежат в старой сахарнице, которая стоит в серванте, ну ты знаешь. Ты можешь позвонить и попросить прикрепить ко мне старую социальную работницу? Не помню, как ее звали. Кажется, Полина. Очень хорошая женщина, внимательная. Да-да, Полина. У нее еще двое детей. Маша, эта работница мне совсем не по нраву. Она все время в квартире, никуда не выходит. Если у нее нет семьи, это же подозрительно? Она даже спит здесь. Почему она со мной ночует? Разве она не должна уходить? Если она вынесла кровать, то что она украдет в другой раз? Маша, приходи непременно рано утром!

Утром Лиза собрала вещи. Ольга Борисовна вышла в коридор, поблагодарила за помощь и протянула двести рублей.

Лиза взяла двести рублей и ушла. Около подъезда столкнулась с Марией Васильевной.

– Ты что, слышала? – Мария Васильевна сразу все поняла.

– Слышала.

– Как она?

– Дала мне двести рублей. Не стоило мне приезжать.

– Это болезнь, не она, а болезнь.

– Но вас-то она узнает.

Дома уже на лестничной клетке стоял запах жареной картошки. Лиза была чувствительна к запахам еды. Одна из консьержек часто варила рыбный суп. Лиза однажды не выдержала и сказала:

– Пахнет отвратительно, на весь подъезд. Почему жильцы должны терпеть ваши кулинарные предпочтения?

Консьержка обиделась. Лизе было плевать.

А тут запах – на ее собственной площадке, из ее квартиры.

Лиза открыла дверь, прошла на кухню – ее никто не ждал, никто не встречал. Рома с Дашей жарили картошку. Наверное, именно в тот момент Лиза и решила, что будет разводиться. Если она не нужна матери, не нужна мужу и дочери, то будет жить для себя. Так, как хочет. И если ее тошнит от запаха картошки, значит, надо сделать так, чтобы источника этого запаха рядом с ней не было вовсе.

– Ой, мам, ты вернулась? – Дашка среагировала первой.

– Вы хоть двери запирайте, – недовольно попеняла ей Лиза.

– А ты чё вернулась?

– Не чё, а что. Вернулась, потому что так решила.

Лиза увидела дочь другими глазами. Вероятно, то, что Ольга Борисовна приняла ее за социальную работницу, стало той самой пресловутой последней каплей. И сейчас Лиза видела, что Даша опять растолстела, стала еще больше похожа на свою бабку, Валентину Даниловну, – что в голове, то и на языке. Никакого воспитания. За жареную картошку с чесноком жизнь готова отдать. Рома стал совсем чужим. Он и был чужим, откровенно говоря, но сейчас – будто совсем посторонний, не самый приятный мужчина. Лиза смотрела на него и не понимала, как можно жить с ним в одной квартире. Живот был натянут, как барабан, масло с картошки растеклось по губам. От него пахло потом. Подступила тошнота, и Лиза убежала в ванную – ее вырвало. Она сидела на полу рядом с унитазом и думала, что ей нравится коврик, который она подобрала для ванной. Нравятся плитка и занавеска, сделанная по спецзаказу, – закругленная, со специальным карнизом, который дважды ломался, но Лиза настаивала – нужен непременно полукруглый. Ей нравился унитаз с деревянным сиденьем. Но неужели стоит жить ради этого унитаза?

– Ты плохо себя чувствуешь? – спросил Рома, когда Лиза вышла из ванной.

– Мне нужно с тобой поговорить, – ответила она.

Даша мгновенно скрылась в своей комнате. Лиза, не удержавшись, пошла за дочерью.

– Как у тебя дела? Как в школе?

– Все нормально.

– Никаких новостей? Как твое сочинение?

– Какое сочинение?

Лиза не помнила, какое именно.

– Ты не хочешь спросить, как бабушка?

– Как бабушка?

– А чуть больший интерес проявить можно? Хотя бы сделать вид? Это твоя бабушка. И она болеет.

– Как бабушка? – Даша старательно изобразила интерес.

– Если ты отвлечешься от компьютера хотя бы на время нашего разговора, то я тебе расскажу. Я не хочу разговаривать с твоей спиной. В конце концов, это невежливо. Ты не находишь?

Даша послушно отвернулась от компьютера и посмотрела на мать. Лиза отметила, что Даше давно следует помыть голову – нельзя же ходить с сальными патлами. И прыщи по всему лицу. Неужели нельзя за собой следить и протирать специальным средством?

– Протри лицо лосьоном. И помой сегодня же голову.

Даша скорчилась, как от боли.

Лиза присела на кровать и принялась разглядывать так называемую детскую. Когда-то здесь были другие обои – облака и одуванчики, которые теряют пушинки, и те взлетают к облакам. Лиза прекрасно помнила, как ей нравилось обустраивать детскую. Она расставляла на полу замки для принцесс, домики для зайцев и могла часами в одиночестве сидеть на толстом, настоящем шерстяном ковре. Позже, когда Дашка подросла, Лиза заказала для дочери кровать и сделала комнату в стиле прованс – с занавесками, туалетным столиком, изящным, но вместительным шкафом. Обои были дорогущие, текстильные, пастельные. Цветы в горшках давно завяли – Даша терпеть не могла поливать, – и на полках стояли пустые горшки, которые Лиза собиралась убрать, да руки не доходили. Лиза открыла шкаф – из него вывалилась Дашина одежда.

– Тебе нравится жить в свинарнике? Почему нельзя все аккуратно сложить?

Даша молчала.

– Завтра же убери в комнате.

Даша покорно ждала, когда мать выпустит пар и уйдет. Она косилась на компьютер. Телефон постоянно брякал – приходили сообщения. На тумбочке валялся планшет.

– Ты должна читать. Иначе я выброшу все твои гаджеты. Ты прочла Ремарка?

– Начала…

– Если ты не будешь читать, мне не о чем будет с тобой разговаривать. Ты сама себе станешь неинтересна. И наведи порядок в комнате.

Лиза встала и вышла, краем глаза отметив, что Даша схватилась за телефон.

На кухне Рома домывал посуду.

– Как Ольга Борисовна? – спросил он.

– Рома, я хочу развестись. Я больше так не могу.

– Хорошо, – ответил Рома, продолжая мыть тарелки.

– Поскольку Даша – несовершеннолетняя, нам придется разводиться или через суд, или заключать мировое соглашение, – сказала Лиза.

– Как скажешь. Сделаем так, как ты захочешь. Только чтобы я мог видеть Дашку в любое время.

– Ром, сядь, поговори со мной, – сделала последнюю попытку объясниться Лиза.

– Хорошо, о чем? Если ты про алименты, то не волнуйся, я буду Дашку содержать, – с готовностью пообещал Рома.

– Ром, пожалей меня…

– А?

Лиза ушла спать, окончательно убедившись, что все делает правильно. Она начнет новую жизнь, у нее будет второй шанс. Шанс, которого она, несомненно, заслуживает. Найдет себе новую работу, увлечение, возможно, другого мужчину. Она будет жить с дочерью в этой квартире, где все сделано ее руками, куда вложена вся ее страсть. И у нее все будет хорошо. А Рома – пусть живет как хочет. Завтра же она позвонит в какую-нибудь адвокатскую контору и составит мировое соглашение. Все пройдет тихо, мирно и быстро. Как это называется? Интеллигентный развод?

И тогда Рома сделал то, чего она не ожидала. И чему так радовалась Валентина Даниловна. Он попросил о разделе имущества. Как совместно нажитого. Квартира огромная, никто не будет обделен.

– Мне же нужно где-то жить. Квартира большая. Мы можем удачно разменяться: тебе с Дашей – большую двухкомнатную, а мне – однушку. Ты же знаешь, что в этой квартире все мои деньги, – объявил он утром.

– И моя квартира тоже, если ты помнишь.

– Ты предлагаешь мне снимать угол?

– А ты считаешь нормальным лишать дочь жилья?

– Я никого ничего не лишаю. У вас будет двухкомнатная. У тебя еще есть квартира матери.

– Ты хоть слышишь себя? Понимаешь, что говоришь? Я тебя ненавижу! Даже не думала, что так сильно! Ты мерзкий, отвратительный! И всегда был таким! Как твоя мамаша… Видеть тебя не могу. Надо было заключать брачный контракт. Мерзавец. Подлый. Насквозь подлый. Ты совершаешь предательство и даже этого не понимаешь, – бесновалась Лиза.

– Я никого не предаю. Я буду содержать Дашу. Просто прошу разменять квартиру. Я тоже имею на нее право.

– Даже слышать тебя не могу. Меня тошнит от тебя. Поверить не могу, что ты опустился до такого – делить с женщинами имущество. Тебе не стыдно? Совсем? Ты ж не мужик даже. Отребье. Мерзкое, отвратительное отребье. Да если б не я – ты бы до сих пор чужие кактусы поливал. Жил бы в говне, как тебе привычнее. Это я тебя вытащила, я помогла тебе сделать карьеру. И ты имеешь наглость делить со мной квадратные метры?

Лиза хлопнула дверью в комнату. Она слышала, как Рома ушел и как из школы вернулась Дашка. Протопала на кухню и сразу к себе в комнату. Лиза сидела в спальне и разглядывала обои. Эти обои ей особенно нравились – сложный цвет. Серо-оливковый. Интересно, а эта коллекция еще продается? Надо будет поискать такие же. Неужели это правда? Неужели Рома лишит ее дома? Ее и Дашку? А если он заберет у нее и Дашку?

Зазвонил телефон. Лиза взяла трубку, не посмотрев, кто звонит.

– Если ты не отдашь Роме квартиру, мы заберем у тебя Дашу! – услышала она истошный крик свекрови.

– Мы – это кто? – У Лизы раскалывалась голова, и ее начало подташнивать.

– Мы – это наша семья! – объявила Валентина Даниловна.

– И как вы собираетесь забрать Дашу? Как тумбочку?

– Я все узнала. Не думай, что ты самая умная. И поумнее тебя найдутся. Даше уже четырнадцать, и она может сама решать, с кем ей жить. И если ее спросят, она выберет отца. Или ты думаешь, что она останется с тобой? Да я лично приеду и поклянусь, что ты была отвратительной матерью и не исполняла родительские обязанности. Так что отдай квартиру по-хорошему. И скажи спасибо, что Рома ее делить хочет. Я считаю, что он тебя должен за дверь выставить! Не будет тебе мирового соглашения! Пусть суд решает, кому что достанется!

– До свидания, Валентина Даниловна.

– Я тебе еще не все сказала! Ты такая же сумасшедшая, как твоя мать. Я не отдам тебе Дашку! Поняла? Сколько ты измывалась над моим сыном? Тебе все мало? Да если хочешь знать, он давно тебя хотел бросить, только жалел. А я ему сразу сказала, что ты ему в подметки не годишься. Да он себе завтра нормальную женщину найдет. На кого пальцем покажет, с той и будет жить. Поняла? У тебя даже работы нет. Скажи спасибо, что Рома такой благородный и будет давать тебе деньги. Только если ты хоть копейку потратишь на себя, я узнаю. Если ты хоть помаду или колготки себе купишь из Дашкиных денег, я узнаю. И Роме все скажу. Как есть скажу.

Лиза нажала отбой. Вдруг ей стало страшно. Ведь Дашка и вправду могла выбрать отца. Остаться с ним. Назло ей. Отомстить, как могут мстить подростки – жестоко, необдуманно, неосознанно.

Лиза подошла к Дашиной двери, но в последний момент остановилась. Спросить, чтобы услышать от Дашки подтверждение слов свекрови? Нет.

Когда вечером пришел Рома, Лиза ему сказала:

– Я согласна на раздел имущества. Надеюсь, ты сможешь после этого спать.

Рома если и был удивлен ее согласию, то виду не подал.

– Я буду тебе помогать. И Даше, конечно. Я ведь смогу ее видеть в любое время?

– Конечно.

– И ты будешь ее отпускать… к бабушке?

– Да. Это все требования?

– Спасибо.

Лиза медленно, но исступленно начала ненавидеть мужа. До дрожи в руках. Когда она подписывала документы, ее трясло от слепой ярости. И она жалела только об одном: что раньше не бросила Рому, сохраняя видимость семьи. Задним умом все умные.

Пока оформлялись бумаги, нанимался риелтор для раздела имущества, Лиза жила как прежде. Ничего не изменилось. Она вяло варила суп для Дашки, перебирала бумаги, разбирала шкафы. Надо было половину выбросить. Вечером приходил Рома – из супружеской спальни он перебрался на диван в гостиной. Включал телевизор и смотрел футбол. Дашка сидела в своей комнате, не высовывая носа. Лиза даже втайне начала надеяться, что случится чудо – они не смогут разменять квартиру, не найдется вариантов, и она останется жить в своей квартире. Но вскоре начали появляться люди – смотрели жилье. Она должна была ехать и тоже что-то смотреть.

Рома, прежде равнодушный к квартирным делам – всем всегда занималась Лиза, – всех замучил. Ему не нравились предложенные варианты – одна квартира выходила на дорогу, было шумно, другая была отвергнута по причине маленькой кухни. Он измучил всех риелторов бесконечными уточнениями: «А если окна открыты, то дорогу слышно? Насколько сильно слышно? Если окна выходят на одну сторону, то душно? Насколько душно? И все-таки – при открытых окнах слышен шум трассы?» Лиза поставила только одно условие – остаться в этом районе. Дашке удобно добираться до школы, да и ей привычно. Но Рома, как выяснилось, тоже не собирался переезжать на другой конец города.

– Мы будем жить на соседних улицах? – съязвила Лиза.

– Что? Почему? – не понял Рома. – Если тебе не нравится, можем в другом районе поискать для вас с Дашкой.

– Дашка учится здесь. В другой район должен ехать ты.

– Я не хочу. Тогда мы будем редко видеться с Дашкой. А если рядом, то она всегда сможет ко мне зайти.

Лиза устала от людей, от хождений, просмотров, от Ромы, от коробок с вещами, сборов, от себя, наконец. И была согласна на все, лишь бы этот ад кончился. В тот период у нее и появились мысли о суициде или тяжелой болезни. Лиза мечтала о больнице, где было бы тихо, спокойно, где она смогла бы выспаться и не думать ни о каком разводе. Ей даже пришло на ум, что Рома не стал бы разводиться, если бы она тяжело заболела. Она представляла себя лодкой, которую несет по течению. Ненависти она уже не испытывала, только дикую усталость, глубокую обиду и жалость к себе. Ей очень хотелось, чтобы ее кто-нибудь пожалел.

Но подходящий вариант нашелся. На соседних, непересекающихся улицах, пятнадцать минут ходьбы от подъезда до подъезда. Есть шанс годами не встречаться. Обычно так и бывает – люди живут в соседних подъездах и не видятся, зато в метро сталкиваются со старыми знакомыми, которые живут на другом конце города.

Роме нравился его вариант – большая однокомнатная квартира, которая могла превратиться и в двухкомнатную. Большой метраж, огромная лоджия. Лизе подобрали двушку с двумя комнатами-пеналами. Комнаты были вытянуты, смотрелись странно. Окна выходили на одну сторону. Риелтор что-то говорил про перепланировку, снос стен и зонирование. Лиза, которая собаку съела на дизайне при оформлении квартиры, понимала, что ничего сделать нельзя. Зачем? Дашке все равно, в какой конуре жить. И ей, по всей видимости, тоже. Она согласилась. Начались сбор и упаковка вещей.

Лиза позвонила Полине:

– Помоги, я сама ничего не могу решить.

Полина приехала. Она же заказала коробки, упаковочную пленку, скотч, мусорные пакеты, все, что требуется для переезда, и все, о чем даже не подумала Лиза.

– Мне это нужно? – спросила Лиза, сидя над раскрытыми фотоальбомами.

– Конечно. Смотри, здесь Дашка маленькая, здесь ты очень красивая.

– Может, мне вырезать Рому со всех фотографий? Кажется, так делают после развода?

– Ты шутишь? Лучше упаковывай посуду. Иначе мы за месяц ничего не соберем.

– А мне нужна эта посуда или купить новую?

– Давай заберем пока эту, а там видно будет. Захочешь, купишь новую.

– Я не знаю, что делать с книгами.

– А Рома? Он их хочет забрать?

– Не знаю. Он сказал, что я могу брать все, что захочу.

– Тогда книги забираем.

– Надо обязательно забрать коврик из ванной. Он мне нравится.

– Да, как скажешь.

Пока Полина руководила грузчиками – выносили кухню, холодильник, стиральную машинку и шкафы, Лиза упаковывала мелочи – коврики, шкатулки, подносы, блюда для фруктов и корзинки для мелочей.

Рома попросил разрешения забрать диван из гостиной и телевизор.

Лиза плохо помнила, как устраивалась на новой квартире. Мебель собрали абы как, на скорую руку, – дверцы в шкафах отваливались, кровать едва поместилась в комнате. Все как-то впихивали, вставляли, приделывали, прилаживали. Роскошная кованая мебель никак не вписывалась в новые квадратные метры. Лизе было плевать. Полина и та больше переживала, что-то просила передвинуть, переставить.

В коридоре громоздились неразобранные коробки. Каждый вечер Лиза давала себе слово встать рано утром и разобрать вещи. Но утром у нее не было никаких сил. Она даже не помнила Дашку в то время. Наверное, она все-таки ходила в школу, но где ела, что делала после уроков, Лиза не знала. Она не готовила. Оставляла на тумбочке деньги, чтобы Дашка могла купить себе еды. Не звонила, не знала, сколько у Дашки уроков, есть ли дополнительные. Лиза просыпалась утром, пила кофе, смотрела телевизор, читала. Ближе к двенадцати принимала душ, переодевалась, мыла накопившиеся чашки, снова пила кофе. В три ложилась и спала до пяти. Каждый день. Ничего не могла с собой поделать – в три часа она даже стоять на ногах не могла, ее шатало, и кружилась голова. До сна она вяло поглядывала сериал и почти начала разбираться в сюжете. В пять Лиза просыпалась от голода – делала себе бутерброд, жарила яичницу, выползала в магазин за молоком, опять смотрела телевизор, пыталась что-то погладить, запускала стиральную машинку. В десять она отчаянно хотела спать. Следующий день был похож на предыдущий. Просыпалась рано, часов в шесть, – читала, пила кофе, а в семь-полвосьмого засыпала и уже не слышала, как Дашка вставала и уходила в школу.

Лиза все ждала, что дочь объявит, что хочет жить с папой. Но Дашка молчала, стойко перенося переезд и развод родителей. Даже если она и переживала, с матерью не делилась своими мыслями. А Лиза и не лезла ей в душу.

– Поговори с ней, – убеждала подругу Полина.

– Зачем? Это бессмысленно. Она говорит или «да», или «нет», или молчит, – отвечала Лиза. – А еще сидит все время в наушниках. Мне хочется только одного – подойти, сорвать с ее головы наушники, разбить компьютер и забрать телефон.

– Она подросток. Это нормально.

– Это ненормально. Как и все, что происходит. Все стало ненормальным, когда я вышла замуж за Рому.

– Время лечит. Тебе нужно выйти на работу.

– Если ты еще раз произнесешь какую-нибудь банальность, я перестану с тобой общаться.

Лена появилась раньше, чем ожидала Лиза. Возможно, она появилась намного раньше, чем Лиза о ней узнала. Скорее всего, так и было. Возможно, появлением Лены и объяснялся энтузиазм Ромы в вопросах размена и выбора квартиры.

Это было больно. Лиза не думала, что может быть так больно. Нет, у нее не было дыры во внутренностях. У нее не выжигало желудок и не болело сердце. Наступила новая стадия боли – везде, целиком, с ног до головы. Лиза пила болеутоляющие таблетки, транквилизаторы, снотворные, но они не действовали – боль не уходила. На виске пульсировала вена и, казалось, скоро лопнет и зальет кровью лицо. Лизу рвало почти каждый день. Она перестала есть. Даже пить не могла – рвота подступала сразу же. Лиза похудела до такой степени, что ее шатало. Не осталось никаких сил. В доме сломался лифт, и Лиза не смогла подняться по лестнице на четвертый этаж. Стояла на втором, ноги подгибались, по спине тек холодный пот.

Как она узнала про Лену? Зашла в комнату Дашки, пока та была в школе. У дочери был привычный бедлам – повсюду валялись колготки, штаны, футболки. За компьютером – гора упаковок от чипсов, пустые бутылки из-под воды, жвачка, какие-то засохшие огрызки, крошащиеся куски сухого хлеба. Лиза все сваливала в мусорный пакет и протирала пыль. Она задела клавиатуру, и компьютер загорелся на странице социальной сети. Дашка никогда не пряталась, не ставила пароли – в этом не было необходимости, Лиза жизнью дочери не интересовалась.

На открывшейся странице была фотография Ромы в компании молодой блондинки. Лиза села за стол и просмотрела все – девушку звали Лена, рыхлая полновесная блондинка с крутыми бедрами. Молодая. Очень молодая. Ямочки на щеках. Она смотрела на Рому. На одной из фотографий Лена позировала вместе с Дашкой. Обе улыбались.

Лиза тогда поняла, что боль бывает разной. По шкале от одного до десяти эта боль была на пятнадцать.

Лена была родом из Ростова-на-Дону. Почти на пятнадцать лет младше Лизы. Рома был ее начальником. Он ей дарил цветы охапками и духи, а она пекла ему пирожки. И домашние тортики. Называла его «любимый». Подписи под фотографиями – верх пошлости: «Вот такой букетик подарил мне любимый», «Порадую любимого пирожками», «Счастье просто быть вместе», «Всем тепла и романтики». Лизу аж перекосило от отвращения. И Роме это нравится? Ради нее он бегал, как подстреленный заяц, и искал квартиру, где будет не шумно? Значит, вот такие женщины всегда его привлекали? Такую он искал? И это миф, что мужчины находят себе новых жен, похожих по типажу на бывших? Выходит, Лиза не была типом Ромы? И как он посмел познакомить ее с Дашкой? Когда Дашка вернулась из школы, Лиза набросилась на нее:

– Ты садишься на диету, это не обсуждается. Увижу хоть одну упаковку чипсов, будешь неделю есть гречку. На воде. И с отцом ты видеться не будешь. Это понятно?

– Чё случилось-то? – буркнула Дашка.

– Не чё, а что. По-хорошему ты не понимаешь, будет по-плохому.

– Я позвоню папе!

– Звони. И сообщи ему, что, если его Лена еще раз к тебе подойдет, я за себя не ручаюсь.

– Откуда ты знаешь про Лену? – Дашка перепугалась.

– От верблюда.

– Ты лазила в мой компьютер?

– Я не «лазила», как ты выражаешься, а убирала свинарник, который ты развела. Мало того, что ты не хочешь следить за своей внешностью, ты еще и тупеешь на глазах. Будешь читать книжки. Может быть, тогда начнешь нормально говорить. Господи, ты хоть слышишь себя? «Чё, лазила»… Может быть, твоя новая подружка Лена тоже так разговаривает? Только здесь, в моем присутствии, будь любезна выбирать выражения. Поняла меня? – Лиза, сама не замечая, начала кричать.

Дашка молчала и косилась на экран компьютера – ей не терпелось узнать, как много увидела мать.

– Она нормальная, даже хорошая! – вспылила вдруг Дашка. – С ней весело! Мне она нравится!

– Да, она хорошая, а я плохая. И ненормальная. И бабушка у тебя сумасшедшая. – Лиза едва себя сдерживала. Больше всего на свете ей хотелось сейчас ударить дочь. По лицу. Чтобы след пятерни остался. – И ты хорошая. Тебе наплевать на мать. Ты готова с каждой шалавой фотографироваться. И любовницы отца тебе, конечно, нравятся больше матери.

– Я так не говорила!

– Именно так ты и сказала. Хочешь расширить свой словарный запас, читай книги. – Лиза вышла и громко хлопнула дверью.

Ее трясло. Она начала задыхаться. Не могла дышать, хватала ртом воздух, но вдохнуть не получалось. Лиза захрипела и осела по косяку.

– Мам, ты чего? Мам!

Перепуганная Дашка побежала на кухню, там что-то грохнуло, разбилось. Дашка принесла стакан воды. Лиза хотела взять, но опять закашлялась и облилась. Она сидела на полу и пыталась дышать носом, как научила ее Полина – дышать носом, если подступает тошнота, если не можешь вдохнуть. Дашка сидела рядом, не зная, что делать. Лиза легла на пол – ей казалось, что на полу дышится легче. Она не видела, как дочь убежала в комнату, не слышала, как приехал Рома, которому позвонила Даша. Он же и вызвал «Скорую». Лиза чувствовала, как кто-то переложил ее на кровать, слышала, как кто-то уговаривает ее повернуться, чтобы сделать укол. Она пыталась сказать, что на полу ей лучше и чтобы ее оставили в коридоре, но не могла, как не могла заставить себя открыть глаза. И все – провалилась.

На следующий день Лиза буквально заставила себя встать, одеться. Уже выходя, увидела себя в зеркале – чужое лицо, чужие, совершенно пустые глаза. Не она, другая женщина – худая, изможденная, страшная. Вышла на улицу – от свежего воздуха опять закружилась голова. Она уговаривала себя дойти до парка, в котором когда-то усилием воли заставляла себя возить коляску с маленькой Дашей. Сейчас бы она многое отдала, чтобы вернуться в то время. Все бы отдала. Лиза заставила себя пройти по набережной, подняться вверх по лестнице. Как говорил врач и твердила Полина – нужно гулять, давать себе физическую нагрузку. Быстрым шагом. Следить за дыханием. Лиза шла и дышала. Вскоре ей и вправду стало легче – несмотря на усталость, она почувствовала уверенность, силу. Пошла быстрее, начала работать руками. Голова прочистилась, и ей стало хорошо, легко. Она села передохнуть на лавочку, любуясь рекой, зацветшими кувшинками. По дорожкам носились велосипедисты. Лиза даже подумала, что надо купить велосипед. Или ролики? Нет, сначала бегать. Каждый день. Непременно каждый день.

Лиза сдержала обещание, данное самой себе. Если не получалось выйти утром, она выходила после обеда. Ходьба и бег отвлекали от дурных мыслей, сон восстановился. С Дашкой она практически не разговаривала, но вставала, готовила завтрак, провожала в школу, следила за тем, чтобы дочь ушла в чистых вещах. Дашка ходила тихая, мыла за собой посуду и послушно читала на ночь книжки. Лиза дала себе еще две недели, по истечении которых решила начать устраиваться на работу. На любую.

Как-то она сидела на лавочке после пробежки, восстанавливала дыхание и пила воду. И не сразу поняла, что перед ней на велосипеде проехала Даша. Дернулась, как от удара, – подумала, что показалось. Не может такого быть, чтобы Дашка… Сегодня же понедельник, а по понедельникам у нее дополнительный факультатив по русскому – она ее предупреждала, что будет приходить не раньше пяти. Говорила, что факультатив ей нравится – пришла новая учительница, яркая, как актриса, очень интересно рассказывает.

Да, сегодня понедельник, четыре часа. Дашка должна быть в школе. Чтобы успокоиться, Лиза стала дышать. И тут же увидела, как перед ней по дорожке на велосипеде проехал Рома, а за ним его эта самая новая Лена. Они ехали друг за другом, смеялись, успевали переговариваться. Даша усердно крутила педали новенького модного велосипеда и улыбалась как дурочка. Так же улыбалась и Лена. Лиза успела подумать, что Лена очень молодая. Господи, какая же она молодая! Рома их обогнал и закричал, чтобы догоняли. Предлагал доехать до кафе – посидеть и выпить кофе.

Лена с Дашей хохотали – две подружки, да и только!

Лизу они не заметили. Она сидела на лавочке до тех пор, пока не замерзла. Ее трясло, даже зубы стучали. На ватных ногах она добралась до дома.

– Как дела? – спросила Лиза у Дашки, привычно сидевшей в наушниках, уставившись в компьютер.

– Нормально, – ответила та спокойно.

– Где была сегодня?

– На факультативе. Мам, прости, у меня завтра тест по литературе. Надо готовиться.

– Есть хочешь?

– Нет, я поела. В школе.

Лиза ушла в свою комнату. Вот тогда она поняла, что бывает боль еще сильнее прежней. Когда внутренности изнутри выворачивает. Когда больно так, что не можешь даже стонать, а только мычать и выть. Лиза вышла на кухню и налила себе вина в чайную кружку. Высокие пузатые бокалы она перебила еще до переезда. Сейчас ей было абсолютно все равно, из чего пить и есть. Да хоть со сковородки горячую жареную картошку цеплять. Лизе немедленно захотелось есть. Именно картошку. Она быстро накромсала на сковороду пару картофелин, добавила чеснока и, подумав, вбила яйцо. Потом стоя ела, хватая вилкой, запивая вином из чашки. На запах из комнаты выползла Дашка.

– Мам, ты чего? – удивленно спросила дочь.

– А ты чего? – Лиза продолжала есть.

– В смысле? – не поняла Дашка.

– Ты мне ничего не хочешь сказать?

– Нет. А можно мне тоже картошки?

– Нельзя. Ты же в школе ела. Сама сказала.

Дашка молчала.

– И давно ты мне врешь? – спросила Лиза.

– Я не вру… – Дашка покраснела.

– Что ж ты сюда новый велосипед не принесла? Отсюда же удобнее ездить.

– Мам… я не хотела, чтобы ты… чтобы тебе снова плохо было… – промямлила Дашка.

– Ты наглая, бессовестная девица. Видеть тебя не могу. Ты скатилась до вранья.

Дашка в слезах убежала в свою комнату.

Лиза выпила еще кружку вина, доела картошку и только после этого позвонила Роме. Тот ответил не сразу и, судя по голосу, был в отличном настроении.

– Я тебя прошу в первый и последний раз – чтобы эта дрянь малолетняя не приближалась к моей дочери! – спокойно отчеканила Лиза.

Она собиралась еще что-то сказать, но из комнаты пулей вылетела Дашка.

– Я ухожу! К папе! – проорала она.

– Ты уверена, что тебя там ждут? – Лиза отключила телефон и побежала в туалет – ее вырвало только что съеденной картошкой.

Даша вернулась через два дня.

– Что, надоела отцу? – ехидно спросила Лиза. – В его новой счастливой жизни тебе не нашлось места?

Даша не ответила. Ушла в свою комнату и уткнулась в компьютер.

Лиза поймала себя на мысли, что без дочери ей даже было хорошо, спокойно, как в то время, когда Дашка была маленькой и Лиза переложила ответственность за нее на свекровь. Сейчас у нее даже не дрогнуло сердце. Эта прыщавая грузная девица в очках не имела с ней ничего общего. Как и говорила Валентина Даниловна, их порода оказалась сильнее. Лиза подумала, что у нее совсем не осталось никаких материнских чувств, никакой любви, только раздражение. Впрочем, и с собственной матерью у нее тоже никогда не было близких отношений, внутренней связи. Правильно свекровь считала ее ущербной, больной, ненормальной. Да, она такая, раз никого не любит и, наверное, никогда не любила.

После того случая в парке Лиза перестала выходить из дома. Для нее остановилось время, стерлись все ощущения. Ненависть трансформировалась в глубокую апатию. Не хотелось двигаться, ее часто тошнило, от света резало глаза. Ни читать, ни смотреть телевизор она не могла. Телефон отключила. В компьютере закончилась зарядка, нужно было встать, подключить его к розетке, но и это движение казалось Лизе сложным, ненужным.

Нет, было еще одно чувство, которое не позволяло избавиться от боли, подпитывало ее, – обида. Дикая, съедающая все обида. Женская, самая сильная. На Рому, который ее унизил так глубоко, что хотелось выть. Лиза, которая всегда легко говорила о своем возрасте, не боялась стареть, перестала смотреть на себя в зеркало. Если бы она ушла от Ромы хотя бы пять-шесть лет назад, то была бы еще хоть кому-то нужна. А сейчас? Никому. Никому не нужны нервные одинокие женщины, которые не будут заглядывать в рот, смотреть восторженными глазами и крутить педали ради того, чтобы попить кофе. А потом выставлять на всеобщее обозрение фотографии с подписями: «Чудесный день с любимым». Лиза отдавала себе отчет, что она не способна даже на флирт. Ей было сорок четыре года. Ни заводить новые отношения, ни строить новую семейную жизнь, ни рожать детей она больше не могла. И не верила в то, что можно встретить свою судьбу в пятьдесят, шестьдесят, семьдесят. Нельзя. Можно встретить сожителя, который не очень сильно раздражает. Можно встретить молодого любовника, который очень быстро начнет раздражать. Но не любовь, не судьбу. Ее судьбой стал Рома.

Однажды Даша зашла к ней в комнату и присела на кровать.

– Мам, ты спишь?

Лиза задремала и подскочила, как подскакивают люди, выдернутые из глубокого сна. Она посмотрела на дочь, не понимая, сколько сейчас времени, где она находится и почему Даша сидит рядом и гладит ее по руке. Во сне у Лизы еще не было дочери, не было и Ромы.

– Что? – беспамятно уронила Лиза.

– Ничего. Я просто… – промямлила Даша и ушла к себе.

Лиза попыталась снова уснуть – вернуться в то время, когда еще ничего не было. Еще ничего не случилось. Но уснуть не получилось. Она встала, пошла в ванную – стиральная машина была забита. Расческа с волосами валялась на раковине. Пол был грязный. Все было грязным. И себя Лиза чувствовала такой грязной, что не отмоешься. Не отскребешься от злости, от одиночества, от обиды. Не смоешь шампунем с головы мысли, что муж предпочел ей молодую дурочку и счастлив.

– Скажи мне, только не ври, – Лиза вошла к дочери, – ты с отцом часто видишься?

– Ну да, – кивнула Дашка.

– А с его Леной?

Дашка молчала.

– Скажи мне! Я имею право знать!

– Да, иногда.

Думала ли Лиза, что Рома вернется? Думала, конечно, надеялась. Все время. Лежала на кровати, уставившись в потолок, и все время спрашивала себя: а нужно ли было вот так себя вести? Отдавать все без боя? Может быть, стоило взять пример со свекрови? Устроить скандал, лечь поперек коридора, запугать, что испортит репутацию, всем расскажет, какой Рома подлец. Насладиться местью, в конце концов. Или заставить его разводиться через суд – Дашка ведь еще несовершеннолетняя. Пусть бы побегал по судам, по адвокатам, собирал справки для алиментов. Может быть, Рома плюнул бы и не стал разводиться? И они жили бы так, как раньше. Не так уж и плохо жили. Как все. Лиза бы нашла себе очередные курсы, например бальных танцев. Даше не пришлось бы выбирать между отцом и матерью. Разве ради дочери не стоило сохранить семью?

Лиза смотрела в потолок и не понимала, как она – сильная, смелая, независимая – ничего, ничего не может сделать? Как она довела себя до такого состояния? Разве не она была уверена, что после развода вздохнет свободно, начнет жить так, как захочет? Разве ее могла подкосить какая-то Лена? Разве жизнь бывшего мужа должна ее волновать? Надо немедленно встать, привести себя в порядок и выйти на улицу. Завести собаку – гулять дважды в день, восстановиться. Найти работу. Надо сделать так, чтобы у нее все было хорошо. Просто отлично. Лучше всех. Лиза повторяла себе эти слова и снова погружалась в дремоту. Открывая глаза, она видела перед собой Полину – та что-то терла, подметала. Видимо, Дашка позвонила единственной подруге матери и попросила о помощи. Лиза закрывала глаза, делая вид, что спит. Один раз она увидела Дашу – та сидела рядом на кровати и читала книжку. Лизе казалось, что она видела даже Рому, который ходил по комнате, раздвигал занавески, о чем-то говорил с Дашкой. Нет, Лиза не была совсем в беспамятстве – она дожидалась, когда в квартире станет тихо, вставала, осторожно, на цыпочках шла в туалет, потом на кухню – пила воду, хватала кусок хлеба, колбасы, быстро ела и шла назад в кровать. Она обещала себе встать завтра же, почистить зубы, хотя бы почистить зубы, начать с малого, принять душ, перестелить постель. Ведь она всегда следила за чистотой постельного белья. А сейчас лежит на грязной наволочке. И пожарить яичницу, обязательно. До одури хотелось яичницы. С мыслью о яичнице она засыпала. И следующий день был похож на предыдущий. Сколько она так лежала – Лиза давно перестала считать. Неделя, месяц?

Когда Лиза открыла глаза, ей показалось, что она умерла. Или дрема длилась так долго, что уже не проснешься. Никогда. Лиза делала вид, что еще спит, пытаясь определить по звукам и свету, есть ли кто дома и какое сейчас время суток. И вдруг она увидела то, чего раньше не было. На подоконнике стоял цветок в небольшой кадке. Алоэ – развесистое, уверенное, не цветок, а загляденье. Лиза точно помнила, что ни одного комнатного растения в ее квартире не было. Откуда взялся этот цветок? Неужели Дашка настолько пошла в ту породу, что решила заняться разведением комнатных растений? Лиза закрыла глаза, надеясь, что цветок испарится, открыла снова – тот стоял на месте. Лиза скосила взгляд на тумбочку – там, под чашкой, появилась вязаная салфетка. Лиза уже поняла, что означает появление в доме алоэ и салфетки, но надеялась, что это сон, дурной сон. Когда из кухни запахло яичницей, Лиза не выдержала. Встала и пошла на кухню.

– Ну, ешь твою вошь! Я ж говорила, что на меня ты точно среагируешь! – Валентина Даниловна подошла к Лизе, ткнула ее в бок, сжала, изображая объятия, и усадила за стол. Лиза подчинилась, все еще надеясь на то, что бывшая свекровь ей снится. И сейчас она во сне съест яичницу, о которой так долго мечтала, а потом проснется и никого в квартире не будет. Или уже наконец умрет, и в том месте, куда она попадет после смерти, Валентины Даниловны точно не будет.

– Ты мне чего девку-то пугаешь? – весело спросила свекровь, тыкая в сковородку ножом. Лиза с ужасом и восторгом подумала, что свекровь положила в яичницу еще колбасы и помидоров, отчего нестерпимо стал болеть желудок, требуя горячей еды. – Когда мне Дашка позвонила, я мигом собралась-подпоясалась. В пять утра, на первом автобусе прикатила! Сначала к Ромке заскочила – сумку закинула, а потом сразу к тебе. Так, давай, ешь-наворачивай. Чтобы все съела, я смотреть буду. – Свекровь шмякнула на тарелку яичницу.

Лиза начала есть, ее не пришлось уговаривать. Валентина Даниловна намешала ей в кружке чаю – крепкого, сладкого – и проследила, чтобы Лиза выпила.

– Вот и молодца! А то говорят, что ты не жрешь ничего! Да когда кто-нибудь приготовит, подаст, да еще и посуду после помоет, так чего ж не съесть? Правильно я говорю?

После сытного завтрака Лиза начала оплывать, оседать и, если бы не свекровь, свалилась бы под стол. Желудок продолжал болеть – теперь уже не от голода, а от непривычного чувства сытости. Опять подступила тошнота, Лиза стала шумно дышать носом.

– Ну мать-перемать, ну ты устроила. – Свекровь дотащила ее до кровати и уложила. – Ядрена кочерыжка, – причитала она, – да что мне с тобой делать-то? Я ж не поверила сначала, думала, ты дурку включила…

– Спасибо, Валентина Даниловна, – пролепетала Лиза.

– За что спасибо-то? Я тебе чё, денег дала? – хмыкнула свекровь.

Лиза уснула. Теперь уже спокойно, как спят после сытного обеда.

Валентина Даниловна поселилась в их квартире, и тут же все стало так, как прежде. Валентина Даниловна стирала, гладила, снова стирала. Из кухни пахло свежеприготовленной едой. Все подоконники оказались уставлены горшками, тазиками и поддонами с рассадой. На кухне под столом громоздились две здоровенных пятилитровые канистры с водой для полива. В ванной пирамидкой выстроились ковшики, а на кухне – новые кастрюли и сковородки. Дашка стала рано приходить из школы, улыбаться, лепить с бабушкой пельмени, рассказывать о школе. Лиза под присмотром свекрови завтракала, обедала и ужинала. Покорно соглашалась выпить какие-то вонючие настойки и вырезать чашкой кружки из теста на пельмени. Они стали часто собираться на кухне – Валентина Даниловна раскатывала тесто, Лиза вырезала кружочки, Дашка раскладывала начинку и лепила. Пельмени, пирожки, слойки, ватрушки. Потом свекровь разрешала Лизе пойти в комнату и отдохнуть. В квартире все время пахло печеным, и Лизе постоянно нестерпимо хотелось есть. Свекровь поселилась в Дашиной комнате, куда поставила старую раскладушку. Лиза бы не удивилась, если б узнала, что Валентина Даниловна привезла ее из Заокска.

Иногда Лиза слышала, как свекровь разговаривает с Ромой – раздраженно, сердито. Лиза только диву давалась. Она не спрашивала, надолго ли приехала свекровь и с чем связана ее забота о ней, невестке, которую она терпеть не могла и только мечтала от нее избавиться. Лиза вообще решила ничего не спрашивать, чтобы ничего не знать.

– Ну вот, сегодня уже получше, – радовалась свекровь, решительно раздвигая занавески в Лизиной комнате и заставляя ее встать. – Дашка уже не с трупом ходячим живет, а всего лишь со скелетом. Скоро ты у меня в магазин начнешь ходить. Ох, я б тебя забрала к себе. Щас, у Дашки каникулы будут, так поедем. На даче быстро выправишься. В огороде покопаешься, так и аппетит придет. А земля всю хворь через руки заберет. Зря ты цветы не любишь. Это ж тоже лечение – тут перекопаешь, тут пересадишь и радуешься, когда росточек пробивается. Ты ж меня напугала, как Сусанин немцев! Я ж пуганая, а и то за сердце схватилась, когда тебя увидела. – Валентина Даниловна сидела напротив Лизы и смотрела, как та ест сырники.

– Поляков, поляков, Валентина Даниловна, – поправила Лиза и не смогла сдержать улыбки. – Сырники очень вкусные, кстати.

– Да хоть французов! – радовалась свекровь. – Ты это чё удумала? Дашку си́ротой оставить? Жрать она перестала. Посмотри на себя – покойники и то краше выглядят. Я ж думала, ты фифа, а ты тряпка, тьфу. Нашла из-за чего убиваться! Из-за мужика! Да растереть и выплюнуть! У тебя ж ребенок есть, какого рожна тебе еще нужно? Да ради ребенка на переломанных ногах побежишь-поползешь! А ты нате-примите – легла и помирает. Самое простое выбрала. Не, мил-моя, я тебе через Дашку все равно свекровка, хоть и бывшая, так что уважь и не корчись. Ты у меня козой будешь сказать!

– Валентина Даниловна, вы же меня не любили. Вы же мне сами звонили, говорили, что Рома Дашку заберет, если я квартиру не соглашусь разделить, – не сдержалась и напомнила Лиза.

– Ох, много ты в любви-то понимаешь! Любишь – не любишь, плюнешь, поцелуешь! Дашку напугала! Девчонка вон в лице переменилась! Да разве я могу в стороне стоять? Ты же мать! Мужик нужен? Так ешь давай! Кто на твои кости позарится? Ни груди, ни жопы.

– Валентина Даниловна, скажите мне, я не понимаю. Зачем вы приехали? Вы же всегда на стороне Ромы были. Сейчас ведь все, как вы хотели. От меня избавились, Рома квартиру разделил, у него новая жизнь…

– Я тебе так скажу. Ромка мне хоть и сын, но и ты мне не чужая. Да разве бы я позволила мужику так с собой поступить? Он у тебя квартирку-то отхряпал? Отхряпал. Проблядушку себе завел? Завел. А ты чего? Легла, и нате вам. Помирай – не хочу. Ты же баба. Да я бы своему мужику глотку за такое перегрызла. Один раз сковородой бы маханула, другой бы раз он подумал, как на меня рот разевать-раскрывать. Я тебе так скажу – квартирку свою и дачу я на Дашку записала. Документики у меня лежат, новенькие. Вот как надо с мужиками. Он тебе раз, а ты ему два.

– Вы же сами говорили, что Рома найдет себе новую жену и у него будут другие дети, ваши внуки. Я не понимаю…

– Ты мне того не этого. Не понимает она. Мало ли чего я говорила? А сейчас другое говорю. Дашка – моя. Она девка. Ей имущество позарез пригодится, когда замуж соберется. Пусть знает, что об нее ноги никто не вытерет. Не обтерет. А если обтерет, так я ему ноги-то повыдергаю. Ромку я тоже пропесочила, надолго запомнит. Он мне говорил, что все честно поделил. Что Дашку не ущемил. Говорил, что ты Дашку ему не даешь, видеться не разрешаешь. Конечно, я взбеленилась. Я ж думала, он Дашку-то мне отдаст! А что оказалось? Ты тут трупом валяешься. Дашка к нему пришла, он ее выставил, потому что у него баба новая. Девка никому не нужна. Живет в халупе. У Ромки-то я была – квартирку он себе отхряпал солидную. Где это видано, чтобы с бывшей женой так поступить? Ты ему мало дала? А то я не знаю! Да если бы не твоя квартира, где бы он был? Это не по совести. Ты тут в отключке, Дашка плачет, а он с очередной девкой в постели кувыркается? Дочь к нему пришла, пожить попросилась, а он чего? Дашка мне все рассказала! Это мужик называется? Знает ведь, собака страшная, что ты больная-пребольная, Дашка еще дите. Сделай по-человечески, разведись по-людски, веди себя по-нормальному, да я первая буду новой невестке радоваться. Слышь? Видела я ее. Ну, колхоз колхозом. Ты хоть и с придурью, но у тебя стиль, я ж видела, что Ромка тебе не пара. Ты ж с другой грядки. Ты ж как мои георгины. А эта – ну прости господи, редиски пучок залежалый. Нос картошкой, ноги-тумбы. Что в ней Ромка нашел? Еще и наглая такая. Ты хоть молчала, вежливая была. Если что и думала, так не говорила. Достоинство у тебя было. А эта сразу подлизываться начала – Валентина Даниловна то, Валентина Даниловна се. Да какая у вас дача, да какие у вас перцы, да какие картины! Да ну ее, на все буквы-перебуквы. Ешь давай. На тебе Дашка, и я не вечная. Сколько мне еще осталось? Только ты у Дашки и будешь.

– У нее есть отец.

– Отец – проезжий молодец. Мужики ж, они такие – какое дите рядом, то и родное. А какое подальше, так и забыл – не вспомнил. Эта его новая щас быстро соберется-подберется и залетит-родит, не ойкнет. Она не ты, ждать не будет. Раз ребеночка родит, два родит и Ромку к себе привяжет. А я что – разрывайся? Но ты знай, Дашка у меня первая внучка, я ее вырастила, выходила, ей все и достанется.

– Валентина Даниловна, я не понимаю…

Свекровь отмахнулась и налила Лизе в кружку какао:

– Пей давай!

Лиза поняла, позже. Валентине Даниловне требовались размах, разворот, раздолье. Ей нужна была битва, преодоление – любить, ненавидеть, гореть, презирать. Лиза была для нее врагом, с ней нужно было бороться, отвоевывать сына, внучку. Когда они развелись, когда бывшая невестка сдала все позиции, когда Дашка выросла и могла сама решать – ехать ей к бабушке или не ехать, и, естественно, ехала с радостью, Валентине Даниловне стало неинтересно, скучно. В новой жизни сына она была не нужна, лишняя. Ромка был по уши в своей Лене. А Лизе и Дашке она нужна, еще как. Ведь никого у них нет. Внучка ведь ей позвонила, плакала, говорила, что маме совсем плохо. Не кому-то позвонила, а бабушке. Если ребенок звонит и просит, если больше не к кому кинуться, а только на нее, Валентину Даниловну, одна надежда, то как не побежать, не поехать? Да мало ли что было в прошлом? Забыть и растереть. Когда такое дело.

Валентина Даниловна сидела на кухне, макала в кипяток чайный пакетик и думала. Пачку с чаем она всегда возила с собой – экономила. Не понимала она заварные. То воняют, то вовсе белые. Как этот, зеленый. Лиза ей всегда на Новый год дарила кофе хороший, чай зеленый или черный, с добавками, с цветами, которые в воде распускаются. Валентина Даниловна благодарила, но не понимала. Привыкла к простому, да и удобно. А то ж заваришь чайник, а наутро остатки уже выливать надо – скисают. Жалко же.

Когда она о разводе узнала, то сначала, конечно, обрадовалась. Даже в церковь пошла – свечку поставить за то, что так благополучно все разрешилось. Как она и хотела, как просила и о чем мечтала. Потом Ромка про квартиру ей сообщил, что Лиза готова разделить по мировому соглашению. И Валентина Даниловна опять обрадовалась – сын по своему уму действовал, без ее подсказки. Когда Рома стал суетиться, бегать, торопить: быстрее, быстрее, разменяться, разъехаться, будто в жопу ужаленный – тут Валентина Даниловна быстро смекнула. Догадалась, что у сына другая женщина появилась. И не вчера, судя по всему. Стал бы он так мельтешить! Но как же было жалко роскошной квартиры, о которой она уже всем соседкам рассказала да в красках все описала! Валентина Даниловна, побывавшая в обеих квартирах, не могла не отметить – Ромка себе выбрал получше, хоть и поменьше. А Лизе с Дашкой отдал побольше, но и дом похуже, и рядом с дорогой, квартира убитая, старая. Своего, в общем, не упустил. Только куда Лиза-то смотрела? Это ж Дашкины метры! За Дашку должна была и горло перегрызть.

Ромка говорил, что Лиза болеет, но Валентина Даниловна не придала этому значения – всегда болела, тоже новость. Когда Ромка сказал ей, что Дашка решила с ним жить, Валентина Даниловна обрадовалась. Но потом почувствовала, что сын не сильно рад дочери. Даже совсем не рад. Он Дашку любил, но куда девать новую бабу, которая под боком? Хватило же наглости – позвонил матери, попросил поговорить с Дашкой и убедить ее к матери вернуться.

Валентина Даниловна тогда ночь не спала. А утром в церковь побежала, чувствуя свою вину. Просила о здоровье Лизы, за Дашку просила. Но, видно, поздно, или прошлые-то молитвы перевесили против новых. Дашка вернулась домой сама. Видимо, почувствовала, что отцу мешает. А потом этот звонок среди ночи – Дашка рыдает, как маленькая. Просит, чтобы бабушка приехала побыстрее. Маме совсем плохо. Валентина Даниловна все иконки вытащила из рамочки, собрала, в сумку сложила да поехала в Москву. А как бывшую невестку увидела, так ей совсем плохо стало. Сколько ж Дашка терпела, пока бабушке не позвонила? Это ж какого страху натерпелась девчонка? В доме срач в три слоя, еды никакой. И Лиза… Это ж уже не человек, а труп какой-то. В комнате душно, Лиза под двумя одеялами, мерзнет. Тело лежит, а души в нем уж нет. Вышла вся, улетучилась. Дашка как беспризорница – ходит, об углы бьется. Разве могла она, бабушка, в стороне остаться? А то она не знает, как мужики могут больно сделать. Она ж думала, что Лиза-то посильнее будет, с характером, а оказалось – обычная баба. Да и нет у нее никого, получается. Кроме бывшей свекрови. Валентина Даниловна уже в Москве в церковь, причастилась да исповедовалась. Не знала, как грехи замолить, что зла невестке желала да проклятия на нее насылала. Не желала она ей такой судьбы, и болезней она ей не желала! Только сколько в церковь ни бегай, а прошлого не вернешь. Уж как она себя корила за то, что угрожала Дашку забрать, что Ромке поверила – будто Лиза совсем чокнулась, запрещает с Дашкой видеться. Врал и не краснел. Валентина Даниловна решила, что будет жить с внучкой и бывшей невесткой до тех пор, пока Лиза не оклемается. А уж она найдет способ поднять ее на ноги. Заставит. Если придется, на себе будет таскать, травами отпаивать.

Лиза и вправду быстро пошла на поправку. Свекровь выгоняла ее в магазин – сначала за хлебом, потом за молоком. Лиза снова стала гулять. Неожиданно позвонили с ее бывшей работы и попросили сделать проект. Лиза согласилась и сделала. После этого последовал еще один проект и еще один. Оказалось, что Лиза может работать из дома, выезжая раз или два в неделю на работу. Валентина Даниловна однажды собрала свои котомки и банки, обняла Лизу, поцеловала Дашку и поехала на дачу к своим георгинам, строго-настрого наказав внучке поливать цветы. Все уладилось.

– Ну вот видишь, – радовалась за подругу Полина. – Я же тебе говорила, что все будет хорошо.

– Только я все равно боюсь. Знаешь, живу в низком старте.

– Чего ты боишься?

– А если что-нибудь случится. Если я опять сорвусь. Я больше не выдержу. Не смогу, понимаешь? Мне кажется, у меня запас прочности уже исчерпан, и если опять…

– Ну что может случиться? Не накручивай себя. Уже все самое плохое произошло.

– Я не знаю. Я чувствую. Не может все так быть нормально. Мне кажется, это еще не конец. Не знаю, как объяснить. Плохое предчувствие. Как будто мне еще не все кинжалы в спину воткнули. Знаешь, чего я больше всего боюсь – еще одного предательства. Я готова, уже ко всему готова. Только я должна знать, понимаешь? Ты не понимаешь…

Полина не знала, как успокоить подругу. Та и вправду сидела как на иголках. Вздрагивала, дергалась. Полина подумала, что пройдет еще немного времени, и Лиза успокоится. Просто нужно время.

О том, что Рома собрался жениться, Лиза узнала от дочери. Дашка подошла и, уставившись в пол, попросила съездить с ней в магазин за платьем.

– За чем? – удивилась Лиза.

– Мне нужно платье. Нарядное. – Даша покрылась пятнами и таращилась на собственные ноги.

– Платье? – уточнила, не веря своим ушам, Лиза.

– Меня подружка на день рождения пригласила. Все будут в платьях. – Дашка все еще на нее не смотрела.

Лиза отвезла дочь в магазин и помогла с выбором платья.

– Нормально? – Даша смотрела в зеркало.

– Если бы ты села на диету, было бы нормально, – беспощадно ответила Лиза. Не смогла сдержаться, хотя ей было приятно, что дочь обратилась к ней за помощью.

Но Даша молча проглотила нелестную правду.

Вечером неожиданно позвонил Рома.

– Спасибо, что отпускаешь Дашку, – проникновенным голосом проговорил он. – В общем, спасибо.

– Куда я отпускаю Дашку? – не поняла Лиза.

Рома долго молчал, но потом выдавил:

– На свадьбу. Мою свадьбу.

Лиза нажала отбой.

Телефон звонил и звонил, просто разрывался. Сначала мобильный, затем домашний. Лиза наконец взяла трубку – звонила Полина.

– Я тебе звоню… ты не отвечаешь… надо приехать…

Лиза все сразу поняла по голосу подруги.

– Мама умерла?

– Да.

– Когда?

– Сегодня ночью. Во сне… Она спала.

Лиза посмотрела на часы – семь утра.

– Я сейчас приеду.

Она разбудила Дашку.

– Я уезжаю. Не знаю, когда вернусь. Может быть, завтра, может быть, послезавтра. Позвони бабушке, скажи, что я ее попросила за тобой присмотреть. Она ведь все равно приедет на свадьбу. Пусть здесь поживет. С тобой.

Дашка моргала спросонья, не понимая, что случилось. Мама знала про свадьбу и не ругалась. Знала, что она соврала про платье, и тоже не ругалась.

– Что случилось? – спросила Дашка.

– Бабушка умерла. Твоя другая бабушка.

Ольгу Борисовну провожали в последний путь близкие люди – Мария Васильевна, Полина, Вадим, Лиза. Перед самым началом церемонии прощания во двор влетели Валентина Даниловна и Дашка. Выглядели они странно. Но каких только сумасшедших не видел этот двор. Бывшая Лизина свекровь была в ярко-зеленом парадном платье. Дашка – в розовом, в пол. Обе в руках держали еловые ветки. Где уж их нашла Валентина Даниловна – одному богу было известно. Могла и из Заокска привезти. Дашка была перепуганная, но подошла к матери, приткнулась боком. Валентина Даниловна протяжно всхлипнула, не без интереса заглянула в гроб, чтобы хоть напоследок увидеть сватью. Положила в гроб еловые ветки и отошла уже спокойно. В траурном зале запахло елью.

– Спасибо, – сказала Лиза.

– Да там все равно нечего было делать! – отмахнулась Валентина Даниловна. – Они на фотосессию поехали. А ресторан только в семь. Да ну, я лучше дома Дашку накормлю.

Валентина Даниловна жила с Дашей в их квартире, а Лиза никак не могла уехать из родной. Разбирала фотографии, листала книжки, перебирала записки отца. Спала в своей бывшей детской, и ей совсем не хотелось возвращаться в квартиру, которая вроде как считалась ее с Дашкой домом.

– Ты когда приедешь-то? – позвонила Валентина Даниловна.

– Не знаю. Не хочу туда. Может быть, мы с Дашкой сюда переедем. Здесь спокойнее.

– Вот и правильно! – поддержала ее свекровь. – Я тебе помогу с переездом. А эту квартиру пока сдавать будешь.

– Валентина Даниловна, я вам очень благодарна.

– Да что б ты здорова была! Благодарна она мне. За что? Я тебе вот что скажу, чтобы ты про себя ни думала. Ромка хотел к тебе вернуться, только думал, что ты назад его не примешь. А когда уже совсем собрался возвращаться, так эта его Лена беременная оказалась. Вот так-то. По залету он женился.

– Мне все равно.

– И правильно. Ты там все помой, а я пока здесь начну паковаться.

Так Лиза вернулась домой. В сорок пять лет она, сделав круг, пришла к началу. Рядом были Полина, Мария Васильевна. Они стали чаще видеться. Дашке тоже нравился новый район.

Дочь готовилась к экзаменам, собиралась поступать. У нее даже появился мальчик, Даня, чем-то неуловимо похожий на Вадима – мужа Полины. Немного полноватый, в очках, но очень при этом разумный, серьезный. Дашка ходила совершенно счастливая.

Валентина Даниловна регулярно наведывалась с визитами. От нее же Лиза узнавала, что Лена родила мальчика, с Ромкой они постоянно грызутся, внука ей не дают – там теща всем заправляет. У Ромки были проблемы с работой, но он толком ничего не говорил, что да как. Часто стал ездить в Заокск на рыбалку.

Лиза работала и сдавала квартиру. Им с Дашкой хватало на все. Лиза не очень часто, но заезжала в бывшую квартиру. В один из таких приездов она решила пройти по парку. Прогуляться, проветриться. На детской площадке она увидела Рому, он катал с горки сына. Лиза села на лавочку и смотрела, как бывший муж катает с горки ребенка, не ее ребенка. Наверное, она должна была почувствовать… ничего не почувствовать. Она должна была смотреть на бывшего мужа как на чужого человека. Постороннего мужчину, который вышел на прогулку с ребенком. Молодец, папа. Заботливый. Лиза должна была вдохнуть полной грудью и начать новую жизнь так, как она хотела. И простить Рому, забыть обиды, радоваться приездам Валентины Даниловны, которая вдруг полюбила Лизу, поскольку терпеть не могла новую невестку вместе с ее мамашей. Наверное, Лиза должна была подойти к Роме, пожелать ему счастья, сказать, что мальчик растет чудесный и еще что-нибудь дежурное. В конце концов, спросить, как дела на работе. Она должна была улыбнуться и уйти – у нее была своя жизнь.

Но все было не так. У Лизы стали повторяться панические атаки, сопровождающиеся дикими головными болями. Каждый день она начинала с того, что смотрела фотографии Ромы, его жены и его сына. Каждый день она запрещала себе заходить в социальную сеть и рассматривать эти фото. Каждый день она обещала себе перестать следить за жизнью бывшего мужа. Но бесполезно. Лиза смотрела, как Рома держит на руках новорожденного сына, как вот он – уже в коляске, а вот – в кроватке. И снова на руках у папы. Вот они гуляют в парке, а вот – сидят за столом, и малыш тарабанит по столу ложкой. Мальчик и вправду был чудесный. Очень хорошенький. С тонкими чертами лица. Даже смугленький. Совершенно непохожий на Рому и на Валентину Даниловну. Вот совсем ничего общего. Не в их породу, как сказала бы свекровь. Именно о таком мальчике всегда мечтала Лиза. И именно такой ребенок достался другой женщине.

Судя по фотографиям, Рома не испытывал таких уж больших проблем на работе – ел сытно и много, ходил в рестораны, ездил в отпуск. Да и Дашке Рома выдавал деньги на карманные расходы – Лиза так решила. Пусть дает дочери, а не ей. Дашка из-за учебы и собственной влюбленности с отцом виделась урывками. Ее любовь, которая подразумевала равнодушие ко всем остальным, спасла ее и от ревности к отцу, и от привязанности к сводному брату. Дашке было все равно – хоть атомная война, лишь бы ее Даня был рядом. Вряд ли Рома старался сблизить дочь с новой семьей. И уж точно этого не делала Лена.

Наверное, Лиза должна была жить интересами дочери. Переживать по поводу ее поступления в институт, отговаривать от поспешного замужества в столь юном возрасте. Наверное, она должна была стать молодой бабушкой и начать свою вторую жизнь. Ради внука, который был бы похож на нее и, возможно, на Ольгу Борисовну или на Евгения Геннадьевича. Наверное, она должна была ухаживать за Валентиной Даниловной и ее георгинами, ведь больше некому. И отмечать все праздники с верной Полиной и ее семьей. Но ничего этого не было.

Лиза умерла. Уснула и не проснулась. Врачи сказали – тромб. А то, что Валентина Даниловна говорила, что от обиды, которую Лиза так и носила в сердце, а Полина – что от тоски и разочарования в собственной жизни, – так это все ерунда. От этого не умирают.

Content

Маша Трауб
Вторая жизнь