Мария Метлицкая

Женщины, кот и собака

© Метлицкая М., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

Слабак

Человек, который презирает себя, всегда презираем другими. Так что все правильно. По заслугам. Сам выстроил свою жизнь и судьбу. Судьба – это характер, характер – это судьба. У Алексея ничего в жизни не получилось. Ни-че-го! А ведь какие надежды подавал! Правда, давно – в детстве и ранней юности. Говорили – талант. Правда, так считала лишь родня – мама, отец. И конечно же, Тёпа. Разумеется, никакой он не талант. Но способности были. Надежды, способности… И где это все? Вот где? В какие бездны кануло? Куда? Неизвестно…

Пыль, туман – испарились. Нужен характер – вот это и есть главная правда.

Не зря говорят: характер – это судьба.

А характера не было… Совсем. Слабак, он и есть слабак, таким и останется.

По счастью, Надежда, жена, ни разу не видела, как он плачет. Сядет на бортик в ванной, воду посильнее и – ревет. Мужчины не плачут, мужчины огорчаются. А он – ревел.

А что обижаться на правду? Жена не должна говорить такие слова?

Не должна, правильно. Но и мужик не должен быть слабаком! Так получается?

Ну, и все остальное: не оправдал ее надежд, нечем гордиться, а вот у других… и т. д. и т. п.

И снова права! Умная баба, в этом ей не откажешь. Умная, сильная.

А что правду-матку лепит в глаза – так она всегда ее лепит! Всем и всегда. Характер такой. Нрав крутой, это да.

Алексей однажды слышал, как она дочери говорит: «Все в жизни уравновешено. Рядом с сильными – слабые. Так и у нас. Да и потом, – тут она рассмеялась, – будь на месте твоего отца настоящий мужик… Да разве бы мы ужились? Лбами бы бились не на жизнь, а на смерть».

Всю жизнь Алексея мучил вопрос: почему она не ушла? Красивая, умная, смелая? Мужики, глядя на нее, шеи себе сворачивали – даже когда ей было уже хорошо за сорок.

Высокая, крепконогая, широкобедрая. Волосы русые – косу на затылке закручивала, а та все равно распадалась – тяжелые волосы.

И брови вразлет – широкие, длинные, к вискам. Глаза серые и очень серьезные, но смешливая – рассмеется, и из глаз словно брызги.

Вернее, когда-то была смешливой.

Учились они в параллельных группах. Он помнил ее пышную юбку в синих цветах – шла она по коридору, и юбка закручивалась вокруг сильных ног. Она злилась, одергивала. А потом вдруг рассмеялась и глянула на него: «Что, может, снять? Ткань дурацкая – липнет и липнет! Дурацкая – потому что дешевая!»

В голосе ее были злость и раздражение.

И посмотрела на него вопросительно, словно ожидая совета.

Он растерялся, почувствовал, что залился свекольным соком, выдохнул и вдруг, неожиданно для себя самого, произнес: «Если вы ее снимете, будете еще прекрасней! Я убежден!»

От удивления она широко распахнула глаза, растерялась и хмыкнула: «Смело!» Потом рассмеялась: «Думаю, это не всем понравится! Так что буду мучиться дальше!..»

Не кивнув на прощание, она снова раздраженно одернула юбку и, чертыхаясь, быстрым шагом пошла по коридору к аудитории.

…Очнулся Алексей от тычка в спину.

– Что застыл? – заржал одногруппник Валька Петров. – Понравилась цаца? Ничего бабец, а?

– Да ладно тебе, – смутился он. – Цаца… как цаца. Кстати, а кто она? – Алексей изо всех сил пытался скрыть волнение в голосе.

– Надька Смирнова. Не баба – огонь! Огнемет просто. Не дай бог попасть под струю! Спалит без остатка! – И Валька громко заржал. – Сибирь, батенька! Там они все такие, – тихо продолжил он и почему-то вздохнул.

Так и расстались. Только с тех пор не выходила Надя Смирнова из его головы. В коридорах всматривался, башкой вертел по сторонам – вдруг снова увидит?

Встречались, конечно, сталкивались – то в столовой, то в гардеробной, то в холле, то на объединенных лекциях.

Она как будто его не узнавала. Впрочем, кого узнавать-то? Ну перебросились фразами в коридоре, и забыла, наверное. Тоже мне – повод!

Нет, было однажды – он осмелел! Сам удивился своей прыти.

В столовой встал прямо за ней. Подвинулся – так близко, что услышал запах ее волос – едва уловимый аромат сладкого шампуня.

Надя, наверное, почувствовала его близкое присутствие и дыхание, резко обернулась и чуть покраснела.

– С юбкой порядок? – От смущения и страха он совсем «распоясался».

Она чуть сдвинула брови, словно вспоминая, и через минуту кивнула:

– Да, на помойке она! Нервомотка моя!

Но тут же отвернулась и заговорила с подругой, обсуждая, что брать на обед – щи или лапшу.

Алексей завороженно смотрел, как она шла с подносом, выискивая свободное место. Статная, гордая. Взгляд – мимо всех.

На него Надя больше не посмотрела.

«Безнадежно, – подумал Алексей. – Где она и где я?»

На ее орбите никогда не будет таких… Робких, трусоватых, нескладных, неловких.

Да и быть не должно. У таких женщин – свои герои. Куда уж ему?..

* * *

Дом свой он любил. И семью свою тоже. Жили они в старой, даже древней, квартире – дому было под сотню лет – девятнадцатый век.

Построен он был как доходный – квартиры всегда сдавались внаем.

Квартиры были разные – большие и не очень. После экспроприации дом был поделен на коммуналки, а квартиры – на крошечные клетушки.

А им повезло – дали отдельную. Ну понятно что по «заслугам» – дед был известным физиологом, учеником Павлова.

В тридцатые деда «сохранили» – ограничились только «шарашкой».

Бабка, вторая дедова жена (первая, мать его сына, скончалась при родах), была тоже не «фунт изюму» – писала детские книжки про беспризорников, взращенных в детских домах и попавших в «большие люди».

Власть она не славила – искренне в нее верила, была коммунисткой ярой и убежденной.

К тому же и сама детдомовка, у которой «все получилось».

Деда Алексей не застал, а вот бабка Анна Васильевна жила долго, до конца шестидесятых. На стене в ее комнате висели в ряд Ленин, Сталин и почему-то маршал Жуков – любимый герой. И ни одного портрета писателя у нее, собственно тоже писателя, не было.

Видимо, не нашла она среди собратьев героев.

К неродному сыну, отцу Алексея, она относилась неплохо – ну, как могла. Нежности презирала, ласки и поцелуи были запрещены, баловство, разумеется, тоже. Но относилась к пасынку ровно и заботилась о нем от всего своего неласкового и строгого сердца.

Квартира была трехкомнатной плюс темная комната, как ее называли. Подростком он узнал, что это была комната прислуги. Темной, кстати, она не была – высоко под потолком находилось окошко – узкое и длинное, нестандартное, выходящее на внутренний двор.

Поначалу там хранился всякий хлам, который бабка Анна не давала снести на помойку. А после ее смерти «темная» была очищена и разобрана – и в четырнадцать лет на законном основании там поселился Алексей.

Встали в «темную» только узкая «мальчиковая» кровать, тумбочка и венский стул. Книжные полки он прикрутил сам – что еще нужно?

Бабка Анна занимала среднюю комнату – полукруглую, окнами во двор, – самую уютную и самую теплую. После ее смерти она и стала родительской спальней.

В большой была столовая, как говорила о комнате бабка. Но функций своих она не выполняла – ели по привычке на кухне, так что столовая почти всегда пустовала – мать не любила бабку Анну, побаивалась ее и старалась без дела с ней не контачить.

Собирались на кухне, широкой, квадратной, с окном во всю стену и огромным овальным столом. Бабка сидела во главе, всегда на своем месте – попробуй займи! Даже в ее отсутствие это в голову бы никому не пришло.

На кухне стоял темный буфет с резными дверцами и толстенными мутными стеклами, в нем держали посуду и сладости: конфеты, печенье, фрукты. Сладости контролировала бабка Анна.

Готовила мать – бабка к хозяйству отношения не имела. Сидела она в своей комнате, читала газеты, что-то записывала в свои многочисленные рыхлые блокноты и слушала радио.

В третьей комнате, самой маленькой, жили родители.

А потом появилась Тёпа.

Позже он понял: бабка Анна Васильевна была аскетом – истинной дочерью своего времени. После ее смерти, разбирая ее барахло, были обнаружены две суконные юбки – коричневая и черная. Две блузки – белая, в желтизну от стирок и старости, и темная, из серой фланели, с катышками на рукавах и воротнике. Две пары ботинок – разношенных, со сбитыми каблуками и ветхими, растрепанными шнурками. Двое нижних панталон из бязи и байки и один бюстгальтер с поломанными крючками. Пальто из коричневого драпа висело в прихожей, рядом с «пыльником» из серого сукна на пластмассовых «обкусанных» пуговицах. Там же, в прихожей, торчал вечный зонт – черный, с потертостями на спицах и деревянной ручкой с облезлым лаком.

На комоде в бабкиной комнате не было ни пузырька с одеколоном или духами, ни коробочки с пудрой, ни самой скромной брошечки, ни сережек, ни колечка.

Только дешевые часы на дерматиновом ремешке. И всё!

Столешница старого тяжелого комода была накрыта не салфеткой, не скатеркой, а куском старого и мутного плестигласа, под которым хранились пожелтевшие газетные вырезки – то, что бабка считала особенно важным.

– Ничем себя не порадовала, – тихо сказала мать, складывая в мешки бабкины вещи. – Словно и не женщина жила, а что-то непонятное, природе неизвестное, что-то среднего рода.

В комнате бабки еще долго стоял запах валерьянки, затхлости и чернил – писала она только старой перьевой ручкой.

После похорон и уборки в комнату бабки Анны переехали родители. В столовой была теперь гостиная – с телевизором «Рекорд», проигрывателем «Ригонда» и горкой с гостевой посудой – вот тогда и зажили, принимая гостей почти каждые выходные – мамину многочисленную родню, отцовских сотрудников и сотрудников матери.

Но продолжалось это недолго – только до рождения Тёпы.

Тот короткий отрезок жизни семьи – между смертью бабки и рождением Тёпы – был самым счастливым.

Мать расцвела, помолодела, со лба исчезла вечная суровая складка – бабкино присутствие довлело во всем, не давая ей, молодой женщине, почувствовать себя хозяйкой.

Из дома исчезли запахи лекарств, старой одежды и обуви. Окна теперь распахивались настежь (мать обожала свежий воздух, а бабка вечно боялась сквозняков). Засверкали натертые мастикой полы, заиграли хрусталики на новой люстре – материной гордости, доставшейся с неимоверным трудом и за немалые деньги.

Теперь в доме пахло пирогами, цветочными духами и жизнью. Все наконец начали жить.

Мать с какой-то одержимостью принялась готовить праздничные блюда – истосковалась по гостям, по общению, по веселому смеху.

Друзья родителей были людьми шумными, горластыми, вечно спорящими и с удовольствием выпивающими.

Спорили о международной политике и автопроме. Говорили о книгах, спектаклях – здесь подключались, конечно же, женщины.

Потом они уходили на кухню, махнув рукой на мужей – что с них взять, опять о политике, – и там продолжали свои бесконечные разговоры: дети, свекрови, наряды…

Отец приходил с работы и с удовольствием заваливался на новый диван в бывшей столовой. «Ох, красота!» – приговаривал он, листая газету и включая на громкий звук телевизор.

«Красота, и никаких нареканий!» – повторял он, поглядывая на мать. И они как-то загадочно переглядывались и почему-то смущались.

Больше всего Алексей любил понедельник. Придя из школы, в полном одиночестве, он с удовольствием прохаживался по квартире, врубал отцовский магнитофон и вместо супа доедал остатки с «барского стола» – чуть зачерствевшие пирожки, квадратики студня, селедку «под шубой» и одиноко плавающие на дне трехлитровой банки маринованные помидоры.

Жизнь была прекрасна – что и говорить!

После такого сказочного обеда Алексей заваливался на отцовский диван и быстро засыпал. Проснувшись, бежал во двор, к мальчишкам. Погонять мяч. За уроки садился только к вечеру, к приходу родителей.

Летом иногда ездили на дачу в Валентиновку. Дача тоже была деда и бабки Анны. Стояла она запущенная, одряхлевшая – никто особенно ею и не пользовался. Большой участок густо зарос бузиной и осокой, яблони переродились, и толку от них было мало – одна только тень и прохлада.

Родители были людьми не дачными: мать говорила, что мыть посуду в тазике – морока и унижение. Дом был сырой, с продувными, щелястыми окнами. Печка давно осыпалась и рассохлась – ее требовалось подлатать, замазать щели и побелить. Но… Заниматься всем этим «хозяйством», как раздраженно называл дачу отец, никому не хотелось.

Приезжали в субботу, а уже в воскресенье утром родители начинали торопливо и нервно собираться в Москву.

А ему – ему хотелось остаться! За участком было огромное футбольное поле и большое костровище – там собиралась дачная молодежь. Гоняли в футбол, разжигали огромный костер, пекли картошку, пели песни, гомонили, смеялись – до рассвета, до самого утра. Расходились по домам только часам к пяти.

Алексей тоскливо поглядывал на честную компанию и тяжело и обреченно вздыхал – он не был ни с кем знаком, так получилось.

А подойти к ребятам смелости не хватало – робел.

С дачи Алексей всегда уезжал с сожалением и какой-то легкой и непонятной ему грустью. Словно опять не оправдались надежды – какие, правда, он не совсем понимал.

Так продолжалось три года. До самого рождения Тёпы.

Пока мать ходила беременная, Алексей нервничал. Конечно, ему хотелось брата.

Алексей рисовал себе мысленно, как он защищает его во дворе и в школе, как учит собирать металлический конструктор – грузовики и подъемный кран.

Как читает брату книжки – свои любимые, разумеется.

Про рождение девчонки, сестры, Алексей и не думал. С девчонками ему было все непонятно. Совсем непонятно. Да и несолидно как-то – сестра!

Нет, «брат» звучит лучше! Да и что делать с девчонками? Он решительно этого не понимал. Глупость какая-то: куклы, пластмассовая посудка, бантики, рюшечки…

Алексей наблюдал за девчонками во дворе: сидят, дурочки, крошат в кастрюльки подорожник, помешивают ложечкой, а потом суют пластмассовой уродице в рот и еще приговаривают: «Кушай, Ира! А то отлуплю!»

Или на нитку нанизывают ягоды рябины, а потом хвалятся, чьи бусы лучше. Чушь какая!

Сплетничают, хихикают, хвастаются и вечно чего-то придумывают! Интриганки!

Всякие глупости, честное слово!

Что ему делать с сестрой? Нет, ерунда получается! Пусть будет брат!

Отец отвез маму в роддом в самом начале марта. Она почему-то странно прощалась с ним, будто уезжала навсегда. Плакала, прижимала его к себе и все время повторяла, чтобы он «был человеком».

Она часто шутила: «Баранкин, будь человеком!»

Был такой мультик. Но тогда она говорила серьезно, безо всяких шуток – так ему показалось.

Наконец отец оторвал ее от сына и, обняв за плечи, осторожно и нежно вывел за дверь.

У двери мать снова метнулась к сыну:

– Лешечка! – закричала она. – Суп в холодильнике, а тушеное мясо на балконе!

– Знаю, мам! – буркнул Алексей. – Ты мне уж сто раз говорила!

Мать разрыдалась, и отец даже прикрикнул на нее, что случалось совсем редко.

Мать положили, отец уехал на службу и каждый час звонил ему: «Лешка, ты как?»

Вечером, после работы, отец пришел хмурый и раздраженный. Ужинать отказался – не хочу.

Курил у окна и беспрестанно названивал в справочную родилки.

Сын ничего не спрашивал, помалкивал. Лишний раз раздражать отца не хотелось.

Гулять он не отпрашивался, сидел у себя и делал уроки.

Наконец услышал радостный вопль отца и выбежал из комнаты. У двери они столкнулись, и отец, счастливый, с трясущимися руками, крепко сжал его плечи и без конца повторял: «Слава богу, Лешка! Все окончилось, слава богу! И теперь, брат, у тебя есть сестра!»

Он отодвинулся от растерянного сына и внимательно посмотрел на него: «Слышишь, сестра! Девулька у нас родилась, Алексей!»

А он только мотнул головой – дескать, «понимаю, да… Ну, что делать – значит, сестра».

Разочарованию Алексея не было предела. Расстроился он до слез – ну, или почти до слез.

Отец удивился и даже растерялся:

– Ну что ты, Лешка?! Это ты из-за того, что не пацан, а девчонка?.. Ну и дурачок ты у меня! Из-за девчонки расстроился! Дурачок, честное слово! Это ж так здорово – ты что, не понял? Еще одна красавица в нашем доме прибавилась! Дееевочка! – распевно произнес отец. – Лапочка, красавица! Как мама наша, уверяю тебя! А ты – ты защищать ее будешь! От всех невзгод. Так брату положено, ты понимаешь?

Алексей вздохнул и согласно кивнул: «А куда ж ее теперь? Не выкинешь же. Только защищать и осталось».

И отец, вытерев ладонью влажные глаза, счастливо и громко расхохотался.

Из роддома мать и сестру забирали через пять дней.

Мать была бледная, похудевшая и снова горячо обнимала Алексея и вглядывалась в его лицо, словно видела его впервые.

Девочку, его новоявленную сестру, положили на обеденный стол и распеленали.

И тут она совсем разочаровала Алексея: ножки и ручки тонюсенькие, хлипенькие. Личико сморщенное и ярко-красное. Глаза прищурены и бессмысленны. И волосики, очень темные и густые, были влажными, словно примазаны маслом.

Ему стало неприятно смотреть на младенца, и Алексей вышел из комнаты.

В комнату к нему зашел отец, сел на стул, вздохнул и сказал:

– Сын! Мы очень любим тебя! Очень, слышишь? Но… Девочку эту, твою сестру, мы тоже уже очень любим! Потому что… Нормальные родители любят своих детей! Одинаково любят – ты меня слышишь? И доченька наша еще будет красавицей! Все груднички, знаешь ли, выглядят сначала как-то… не очень. Ты тоже, брат, Аполлоном не был – ты уж прости! В общем… – отец встал и хлопнул себя по коленям. – В общем, еще как будешь ею гордиться! Помяни мое слово! Больше всех любить будешь эту… малявку!

«Ага, как же, – подумал Алексей, – больше всех! Ну, уж не больше мамы, наверняка!»

И он уверенно усмехнулся.

Сестру назвали Наташей. Спрашивали и его, Алексея, мнение, но он невежливо отмахнулся: «Мне все равно! И вообще, в женских именах я ничего не понимаю. Наташа – значит Наташа!»

Она, конечно, ему мешала – громко орала по ночам, например. Он даже удивлялся: как из такого крошечного тельца вырываются такие отчаянные децибелы?

В ванной теперь всегда стоял в ожидании отца большой старый таз с замоченными пеленками.

Пеленки, конечно… воняли. А когда Алексей увидел на ползунках ярко-желтые, похожие на горчицу следы, его вообще чуть не вырвало.

Теперь у сестры глаза были открыты. Они оказались темно-синими, в обрамлении длинных черных ресниц.

Смотрела Наташка на все внимательно, изучающе – на люстру, потолок, подвешенные к кроватке погремушки.

Близко он не подходил, изучал сестренку со стороны, поодаль.

А как-то все же пришлось подойти. Мама выскочила «на минутку» за хлебом и строго наказала: «Если Наташка начнет выступать – подойди и дай соску! Только руки помой, слышишь?»

Ну и, конечно, как назло, как только за матерью закрылась дверь, сестра развопилась.

Алексей нехотя подошел к кроватке сестры, увидел ее сморщенное личико, искаженное гримасой рыданий, и грубо спросил: «Ну, что там у тебя случилось?»

Вдруг малышка замолчала, удивленно уставилась на него, и пару минут рассматривала его с интересом. А потом вдруг улыбнулась.

Улыбнулась широко, обнажив блестящие голые десны, и радостно задрыгала ножками.

Брат тоже посмотрел на нее с удивлением – с большим удивлением, надо сказать. И увидел, что она очень хорошенькая – синеглазая, чуть курносая, с забавными ямочками на щеках.

Наташка и вправду была похожа на маму… Получается, отец его не обманул.

Считалось, что Алексей тоже похож на мать. Он подскочил к зеркалу и стал внимательно разглядывать себя.

Дааа… Похож. В смысле, он – на маму, и сестра – на нее же. Получается, что они с сестрой тоже похожи?..

Ну, совсем интересно!

Алексей снова подошел к кроватке, и Наташка опять заулыбалась ему.

– Ну, – все так же грубовато произнес он. – Чего лыбишься?

И, взяв погремушку, погремел ею перед носом малышки.

В этот день все и переменилось. Теперь, возвращаясь из школы, Алексей торопливо мыл руки и бежал к ней, к своей сестренке. А она, едва увидев его, тут же прекращала любые свои притязания, и даже самый громкий плач внезапно прерывался.

Слезинки дрожали и блестели на круто загнутых густых ресничках, и снова улыбка «до ушей», как говорил он.

Когда Наташе исполнилось шесть месяцев, мать разрешила брать сестру на руки.

– Только осторожно! – каждый раз повторяла она. – Маленькие дети – они такие верткие! Не успеешь и охнуть, как она уже на полу окажется!

Но сестра не была верткой – на его неловко сложенных руках она сидела спокойно. А однажды положила головку на плечо брата, и Алексей почти задохнулся от внезапно накатившей нежности. И тогда впервые почувствовал и любовь, и ответственность за нее. И еще – какую-то смутную и тягучую, непонятную тревогу…

…Счастливая жизнь их семьи закончилась, когда Наташе исполнилось три года. Она заболела. Вначале это был обычный грипп. Переболели и отец, и мать. Держался только он, Алексей. Почему-то болезнь его пощадила.

И тут заболела сестра. Казалось бы, все прошло, как проходят простуды, всякие вирусы и даже противный и опасный грипп. Но через пару месяцев Наташка вдруг перестала вставать на ножки. Потом из ее ладони выпала чайная ложка, которой она ела кашу. Потом рука не удержала маленького пластмассового пупса. Дальше – зубную щетку… Мышцы маленькой девочки вдруг потеряли всякую силу – словно выключились из жизненного процесса.

И началось… Больницы, институты, всевозможные светила, предложенные знакомыми. Диагноз поставили почти сразу, но… Родители верить отказывались и продолжали свои бесконечные и изматывающие походы по врачам. А дальше – по знахаркам и даже колдуньям.

Мать и отец сдали резко: мама перестала закрашивать появившуюся седину, делать завивку и маникюр. Она вообще махнула на себя рукой – по дому ходила в старом халате с проплешинами на локтях и карманах.

Отец тоже здорово сдал. Нещадно смолил на балконе, молчал и часто смотрел в одну точку.

В дом пришла беда. И самое страшное, что эта беда не имела конца – прогнозы на болезнь девочки были неутешительны. Навсегда… Какое страшное слово!..

Ходить не будет, держать ложку – вряд ли. Да, мозг не затронут. И речь в порядке, но… В доме появился тяжелобольной человек, беспомощный инвалид – это надо понять и принять.

Но принять такое было сложно. Порой казалось, что жизнь закончилась. Нет, конечно, она продолжалась. Казалось бы…

Но, это была совсем не та жизнь, которой они жили прежде. Смех из дома исчез – как не было. Поездки и отпуска не планировались. Теперь говорилось только о санаториях для Наташи. Окна не распахивались, как раньше. И в них не врывались свежий ветерок, запах весны, гомон улицы, перезвоны трамваев и пение птиц.

Мать стала всего бояться: свежего воздуха – не дай бог, Наташа простудится! Гостей – они потревожат покой дочери, да и вообще… Разве им сейчас до гостей?..

Теперь их гости – массажистка из поликлиники, медсестра, делающая Наташе уколы, и пожилой профессор-невролог, которому мать «доверяла».

Алексей тоже страдал. Вместе с родными. Конечно, ему было жалко мать и отца. Разумеется, он жалел эту девочку, свою сестру, которую уже успел полюбить. Ну, или почти полюбить. По крайней мере, он к ней привык.

Но еще больше он ее… стеснялся! В доме все, разумеется, знали: у Сосновских несчастье, дочь – инвалид. И за что им такое? Приличные люди, хорошая семья. Конечно, беда. И девочка славная – хорошенькая такая, синеглазая, улыбчивая. Ресницы стрелами, ямочки на щеках. Чудо, а не девочка! А такая беда…

«Нет в жизни справедливости, нет, – причитали старушки на лавочке у подъезда. – Какая была семья…»

Молодые молча отводили глаза. Пацанва во дворе и девчонки смотрели на него, Лешку, с сочувствием – вот ведь не повезло!.. Но молчали. Никто никогда ничего не спросил – за это спасибо.

Позже, когда Алексею исполнилось лет четырнадцать, стыд и неловкость отошли – наверное, повзрослел. Теперь он был готов защищать, оберегать, обороняться ото всех, кто может обидеть, затронуть его женщин – маму и Тёпу, его сестру.

Кстати, Тёпой назвал ее Алексей, когда она как-то не удержала в руке легкую пластмассовую кружечку с киселем. К тому времени они уже многого добились: сестренка самостоятельно ела, держала вилку и ложку, могла отломить кусочек хлеба и удерживать чашку с холодным (горячий чай давать ей пока боялись – вдруг разольет, обожжется?).

Алексей вздохнул, взял тряпку и стал подтирать, приговаривая: «Эх ты, Тёпа-растепа! Ну, не реви! Это всего лишь кисель!..»

И она улыбнулась: «Вот точно – Тёпа-растепа! И как вы меня еще терпите?..»

Алексей поднял глаза и увидел слезы, которые катились по ее щеке:

– Да ладно тебе, Наташка! Делов-то – с копейку!

Она кивнула и отвернулась.

И в этот момент у Алексея впервые в жизни заболело сердце. И еще он понял, что девочку эту, свою сестру, свою Тёпу-растепу, он никогда не оставит. Никогда и ни за что! Потому что…

Да что говорить…

Человек ко всему привыкает. Даже к самому сложному положению дел. Приспосабливается. Конечно, вся жизнь их семьи была по-прежнему завязана на Тёпе и ее болезни. И прежней жизни, как оказалось – совершенно беззаботной и радостной, – у них уже больше не будет никогда. Но… жили. Жили в новых обстоятельствах, приноровились, как говорится.

Мать боролась с болезнью дочери самоотверженно, как любая хорошая мать. На себя она давно махнула рукой. Теперь быт, удобства, распорядок – весь хронометраж их жизни подчинялся только болезни.

Летом мать и сестра уезжали в санаторий – на грязи. Наташка и вправду приезжала окрепшая, порозовевшая. Хвасталась своими успехами: как ловко она держит ложку, как сама надевает футболку, как расчесывает волосы.

Наташа много читала. И Алексей таскал ей книжки из школьной и районной библиотек.

Когда ей исполнилось двенадцать, купили коляску – выносить девочку на руках стало уже тяжело.

Алексей спускал коляску по лестнице – в лифт она не входила, – а сестру сажал на спину и таким образом они заходили в лифт.

Наташка дула ему в ухо, а он кричал на нее и грозил уронить.

Им было смешно. На улице брат аккуратно усаживал сестренку на ее «трон» и вез по улицам. Они любили ездить к метро – за мороженым и пирожками.

Уезжали далеко от дома, и мать про это не знала.

Потом это стало привычным. Алексей возил сестру в центр – на Арбат и на улицу Горького. Наташа любила поглазеть на людей и витрины. Это называлось у них выходом в свет.

Алексей видел, как она рассматривает молодых девчонок, своих ровесниц, пробегающих мимо. Громко смеющихся, нарядных и ярко накрашенных. И видел, как грустнеют ее глаза.

И у него опять начинало щемить сердце. От жалости и от любви.

Они делали передышку в каком-нибудь сквере, ели мороженое, крошили голубям белую булку, разглядывали прохожих и болтали о жизни.

Им было хорошо друг с другом. И никогда не бывало скучно.

Учителя приходили на дом. Наташка училась самоотверженно: старательно делала домашние задания, сама билась над сложными задачками.

Все в голос твердили: девочка повышенных способностей! Просто талант, да и только! Ну, почти во всех областях. И горестно вздыхали: поистине, бодливой корове бог рога не дает!..

В десятом классе Алексей твердо решил поступать в медицинский. Конечно, из-за сестры. Ну, или частично из-за сестры. Обосновал свое решение так: в доме всегда будет медик, знающий человек. Ну, и если что…

Мать грустно усмехнулась:

– Лешка! Ты что, собираешься с нами всю жизнь колупаться? Ну, ты дурачок!.. Какой врач в доме? Ты же женишься, у тебя будет семья! И врачевать ты будешь уже в своем доме. Впрочем, если решил – тогда действуй! Сыном-врачом я буду только гордиться!

А однажды Тёпа горячо прошептала ему в ухо: «Становись скорее доктором, Лешка! Может, хоть ты меня вылечишь!..»

Он чуть не заплакал тогда! И как только сдержался?.. Как сумел проглотить тугой комок в горле – не понял и сам.

Ну, и за дело! Алексей начал готовиться. К тому же химия и биология были его любимыми предметами.

…Во второй мед он поступил – правда, с натяжечкой: не знали до последнего – пройдет или нет. Не хватало полбалла. Но в последний момент все благополучно разрешилось.

Именно там, в институте, Алексей встретил Надю – в ее дурацкой и неудобной юбке. Влюбился сразу и насмерть – больше ни на кого смотреть не хотел. Учился хорошо, но звезд с неба не хватал, честно говоря. Да и в какой-то момент понял: хирургия – в любом ее проявлении – точно не для него. Не то чтобы он падал в обморок при виде крови или задыхался в анатомичке – нет, этого не было. А просто… Ну, как объяснить? Просто не для него была хирургия. А он – не для нее.

Уже на третьем курсе решил, что профессию выберет спокойную и бескровную – терапию или, допустим, неврологию.

А еще лучше – сидеть бы где-нибудь в научном институте и заниматься наукой…

Все парни, разумеется, стремились именно в хирургию. На крайний случай – в урологию или гинекологию. Девчонки хотели попасть в ларингологи, дерматологи или окулисты.

Андрей же мечтал о Наде. Она была для него звездой недосягаемой, невозможной. Он даже и думать о ней не смел. «Да чтобы она! Да с ним! С эдаким середняком, незаметным и серым, ничем не выделяющимся… Хлипким и неспортивным…»

На четвертом курсе – точнее, первого сентября, после каникул – Алексей увидел Надю после долгой разлуки и вконец ошалел. Хороша она была пуще прежнего: загорелая дочерна, похудевшая. С какими-то шальными и тревожными глазами, словно узнавшая какую-то тайну, которая переполняла ее и от которой она задыхалась.

А в октябре Надя пропала. Пропала надолго, недели на две. Он подошел к ее подружке Мироновой и, краснея и бледнея, спросил, где, собственно, Надя.

Миронова посмотрела на него с усмешкой:

– Интересуешься?

Алексей пожал плечами:

– А что тут такого?

– В больнице была, – коротко бросила Миронова.

– А что с ней? Что-то серьезное? – испуганно спросил Алексей.

Миронова крепко затянулась сигаретой, посмотрела на него внимательно, словно изучая, и нехотя процедила:

– Ага, серьезное! – криво усмехнулась она. – Да такое «серьезное» для баб – как два пальца!..

Алексей стоял растерянный и ошарашенный.

– Не понял? – уточнила Миронова. – Ну, ты пентюх, Сосновский! А еще в докторишки стремишься!

Миронова бросила в урну окурок, развернулась и пошла прочь.

– Лен! Подожди! – крикнул Алексей и бросился вслед.

– А ей ничего не надо? Ну, в смысле, привезти там… Помощь, может, какая…

– Не надо, – отрезала Миронова. – Она уже дома. Почти оклемалась. Дня через три придет в институт.

Лена почему-то хихикнула и покачала головой, явно насмехаясь над ним.

А Надя и вправду появилась через три дня – еще больше похудевшая, бледная и замученная. На лекции Алексей искоса смотрел на нее, и она, заметив его взгляд, обернулась и как-то зло, раздраженно глянула на него, а потом резко отвернулась.

На улице, у урны, где собирались курящие, Алексей увидел Надю. Она тоже затягивалась сигаретой, но ни с кем не общалась – стояла чуть поодаль.

А потом быстрым шагом пошла к метро. Алексей догнал ее, тронул за плечо.

Надя обернулась резко:

– Чего тебе надо?

Алексей растерялся, неловко помолчал, а потом спросил:

– Может, помощь какая? А, Надь? Может, что-нибудь надо?..

Теперь Надежда внимательно, изучающе посмотрела на него – так, словно увидела впервые.

– Надо? – недобро переспросила она и задумалась.

Потом нервно рассмеялась и сама себе ответила:

– Да! Надо! И очень! Может, хочешь узнать что? В смысле – чего мне не хватает?

Алексей туповато кивнул.

– Уверен? – с такой же лихостью повторила она. – Не пожалеешь?

В ответ Алексей неуверенно мотнул головой.

– Ну, тогда слушай! – решительно начала Надежда.

Отца свалил тяжелый инфаркт. К счастью, удалось выкарабкаться, но работать ему категорически запретили. Инвалидность… Копеечная пенсия по той же инвалидности… Давно не работающая мать и инвалид Тёпа… Как жить? И на что? Нет, конечно, у Тёпы тоже была пенсия. Но все равно этого катастрофически не хватало.

Выручила смекалка: купили в долг вязальную машину, и мать начала вязать.

Вязала все: свитера мужские и женские, юбки, костюмы, рейтузы, шапки, варежки, шарфы. Но надо было еще доставать пряжу – вот в чем основная проблема!

Через знакомых нашли какого-то выездного мужичка, дипкурьера, и тот начал таскать из-за границы мохер. Для него это дело было очень выгодным – мотки были почти невесомыми, а стоили прилично.

Словом, процесс был налажен. Тёпа тоже пыталась помочь – придумывала фасоны и рисунки, и в этом, как и во всем остальном, преуспела.

Страдал только отец. Для него, работающего и абсолютно советского человека, подобная история была оскорбительна дважды: во-первых, он перестал быть добытчиком и кормильцем, к тому же оказался дополнительной обузой для семьи. А во-вторых, этот практически подпольный бизнес вызывал у отца брезгливость и страх.

В доме теперь пахло шерстью: она была разложена, размотана по стульям и дивану. Шерсть стала хозяйкой в доме. К матери приходили заказчицы – осторожно, оглядываясь. Вот чего боялись они? – Непонятно. Остерегаться должна была только мать.

Сварливой и вредной соседке по лестничной клетке бесплатно, в подарок, мать связала две кофты – чтобы просто закрыть ей рот, когда та намекнула на фининспекцию.

Денег в семье реально прибавилось. Уже не экономили так, как прежде. Правда, мать совсем падала с ног – Тёпа, отец и еще вязание…

Алексей тоже попытался помочь – устроился ночным грузчиком в булочную. Но от вечного недосыпа завалил пару зачетов, и родители настояли, чтобы с работы он ушел.

– Ты, главное, учись! – убеждали его родные. – Ты должен крепко стоять на ногах. Мы же не вечные, Лешка!

С Тёпой они по-прежнему были лучшими друзьями. Приходя из института или с больничной практики, Алексей первым делом заходил к сестре.

Присаживался напротив и начинал рассказывать, как прошел день.

Тёпа слушала его очень внимательно, не пропускала ни единого слова.

Комментировала, давала советы, высказывала свое мнение.

Иногда он просил у сестры совета. И снова, в который раз, удивлялся ее житейской мудрости и здравому смыслу.

А однажды рассказал ей про Надю.

– Она хорошая! – уверенно резюмировала Тёпа. – Думаю, мы с ней станем большими друзьями! Нет, я уверена: она – замечательная! Потому что мой прекрасный брат мог полюбить только самую лучшую!

И тут Алексей неожиданно для себя растерялся, и от неловкости только пожал плечами.

Тот разговор у метро потряс Алексея до глубины души. Горящие глаза Надежды, ее перекошенный рот, сведенные брови словно фотография запечатлелись в его памяти.

– Рассказать? – полушепотом кричала она. – Все тебе рассказать или не все? Может, пожалеть тебя, бедного? – Тихого московского мальчика. Маменькиного сыночка. Благополучного, удачливого, хорошо одетого и накормленного…

Алексей слушал молча, с опущенными глазами.

– Ну тогда слушай! Внимай! – выкрикнула она.

Говорила Надя минут десять без перерыва. Говорила быстро и страстно, выплескивая свой гнев и обиду – на жизнь, на судьбу. На родителей.

Говорила, что не чаяла вырваться из своего поселка, из глухомани, из вечного холода и страшной тоски.

Говорила, что отец сильно пил, а мать боялась его как огня и все терпела, терпела… Пока от сердца не умерла – совсем молодой, в сорок лет. «Забитая дура», – вдруг тихо, после небольшой паузы заключила Надя.

Рассказала, как ходила с утра в школу – по обледеневшей дороге, скользя и падая, разбивая колени, в глухой темноте деревенского, хмурого, стылого утра.

Как холодно было в бревенчатой школе, когда среди дня приходилось подтапливать печь – по очереди, по дежурству.

И как больше всего на свете ей хотелось вырваться из этого ада, из этой нищеты и убогости. Вот поэтому она и поставила цель – уехать! Уехать и никогда больше не возвращаться! Никогда! Забыть все это как страшный сон!

– А в городе приходится жить на одну стипендию, между прочим! – уже не так горячо продолжала Надя. – Ты знаешь, что это значит – прожить месяц на сорок рублей? Нет, ты ответь! – требовала она. – Пропитаться, кое-как одеться – пусть не модно, но хотя бы так, чтобы было тепло и сухо! Понимаешь, тепло? И чтобы сапоги не протекали! Купить учебники – не все есть в библиотеке. Колготки, косметика – ты понимаешь?..

Я жить хочу, понимаешь? Жить! Я ведь еще не жила…

Алексей, не поднимая глаз, молча кивал.

Наконец Надежда замолчала и презрительно выдохнула:

– Ну да! Понимаешь!.. Да что ты можешь понять? Ты ведь благополучный, счастливый! И папа у тебя есть, и мама! И квартира на Чистых прудах! Наверное, и машина у вас имеется?

Он кивнул:

– Да, имеется…

Сказал, как извинился.

Надя криво усмехнулась:

– Ну да, разумеется. И дача, поди, есть?

– И дача. – Алексей тяжело вздохнул. – Вот только…

Он замолчал, передумав рассказывать об их семейной беде.

Надя махнула рукой – пренебрежительно, высокомерно:

– Ладно, живи…

И она быстрыми шагами пошла прочь. Потом резко обернулась и жестко бросила:

– И перестань ходить за мной! И пялиться перестань! И жалеть меня не надо!

С вызовом вскинув голову, Надя поспешила к метро.

Дней через пять, в случайном разговоре с приятелем, он услышал, что Надя сделала аборт.

Он вздрогнул, почувствовал, как кровь отлила от лица, и хрипло переспросил:

– Аборт? Надя? А тебе откуда известно?

Дружок хохотнул:

– Да это всем известно! Ты что, не слышал? С осложнениями какими-то… Чуть коньки не отбросила! Надеялась, наверное, что папаша ребеночка вдруг одумается и под венец позовет! Вот и дотянула, дурища!..

– А кто… папаша? – осторожно спросил Алексей.

Приятель пожал плечами:

– Да точно не знаю… Говорят, какой-то хрен с пятого курса. Красавчик какой-то, богатый чувак. И чей-то наглый сынок…

– А… – приятель прищурил глаза и внимательно посмотрел на Алексея, – ты и вправду Надькой интересуешься? В смысле, на полном серьезе?

Алексей покраснел, замялся:

– Ну… одногруппница все-таки… Живой человек. Не подойдешь ведь и не спросишь… Неудобно как-то. А вижу, что с ней что-то не так…

Приятель снова хохотнул:

– Ага, неудобно! Да весь институт знает, по какому поводу Надька в больничке была! Ты один у нас непросвещенный!

Дома было невесело: у Тёпы обнаружилась аллергия на шерсть, и «бизнес» пришлось прекратить. Кто был искренне рад, так это отец. Говорил, что надоело ему не спать по ночам и думать, что их «заметут». «Теперь вздохнем спокойно!» – радостно заключил он, потирая руки.

А как было жить? Как?! Две инвалидные пенсии – жалкие крохи, даже для скромного, почти нищенского существования. А курорты для Тёпы? А массажисты, врачи? Наконец, новое кресло-каталка?

Страдала Тёпа, считая, что по ее вине все «накрылось». Страдала и сходила с ума мать, не спал по ночам Алексей.

А к лету, сдав сессию, объявил, что уезжает на шабашку – строить коровники в Нижегородской области. Шабашку предложил дворовый приятель, дружок детских лет.

Рвануть решили в июле. А перед отъездом Алексей увидел Надю. Она уже почти пришла в себя, чуть поправилась, порозовела и снова стала звонко смеяться.

Алексей подошел к ней проститься перед каникулами и невзначай сказал, что едет на стройку – про коровники говорить было неловко.

– А повариха вам не нужна? – подколола его Надя. – А то я с радостью!

– Ты это… Серьезно? – смутился Алексей.

Надя вздохнула:

– Ну и дурачок ты, Сосновский! Принял всерьез!.. Нет уж, я лучше на море! В Сочи рвану. Ну, или в Гагры. Говорят, там неплохо. Весело!

Стоявшая рядом подружка, Миронова, посмотрела на Надю строго и осуждающе:

– Не навеселилась, Надежда? Требуешь продолжения? Да и деньги… Откуда?

Надя покраснела и, махнув рукой, быстро вышла из аудитории.

Закинули их в глухое село. В пяти километрах от села располагался совхоз. Коровник надлежало построить именно там. Расселили по домам – точнее, по домикам. Домики в деревне были старые, довольно ветхие, некрашеные, с коричневыми от ржавчины крышами. В селе оставались старики и публика после сорока: женщины работали на ферме, а мужики – кто как устроится. Мужиков было мало, да и те в основном были пьющие и никудышные. Молодежь разлеталась по городам – делать в селе нечего, да и скука была невероятная. Старый клуб заброшен, со стен свисали клочья облупившейся штукатурки. Внутри сыро, деревянные полы прогнили, из окон дуло. Кинофильмы старые, шестидесятых годов, привозили по большим праздникам – перед ноябрьскими и майскими.

Был магазинчик, но там продавались только хлеб, маргарин, толстенные серые макароны и килька в томате.

Но они не голодали: с собой навезли тушенки, крупы разные, плоские жестяные банки селедки, большой мешок чая и разных сладостей – печенья, сушек, конфет.

Готовили по очереди, варили бадью супа, а макароны и перловку заправляли тушенкой. Картошку брали у местных.

Работали с семи утра до восьми вечера, с перерывами на обед и чай.

Чтобы неплохо заработать, требовалось отстроить коровников пять. Но в августе зарядили дожди, и работа затормозилась. Почти десять дней валялись на сеновале и отсыпались.

Пришло два письма из дома. Мать писала подробно. Про Тёпу, отца и дачу. Про то, сколько она сварила варенья: «Это такое подспорье, сынок! – писала мать. – Нет, ты подумай: на хлеб у нас будет всегда, а хлеб с повидлом – и сытно, и вкусно!» И перечисляла: сливового – шесть банок, вишневого – семь. Клубники и крыжовника – по пять. Потом она писала, как скучает и как волнуется за него: сыт ли, обут? Здоров ли?

Алексей отвечал коротко и бодро: «Все замечательно и просто прекрасно! Сыт, обут и здоров! Ну, и скучаю, конечно».

После пятнадцатого дожди наконец прекратились, и они с удвоенной силой взялись за работу. За это лето Алексей похудел на пять килограммов. Но поздоровел. На руках появились бугры окрепших мышц. Загорел почти дочерна. И без того светлые волосы выгорели до цвета соломы. Алексей смотрелся в осколок зеркала в хозяйских сенях и не узнавал самого себя.

Подельники бегали в большое село за двенадцать километров – оно было еще «живое». В селе еще действовал клуб и даже проводились дискотеки по выходным.

Алексей не пошел ни разу, продолжая думать о Наде.

Он жалел ее… Так жалел, что сердце болело. «Глупая моя, бедная, обманутая провинциалка, – так он думал о Наде. – Одинокая, нищая и красивая… И вот нашелся подонок… Теперь она наверняка перестала верить в людей – вот что ужасно! Возможно, не дай бог, больше не сможет родить… После такого-то… А если не сможет – поломанная и переломанная женская судьба ей гарантирована…»

Ночью, лежа без сна на скрипучем пружинном матрасе, Алексей размышлял о нелегкой деревенской жизни. А ведь такая жизнь была и у нее, его Нади! Колодец, ведра, печь, огород, поля картошки, скотина, размокшие, непроходимые улицы после дождя…

А если бы такое случилось с Тёпой? Если бы ей попался такой мерзавец?!

В эти моменты Алексей покрывался холодным потом. Он забывал, что с его сестрой никак не могло произойти что-то подобное.

Потом доходило: с Тёпой такое случиться не может!

А потом становилось страшно еще и от мысли, что никогда с его Тёпой подобное не случится…

Ребята крутили романы с деревенскими девчонками, шумно обсуждали свои подвиги на сексуальном фронте, посмеивались над наивными аборигенами. Алексею все это было противно – и этот фарс, и хвастовство, и удалая лихость, и пошлость.

В конце августа «бугор» рассчитался с бригадой. Деньги, по непреложному закону шабашки, поделили поровну. Вышло по две тысячи на брата. Кто-то остался недовольным и пытался поспорить с бригадиром. А Алексей был отчаянно счастлив: две тысячи сулили вполне безбедную жизнь их семьи практически на целый год!

«Ну, и плюс мамино варенье, – улыбнулся он про себя, пересчитывая заработанное. – Проживем!»

В Нижнем рванули в центральный универмаг, и там повезло: в конце месяца, для плана, иногда выбрасывался дефицит.

Тетки в очереди за польскими блузками недовольно шипели на заезжих гастролеров – шумных и наглых молодых москвичей. Но те их разжалобили: дескать, подарки покупают матерям и любимым!

Тетки принялись бурно советовать: цвет, размер и так далее.

Уже у прилавка Алексея вдруг осенило: Надя! Но брать ей кофточку было как-то неловко…

Ладно, проехали! Кто он ей, собственно, чтобы подарки дарить?

Зашел в отдел ювелирных украшений. А если?.. Замер, ничего не понимая в этом вопросе. Мать давно украшения не носила и, разумеется, не покупала. Про Тёпу и нечего говорить.

Продавщица, молодая и симпатичная, приветливо улыбнулась и предложила помочь.

– Невесте? – лукаво спросила она.

Алексей растерялся, залился пунцовой краской и буркнул:

– Почему сразу невесте? Сестре!

Ну и выбрали: тоненькую золотую цепочку с кулончиком – листик клевера, три лепестка и прозрачный камешек посередине. Алексей представил цепочку на загорелой Надиной шее и как дурак заулыбался. Как счастливый дурак!

Очень хотелось в Москву! Нестерпимо! Домой – под горячий душ, к маминому борщу, семейным разговорам. К бурчанию отца, торопливым маминым докладам про дачу и заготовки. К Тёпе… К их разговорам за полночь, к родному шепоту, родным запахам. Дом!..

От вокзала взял такси. Во-первых, хотелось шикануть, а во-вторых – поскорее очутиться дома.

Таксист резко и громко, с таксистским шиком, затормозил у подъезда, и Алексей, едва выскочив из машины, закинул голову вверх: из окна на него смотрели Тёпа и мама.

Он помахал им рукой и бросился в подъезд. Не дожидаясь лифта, бегом рванул по лестнице – так будет быстрее!

Дома пахло… домом.

После душа, где Алексей долго полоскался, пофыркивая от удовольствия, соскучившись по беспрерывно льющейся тугой струе горячей воды наконец сели за стол.

Он ел некрасиво, торопливо. Но всем было весело. «Оголодал парень!» – смеялся отец. А мать грустно качала головой: «Лешка! Ну ты не спеши, поросенок!»

Тёпа счастливо смеялась и гладила его по руке: «Ешь, Лешечка, ешь! Свинячь в свое удовольствие!»

– Да! – Алексей резко вскочил с места, роняя вилку на пол. – Какой же я болван!

Он хлопнул себя по лбу и бросился за рюкзаком.

Торжественно вытащил оттуда пакет с маминой блузкой, бутылку армянского для отца: «Пять звезд, пап! Ты не думай!» А потом торжественно протянул матери пачку денег, схваченную аптечной резинкой.

Пачка была увесистой. Мать качнула головой, расплакалась и села на табуретку:

– А себе хоть оставил, сыночек?

– Мне? Для чего? – удивился Алексей.

– Для удовольствий, – ответила мать. – В кафе там сходить или девушке купить что-нибудь…

Алексей махнул рукой и посмотрел на Тёпу. Она, казалось, напряженно чего-то ждала. Или нет? Ему показалось? Сестра смотрела на Алексея во все глаза, словно спрашивая: «А мне? Мне – ничего? А я так ждала, Лешка!..»

И тот, хлопнув себя по лбу и заметно покраснев, снова сунулся в рюкзак. И вытащил оттуда коробочку с цепочкой и трилистником:

– А это тебе, Тёпка! Носи на здоровье!

Сестра вспыхнула лицом, открыла коробочку, и все дружно ахнули.

Какая красота!.. Лешка, балуешь ты нас!

А он отмахивался, продолжая хлебать уже остывший борщ, и смущенно просил прекратить «прения по теме».

С Тёпой они болтали до двух ночи, пока он, широко зевая, не сказал:

– Все, Тёпка! Остальное – завтра!

Тёпа кивнула и чуть задержала его руку в своей:

– Спасибо тебе, Лешик! Я о таком и не мечтала!..

– Да ладно тебе, – небрежно отмахнулся брат. – Сколько еще впереди!

Первого сентября было почти жарко – градусов двадцать шесть, не меньше.

Алексей надел новую голубую рубашку, купленную «по случаю» матерью. «К твоему загару и твоим глазам – самое то», – заверила она.

Во дворе института было шумно и весело. Все изучающе оглядывали друг друга, похлопывали по плечу, обнимались, наперебой рассказывали последние новости и делились впечатлениями от прошедших каникул.

Алексей вглядывался в толпу, пытаясь найти Надю.

Наконец увидел. Она шла от ворот – медленно, чуть покачиваясь на высоких каблуках. Еще издали Алексей заметил, что она совершенно не загорела, скорее наоборот – бледная, со впавшими глазами и темными подглазьями, похудевшая и словно усталая. Ее прекрасные пшеничные волосы словно поблекли и выглядели неживыми, постаревшими, что ли.

Алексей, замирая от любви и страха, подошел к группке девчонок, к которой прибилась Надя.

Надя молчала, чуть усмехаясь, сосредоточенно курила длинную сигарету, услужливо предложенную каким-то тощим лохматым парнем.

Они поздоровались.

– Ну, как провела? – тихо спросил Алексей.

– Кого? – переспросила Надя с лукавой улыбкой.

Алексей смутился, заговорил что-то быстро, торопливо – про Сочи и Гагры… А она резко оборвала его и сухо ответила:

– Я в деревне была. В отчем доме. Папаша изволили приболеть. Вот и пропахала там все два месяца! Ну красота, как ты понимаешь!.. – Лицо ее зло искривилось, и в глазах появились слезы. Надя отвернулась, устыдившись, и бросила сигарету в урну: – Сочи! – повторила она – там были такие Сочи, что хотелось сдохнуть!

– Да ладно, не переживай! Сколько еще будет всего в этой жизни! И Сочи, и Гагры! Да все впереди!

– Утешитель! – зло бросила Надя. – Тебя бы туда! А загар, я смотрю, у тебя приморский! Не подмосковный загар! Хорошо небось время провел? Море, солнце, вино, шашлыки!..

Алексей растерялся, не зная, что ответить.

А она, махнув рукой, быстро пошла прочь – словно обидевшись не только на жизнь, но и на него.

«Эх… – подумал Алексей. – Сейчас бы ту цепочку с трилистником! Вот бы она обрадовалась!»

И тут же, вспомнив глаза сестры, почувствовал, как жар стыда окатил его. «Нет, сволочь я все-таки!»

После защиты диплома и госэкзаменов началась интернатура – распределение по специализациям. В институте было шумно и тревожно. Все горячо спорили, гомонили, давали друг другу советы.

– А ты? – спросила как-то Надя. – Какие у тебя планы?

– Терапия… – почему-то вдруг смутился Алексей. Но тут же уверенным голосом добавил: – Основа наук!

Надя презрительно фыркнула:

– Основа! И что? Будешь в поликлиничке сидеть за сто пять рублей? И по участку чапать? К убогим старушкам? Папаверин выписывать и давление измерять?

– Ну, кто-то же должен, – ответил Алексей, – и к старушкам чапать в том числе.

Она снова усмехнулась:

– Ну да… К старушкам! Только к старушкам пусть тетеньки чапают. Те, кому за пятьдесят! А молодому, здоровому мужику… Ну не знаю!.. Мне кажется, глупо это! И еще, по-моему… очень смешно!

Сказала как пригвоздила.

– А ты? – как-то робко спросил Алексей, поняв, что незримая битва его проиграна вчистую.

– Я? – В хирургию! – с вызовом ответила Надя. – Там хоть… работа!

На последнем курсе, в мае, отмечали день рождения одногруппника. Все были приглашены на дачу. Точнее – в загородный дом именинника. Все знали, что он был номенклатурным внучком – к институту подъезжал на своих «Жигулях».

Встретились на Белорусском вокзале и рванули все вместе.

На участке – огромном, густом, заросшем вековым лесом – принялись разводить костер для шашлыков. Выпивки и закуски было море. Молодые и голодные набросились на еду и спиртное. Алексей тоже здорово выпил – от отчаяния, что теперь уже точно ничего не случится. Надя не замечала Алексея, словно его и не было рядом. Наверняка презирала.

А когда вытащили на улицу магнитофон и начались танцы-обжиманцы, Алексей, будучи крепко под градусом, осмелел и пригласил ее.

Ему показалось, что она тяжело вздохнула. Или только показалось?

Они медленно двигались, и Алексей, прикрыв от восторга глаза, вдыхал дымный аромат ее волос, щекотавших ему нос и щеку.

Музыка закончилась, а он рук не разжал. Она выпросталась из его объятий, подняла глаза и, усмехнувшись, сказала:

– Ну, и чего так вцепился? Лучше бы женился, что ли!

И приглушенно рассмеялась, проведя пальцем по его щеке.

– Когда? – спросил Алексей, не узнавая своего голоса.

– Что «когда»? – не поняла она и чуть сдвинула брови.

– Жениться – когда? – повторил Алексей, чувствуя, что сейчас от страха разорвется его заячье сердце.

– А что, ты готов? – усмехнулась Надя. – Прямо сейчас?

Он решительно кивнул:

– Ага, прямо! Только… сегодня вряд ли получится! А вот в понедельник!..

– В понедельник в загсе выходной, – сурово ответила Надя и быстро, не обернувшись, направилась в дом.

А он так и остался стоять на месте… И глупее ситуации в его жизни еще не было.

На ночлег он приткнулся на террасе первого этажа на каком-то старом кожаном диванчике с очень жесткими кожаными валиками. Диванчик был явно мал, и Алексей, свернувшись неудобным клубком, чувствовал, как затекают ноги и шея.

Вырубился почти сразу, но и проснулся вскоре – за окном уже белел молочный густой рассвет, и в раскрытое окно вливались бодрящие садовые запахи.

Алексей поежился от холода, свесил ноги, растер затекшую шею и глянул на старые ходики. На часах было половина третьего.

Пить хотелось невыносимо. На полу на ковре спала какая-то парочка. Лежали, тесно переплетясь телами, и Алексей даже не мог разглядеть, кто это был так ласков друг к другу.

Осторожно, чтобы не разбудить соседей, он стал пробираться в глубь дома. Цель была одна: найти кухню и, как следствие, – воду.

Кухня обнаружилась не скоро. Алексей прошел сквозь анфиладу маленьких комнатушек, затем попал в большой зал с камином, а уж за ним оказалась кухня.

В холодильнике – вот спасение! – обнаружилась трехлитровая банка с чем-то желтоватым и пузырчатым. Алексей сделал осторожный глоток – жидкость оказалась с кислинкой, явно перебродившая, но вполне удобоваримая.

– Гриб! – вспомнил Алексей. – Эта фигня называется «гриб»!

Такой напиток делала бабка Анна Васильевна, и в ее бытность банка с грибом, накрытая марлей, всегда стояла на подоконнике.

В детстве Алексей побаивался этого гриба – лохматого, страшного, похожего на дохлую медузу. А сейчас это было самое то!

Напившись, он пару минут постоял у окна и вдруг рванул на улицу – очень быстро, почти бегом.

По улице дачного поселка Алексей шел быстрым шагом примерно с полчаса, пока не нашел то, что искал: перед ним расстилался небольшой луг, за которым начинался светлый березовый лес.

Луговая трава была высокой и влажной. Ботинки, джинсы моментально промокли – почти до колен. Но Алексей не обращал на это внимания – он рвал цветы.

Цветы были невзрачные, самые расхожие, рядовые – ярко-желтые лютики, прозванные в народе «куриная слепота», полевые ромашки с небольшими головками и густой «укропной» зеленью и редкие, совсем редкие васильки. Но на краю поля он увидел иван-чай – высокий, розово-сиреневый, на сильных стеблях. Нарвал и его.

Наконец Алексей остановился и оглядел свой букет: он был огромным, пышным, разлапистым, разноцветным и, как ему показалось, ужасно милым.

Алексей улыбнулся, стряхнул с цветов росу и бодро зашагал обратно.

Дом, как ни странно, нашел он тут же, хотя старые дачи были похожи как близнецы – все из крепких посеревших бревен, с шиферными крышами и крепкими, добротными заборами.

Алексей вошел на участок, прикрыл калитку и стал обходить дом со стороны улицы. Привстав на цыпочки, он заглянул в открытые окна. Наконец нужное окно отыскалось – он увидел Надю, спящую на железной кровати. Лицо ее было спокойно и безмятежно. Волосы разметались по подушке из темного, цветастого, совсем деревенского ситца.

Алексей улыбнулся и положил свой букет на подоконник. Соцветья свешивались в комнату, а длинные, неровные стебли торчали наружу.

Потом, продолжая совершенно по-дурацки улыбаться, он вернулся на терраску, нашел какую-то тряпку – то ли старую скатерть, то ли покрывало – и, закутавшись в него, блаженно закрыл глаза и тут же уснул.

Проснулся от шума: где-то гремели посудой, слышалась вялая перебранка, и осторожно пробирался запах какой-то подгорелой еды – то ли яичницы, то ли жареного мяса.

Алексей открыл глаза и увидел, что его соседей уже нет рядом, дверь на террасу и окна прикрыты. Но все равно было зябко, и он медленно встал с диванчика, потянулся и вышел на крыльцо. На часах было девять утра.

В кресле-качалке – соломенном, темном и очень скрипучем – спала девушка, почти с головой укрывшись старым габардиновым плащом.

Алексей вернулся в дом, прошел по коридору и наконец нашел дверь комнатки, где спала Надя.

Он осторожно постучался – в комнате было тихо. Алексей замер, приложив ухо к двери.

– Входи, – услышал он голос Нади.

Он вошел и увидел, что она сидит на кровати и у нее на коленях поверх старенького, ветхого одеяла лежит его пышный букет.

– Спасибо… – тихо сказала она и подняла на него глаза. – Большое спасибо!

Алексей в ответ кивнул и громко сглотнул слюну:

– Осторожно, он мокрый!

– А пахнет как!.. Полем после дождя…

Алексей снова кивнул.

– Ну-у… – медленно протянула Надя. – Ты иди! Я буду подниматься.

Алексей молча покачал головой и плотнее прикрыл за собой дверь.

– Спасибо! – хрипло сказала Надя.

Ехать в Москву они собрались только к обеду, когда в доме остались только хозяин и пара ненасытных гостей, укрывшихся в комнате второго этажа. Те, кажется, решили остаться здесь навечно.

Перед отъездом они помогали прибрать дом – собирали пустые бутылки из-под вина и водки, остатки еды, немытые чашки после чая и кофе. Подмели полы. Горячо поблагодарили хозяина – особенно красноречив был он, Алексей.

Надя была молчалива и как-то странно разглядывала его, словно видела в первый раз.

Надя и Алексей молча, держась за руки, шли до станции. Там купили мороженого и долго ждали электричку – в расписании был перерыв.

На перроне, на скамейке, она положила голову Алексею на плечо и… уснула.

Ему тоже невыносимо хотелось спать: голова сама клонилась вниз, глаза закрывались… Но он спать не мог – иначе проснулась бы Надя. А он стерег, оберегал ее сон.

В Москве, выйдя на перрон, они остановились.

– Куда? – спросила Надя. – Ты домой?

Алексей отрицательно мотнул головой:

– Я с тобой! Куда скажешь!

Потом, когда они жили уже вместе, Надя часто вспоминала ему это самое «куда скажешь».

И это было главной темой попреков: «Ну, разумеется! Куда скажу я! Ты же сам не способен принять решение! Куда скажу я», – часто повторяла Надя, и лицо ее серело и каменело от злости.

А тогда она легко повела плечом, усмехнулась и пошла вперед:

– Куда скажешь?.. Ну, ладно! Раз в гости не приглашаешь – тогда поехали! Ко мне, в общежитие!

В институтской общаге Алексей, конечно, бывал и раньше – у приятелей, недолго и без ночевки. Помнил, как ужаснула его общежитейская кухня – огромная, грязная, неуютная, с несколькими громадными, залитыми пригоревшей едой плитами. На плитах стояли кастрюли – с бельем, каким-то неаппетитно пахнущим супом. Все булькало, кипело, шипело и выплескивалось наружу. Без конца заходили какие-то люди, ставили чайник или сковородку, что-то мыли в раковине, чистили картошку, жарили рыбу… И эти запахи плотными клубами вываливались в узкие и длинные коридоры, растекались по общаге, заползая даже в самые дальние комнаты.

В комнате, где жила Надя, стояли три кровати. На подоконнике теснились ополовиненные банки с вареньем. На полу стоял мешок картошки, а в эмалированной миске валялось несколько головок проросшего лука.

На столе – узком, покрытом старой и блеклой клеенкой, – стояли три чашки и стопка дешевых тарелок.

На окне болталась грязноватая ситцевая занавеска, приколотая к карнизу прищепками для белья.

– Красиво живем, а? – зло усмехнулась Надя и покраснела. – Даже убирать не хочется в этой мышиной норе…

Она плюхнулась на кровать и заплакала:

– Осточертело все! И грязь эта, и вонь! И теснотища! Заниматься невозможно: только сядешь – в дверь барабанят. То одно, то другое… Достали!.. А запах! Точнее – вонища! Ты слышишь, как пахнет?

Алексей кивнул:

– Да. А вот чем – не пойму.

Надя засмеялась:

– Да всем! Потом, дешевым вином. Жареным луком. Пельменями. Мокрой тряпкой. Любовью. Грехом!

Они помолчали. Потом Надя отбросила прядь со лба и с усилием улыбнулась:

– Ладно! Что это я разнылась? Ты же гость! А гостя принято угощать! Правда, чем – непонятно!..

Она беспомощно обвела комнатку взглядом, тяжело вздохнула:

– Пойду чайник поставлю.

Алексей сел на ее кровать и подумал, что в этом кошмаре озвереть и окрыситься – ничего сложного! И как она еще умудряется прекрасно учиться? Нет, надо срочно что-то решать! Оставлять здесь, в этом ужасе любимую женщину – преступление, не иначе! Только вот что делать-то? Что?!

Потом они пили чай с остатками клубничного варенья и зачерствелым хлебом, а потом… Потом он остался у нее до утра.

– Соседки по комнате разбежались, – спокойно сказала Надя. – Одна живет почти семейно у своего парня в соседнем корпусе, а вторая – постоянно пропадает у любовника-сирийца на съемной квартире.

Ночью, изнемогая от нежности, жалости и любви, Алексей повторил свое предложение выйти за него замуж.

В комнате было темно. Только от уличного фонаря в комнату падал желтоватый и мутный свет. Алексей увидел ее широко открытые глаза и застывшее лицо. Надя долго молчала, а потом тихо спросила:

– А ты… Ты в этом уверен?..

Он начал горячо ее убеждать, что абсолютно, конечно же – да! А как может быть по-другому? Ну, если люди любят друг друга?

На последней фразе Надя почему-то вздрогнула и отвела глаза.

Но через минуту взяла его за руку и со вздохом сказала:

– Ну… Давай попробуем, что ли…

От счастья у Алексея чуть не выпрыгнуло из груди сердце. На глаза навернулись слезы, и счастье, что была еще глубокая ночь и его «позора» Надя тогда не увидела.

Утром, выпив чаю все с тем же вареньем, Надя внимательно посмотрела на Алексея и объявила, что им надо поговорить.

У него от страха душа просто ухнула в пятки. «Передумала?!»

– Надо кое-что обсудить! – обстоятельно сказала Надя. – Например, свадьба! Будет она или нет? А если будет, то какой? Это же важно! Постой, не смейся! Что значит «как ты захочешь»? Надо же исходить из реальностей! Ну, что ты так глупо улыбаешься? Свадьба – это костюм, платья, кольца. Машина, кафе, наконец! Гости! Опять – «как ты захочешь»! Нет, ты совершенно оторван от жизни! Просто детсад, честное слово!..

Надя, произнося этот монолог, выглядела очень серьезной и отказывалась понимать его игривое настроение.

– А жить? Где ты, например, собираешься жить? Здесь, в этой помойке? – И она, брезгливо поморщась, обвела рукой комнату. – А может быть, у тебя?

Она внимательно посмотрела на Алексея. Тот смешался и опустил глаза.

«Мама, отец, Тёпа… Нет, это все… невозможно! Посадить им на шею еще одного человека? Бред какой-то! Да и Тёпа… В доме – тяжелый инвалид, господи! И ей, Наде… зачем все это?» – пронеслось в голове Алексея.

Он молчал. Надя резко вскинула голову:

– Ну, я так и думала, – жестко сказала она. – Все «как ты хочешь!», – передразнила она Алексея. – Просто смешно!

– Послушай! – порывисто сказал Алексей и встал со стула. – Не это главное! Главное то, что мы любим друг друга! А все остальное… Так, пустяки! – Он старался произнести эти слова как можно увереннее, но… получилось не очень.

– Все остальное и есть самое главное! – сердитым тоном возразила Надя. – Жаль, что ты этого не понимаешь!

– Я… все решу, – неуверенно сказал он. – Я тебе… обещаю!

Надя горько усмехнулась и мотнула головой:

– Да что ты можешь решить!.. Обстоятельства здесь сильнее нас!

Она замолчала. Видно было, что расстроилась.

– Ладно, иди! Я что-то устала, – грустно сказала Надя. – И давай еще раз все серьезно обдумаем!

– Я все обдумал, – обиженно бросил Алексей, выходя из комнаты.

По дороге домой ему показалось, что и вправду все просто ужасно! «Неужели выхода нет? Два молодых и здоровых человека – и нет никакого выхода? Да не может этого быть! Я обязательно что-нибудь придумаю», – повторял как молитву Алексей, с каждым шагом все больше падая духом и не веря в успех.

Выдал Алексей свою новость прямо с порога – так ему показалось проще. На кухне перед обедом собралась вся семья.

– Мам, пап, Тёпка – я женюсь!

Сначала, конечно, посыпались вздохи и вскрики: «Господи, Лешка! Да как же так? Ты нас огорошил! Так сразу, с места – в карьер? Мы ж ничего не знали… Кто она, твоя девушка? Не видели ни разу, даже не слышали о ней! А тут сразу – женюсь!»

Мать причитала, конечно же, больше всех. Отец большей частью молчал, взволнованно покрякивал и качал головой.

И только Тёпа восприняла эту новость с восторгом и жаром:

– Как здорово, Лешик! Как здорово! А какая она? Уверена – замечательная! Ты бы другую и не полюбил! Красавица, да? Умница? Да сто процентов! Ой, как же я счастлива! И мы будем подругами! Да, Лешка?

Он смущенно кивал: «Конечно, красавица! А ты сомневалась? Умница? Да! Отличница, идет на хирурга! Хочет в сосудистую, ты представляешь? А это – хирургическая элита! Как зовут? Надя, Надежда! Красиво? А ты как думала!..»

Только вдруг затихла, прекратила свои причитания мать. Внимательно смотрела на сына, словно раздумывая: когда стоит задать свои материнские вопросы?

Наконец решилась:

– Сынок, а откуда она? Москвичка? Что за семья? Родители, братья и сестры? Прости уж за прозу жизни… А что там квартира? Ну, как у них там… с жильем? Вопрос не праздный, как ты понимаешь… У нас ведь… обстоятельства! Сложные!..

Все замолчали и с испугом и ожиданием посмотрели на Алексея.

– Ну… – замямлил тот. – Она не москвичка… А что, это важно?

От растерянности и материнской прозорливости Алексей раскис и начал оправдываться и защищаться:

– Да, не москвичка! Да, без жилплощади! А что, мам, выбирать невесту надо было по этому признаку? Я люблю ее! Этого мало?

– А она тебя? – полушепотом спросила мать, не поднимая на него глаз.

Алексей резко встал, громыхнув стулом, и вышел из кухни.

– А ты сомневаешься? – бросил он уже на пороге комнаты.

Впрочем, он и сам сомневался. Да еще как…

К вечеру все помирились. Мать, извиняясь, просила не обижаться: «Такая жизнь, что… Словом, надо ж все понять! Как вы, что вы? Как все оно будет?»

Тёпа уговаривала их не ссориться. Выход из положения, разумеется, есть. Ведь главное – это любовь!

– Какой выход? – попыталась уточнить мать, и все удрученно замолчали.

Первый Надин визит пришелся на выходные. Мать напекла пирогов, наготовила салатов и накрыла праздничный стол. Отец нехотя облачился в парадный костюм – единственный, древний, с немодными бортами.

А Тёпа надела ту самую блузку, которую он привез матери из Нижнего. Казалось, она, Тёпа, нервничала больше всех.

Воздух дрожал от напряжения. Наконец раздался дверной звонок.

Надя стояла на пороге квартиры – собранная, взвинченная, с настороженным выражением на лице и, казалось, каким-то боевым настроем, готовая на все.

Увидев Тёпу, Надя растерянно, с удивлением посмотрела на Алексея. В глазах ее вспыхнул вопрос: «Как же так? Почему ты мне ничего не сказал?»

Сели за стол. Тёпа с улыбкой разглядывала Надю, а та… ни разу не обратилась к ней, ни разу не улыбнулась, не похвалила ее наряд. Делала вид, что Тёпы просто нет за столом.

Это не ускользнуло ни от Алексея, ни от матери, которая изредка бросала на него изумленный, непонимающий взгляд. А он делал вид, что взгляда ее просто не замечает.

О себе Надя говорила сухо: «Мать умерла, отец нездоров, с родней не знаюсь и вообще – к чему вам все это знать?»

Мать смутилась, и по всему было видно, что обиделась. Поджав губы, принялась собирать со стола посуду.

Надя не помогала. Теперь на Алексея с удивлением смотрел уже и отец.

А наивная, ничего не замечающая и очарованная будущей родственницей Тёпа требовала обсудить предстоящую свадьбу.

– Свадьбу? – уточнила Надя. – Ресторан? А собственно, на что? На что вы собираетесь устроить пышное гулянье?

Все в растерянности переглянулись.

– Есть… деньги, – вдруг хрипло сказал Алексей. – Я привез. Много… С шабашки.

В обращенных на него, как по команде, взглядах Алексей прочитал изумление.

А Надя вскинула брови и усмехнулась.

Только Тёпа, как маленький ребенок, захлопала в ладоши и начала верещать: «Как здорово будет! И ресторан, и машина, и белое платье!..»

Наконец мать, справившись с оцепенением, откашлялась и, не поднимая глаз на сына, твердо сказала:

– Ну, что ж! Давайте приступим!..

Алексей собрался провожать невесту. Мать простилась с ней сухо. Впрочем, Надя ответила тем же.

Вышли на улицу. Надя молчала. Алексей чувствовал какую-то неловкость, словно обманул ее ожидания, что ли?

Он был растерян, смущен, подавлен. На вопрос «что случилось?» Надя ответила резко:

– Почему ты мне ничего не сказал?!

– В смысле? – не понял Алексей.

– Не строй из себя дурака! – почти выкрикнула она. – Не делай, пожалуйста, вид, что не понимаешь!

– Ты о чем? Я действительно не понимаю!..

– Да о твоей сестрице! – громко сказала Надя. – Ты почему мне ничего не сказал?

– О чем? – продолжал недоумевать Алексей. – Что Тёпа больна? Ну… Не хотел тебя огорчать! Расстраивать не хотел! К тому же Тёпа – нормальная! Нормальная, понимаешь? Нормальней здоровых – я это имею в виду! Тёпа – добрая, смелая, остроумная! В ней нет ни капли злости на свою судьбу! Она терпеливо сносит все тяготы, бьется за жизнь! Читает, старается писать, сочиняет стихи, интересуется природой, политикой, историей и всем прочим! Она пытлива, настойчива и усидчива! Она – доброжелательный и замечательный человек! И мне странно, что ты не заметила этого! – с обидой в голосе закончил он свой пылкий монолог.

Алексей говорил громко, размахивая руками, не обращая внимания, что на него оборачиваются редкие прохожие.

– Не горячись! – вдруг примирительно сказала Надя, взяв его за руку. – Не горячись, Леша! Просто… Просто я понимаю, как… все будет сложно! – Вся наша жизнь! Где мы и как? Где будем жить?.. Я растерялась, ты понимаешь? Ну, прости, не сердись! Я ж не об этом! А Тёпа твоя – да, она замечательная! Бедная, правда… Такая судьба!..

И Надя громко вздохнула.

Словом, помирились они – куда деваться? Хотя… Надина реакция на его семью была ему не очень понятна. А еще – неприятна. Так получалось…

Мать встретила его сурово:

– Напровожался?

– Тебе что-то не понравилось? – резко бросил Алексей. – Не угодили?

– Не угодили, – кивнула мать. – И не понравилось! Если честно – ничего не понравилось! Ни Надя твоя, ни ее поведение! А главное, – тут мать на мгновение замолчала, – мне не понравился ты!

Алексей махнул рукой и ушел в свою комнату. Ночью, валяясь без сна, он думал о том, что мать, разумеется, права. Во всем права! И невеста его вела себя сухо и непочтительно. А он… Так просто заявил про деньги, как будто он один ими и распоряжается! Нет, заработал, конечно, он. Но! Деньги эти были отданы в семью! На жизнь, на здоровье Тёпы! И разве имел он право так легко и беззаботно предложить их прогулять? Разве в их положении это возможно? Разве правильно, когда в доме… беда.

Алексей то и дело вскакивал с кровати, курил в форточку, мерил шагами комнату, снова ложился и снова вставал. Потом на кухне долго пил из-под крана холодную воду. А еще смотрел на ночную пустынную улицу, прислонившись к прохладному оконному стеклу.

«Нет! – уговаривал он себя. – А я-то? Не имею права? Ни на что не имею? Я никогда ничего не просил: ни новые тряпки, ни поездки на море. Ни магнитофон, ни джинсы, ни все остальное! Я все всегда понимал и даже старался помочь! Но сейчас… Когда в его жизни появилась Надя!.. Когда она, его невеста, так хочет свадьбу и белое платье! Как любая девица мечтает об этом! Так что ж в этом плохого? Что такого ужасного он предложил? Исполнить мечту своей любимой? Сыграть свадьбу? Сделать все как положено? Даже самые скромные люди покупают к свадьбе платье, костюм и обручальные кольца. А он? – Выходит, не имеет права? По какому такому случаю его этого права лишили? И деньги эти чертовы заработал он, между прочим! Своим собственным тяжеленным трудом! Пока другие пили пиво и бегали на дискотеку в каком-нибудь Геленджике!

И цепочку эту, между прочим, он Тёпе отдал! И матери – кофту, и отцу…»

Так повторял про себя Алексей, а сам… чувствовал, что сгорает от стыда.

Алексей все пытался себя оправдать, обелить, распаляясь все больше и больше. Но когда он приплел и эту цепочку… Ему вдруг стало так противно, так стыдно, что он чуть не разревелся как последний дурак, глупая, истеричная баба, как самый ничтожный мелкий слабак…

Потом Алексей достал из холодильника початую бутылку вина, оставшуюся после не самой удачной помолвки, допил ее из горла одним махом и, чувствуя себя совершенно несчастным, отправился спать. Благо назавтра рано вставать не нужно. Завтра – выходной.

На следующий день первой позвонила Надя. А он, услышав в трубке ее голос, едва не задохнулся от счастья.

Договорились встретиться на их любимом бульваре – на Патриках.

У метро Алексей купил букетик ландышей – пахли они восхитительно сладко!

Алексей увидел ее еще издалека. Распахнутый плащик, голубая косынка на шее, распущенные прекрасные волосы. Дух перехватило от такой величавой и спокойной красоты: «И она – моя девушка! И даже больше – невеста!»

Надя выглядела тихой и печальной. Зашли в кафе, взяли кофе с мороженым.

И надо было начинать разговор. Кому? Да разумеется, мужчине! Именно мужчине надлежало как-то все объяснить. Расставить по своим местам. Оправдаться, в конце концов. И конечно же, что-то предложить! План на их дальнейшую жизнь.

А в голове Алексея было пусто… Как назойливая муха жужжала только одна фраза. «Я ничего не могу! – звучало внутри как приговор самому себе. – Ну и какой же я мужик после этого? Я ведь должен взять на себя, проявить инициативу, принять решение!..»

Алексей тяжело вздохнул. Сначала он попытался объяснить, оправдать поведение матери. Потом стал рассказывать про Тёпину болезнь и отцовский инфаркт, про сложности с деньгами.

Надя молчала, уткнувшись глазами в пустую кофейную чашку. Ни разу не перебила, не кивнула – дескать, все понимаю. Только пару раз тяжело вздохнула и приподняла удивленно брови.

Когда Алексей замолчал, она подняла на него свои ясные небесно-голубые глаза и с горькой усмешкой спросила:

– А для чего это все, Леша?

Он недоуменно пожал плечами:

– Для чего – что?

Надя нетерпеливо, раздражаясь на его непонимание, дернула плечом:

– Да все разговоры эти пустые! Нет, я все, конечно, пытаюсь понять. Да, сложно. Больная девочка. Инвалид. Больной отец. Нехватка денег…

– Но… – Надя сделала паузу и внимательно посмотрела на Алексея. – Давай теперь по-другому!

Он растерянно кивнул, не понимая, куда она клонит.

– Ты меня хочешь разжалобить? Растопить мое сердце? А вот не выйдет! – резко заключила Надя и приблизила к нему свое взволнованное, пылающее лицо. – Не выйдет, Лешечка! А все потому, что я видала кое-что пострашнее!

Ну, давай разберемся, – продолжила Надя. – Квартира в центре Москвы. Дача в прекрасном поселке. Нет в доме пьяниц, скандалов, битья посуды. Нет старой избы с растрескавшейся и вечно дымящей печкой. Нет холодного хлева с отощавшей скотиной. Нет пьяного и скандального бати и больной мамы, год лежащей бревном. А за мамой надлежало ходить: простыню уделанную поменять, накормить, напоить. Бате обед приготовить. А готовь не готовь – он все равно возьмется бузить. Потому что тоже устал и все ему надоело. А мама будет плакать за занавеской и вслух молить Бога о смерти… А в четыре утра надо подоить корову, дать еды поросятам. Убраться в хлеву. Сварить суп отцу, кашу – маме и… топать в школу, за черт-те сколько верст. По снегу, по наледи, по сугробам. …А потом мама умрет. С одной стороны – облегчение. А с другой… Отец тут же женится. И мачеха окажется злобной и жадной. Типичная такая злая мачеха из детских сказок! Я раньше думала, что все это выдумка! Ну, для остроты, так сказать, сюжета. А нет, все – чистая правда! И даже еще страшнее…

И тогда я решила: уеду. Навсегда. Без возврата. Домой не вернусь ни за какие коврижки. Впрочем, коврижек мне не сулили…

А потом – экзамены, общежитие, вечные страхи, что завалю сессию и останусь без стипухи. А это – голод. И холод. И никто мне не вышлет по почте десятку! Да что там, десятку – даже простого письма не напишут! Никому не интересно, как я живу. Да и вообще, жива ли?..

Ну, как тебе? – подытожила Надя. – Нравится? А ты, – тут она презрительно хмыкнула, – хочешь меня удивить! Разжалобить хочешь! А я… Знаешь, – она пристально посмотрела Алексею в глаза, – а меня уже не разжалобить, понимаешь? Не пробить так просто, и все! Такой бегемотьей шкурой я обросла! Иначе не выжить! Ну, хочешь обидеться? Да пожалуйста!.. – Надя резко откинулась на спинку стула: – Обижайся!

Долго молчали.

– Горе у каждого, Надя, свое, – начал Алексей. – Что считаться и сравнивать, у кого шире и глубже? Просто… – тут он запнулся, – просто нам надо решать, как… будет дальше! Ну, как мы?.. Как будет у нас?

Надя засмеялась:

– Ну, я готова! Слушаю твои предложения.

– А давай уедем! – с преувеличенной радостью в голосе объявил Алексей. – Уедем в провинцию, на Север, на Дальний Восток! Специалисты везде ведь нужны! А там – перспективы, жилплощадь! Опыт, свобода! И мы – молодые! И вместе… – нерешительно, окончательно сникнув, когда увидел ее глаза, закончил Алексей.

– Ты так ничего и не понял, – тихо сказала Надя. – Выходит, ты меня не услышал… – с горечью добавила она. И словно собрав воедино всю свою энергию пылко продолжила: – Уехать? В село? В сельскую больничку? На фельдшерский пункт? Вскрывать чиряки и накладывать шины? Обходиться зеленкой и градусником? – Вот это ты мне предлагаешь? Уехать обратно? Туда, откуда я… еле выбралась? После бессонных ночей над учебниками? После битв за стипендию? После холодной комнатухи в общаге? Угробить себя на Севере? Снова надеть валенки и тулуп? Снова топить печь и колоть лед в ведре? Жрать хлеб с маргарином? И это ты… называешь любовью? Строительством будущего? Перспективой для молодой семьи?

Нет, – Надя уверенно покачала головой, – такой семейной жизни мне точно не надо! И перспективы такой! Не для этого я рвалась в столицу! Я, – по слогам произнесла она, – я хо-чу. Ра-бо-тать. В столичной клинике. Готова на все: ассистировать много лет. Брать ночные дежурства. Но знать, что когда-нибудь! Понимаешь, когда-нибудь я стану человеком! Оперирующим хирургом. Хорошим хирургом, к которому будут стремиться попасть больные и с которым будут считаться коллеги! И на квартиру я заработаю! Здесь, в Москве! И обставлю ее красивой мебелью! И машину куплю! Слышишь, куплю! И будет у меня каракулевая шуба и австрийские сапоги! Тоже на натуральном меху, чтобы ноги не мерзли! Потому что я очень долго обматывала их для тепла газетой! Вот такие у меня, Леша, планы! И никто – слышишь – никто мне не помешает их осуществить! И не потому, что я алчная и жадная! А потому, Леша, – она снова наклонилась к нему и продолжила почти шепотом: – А потому, что я хочу жить как человек! Ты меня понял?

И на подвиги меня, как это происходит с тобой, – при этих словах Надя усмехнулась, – как-то не тянет!..

Алексей кивнул и тяжело вздохнул.

– Ну, Леш, – Надя встала со стула, – я пойду. А ты… Ты подумай, что да как… Про нашу жизнь и перспективы. А если придумаешь, я тебя с радостью выслушаю!

* * *

Разменять квартиру! Как же просто! Конечно, разменять! И все проблемы решатся! Надя права: она – приезжая девочка, так рвавшаяся в столицу, так цепляющаяся за большой город… И он – наивный дурак, предлагающий бред! Все это – дешевейшая романтика! Да и не романтика вовсе! Он слышал, конечно же, как там, в провинции, бывает: нищенский медпункт, где в достатке только спирт и вата. Старая изба, отданная молодому специалисту за ненадобностью. Тяжелый деревенский быт, почти невозможный для изнеженных городских жителей. Несчастные старики – молодежь давно подалась в город. Нет, есть, разумеется, и города – например, на больших стройках, где всегда не хватает врачей. Тында – пожалуйста! Там есть прекрасно оборудованные больницы…

Но климат… Сибирь. И еще, наверное, туда надо попасть. Желающих много: северный коэффициент – год за два.

…Значит, размен? Ну а что тут такого? В конце концов, ему тоже надо строить свою личную жизнь! У него должна быть семья. Жена, дети. Разве нет? Разве он не имеет на это права?

Алексей все больше распалял себя в собственных оправданиях.

Вернувшись домой, Алексей вызвал на разговор мать.

Та села напротив и с испугом, прикрытым усмешкой, молча смотрела на сына.

Он молчал.

– Ну, – не выдержала мать, – начинай!

Она слушала Алексея молча, ни разу не перебив. А после его бурной, сбивчивой и торопливой речи вздохнула:

– Значит, размен…

Алексей кивнул:

– Значит, так…

– А как мы будем жить втроем в двух комнатах – ты не подумал? Отцу нужен покой, своя конура нужна. Тёпе – тем более. А мне? На кухне? Ну что ж, можно и так… – задумчиво произнесла мать и медленно повторила: – Да, можно и так. Не помру, это верно. Но я не о том. Я про твою… Надю. Она ведь скрутит тебя, выжмет и выкинет! Как жмых выжмет! Неужели ты не видишь всего этого? Ведь ты нужен ей только для прописки в Москве! Зацепится и пошлет тебя! Куда подальше пошлет! И квартиру, которую ты у нас выменяешь, у тебя, дурака, отберет! И куда ты вернешься? К нам, в двухкомнатную? Ко мне под бочок, на кухню?

Ты, конечно, имеешь право! Даже судом! Но… Ты бы подумал, сынок!

Наглая провинциальная девка! С такими амбициями – это же страшно! По трупам пойдет, ты мне поверь. Подумай, сыночек!

– Я… уже подумал, мам. И все решил. Надеялся, что ты поймешь меня. Или хотя бы постараешься понять. И еще… Надя не девка, мама! Она – моя будущая жена! И странно, что я должен тебе это объяснять!

– Ну, решил так решил, – подытожила мать и встала из-за стола. – Только, надеюсь, ты понимаешь: на свадьбу мы не пойдем. Не хочется плясок на костях, понимаешь?

Дверь в комнату распахнулась, и на пороге появилась Тёпина коляска.

– Мама! Лешка прав! – закричала она. – Он и вправду имеет право! И Надя его не плохая – просто она не понравилась тебе, мама! Потому что не прыгала перед тобой, не юлила. Не старалась понравиться! Тарелки не помогла убрать со стола! И за это ты ее… возненавидела! А я… лично я на размен согласна! И в кухне спать буду я, слышишь, мам?

Алексей порывисто встал, пошел к двери, по дороге тронул Тёпу за плечо – дескать, спасибо за поддержку и понимание, и ушел к себе.

На душе было, честно сказать, очень мерзко. Но в своей правоте он не сомневался.

Почти не сомневался…

Квартиру разменяли довольно быстро. Еще бы – трехкомнатная, да в центре! Желающих было – море. Родителям и Тёпе досталась хорошая двухкомнатная на «Бабушкинской». Балкон – чтобы Тёпа гуляла, отличная кухня. Ну, и молодым – скромная однушка в Тушино. Тоже неплохо…

Свадьба была скромной. Из гостей – две Надины подруги по общежитию да двое приятелей Алексея – одногруппников. Заказали столик в кафе, ну и посидели – шампанское, вино, салат оливье и ромштекс. На десерт – мороженое с ликером.

Молодая жена была неотразима: голубое шелковое платье идеально подходило к ее глазам. Ободок из цветов утопал в пышных волосах. На торжество Алексей подарил ей сережки с сапфирами. Стоили они не так дорого – сапфиры были искусственными, но выглядели роскошно.

Родителей на свадьбе не было, хотя им и послали телеграмму. Алексею очень хотелось позвонить Тёпе, но Надя убедила его, что это будет… не очень уместно.

– Во-первых, Тёпу надо привезти-отвезти, – рассудительно говорила Надя. – Придется встретиться с матерью – без этого никак. Ну, и вообще – зачем ей это? Танцевать она не может, алкоголь не пьет. Да и каково ей будет на все это смотреть? На наших друзей – молодых, здоровых, красивых, весело пляшущих под модную музыку!

Нет, ты подумай, – не унималась Надя. – Какие чувства будут у нее на сердце? Злоба, зависть?

– Что ты! – начал спорить Алексей. – Тёпа и зависть? О чем ты?! Да она бы только радовалась за нас! Тёпа и зависть – несовместимы!

Надя покачала головой:

– Не знаешь ты жизни, Лешка! Не знаешь!.. Каково ей, калеке, будет смотреть и думать, что у нее никогда такого не случится?! Никогда – понимаешь?

И Алексей… согласился.

После кафе взяли такси и поехали в свою квартиру. В свой дом!

Осторожно открыли дверь, переступили порог. Зажгли в прихожей свет и закружились от радости.

Надя ходила по квартире, осторожно трогала стены, кухонную плиту, рамы и стекла.

Зашла в ванную и села на бортик ванны. И вдруг заплакала…

Алексей присел на корточки перед молодой женой и обнял ее за колени.

– Любимая моя! Любимая! Как же я счастлив, что ты довольна!

– Я счастлива, Леша! – тихо произнесла Надя, перебирая руками его шевелюру. – Теперь я поняла: ты меня действительно любишь!

Любил… Ох, как любил! С работы бежал как подстреленный, только пятки сверкали. Если долго не было автобуса – срывался пешком. Полчаса быстрой, спортивной ходьбы, почти бега, и вот он у подъезда. С гвоздикой в руке. Гвоздику Алексей покупал у метро, если, конечно, удавалось найти ее в период острого дефицита.

Надя работала в Первой градской, на кафедре хирургии. Работала много – брала и ночные, и подработки.

Алексей – в поликлинике, участковым врачом. Тоже не барствовал – брал два участка, чтобы подзаработать. И все-таки времени у него было побольше, чем у жены – пик вызовов приходился обычно на позднюю осень, зиму и раннюю весну: ОРВИ, ОРЗ, грипп и всякие банальные простуды. А лето было совсем спокойным: молодежь почти не болела, а старушки, главные пациенты, разъезжались по деревням и садовым участкам.

Ну, и домашние хлопоты Алексей взял на себя. Это его совсем не напрягало. Приготовить ужин? – Да запросто! Избалованными они точно не были: приготовить жареную картошку с сосисками, макароны с тушенкой или яичницу – плевое дело! Пару раз попробовал сварить первое. Надя усмехнулась, но похвалила. И Алексей, как всегда, растаял от ее слов. От нежности и благодарности.

Удивлялся ли он ее упорности и стремлению достичь верхов, сделать карьеру? Да нет… Пожалуй что нет.

Алексей всегда знал: жена амбициозна и рассчитывает на себя. Это Надя повторяла не раз. И слышать такое было немного обидно, но… И еще Надя добавляла: гордись, что у тебя такая жена!

И он, конечно, гордился.

Правда всегда немного обидна. Сделать карьеру Алексей никогда не стремился. И это было чистейшей правдой. Его вполне устраивала запись в трудовой книжке – «участковый терапевт».

И к работе своей Алексей относился с нежностью. Да-да, именно с нежностью! Он любил своих пациентов – одиноких стариков, надеющихся на него как на Бога. Молодых хитрованов, мечтающих о недельном больничном, чтобы просто отдохнуть от суетливой жизни или добавить вожделенные пять рабочих дней к долгожданному отпуску. Больничные листы таким он выдавал – ну, если только перед ним были не отпетые и наглые мошенники и аферисты.

Отработав шесть часов в поликлинике на приеме, Алексей с удовольствием надевал пальто, брал портфель и шел на участок. Участок был дальним – минут двадцать ходьбы от поликлиники. Дальним и довольно растянутым. Но Алексей с удовольствием шагал по знакомым дворам, вдыхал свежий морозный воздух, любовался природой. Люди узнавали его и здоровались. Иногда останавливались и начинали рассказывать про свои болячки, проблемы, делились новостями и даже сплетнями.

Его больные доверяли своему врачу. Алексея не раздражали заунывные и такие знакомые жалобы стариков и инвалидов. Вздыхая, он брал их скромные подношения – баночку варенья, вязаные носки или хорошую книгу. Понимал, что его отказ мог их обидеть.

Надина карьера стремительно восходила: в тридцать она защитилась, а в тридцать пять стала заведующей отделением.

Именно тогда она забеременела. И от этого известия Надя пришла в ужас: рожать? Сейчас? Когда у нее только-только начало получаться?

Но Алексей уговорил ее. Настоял. Пообещал, что все хлопоты о ребенке будут на нем – честное слово! Только, пожалуйста!..

В декрет Надя ушла на восьмом месяце. Родила легко, словно и не была старородящей. Так у них появилась дочка, назвали Маринкой. По счастью, девочка оказалась крепенькой и здоровой. Первый год как-то перебивались – сидели с Маринкой по очереди. А после года отдали в ясли. И снова спасибо природе – девочка почти не болела, как многие ясельные дети.

А Надя опять с головой погрузилась в хирургию.

Немного помогала соседка по лестничной клетке – пожилая, но крепкая женщина пенсионного возраста. Она нередко и подстраховывала их: если работали оба – забирала Маринку из сада, кормила ужином, укладывала спать.

Словом, справлялись. Уборка, готовка и магазины были на Алексее.

Он и занимался дочкой – играл с ней, читал детские книжки, водил на мультики в «Баррикады».

Алексей понимал: у жены жизнь нелегкая. Ответственность – дикая! Ведь на ней держалось огромное и сложное отделение.

Иногда, по воскресеньям, Алексей брал дочку и отправлялся к родителям. Мать относилась к внучке сдержанно, а вот Тёпа племянницу обожала. Отец был совсем плох. А когда Маринке исполнилось восемь, он умер.

Надя никогда не спрашивала, что и как в его семье. Ни про мать, ни про Тёпу – ни слова. Словно и не было в ее жизни этих людей. Впрочем, мать тоже снохой не интересовалась. Лишь отпускала иногда колкие фразочки типа: «Ну что? Наша Надежда Николаевна, светило науки, все трудится? Способная женщина!.. И как еще между делом ребеночка-то успела народить? Чудеса! Впрочем, знала ведь, что есть на кого положиться! Что она без тебя?..»

Алексей устало отмахивался: «Мам, да хватит уже! Смирись, наконец, что Надя – моя жена! И кстати, мать моей дочки!»

Когда Маринке исполнилось двенадцать, Надя заговорила об улучшении жилплощади. Конечно, она была совершенно права: маленькая однокомнатная квартирка была тесновата двум взрослым и ребенку-подростку. В комнате было непроходимо тесно: Маринкин стол стоял у окна, и пробраться к нему было проблемой.

А через полгода Надя торжественно шмякнула на стол бумагу с ордером на новую квартиру, которую ей выделил Минздрав. Ей, Надежде Николаевне Сосновской. Персонально!

– Ну! – спросила жена – Каково? Конечно, не без усилий! Побиться пришлось! Но… Все в нашей жизни не без усилий! Правда… – тут она замолчала и с сомнением посмотрела на мужа, – ты это вряд ли заметил! – с тяжелым вздохом заключила Надя.

Квартира оказалась большой и просторной: две светлые комнаты – их и Маринкина, большущая кухня с окном во всю стену.

Надя гордо ходила по квартире и чувствовала себя победительницей.

Впрочем, она и была победительницей, и не признать этого было бы странно.

Алексей искренне радовался успехам жены. Никогда, ни разу в жизни, ему не пришло в голову позавидовать ей или попрекнуть ее чем-то.

Только мать, услышав от Алексея, что его жена защитила докторскую, небрежно бросила:

– А кто б сомневался? Когда есть прикрытый тыл, знаешь ли!.. Да и натура такая – вездеход твоя Надя! По людям – гусеницами! И тебя переедет однажды! Так что будь готов к этому, сын!..

Перед юбилеем матери, шестидесятипятилетием, Алексей уговаривал Надю помириться: «Ну, хотя бы сделай вид, что все хорошо. Сколько можно, ей-богу?! Мы же взрослые люди!»

Жена ответила спокойно, но твердо:

– Мне этого не надо! И ей, думаю, тоже. Я ведь тогда ничем перед ней не провинилась: молодая девчонка, практически сирота. А меня приняли как посягательницу. На все: на их сына, на их прописку, на их имущество! И заметь, мнение свое обо мне не изменили! Несмотря на мои успехи, на мой тяжелый труд. Ни разу доброго слова не сказала, ни разу не похвалила. Хотя бы за то, что родила им внучку!

Нет, – Надя покачала головой, – не нужно все это. Ни мне, ни ей. Сейчас уж точно не нужно!

Ну и отправился Алексей в гости с Маринкой. Возразить жене было нечего. Все понятно – у каждого своя правда. И обе его женщины – люди суровые, бескомпромиссные. Такими их сделала жизнь.

Когда дочке исполнилось пятнадцать, Алексей заметил, что и она стала относиться к нему с некоторым презрением. Спрашивала с легкой улыбочкой: «Ну, как там твои старушонки, папуля?»

В гости к бабке и тетке ездить отказывалась. Хотя это объяснить можно – появились свои интересы. Подружки, кавалеры и прочее.

Дочку Алексей не осуждал, но все же было обидно.

А вот с матерью у Маринки были отличные отношения. Во всем чувствовалось, что мать она уважала. Понимала, кто в доме хозяин.

Никогда она не говорила матери: «Отстань, мам! Надоело!»

А вот ему, отцу, запросто могла так ответить.

Они, его женщины, часто шушукались, Алексей то и дело слышал взрывы негромкого смеха, а когда заходил в комнату, они тут же замолкали.

– Помешал? – виновато спрашивал он.

Дочка нервно дергала плечом – «мол, да, помешал. Но куда от тебя денешься?..»

А однажды – Маринке было тогда лет семнадцать – Алексей случайно услышал их разговор.

– И как ты, мам, жизнь с ним прожила? Странно как-то… Ты и он! Пропасть между вами… Необъятная просто! Ты ведь такая! А он…

– Да нет, – спокойно и рассудительно ответила Надя, – ты не права! В конце концов, он всегда был хорошим мужем и прекрасным отцом. А это немало! Но вот никчемность – да. Здесь ты права. Слабак… А знаешь… – Жена замолчала. – Я тогда много над этим думала. Что лучше – гореть в страстях или быть уверенной и спокойной? Тот человек был ярким, как факел. Мы бы оба сгорели от страсти и ревности. А твой отец, – она усмехнулась, – он даже изменить бы не мог. Потому что слабак. Что я выбрала, ты поняла. А то, что была в моей жизни история… – Надя замолчала. – Я судьбе благодарна. Но… я испугалась. Из-за тебя испугалась! Знаешь, никто не заменит родного отца! И как бы у вас все сложилось… Ну, с тем человеком… Не знаю. Честно – не знаю. Да. Из-за тебя, – уверенно повторила жена.

– А вот это зря! – твердо возразила дочь. – Точно зря! Я бы… пережила!

– Ну, что теперь говорить, – с тяжелым вздохом ответила Надя. – Я привыкла… рассчитывать на себя.

Алексей отошел от двери и медленно прислонился к стене. В груди резко закололо.

Еле-еле добрался он до своей комнаты и лег на кровать.

Наивный дурак!.. Он-то думал… А все было ясно. С самого начала ясно. Никогда она его не любила. Никогда! Прикрылась тогда от отчаяния. И он ведь все знал! Все понимал! Просто думать об этом себе запретил! Надеялся, что его любви хватит на всех. А вот… не хватило.

Злости на жену у Алексея не было! Была только жалость: прожила, бедная, жизнь с нелюбимым…

А сколько он дров наломал! Смертельно рассорился с матерью. Обидел отца. Обделил сестру. Сделал несчастной свою любимую женщину…

И вот итог: ему уже под полтинник. И ничего… Совсем ни-че-го!

А самое главное – даже сейчас, когда наконец вся страшная правда открылась… Он снова ничего не изменит! Ни на что не решится! Не уйдет, не освободит ее. Не начнет уважать себя. Ничего не изменит и не поменяет! Будет упорно делать вид, что все хорошо!

И ведь чистая правда – ничтожество. Никчемность. Слабак.

Что тут возразить?

А ничего.

Вот тогда и вспомнилась Алексею одна история – «тема», как говорила Маринка.

Хотя… И истории-то не получилось! Так, ерунда.

Наверное, тогда Алексей все-таки влюбился. И даже наверняка влюбился! В свою, так сказать, больную.

Случилось это на вызове. Было самое начало зимы, и как обычно на участковых посыпались вызовы по простудным заболеваниям, бронхитам, трахеитам…

Дверь Алексею открыла молодая женщина в светлой пижаме. На горле шарф, на лбу испарина. Голос сиплый, сухой кашель…

Рукой пригласила в комнату – говорить ей было не просто.

Села на кровать и решительно задрала пижамную кофту. Под ней… ничего не было.

Все понятно: он врач – какие тут могут быть стеснения? К обнаженному телу привык. Голой грудью его не удивить. Но тут Алексей почему-то страшно смутился. А еще – разволновался. Он отвел глаза и приложил стетоскоп к груди больной. Потом простучал легкие. Оказалось – бронхит.

Алексей начал выписывать рецепт, и тут больная вдруг разревелась:

– Мне даже некому в аптеку сходить!.. Я одна… Муж в командировке, мама в больнице. Может быть, обойдусь малиной и медом? – нерешительно предложила больная.

Алексей возмутился:

– Какой мед? Какая малина? Хотите заработать воспаление легких?! А соседи? – спросил Алексей. – Может, они помогут?

Женщина отрицательно покачала головой:

– Никого я не знаю… Мы переехали всего три недели назад.

Алексей осмотрелся: действительно, окна были голые, без штор. Из стены торчал электрический провод, а на полу были видны белые разводы от побелки.

Алексей вздохнул, взял рецепт и отправился в аптеку. По дороге захватил в магазине молока, хлеба и пару лимонов.

Она открыла дверь и, не мигая, с благодарностью смотрела на Алексея своими огромными, почти черными, с густыми ресницами глазами.

Звали ее Светланой. Светлана Коробкина – смешная фамилия.

Через три дня Алексей снова зашел к своей пациентке. Ей было лучше, и Светлана предложила ему выпить кофе.

Провожая Алексея, она дотронулась до его руки и тихо сказала:

– А ведь вы, доктор, спасли меня!

Он смутился, махнул рукой и попытался не согласиться.

– Нет! – ответила она. – Я ваш должник!

– Ну, должник так должник! И я вам это припомню!.. – отшутился Алексей.

С той поры дни напролет он думал о Светлане. А ночью… Вот ведь стыдоба!.. Алексей закрывал глаза и видел ее маленькие и твердые груди, с темными, как изюмины, острыми сосками. И длинную, белую шею с родимым пятном. Вспоминал приятное ощущение ее влажной кожи на своих ладонях…

Бред, чушь! Идиот! Она молода, красива. Замужем! Что он, нищий участковый терапевт, может ей предложить? Сходить в кино? Съесть мороженое? Целоваться в подъезде?

На прием в поликлинику Светлана пришла через несколько дней. Встретившись глазами, оба покраснели. Алексей прослушал ее легкие, закрыл больничный и пожелал здоровья.

Светлана посмотрела на него с явной грустью, словно разочарованно. Или ему это только показалось?

«Слабак! – думал он. – Надя права: абсолютный слабак!»

А через два дня Алексей спустился в регистратуру, нашел ее карточку и позвонил.

Светлана и обрадовалась звонку, и удивилась. Или ему вновь показалось?

Алексей справился о ее здоровье и, мямля, как прыщавый пацан, пригласил на свидание.

Пару минут трубка молчала. А Алексей ругал себя последними словами: «Кретин, идиот! Так влипнуть!..»

Но Светлана неожиданно ответила согласием: «Да, хорошо! А куда мы пойдем?»

Назавтра они встретились у метро и отправились в кино. В фойе кинотеатра Алексей трусливо оглядывался: а вдруг встретится дочь? Или кто-нибудь из ее подруг?»

По дороге домой они молчали. У подъезда Светлана предложила зайти к ней – на чай.

А дома молча пили чай с мармеладом, и обоим было как-то неловко. Алексей взял ее руку и некрепко пожал.

– Я пойду? – спросил он, не поднимая глаз. – Поздно уже…

Светлана молча кивнула.

У двери Алексей обнял ее и поцеловал.

– Останешься? – одними губами спросила Светлана.

Он мотнул головой:

– Нет, не сегодня. И потом… Я не хочу торопить!

Светлана вздохнула и кивком головы согласилась.

Ночью Алексей долго не мог заснуть и все думал о ней. Вспоминал ее теплые податливые губы, ее запах, ее холодные и тонкие руки…

Рисовал в воображении, как у них все могло быть. Представлял ее спящей на его плече.

Но… Алексей не перезвонил ей. Никогда.

Тяжело болела мать. Ей уже не под силу было ухаживать за больной дочерью. Тяжело готовить, тяжело искупать, тяжело одеть. Тяжело вывезти кресло-каталку на улицу.

Алексей, разумеется, часто приезжал. Ходил в магазин, убирал квартиру. Таскал Тёпу в ванную. И видел, как им тяжело. Почти невыносимо.

Однажды мать вызвала его на разговор. Разговор был о Тёпе.

Мать умоляла Алексея не бросать сестру. Нет, конечно, она понимала: к себе Алексей ее не заберет. Причина в Наде.

– Но… после моей смерти… Пожалуйста! Не отдавай Тёпу в приют! – умоляла мать. – Она ведь там погибнет!..

Мать Алексей успокоил и слово ей дал. Но выйдя на улицу, впервые задумался: «Когда-нибудь… мать уйдет. Такова реальность. А Тёпа останется… И с этим придется что-то делать… Только вот что?»

Иногда Алексей просил дочь составить ему компанию – вместе съездить к бабушке и тетке. Но дочь кокетливо корчила носик и мотала головой: «Нет, пап! Ну, правда! Там так тоскливо… Просто сердце обрывается! Бабушка в лежку, Тёпа скрипит коляской. Грязь – уж ты меня извини! Нет, я, конечно, все понимаю! Но там еще… пахнет, пап! Болезнью, старостью. Тленом каким-то. Там – как в могиле. После этих визитов я есть не могу!..»

Алексей, расстраиваясь до сердечных спазмов, пытался с дочерью поговорить – о чувстве долга, жалости, сочувствии…

Но тут вмешивалась жена: «Оставь ребенка в покое! У нее своя, молодая жизнь! Еще наестся в жизни дерьма! Из своего корыта, не из чужого».

Алексей, понимая бессмысленность этих разговоров, махнув рукой, уезжал один.

А вот Тёпа всегда гнала его домой: «У тебя, Лешик, семья: ребенок, хозяйство. А тут еще мы…»

«Какой ребенок, Тёпа? Корова, прости господи, семнадцатилетняя! А семья… Ну, тут вообще смешно».

Мать конечно же наезжала на Надю. Не забывала «отметить» и внучку: сколько волка ни корми, ее воспитание, ночная кукушка дневную перекукует, яблоко от яблони – ну, и так далее.

Тёпа всегда защищала родню: «Надя – огромная труженица, умница! Да, карьеристка! А что в этом плохого? Честолюбие – не самая плохая черта характера! К тому же ей всегда надо было выживать! И детство – не дай бог, и общага… Да, человек она сложный, не спорю. Неласковый, строгий, неродственный. Но честный, правдивый и бескомпромиссный! Этого у нее не отнять! И верхов достигла без чьей-либо помощи, и дочь родила…»

«Без помощи? – взвивалась мать. – А как бы она без Лешки выжила? Чего бы достигла? Прописку ей дали, квартиру – на тебе! Дом был на Лешке. И дочка ее!»

«Не только ее, мам! Дочка еще и моя, – осторожно вставлял Алексей».

«Завела домашнего бобика, слугу, домработника и понукает всю жизнь! А этот дурак… Да что говорить!..»

«У каждого своя модель семьи, – тяжело вздыхала миролюбивая Тёпа».

«Ты-то откуда знаешь, – бросала в сердцах мать, – чтоб рассуждать?!»

После онкологической операции мать прожила почти четыре года. Точнее – три с половиной. Слегла только в последние месяцы. Да так, что требовалось уже и судно, и все остальное, что сопутствует тяжелой болезни.

Алексей практически переселился к матери и сестре. Совмещать с работой это было почти невозможно.

Его вновь стали посещать мысли о том, что будет, когда не станет матери.

Как ни странно, спасла в очередной раз жена.

– Все, хватит! – решительно заявила Надя, когда Алексей в очередной раз собирался к своим. – Ты превратился в ходячий скелет! Еле ноги таскаешь! Надорвешься – и что дальше? Кто будет ухаживать за тобой? А им просто нужна сиделка. Опытная женщина, домработница, помощница. Желательно – медсестра.

Алексей с усмешкой кивнул:

– А деньги? Ты вообще в курсе, сколько стоит сиделка? Да еще для двоих! А приготовить, накормить, искупать, переодеть, перестелить? Помилуй, откуда у нас такие деньги?

– Я дам, – коротко бросила жена. – Только ты, дорогой, возвращайся! К своим непосредственным обязанностям. К дому, к семье. К работе, наконец! Нам твои деньги, знаешь ли, не помешают!

И Алексею показалось… что его еще любят! Пусть не страстно, но любят! Жалеют, думают о нем. Нуждаются в нем! Не справляются без него!..

Сиделка нашлась довольно быстро – медсестра из Надиного отделения. Пожилая, но крепкая женщина, с сильными и умелыми руками.

На эту Нину Ивановну они просто молились. Человеком она была душевным, исполнительным и нескучным. С матерью они вели долгие беседы «за жизнь», вместе смотрели бразильские сериалы. С Тёпой – шили и вышивали, пекли торты.

Нина Ивановна – прекрасный и чистейший образец русской женщины. И, естественно, с трагической судьбой. Она быстро стала в семье своим человеком.

Жизнь ее не жалела. Простая деревенская работящая женщина приехала в Москву вместе с мужем. Муж пахал на стройке. И через пять лет из рабочего общежития семья переехала в свою комнату. Светлую, с огромными окнами на юг.

Там родился их сын, Ваня. Жили мирно и счастливо. Нина окончила медучилище, стала работать в больнице. А потом… муж загулял. Да как! Завел вторую семью, в которой тоже родился ребенок. Жил на два дома: в будни у Нины, а на выходные заявлялся в ту, другую семью. Нина терпела. Ждала. Чего? Ей и самой было невдомек. Там рос его, мужа, ребенок. Мать ребенка была бабенкой шустрой, куда моложе Нины. А муж все не уходил окончательно. Мучил обеих женщин. Разлучница как-то заявилась к Нине и стала кричать, чтобы та «вернула ребенку отца».

Нина объясняла, что мужа она не держит: «Возьми, если можешь! Забирай!»

И вот итог: муж начал пить и однажды попал под машину. Насмерть. Так никому и не достался…

Сын Ваня женился рано. Сразу после армии, в двадцать лет. Жену привел к Нине. И все бы ничего… Ко всему привычная Нина стерпела бы. Стерпела бы строптивую и неласковую невестку. Но понимала, что жизнь молодых она заедает. Одним своим присутствием. Огромная комната теперь не казалась огромной – всем было тесно.

Молодые любили гостей. К снохе приезжала шумная родня из-под Пскова. Нина спала на раскладушке в коридоре под собственной дверью. Соседи ворчали. Невестка скандалила. Вскоре народилось двое внуков, и стало совсем невыносимо.

Тогда пожалела Надежда Николаевна, заведующая отделением. Разрешила Нине спать в санитарной комнате на больничной банкетке.

Нина там и обустроилась: поставила электрическую плитку, купила маленький телевизор, коврик, занавески повесила. Словом – свила гнездо.

Правда, боялись проверок. На эти дни Нина снимала занавески, прятала плитку, сворачивала коврик и постельное белье и относила все это в кладовку сестры-хозяйки. Но все это было зыбко, ненадежно и в любую минуту могло прекратиться. Не помогла бы тогда и Надежда Николаевна.

Впрочем, об этом Нина старалась не думать – жизнь приучила ее жить сегодняшним днем.

Но все же иногда становилось страшно. А вернуться к детям невозможно. Общежитие же ей, как москвичке с жилплощадью, было не положено.

«Так и подохну на больничной кушетке, – думала Нина. – Ну, значит, такая судьба!..»

На Надежду Николаевну Нина молилась: чужая и строгая женщина пожалела ее и пригрела. А когда заведующая предложила Нине ухаживать за ее свекровью, да еще за зарплату, – Нина отказать не могла.

«Копи на жилье, – строго сказала заведующая. – Свои деньги не трать, у них – пенсия. Две калеки и ты – прокормитесь! Сколько я смогу тебя прикрывать – сама не знаю. Сегодня я тут, а завтра… В общем, копи!»

Нина и копила. Складывала все до копеечки. С ее опытом экономии двух пенсий вполне хватало. Нина готовила по-деревенски сытно, много и расчетливо: блины, пироги, картошка и каши.

К своим подопечным – строгой и суровой хозяйке и ее больной и такой милой, неприхотливой дочке – Нина быстро приноровилась.

Обеих одинаково жалела: судьба, не приведи господи! Вот ведь судьба! И ее судьба, Нинина, такая безжалостная и горючая, казалась ей не такой безысходной. «Я – на ногах, – твердила она, – а все остальное…»

К своим подопечным она даже привязалась – привыкла. Женщиной она была сердобольной и жалостливой. Да и как не жалеть двух несчастных калек?

Алексей тоже вздохнул свободнее: приезжал к своим теперь раза два в неделю. И сердце успокаивалось. В доме пахло свежей едой, пирогами, чистыми полами и отглаженным бельем. Повеселели и мать, и сестра.

– Дай бог вам здоровья, Нина Ивановна! – искренне восхищался домоуправительницей Алексей.

Наде Алексей был особенно благодарен – от всего сердца. «Умница, умница! И как человеку все удается?! Расставить все на свои места, распорядиться мудро и грамотно!..»

Однажды ночью, погладив жену по руке, Алексей тихо сказал:

– Спасибо тебе! Как у нас все получилось! Как складно и ладно!..

– А у меня все так получается! – усмехнулась Надя. – Ты не замечал?

При этих словах Алексей почему-то вздрогнул и отодвинулся. Да! Она, как всегда, права. У нее все получается! Так почему же ему неприятно все это слышать? Может, обидно? За свою очередную нескладность обидно?

* * *

Мать умерла среди ночи. Нина Ивановна позвонила Алексею только утром.

– Зачем вас будить? Теперь ничего не попишешь, – грустно вздохнула она.

Надя приболела. Ничего страшного – обычная простуда, ОРВИ.

На похороны идти отказалась.

– Никому этого не надо! – холодно отрезала жена. – Ни мне, ни тем более твоей матери. Она всю жизнь меня еле терпела. И вся эта мутотень… Мне наплевать на обычаи и условности! И ей теперь уже тоже.

Алексей ничего не возразил. «Да, все правильно. Обе друг друга едва терпели. Вернее – совсем не терпели. Кто виноват? Что разбираться… Жизнь прошла, матери больше нет… Традиции? Наде всегда было наплевать на условности. «Иначе я бы не выжила», – с горечью говорила она».

Дочь тоже заартачилась:

– Пап, у меня… сессия, дела!

Но жена коротко бросила:

– Иди! Уважь родителя! Иначе… Папаша твой совсем закиснет, – с пренебрежением заключила Надя.

Против матери Маринка не шла. Сделав кислое выражение лица, буркнула:

– Пойду…

И опять Алексей пытался оправдать свою жену. Имеет ли она право на «нелюбовь» к его матери?

И уверенно отвечал сам себе: «Да, имеет! Имеет полное право! Мать была тогда не права. В конце концов, не пожалеть почти сироту и почти девочку… Не принять ее – сразу и резко… Не попытаться разобраться в ней… Да, это мать направила отношения с невесткой в подобное русло! Получается, Надя права…»

Поминки «собрала» Нина Ивановна. все, как положено: блины, кутья, бутылка кагора.

Тёпа куталась в черную материнскую шаль и беззвучно плакала.

После кладбища Марина сразу уселась перед телевизором. К поминальному столу присоединилась позже других.

Пришли соседи – семейная пожилая пара. Какая-то дальняя родственница отца. Алексей ее совсем не помнил… Тёпа лежала у себя в комнате, отвернувшись к стене.

Алексей зашел к сестре. Она обернулась и взяла его за руку:

– Что теперь будет, Лешик? Что будет со всеми нами?

Алексей гладил сестру по руке, по волосам, приговаривая: «Все будет отлично».

– Как? – переспросила Тёпа и горько усмехнулась: – Я ведь… только маме и была нужна. Я все понимаю. Она несла свой крест терпеливо. У тебя семья. А Нина Ивановна – она ведь чужой человек! Нет, она замечательная! Я так ей за все благодарна! Но все же… Мне страшно, Алеша! Так страшно без мамы, что хочется умереть!..

Нина Ивановна прожила с Тёпой еще восемь месяцев. А потом объявила, что уезжает к сестре. В деревню. «Денег подсобрала… Может, и себе полдомика прикуплю. А что, цены там копеечные! Деревня-то дальняя! А многого мне и не надо – комнатка да терраска! Ну, и огородик в пару соток – зелень, картошка, огурчики. Прокормлюсь! По уколам побегаю по старушкам. Там – родина, там родня. Нажилась я в городе, дерьма похлебала. А ты привози Наташку на лето! Отпою ее парным молочком! Воздухом надышится! А то все в квартире, в квартире…»

Алексей уговорил сиделку пожить хотя бы до мая, пока что-нибудь разрешится…

В голове Алексея мысли толкались сумбурные, неровные. А выхода не видно было. Найти новую сиделку? Да, это единственный выход. Только где? И такую, чтобы Тёпе было комфортно. Хотя после Нины Ивановны…

Поговорил с коллегами в поликлинике. Молодые девчонки шарахались от его предложения, как от чумного больного: «Сиделкой? С инвалидом? Да что вы! Да ни за какие деньги! У нас молодость: киношки, свидания, танцы! А вы нас – на цепь? И денег никаких нам не надо! Какие тут деньги, когда жизнь за окном?»

Женщины в возрасте тоже отказывались: у кого семья, у кого внуки, у кого здоровья нет…

А как хотелось все решить самому. Без жены. Хотелось справиться, разрулить. Как всегда, когда справлялась и разруливала Надя, – быстро, легко и изящно.

Но не получалось…

А тут Маринка засобиралась «взамуж». Надя скандалила, пыталась дочь образумить:

– Рано, третий курс, родишь еще не ко времени… Помощников нет… Вот так и жизнь свою молодую загубишь!..

Но, дочь – Надин характер – просто так не собьешь. Сказала, что выйдет, и точка!

– Иначе… – Марина хотела еще что-то добавить, но замолчала.

– Что? – переспросила мать, сузив глаза. – Что иначе? Пугаешь? Или?..

Надя замерла от своей догадки:

– Залетела, дурища?!

Маринка часто замотала головой и что-то залепетала в оправдание.

А вечером дочь стала ластиться к отцу:

– Пап, хоть ты на нее повлияй!

И призналась ему:

– Да, залетела…

Спокойный разговор с женой не получился. Надя извергала громы и молнии:

– Взять его к себе? В эту квартиру? И как ты себе это представляешь? Он – иногородний! Без прописки! И еще младенец! Ты представляешь, что с нами будет? Может, ты предлагаешь разменять эту квартиру? – И жена, ослепленная гневом, обвела руками пространство.

– Ты мне кого-то напоминаешь, – усмехнулся Алексей. – Не догадываешься кого?

Надя замерла, переваривая его слова.

– Напоминаю? Да эта квартира мне досталась… Сам знаешь, как я пахала всю жизнь! А твоей матери, между прочим, все досталось просто так, на халяву! От ее нелюбимой, между прочим, свекрови! От Анны Васильевны! Она ведь еле терпела ее! Ты, похоже, запамятовал?!

– Позавидовала? – снова усмехнулся Алексей. – Матери моей позавидовала? Судьбе ее… легкой?

Он стукнул кулаком по столу и вышел прочь из кухни.

И ничего вслед не услышал. Даже удивился этому обстоятельству.

А ночью жена прижалась к нему:

– Леш! А ведь выход… он есть!

Алексей не ответил. Только напрягся и замер, словно что-то предчувствуя.

– Наталью надо определить в интернат, – тихо и быстро проговорила жена.

Алексей резко развернулся и сел на кровати:

– Что?! Что ты сказала? Нет, ты повтори!

– А что? – Надя тоже привстала. – А что тут такого? Нина уезжает, найти замену мы не можем. И как оно будет? Нет, ты мне скажи! А деньги, Леша? Как все потянуть? Ну, тянула я сколько могла!..

Голос ее окреп и все больше набирал силу:

– Красиво быть чистеньким, а?.. Интернат я найду – самый лучший! Отдельная комната – максимум на двоих. Медицина, уход. Питание. Что в этом плохого? А как иначе, Леша? Как все это будет?

А Маринка… С мужем своим дурацким и ребенком этим… Они переедут туда! Ну, разве плохо? И волки сыты, и овцы целы! Да, и еще дачу вашу дурацкую нужно продать! Продать, понимаешь? Ну, сам посуди: кому она, развалюха, нужна? Дома, считай, нет. Да и не было… А земля там сейчас дорогая! Можно продать и сделать ремонт квартиры. Да еще и на машину останется!

Алексей молчал. Сидел, свесив ноги и низко опустив голову. В голове было пусто…

Потом он медленно встал, надел брюки и майку, взял свою подушку и у двери обернулся:

– Я подумаю, Надя! Подумаю. И завтра… дам тебе ответ.

Жена удовлетворенно кивнула, легла, обернувшись в одеяло, и закрыла глаза.

– Вот и славно, – прошептала она. – Вот все и решилось! Слабак, что говорить. Таких только об колено и ломать…

Рано утром Алексей выпил чашку чая, достал с антресолей чемодан и стал собирать свои вещи. Вещей оказалось немного.

Потом он замер у зеркала в прихожей, пару минут разглядывая свое отражение, словно видел себя впервые.

Обвел глазами квартиру, положил связку ключей на комод и решительно вышел на лестницу, аккуратно и тихо прикрыв за собой входную дверь – воскресенье, выходной день. Жене надо выспаться.

Алексей шел по весенней улице, вдыхая аромат молодых, клейких листьев. Природа в мае всегда свежа и прекрасна!

Остановив такси, Алексей назвал водителю знакомый адрес.

Город был тихим и сонным – совсем непривычным.

У знакомого дома он вышел, посмотрел на окна и вошел в подъезд.

Дверь открыл своими ключами. Из комнаты Тёпы раздавалась приглушенная музыка – сестра была отчаянным меломаном.

– Тёп! Я вернулся! – крикнул он, снимая пальто. – Тебе чай или кофе?.. Лично мне очень хочется кофе!

Алексей отнес чемодан в комнату матери. Поставил его на кровать и открыл. Осмотрелся.

«Ну вот… – подумал он. – Наконец-то я дома!..»

И Алексей громко, с облегчением выдохнул.

Человеку всегда становится легче, когда он принимает решение.

Даже слабак не может терпеть унижения вечно – он или погибнет, либо восстанет. Алексей решил жить.

Спутники и попутчики

В молодости вокзалы у нее ассоциировались с переменами в жизни. Причем с хорошими! С открытиями, новыми впечатлениями и ощущениями…

Впрочем, тогда все было в радость! И узкая вагонная койка, и запах подгорелого уголька, и дробный перестук колес. И стакан чая, чуть позвякивавший на пластиковом столике купе. Звук этот не нарушал крепкий сон, не раздражал, а только, казалось, что-то обещал.

Сердце тревожно томилось и будоражилось в предвкушении – завтра, ну в крайнем случае – послезавтра она выйдет на перрон незнакомого города и…

И будет море… Или какой-нибудь милый и тихий, очень зеленый и сонный среднерусский городок. Или томная, затянутая туманами остроконечная Рига, пахнущая ванилью, кофе и тмином. Или волнистые булыжные улочки старого Тбилиси и вечный аромат свежей зелени и жареного мяса. Или минареты Самарканда и освещенные солнцем, пылающие изразцы мечетей… Все обещало события, праздник, непременную радость от новизны, заставляющую волнительно биться юное и пылкое сердце.

А с возрастом… Стало… труднее, что ли? Вот как было раньше? Да легко было – вот как! В дорожную сумку – смена белья, пара-тройка каких-нибудь тряпок, любимый шампунь, зубная щетка, бигуди в мешочке и – вперед, дорогая! Лети!

И вот теперь – шампунь плюс бальзам (раньше никто и не слышал про бальзамы!). Фен, пенка для укладки (прежде – расческой по волосам, на бегу и – красота!), пижама (ха-ха!), свитер – один теплый и один не очень. Юбка и две пары брюк. Кроссовки – куда теперь без них, когда так болят и устают ноги? Да, халат! Обязательно! Любимые тапки! Интересно, кто в молодости брал с собой любимые тапки? Наверное, только законченный педант и зануда…

Книжка, очки. Зарядка от телефона, планшет. Кремы – для тела, лица, рук, под глаза. Ну, и самая, так сказать, заключительная часть Марлезонского балета – сумочка с лекарствами. Это… «песня»! В кавычках. От головы, от живота, от давления. От спины, от, пардон, несварения. Успокоительные, снотворные, спазмолитические, болеутоляющие… Боже ж мой!.. Такой вот мешочище! Просто смешно… Нет, очень грустно!..

Но факт, куда денешься?..

Вот и превращалось теперь любое путешествие, любой выезд – в утомительные хлопоты!

Смешно сказать, но радовалась очередному кризису – командировок становилось поменьше!

Вслух сказать бы точно побоялась – народ бы не понял.

А тут любимый сыночек, сыночка, детка, сынуля… Женился. Да ладно, обычное дело – парню уже двадцать шесть! И все ничего, если бы… сын не уехал из Москвы. Из столицы. Все рвутся сюда, а он – детка родимая – в регион!

Захотел, видите ли, тишины. К тому же молодая жена была аккурат оттуда – из региона.

…Возвратился тогда возбужденный, тревожный и суетливый. Влюбленный в тот край, в тот городок: «Мам, там спокойно! Понимаешь: спокойно! Там люди – другие! С другими глазами! Нет мстительного желания, почти необходимости оттолкнуть, отпихнуть, уничтожить! А воздух какой! А леса! Речка, мам! Река!! Волга!! Рыбы полно, честное слово! Судак, караси!..»

Господи, ну при чем тут караси? При чем тут река? И воздух… При чем все это?

Нет, со многим она, конечно, согласна: народ в Москве действительно вредноватый.

И все же… Сына она не поняла. Но смирилась. Считала, что человек должен выбирать сам.

Невестка ее устраивала: девочка милая, без дурацких понтов. Мама – учительница, отец – инженер. Можно сказать, провинциальная интеллигенция. Да, собственно, так оно и было. Люди спокойные, милые. Без нервного блеска в глазах.

Жили вполне достойно: квартира в центре, крепкий, хороший, деревенский дом на берегу – «летняя резиденция», как говорил глава семьи. Дом строили сами: отец, брат, дядья… Большая и дружная семья – целый клан.

Она осмотрелась и поняла: сыну здесь будет спокойно. Все правильно. Может, сын и прав… Да, денег будет поменьше, а вот спокойствия – точно больше. Что держаться за эту столицу?

С жильем, правда, было туговато: в квартире полно народу – брат с семьей, сын с женой, родители. Тогда на семейном совете решили: дочку с зятем отселить. В смысле, в летнюю резиденцию. А брата с семьей оставить в квартире – сноха была на сносях.

А через полгода и дочь объявила: они ожидают потомство. Что делать? Кто поможет молодым? Сватья – на подмоге у сына с невесткой. Там, между прочим, родилась двойня, близнецы.

Вот сын и позвонил, попросил помощи: «Мамуль, хоть на первый месяц! Я на работе, Аленка одна…»

Все правильно: кому помогать-то, как не собственным детям? Вспомнила фразу: «Мы все должны своим детям!»

Ну, и решилась. А разве был выбор?..

Пошла к начальнику, все объяснила. Начальник был ее ровесником и почти приятелем. Мужик адекватный, как теперь говорят. Слушал, кивал, ну и ответил: «Ирина Михайловна, я все понял. Но и вы поймите меня: два месяца даю и – домой! Вы уж простите… А на две месяца я вас, так и быть, заменю».

Она громко выдохнула. На два месяца, честно говоря, она и не рассчитывала. Благородство начальника подтвердилось. Потерять хорошую работу, с очень приличной зарплатой в ее сорок восемь лет, знаете ли… Такой работой бросаться не принято. Да и таким начальником – тоже.

Словом, собралась. Два дня ходила-бродила над раскрытым чемоданом, круги нарезала.

Разморозила и вымыла холодильник, оплатила счета за коммуналку, с грустью оглядела свою любимую норку и… «Вперед, Ира! Дети – это святое!»

Состав уже стоял на перроне. Вкусно пахнуло вокзальным дымком и дальними странствиями. Народ суетливо прощался, кто-то спешил к своему вагону. Ну и лица у всех! Озабоченные какие-то… Словно столица потрясла всех за плечи и поддала коленкой под зад.

Проводница осветила фонариком билет и паспорт. Равнодушно сказала:

– Проходите.

В купе было уютно: мягко светило малиновое бра, на столике лежала жестко накрахмаленная кипенно-белая скатерка. На тарелке под такой же ослепительной салфеткой лежало печенье и несколько шоколадных конфет. Постель была застлана идеально отглаженным белоснежным бельем.

Ирина сняла плащ и повесила его на плечики. Потом села на свою полку, провела ладонью по покрывалу и стала смотреть в окно.

До отхода поезда оставалось восемь минут. Приятный мужской баритон напоминал провожающим, что хорошо бы им не остаться в вагоне.

Провожающих на перроне почти не было – время такое, не до провожаний. Все живут хлопотно, суетливо. Да и что время терять на провожания? Только молодая девушка в красной вязаной шапке, из-под которой торчали буйные рыжие «проволочные» кудри, никак не могла оторваться от своего парня: привстав на цыпочки, она обвила, как ветками, его шею своими тонкими руками. А парень терся губами о кончик ее курносого носа и непрестанно осыпал поцелуями ее щеки и лоб.

Кто из них уезжал – непонятно. Да и какая разница? Разлука в любом варианте – разлука. И всегда тяжелее тому, кто останется на перроне и будет махать вслед уходящему поезду.

Проводница с беспокойным лицом быстро шла по вагону, заглядывая в каждое купе:

– Товарищи провожающие! Просьба покинуть вагон!

На пороге купе показалась та самая рыжая девушка в красной шапке.

Кивнув мимоходом, она прильнула к стеклу.

Парень смотрел на нее не мигая. Они не махали друг другу, не шептали каких-то прощальных и нежных слов, не рисовали на стекле сердечки… Просто молча и обреченно, одними взглядами прощались.

Наконец поезд дернулся и медленно тронулся.

Девушка плюхнулась на сиденье, откинула голову на спинку и прикрыла глаза.

Лицо ее выглядело усталым и бледным. Красная шапка оттеняла и без того белую веснушчатую кожу. Тонкие, сцепленные накрепко пальцы рук подрагивали.

Ирина отвела глаза. Так долго и пристально смотреть на девушку было как-то неловко.

В купе зашла проводница с проверкой билетов. Рыжая девушка очнулась, протянула свой билет и спросила про чай.

Потом она внимательно посмотрела на соседку и спросила:

– Домой?

Ирина отрицательно покачала головой:

– Нет. В гости…

И неуверенно добавила:

– Наверное…

Девушка приподняла тонкие брови:

– Наверное?.. – усмехнулась она. – То есть… вы не уверены?

Ирина улыбнулась и махнула рукой:

– Да нет, просто глупость сказала. Что-то из подсознания… К сыну еду. Невестка должна со дня на день родить. Взяла за свой счет, ну и волнуюсь, конечно! С ней, со снохой, никогда не жила. Как там получится? Найдем ли общий язык? Да и с младенцем… Давно это было. Наверное, и навыки я растеряла! Впрочем, физическая, тактильная память, надеюсь, не подведет!

Девушка понимающе кивнула:

– Вспомните! Да и просто поможете по хозяйству, суп сварите – уже помощь!

– Все верно! – согласилась Ирина. – Возьму на себя бытовые проблемы: обед, пылесос, прогулки с младенцем…

– Знаете, – продолжила Ирина после небольшой паузы, – в то время – ну, когда был маленьким мой сын, – я больше всего мечтала поспать! Просто маньячная идея была – отоспаться! Мой мальчик не спал… Совершенно! Вот, думала я тогда, из всех богатств мира – замков, дворцов, яхт и бриллиантов – я бы выбрала тихий отельчик вдали от шума городского – и все! На три дня, не больше! И ни еды мне не надо, ни телевизора – только кровать! Чтобы спать, спать и спать!

Девушка улыбнулась:

– Понимаю! У меня двое. В смысле, детей. Три года и год – вы представляете?

«Странно, – подумала Ирина. – Тот парень – явно не муж. С мужем так не прощаются! Так прощаются только с любовником. Или все-таки муж? Или я чего-то не понимаю? Уже не понимаю?..»

Проводница принесла чай. Ирина достала бутерброды. Девушка жадно сглотнула и спросила, есть ли в составе буфет.

Ирина предложила ей бутерброды – самой есть совсем не хотелось. Девушка не отказалась. Ела она торопливо, смешно отламывая по крошечному кусочку. По всему было видно, что она голодна.

Почему-то Ирине стало жалко свою попутчицу. Хотя объяснить причину этого чувства она не могла.

Было заметно, что девушка напряжена, как натянутая струна. Не все у нее гладко и благостно.

Потом попутчица углубилась в свой мобильник и занялась перепиской. Лицо ее осветилось счастливой улыбкой.

Ирина вышла в тамбур – ей захотелось оставить девушку в одиночестве.

У окна стоял высокий мужчина. Он бегло взглянул на Ирину и кивнул:

– Добрый вечер!

– Добрый, – откликнулась Ирина.

Завязался разговор. Мужчина возвращался домой, в Н., после командировки в столицу. Разговор пошел обычный, «поездной»: о московской суете, пробках, сумасшедшем ритме. Мужчина признался, что город этот для него суетлив и сложен. Не понимает он его и полюбить никогда не сможет. А вот бывать в столице приходится часто – дела.

Ирина усмехнулась. Подобные речи ей приходилось слышать не раз. Провинциалы часто удивлялись стойкости москвичей.

– А мы привыкли, – грустно усмехнулась в ответ Ирина. – Хотя, конечно: ритм – сумасшедший и бьет по нервам прилично. А куда денешься? Ну, не в провинцию же подаваться?..

– А почему нет? – удивился попутчик. – Именно в провинцию, к нам! Нет, вы послушайте. – Его взволнованный голос заметно окреп. – За что там держаться? За работу? Смешно! За квартиру? Тем более! Уверен, что замка в столице у вас точно нет! А значит – обычная квартира в спальном районе. Я прав?

Ирина пожала плечами и кивнула:

– Обычная, да. Но что с того?..

– А вот что! – обрадовался собеседник. – На эту вашу «обычную» в провинции вы купите необычную! Роскошную, можно сказать! Даже дом, коттедж! В лесу и у речки!

– Да бросьте… – отмахнулась Ирина. – Зачем мне роскошная? А уж тем более коттедж! Я… – Тут она чуть запнулась. – Я одна. Сын и невестка… В общем, уехали. Да и работа, знаете ли! Не самый последний из факторов! До пенсии мне еще нужно ползти. Так, не слишком много, но все же… – грустно усмехнулась она.

– При чем тут ваша пенсия? – возмутился мужчина. – У вас есть увлечения? Ну, например, – он задумался. – Может быть, вы любите рисовать? Ну, или, скажем, шить, вышивать? Любите домашних животных? Хозяйство? Куры там, кролики… Или сад-огород? Цветы разводить? Ходить в театр? – У нас замечательный театр! Слушать музыку, читать книги? А?..

Ирина усмехнулась и отрицательно покачала головой:

– Рисовать, увы, не умею. Шить и вязать – не люблю. А сад-огород не пробовала! Некогда было и негде. В общем, я обычная, среднестатистическая женщина предпенсионного возраста. Замученная мегаполисом и почти безосновательно – согласна с вами вполне – привязанная к своему образу жизни: работа, книги, телевизор, подруги… Редкие выходы в кино и кафе. Еще более редкие – в театр и на выставки. Совсем неинтересная у меня жизнь, если взглянуть со стороны! – грустно улыбнулась Ирина.

– Все в ваших руках! – не сдавался мужчина. – Можно сделать жизнь интересней!

– А вы не подумали, что я… не хочу? – перебила раздраженно Ирина.

Собеседник заметно смутился:

– Простите! Простите, бога ради! Я, знаете ли, такой певец провинциальной жизни!.. Так люблю свой город, свою реку, свою набережную. Своих земляков. Природу – леса, косогоры, берег реки. Летом люблю, зимой. Осенью обожаю! Всегда с нетерпением жду весны.

– Да вы романтик! – улыбнулась Ирина. – Вам, кажется, очень нравится жизнь! Наверное, вы из породы счастливчиков?

– Ну… как сказать, – задумался мужчина. – Из счастливчиков – вряд ли… А вот жизнь очень люблю! Это правда! И еще – очень ценю! Знаете ли… – на мгновение он замолчал. – Пару раз… словом, были ситуации, после которых все ценности жизни… Я оценил! – наконец улыбнулся он. – Простите за каламбур!

Ирина посмотрела на часы:

– Простите, уже поздновато! Пожалуй, пойду укладываться. Завтра ранний подъем.

Мужчина кивнул и проводил ее до купе. Из купе раздавался отчаянный голос Красной Шапочки.

Ирина в смятении замерла у порога, не решаясь открыть дверь.

– Пойдемте ко мне! – предложил мужчина. – Я один в купе, соседей нет. Выпьем чаю. Ну, или что-нибудь покрепче… У меня есть коньяк. Если вы не очень против?.. Кстати, меня зовут Владислав.

Ирина вздохнула и снова посмотрела на часы:

– На полчаса, не больше! Простите!.. Очень хочется спать. А там… – она кивнула на свое купе, – к тому времени все, я очень надеюсь, устаканится и успокоится. Страсти утихнут… А я – Ирина. – Она протянула ему свою руку.

Зашли в купе, сели напротив друг друга.

И потек разговор.

Владислав рассказал, что он бывший военный. Служить приходилось и в Узбекистане, и в Азербайджане, и на… – Тут Владислав замолчал, и у него заметно дернулась бровь. – Ну, словом, неважно…

– Война? – тихо спросила Ирина.

Он не ответил. Только махнул рукой.

– Жизнь была непростая… Но ни о чем не жалею. Ну, или почти ни о чем. Потом комиссовали. По ранению, – коротко бросил Владислав.

Вроде бы можно и жить начинать. Хотя… Тогда ему казалось, что ничего не получится. Да и что он умеет? Что знает? Что понимает, кроме военной жизни?

Уехали на родину жены. Купили домик в деревне, занялись приусадебным хозяйством. Даже кур завели и козу.

Он стал заядлым охотником: в лесах водились и кабаны, и зайцы, и лоси.

Денег почти не было, но… выживали.

Что говорить, у всех были трудные времена.

А потом пришла беда – заболела жена. Три года борьбы и усилий, но… Слава богу, дети уже были почти взрослые: сыну – двадцать, дочери – восемнадцать.

В общем, надо было снова как-то учиться жить…

Владислав умолк и посмотрел в окно.

– А потом все как-то наладилось, – улыбнулся он. – Я нашел работу. Сын женился. Поступила в институт дочка. А я… Я научился варить суп, гладить брюки и… снова любить эту жизнь!

Владислав улыбнулся:

– Простите, что вот так… выложил все. Расстроил, наверное?..

Странное дело – попутчики в поезде… Нет, правда! Как получается, что открываешься незнакомому человеку? Без тени смущенья, без грамма лжи, без какого-то страха, что тебя осудят и не поймут?

– Закономерно, – улыбнулась Ирина. – Ведь поездное знакомство ни к чему не обязывает! А поделиться человеку когда-нибудь надо! Обязательно надо! Есть такая потребность. И становится легче!.. А последствий не будет: утром проститесь на перроне, помашете ручкой и – прощай, моя откровенность, моя обнаженность… Прощай! И скорее всего, не встретитесь вы никогда! Шанс – минимальный. И посему нет чувства неловкости или стыда: зачем же я так? Зачем так разделся?

Да и попутчик ваш все быстро забудет. У всех своя жизнь, да такая нелегкая… Что уж держать в своем сердце чужие проблемы? Зачем?

Попутчик – это такая, знаете ли… Проходящая категория!

Владислав улыбнулся:

– А знаете, какие однокоренные слова у слова «попутчик»? – Впутать, выпутать, попутать и распутный!

Вот я вас и впутал!..

Ирина рассмеялась:

– А я думала, что и «спутник» – туда же!

– Спутник?.. – задумчиво произнес Владислав. – Наверное, тоже! Впрочем, я не уверен…

– Я думаю – тоже, – сказала Ирина. – И один, и второй – оба путники, верно?

– Все мы путники, – согласился он. – В смысле, по жизни! А вообще-то смешно: попутчик и спутник – однокоренные слова, а какие значения разные, верно?

Ирина кивнула:

– Русский язык, знаете ли!.. Все говорят – самый сложный.

– И еще получается, – задумчиво продолжил Владислав, – что все эти поездные откровения – просто слив? Ну, как вы говорите: выплеснул боль – и свободен! Легче стало, значит, есть результат. И без последствий! Все тут же забыли. Значит, получается, что я использовал вас? Воспользовался, так сказать, вашим терпением и добрым сердцем? Нагрузил, озадачил… Но свою душу – облегчил?.. – Владислав покачал головой. – Как-то не очень красиво все получается…

– Глупости! – засмеялась Ирина – Вы как-то уж очень серьезно на это смотрите! Ну, оказались в подобных обстоятельствах два человека. Было настроение о чем-то вспомнить. Ну, и поговорили. Что называется, скоротали времечко. И никакое это не потребительство! Мы же люди все-таки! Человеки! И если кому-нибудь станет от этого легче… Ну, значит, не зря!

И потом, – Ирина задумалась, – в откровения эти «поездные», в разговоры вступают не все! Только, простите, одинокие люди. А те, у кого есть с кем, те не вступают в подобные беседы!

– Ну, вы меня успокоили! – засмеялся Владислав. – Надеюсь, что вечер я вам не испортил!

Владислав налил коньяк в стаканы. Ирине совсем чуть-чуть, поскольку она сразу и отчаянно замахала руками. И немного больше себе. Выпили. И сразу Ирина почувствовала, что ей становится легче: исчезает какая-то тягомотина, неуверенность, тянущаяся тоска. Словно с сердца сняли бельевую прищепку. Не то чтобы было больно, но… поджимало.

Причину своей нервозности Ирина понимала: как примет ее невестка? Сложатся ли у них отношения? Сможет ли она стать им помощницей, а не раздражителем и обузой? Чужой дом, чужая семья… Со своим уставом, привычками, образом жизни. Она совсем не знает эту девочку, свою сноху, – вместе никогда прежде не жили. Как у них? Как изменился сын? Он уже давно вылетел из гнезда. Взрослый мужик!..

Немного нервничала и с работой: слово есть слово, но… Вдруг придет новый и «свежий» бухгалтер? И пошлют они Ирину Михайловну далеко и надолго! Всяко ведь может быть, всяко… И за квартиру свою немного переживала. Нет, соседи, конечно, присмотрят! Но… Уже появилось ощущение тревожности – спутницы возраста. Все стало как-то непросто… Даже поменять привычную жизнь на пару месяцев.

После второго глотка коньяка ее почти совсем отпустило. Ирина, сама от себя не ожидая, стала рассказывать случайному попутчику про свою жизнь: про ранний брак, закончившийся гнусным предательством и полным жизненным крахом – именно так тогда все казалось. Про сложный развод с дележкой имущества. Про то, как изо всех сил, одна, тянула сына, стараясь дать ему самое лучшее. Про то, что на себя совсем не было времени. Да пожалуй, и сил. И еще – желания. А когда спохватилась, так поняла, что времечко ее женское истекло… Ну, или почти истекло. Словом… Нет, она ни о чем не жалеет! Сын вырос прекрасным человеком, женился на славной девочке. Скоро должен родиться внук! А это, знаете ли, огромное счастье – дожить до внуков!

Есть работа, хорошие подруги, квартира. Здоровье осталось… Не без проблем, конечно… Но если посмотреть на других – у многих проблемы куда как серьезней! А про женскую ее судьбу… Ну, это уж как сложилось… Сама виновата? Да, возможно… Только ведь от судьбы не уйдешь!

Говорила Ирина горячо, сбивчиво, словно боялась что-то упустить, забыть.

Владислав слушал ее внимательно, ни разу не перебив. Только кивал, подбадривал ее улыбкой и жестами – дескать, не расстраивайтесь, не переживайте и забудьте… Мало ли что в жизни было!..

А Ирина так увлеклась, что на какое-то мгновение ей вдруг стало неловко:

– И что это я разошлась? Гружу вас своими проблемами… Простите! Только что вас уговаривала не расстраиваться… А сама! И к чему все это?

И двое сошлись не на страх, а на совесть.

Колеса прогнали сон.

Один говорил: наша жизнь – это поезд.

Другой говорил – перрон, —

кажется, так поется у Макаревича? – спросила Ирина и вдруг расплакалась. Так горько, отчаянно и стыдно, что он сел рядом, приобнял ее за плечи и стал гладить по голове.

– Любите «Машину времени?» – почему-то удивился Владислав. – И я ее очень люблю!

– Это все коньяк! – пробормотала Ирина. – Я ведь… совсем не пью, честное слово!

Владислав уложил ее на полку, прикрыл одеялом и стал говорить какие-то утешительные слова, убаюкивать и успокаивать, словно малое дитя.

Ирина не заметила, как уснула. Вот она, тревожность, возраст, коньяк!..

Проснулась от резкого толчка поезда. Заскрежетали тормоза, раздался негромкий гудок, и за окном тускло осветилась какая-то станция.

Темный ночной перрон был пуст. Стелился низкий туман. И фигура человека в железнодорожной форме, будто возникшая из воздуха, из неоткуда, была какой-то нереальной, киношной, фантомной. Казалось, что человек на перроне не шел, а плыл по реке.

Раздались приглушенные голоса, и состав снова дернулся. И медленно поплыл в глубь туманного тоннеля.

Ирина резко села, свесила ноги, потерла виски, поправила растрепавшиеся волосы и увидела, что ее вчерашний собеседник крепко спит на соседней полке, чуть приоткрыв рот.

– Господи, – пробормотала она, – я, кажется, совсем одурела!..

Ирина торопливо шарила ногами по полу, пытаясь найти свои туфли. Одернула кофту и юбку, тихо приоткрыла дверь. «Только не разбудить бы! Стыдно-то как!..»

У двери Ирина обернулась. Владислав продолжал крепко спать. Она увидела его крепкую грудь, сильную мускулистую руку, закинутую за голову, чуть седоватые, но все еще густые волнистые волосы, упрямый подбородок с «расщелинкой» и крупный, красивый рот.

Она смотрела на него несколько минут, и ей захотелось… «Нет-нет! Бред, идиотизм, кретинизм, наваждение какое-то!»

Ей захотелось присесть на край узкой вагонной полки и… провести рукой по его волосам, лицу. Хотелось смотреть на него еще и еще. Внимательно, долго, чтобы оставить в памяти отпечаток его лица, широкой мускулистой груди, его крупных и сильных рук…

Ирина чуть потянула носом и почувствовала запах: какой-то знакомый одеколон, нерезкий, теплых тонов, совсем ненавязчивый и очень приятный.

«Запахи – это воспоминания», – подумала она. Потом она словно очнулась, мотнула головой, сбрасывая морок, и быстро пошла к своему купе.

Дверь оказалась незапертой. Красная Шапочка крепко спала, и на ее бледном, веснушчатом и довольно милом лице застыла скорбная гримаса отчаянья и беспокойства.

«И всюду страсти роковые…» – подумала Ирина и громко вздохнула.

«Вот и девочке этой спится тревожно… Кто ее провожал на вокзале? Любовник, муж? Да мне-то какое дело!..»

Ирина разделась. Осторожно, чтобы не разбудить соседку, легла на свою полку и закрыла глаза.

Наваждение. Глупость и наваждение. Коньяк, не иначе. Сто лет она не пила! А тут… Разнюнилась, растрещалась. Выложила все как на духу! Случайному человеку. Да еще мужику! Бред и глупость! «Ладно, – успокаивала себя Ирина. – Завтра расстанемся и… как ничего и не было. Стыдно, конечно, но… Переживу!»

Стыд, он ведь тоже проходит! Ну, или горит со временем не так ярко. А потом и вовсе забывается.

Да и он! Вспомнит ли он про нее через пару дней? Про зрелую дурочку, нет, дуру, именно – дуру! – которую потянуло на откровения?

Климактерический всплеск, не иначе. Ладно, переживем! Не такое, как говорится…

Ирина долго не могла заснуть. Перед глазами проплывали эпизоды всей ее жизни. Отрывками, строчками, кадрами, словно вырезанными неопытным монтажером. И эти кадры местами были рваные, смазанные, путающиеся во времени.

Ирина видела себя молодую: еще совсем худую, голенастую, неловкую, с распущенными по плечам волосами, вечным румянцем на лице, которого она всегда стеснялась.

Зимний лес, плотный снег под тоненькой корочкой льда, серое небо в низких и плотных облаках… Они с мужем идут на лыжах. Она устала, просит передышки, и они присаживаются на влажный пенек. Точнее, присаживается только она. А муж, тоже тощий, молодой, в синей вязаной шапке с белым помпоном, наливает кофе из китайского, с красной жар-птицей, слегка помятого старого термоса. Еще помнит вмятину на правом боку термоса…

Чушь какая-то врезается в память! Лицо мужа помнит расплывчато, а вот дурацкий этот термос – пожалуйста!

Кофе очень сладкий, со сгущенным молоком. Но ей нравится, потому что она сластена. Муж протягивает ей бутерброд – обычный бутерброд с сыром. Она зажмуривает глаза: как вкусно! Просто божественно!..

Почему-то вкус этого кофе и бутерброда Ирина помнит всю жизнь…

А в электричке она засыпает у мужа на плече, и в голове вертится одна только мысль: какая же я счастливая! Даже страшно!..

Кадры меняются.

…Их комнатка в четырнадцать метров у парка «Сокольники». Узкая тахта, покрытая полосатым пледом. Рядом – торшер. На чешских полках – книги и кофейный сервиз, синий, в горох. На журнальном столике – ваза с ромашками. Огромными, с ладонь. Она очень любит ромашки!

На стене висит акварель. Зимний лес… По узкой тропинке бредет девушка. Красная курточка, белая шапка… Это она. Картину писал ее муж – он отлично рисует.

Смена кадра.

…Кроватка сына. Она стоит у окна. На улице октябрь. Льет дождь. Ветер безжалостно срывает желтые листья, и они несутся по тротуару, по проезжей части, вертятся, словно поджаренные. Прилипают к мокрой мостовой и наконец, кончая свой бешеный танец, замирают.

Она ревет… Ревет оттого, что все плохо. Семейная жизнь их странным образом поглупела, обмякла, как тряпка на шесте в безветренную погоду. Муж все чаще старается убежать из дома, где плачет младенец, где пахнет сырыми пеленками и подгоревшим молоком. Она буквально валится с ног и почти ненавидит мужа, считает его предателем.

Много позже она поняла, что тогдашний он, ее муж, был совсем мальчишкой, неготовым к проблемам и сложностям. Но это произошло потом. А в те дни все воспринималось как большая обида.

Приезжает мать, и с порога начинает поносить ее «муженька» – по-другому она его и не называла. «Зять – ни дать ни взять», – вздыхает она. Потом выкладывает на стол миску с котлетами, банку с супом, кусок сырого темного мяса. «Вот! Отстояла за этим кошмаром полдня!» И продолжает ворчать, что «тащит все на себе». Мать гордится тем, что все на ней держится, и при этом то и дело попрекает дочь и ненавидит зятя.

Это правда, без ее поддержки Ирина не выжила бы. Но… От вечных попреков матери становится только хуже, больней.

«Разводись! – требует мать. – Мне надоело кормить твоего отщепенца!»

Ирина злится на мать, начинает ненавидеть и ее тоже. Снова плачет и думает о том, как она одинока.

А потом муж загулял. И с кем? С ее лучшей подругой! Так Ирина потеряла и подругу, и мужа. Он просил прощения, уговаривал… Убеждал, что это была просто интрижка. Но она не простила. «Сейчас, когда мне так трудно!.. Когда у нас маленький сын! И потом – с подругой! Самой близкой! Как вы могли? Как?!»

Ирина подала на развод. А он, кстати, довольно быстро женился! Нет, не на подруге. Хоть это как-то утешало…

Когда развелись, все думала: «А может, зря?.. Подрос бы сынок. Муж привык бы к нему, подружился. Недаром ведь говорят, что мужики лучше понимают детей в осмысленном возрасте! Может, надо было подождать? Потерпеть? Или – перетерпеть?»

Потом был размен их комнаты, которая ну никак не делилась! А если и делилась, то лишь на две комнаты в общежитии.

Как-то после осмотра одного из вариантов – в деревянном бараке в Раменском – Ирина просто плюнула и ушла. К матери, в свою бывшую «девичью». Восемь метров, узкая, как трамвай, комнатенка.

Вдоль стены – кровать сына и ее диванчик. Проход – сантиметров сорок, не больше.

Отношения с матерью стали совсем напряженными. Мать с утра до вечера пилила дочь, что та дура – оставила бывшему мужу комнату, не поделила. «Взяла бы хоть деньгами», – повторяла мать. И сама со вздохом тут же добавляла: «Да что с него взять, с отщепенца!..»

Все это было правдой. Но хоть как-то бороться у Ирины просто не было сил.

Отец к сыну не приходил: мать Ирины сразу заявила, что в дом она «это говно» не пустит».

Ирина выводила сына во двор и там передавала бывшему мужу, отцу их сына. Потом грустно смотрела из окна, как маленький, неповоротливый мальчик в тяжелой шубе, перетянутой ремнем, в голубой вязанной шапке и рукавицах, неловко тычет в сугроб красной лопаткой. В одиночестве. А его «воскресный папаша» сидит на скамейке и читает журнал.

Потом внезапно и страшно погибает мать – под колесами грузовика. Ирина остается одна.

Никто ее больше не пилит, не терзает душу, не требует порядка и блестящих кастрюль. Никто не ворчит, не дает советы, не попрекает. Но… Рядом больше нет близкого человека. Того, кто пожалеет все же… Того, кто ее любил…

Они с сыном одни в квартире. Хозяева. А на сердце – тоска…

Новый кадр.

Детский сад. Неистребимый запах тушеной капусты и каши. В пенале деревянного шкафчика с Мойдодыром – мокрые колготки и варежки. Она быстро одевает сына и торопится домой. Сын неугомонно болтает о всякой всячине, задает бесконечные вопросы, и она тащит его за руку, покрикивая, чтобы он поспешил.

Ужин дома. Макароны, сосиски. Сын снова болтает и ждет ее объяснений. А мать торопится его уложить и хоть чуть-чуть отдохнуть. Прочитана сказка, получены ответы. Она прикрывает дверь в детскую и падает в кресло. Минут на пятнадцать, не больше. Главное – не уснуть! Глаза закрываются, но усилием воли она…

Все усилием воли! Все – на сопротивлении чему-то. Все!!

Потом стирка в тазу – коричневые, в рубчик колготки. Клетчатая рубашка-ковбойка, черные шорты. Ее колготки, трусики, лифчик.

Надо еще почистить картошку на завтра. Компот. Три бутерброда с собой, на работу – в столовку идти неохота, жаль и желудок, и деньги. Строжайшая экономия. Надо копить деньги на отпуск!

Вот теперь все! Она снимает халат и падает на кровать. Все, все! Спать! Только спать!.. Об остальном она подумает завтра. Как Скарлетт О’Хара…

«Как я ее понимаю…» – шепчет Ирина и через пару секунд засыпает.

…Первое сентября. Взволнованный сын с букетом в руке. Она плачет, видя, как ее мальчик уходит от нее, поднимаясь по щербатым ступенькам школьного крыльца. Сын оборачивается, и Ирина видит его перепуганные огромные глаза.

«Вот так он однажды уйдет навсегда!» – вдруг пронзает голову эта страшная мысль. И теперь уже ревет она.

Как быстро сменяются кадры в этом «кино»!..

…Вот и последний звонок. Ее сын, высоченный, красивый, в новом костюме, машет ей рукой, подбадривая: «Мам, ну все ж хорошо! И чего ты снова ревешь?»

Вступительные в институт. И снова бессонные ночи – не дай бог, армия! Не дай бог – Чечня. И первая девочка в доме – его девочка, сына. Милая, тихая – пьет чай и робеет поднять глаза.

Ирина тоже боится ее, этой девочки. Потому что она реальная, вполне ощутимая угроза и может украсть ее мальчика!

Но в тот раз пронесло…

Новый кадр.

…Ирина стоит у могилы мамы и просит прощения. Почему? За что? Не знает и сама. Говорит сбивчиво, торопливо, пытаясь что-то объяснить, оправдаться…

…Девичник с подругами: бутылка вина на столе, курица, торт… Воспоминания, взрывы смеха, жалобы на детей, старые анекдоты. Разговоры о тряпках. О мужиках. Ирина молчит… Ей рассказывать нечего.

…Турция. Шумный пляж. Почти нестерпимое белое солнце. Белое тело, которого она страшно стесняется. Но вскоре понимает, что всем вокруг – наплевать! Никто и не смотрит на нее… Подумаешь, тетка! Еще одна какая-то тетка приехала. Да здесь таких – легион!

«Тетка, – повторяет Ирина про себя. – Вот я уже и тетка… Ну что ж, надо смириться! Обидно, правда, ужасно…

Такие дела…

Но море – прекрасно! И номер хорош! И не надо стоять у плиты! Боже, не надо! Ирина просыпается утром и чувствует себя королевой!

Как мало нам надо! Как мало… И всего-то – маленький отельчик в Белеке, три звезды.

…Работа, работа, работа. В метро очень душно. Раньше так не было. Или было? Или раньше ей просто не было душно?

Очень хочется красное пальто. Просто невыносимо хочется – так, что спать не может! Уже две недели не спит. Но дорого – страшно! Так же невыносимо дорого, как и хочется. «Нет, не могу!.. Я что – идиотка? Да и потом – красное! Не по возрасту, да? Да! Идиотка…»

И вот пальто лежит на диване. В прозрачном целлофановом пакете. А вытащить обновку страшно…

И снова две бессонные ночи подряд. В мучениях: «Мне никогда ничего так не хотелось… Деньги?.. Прорвемся! Поголодаю немного – мне это только на пользу!»

Потом свадьба сына. Такая неожиданная. «Почему так скоро? Вы что, не можете подождать? Внезапно так, без подготовки… Ну, хорошо! Я смирюсь, привыкну. Раз надо… Уж сколько раз я привыкала, смирялась!.. Конечно, я привыкну. Ради тебя, сынок!»

Кадры «хроники ее жизни» замедлили свой бег.

И это все? Все, что было? Самое яркое? Самое запоминающееся? Самое значимое? Неужели все?!

Ну, нет! Разумеется, было еще…

Только вот… вспоминать почему-то не хочется. Нет, ничего стыдного! Так, ерунда. Курортный роман… Служебный роман… Все ненадолго, без последствий. Неинтересно и тоскливо.

Про тот курортный и вспоминать неохота. Влажное чужое белье и чужая комната. Очень жарко. На стекле бьется жирная муха. Жужжит. Ирина очень стесняется и просит его отвернуться. Он усмехается. А когда она выходит из душа, он, не поворачивая головы в ее сторону, жадно ест арбуз и смотрит в окно. Словно Ирины и нет в комнате. Но он не Дмитрий Гуров, а она не Анна Сергеевна. Это понятно. Их роман без продолжения. А потом он говорит, что хочет спать, и громко зевает. Ирина быстро одевается и уходит. В своей комнате она плачет. Всего-то неделя. Радости – ноль. А боль и обида – надолго. А про служебный…

Он не был женат. Но у него была мама! И эта самая мама стоила как минимум двух жен! Или даже трех! Мама все время что-то требовала. Вовремя быть дома. Выходные проводить с ней. Сопровождать ее в театр. Ездить с ней в санаторий. Вызывать участкового врача и при этом присутствовать.

Хотя он был неплохой человек. Но… Кто ж согласится на такую маму? Ну и, понятное дело, расстались.

И все без радости… Нечего вспоминать. Одна шелуха…

Ирина часто думала: кто-то сгорает в страстях. Постоянно. Слышала об этом от своих приятельниц и сотрудниц. Кто-то проживает размеренную и спокойную семейную жизнь. Но у всех – почти у всех – что-то было. Яркое, значительное, запоминающееся. То, что украшает женскую жизнь. Хоть воспоминания! Сердечная память.

Только у нее – ничего такого. Ни яркого, ни значительного, ни запоминающегося… И ничего уже больше не будет! Ни-че-го! В этом она была совершенно уверена! К полтиннику уже подкатило! – Вы о чем? О каком женском счастье? Если уж молодые девчонки табунами бродят по жизни в полном одиночестве!.. А ей-то куда?..

Проснулась Ирина от звяканья стакана. Красная Шапочка пила чай и скорбно смотрела в окно.

– С добрым утром! – приветливо сказала попутчица. – Чаю желаете?

– Кофе желаю! – улыбнулась в ответ Ирина. – Не знаете, здесь подают?

Красная Шапочка пожала плечом.

– Наверное, подают. Только, думаю, растворимый. Настоящего от них не дождешься…

Кофе и вправду был растворимый. Но Ирину устроил и такой. Пара кусков сахара, долька лимона – и вот оно, счастье!

А еще страшно захотелось есть. И Ирина, смущаясь, съела почти целую пачку печенья.

Потом достала зеркальце. Внимательно изучила свое лицо и осталась довольна: для женщины сорока восьми лет, проведшей «бурную» ночь с алкоголем (и всего-то – три рюмки!), да еще и на чужой, простите, постели… Нет, она еще очень даже ничего!

Спасала природа: хороший цвет кожи, темные ресницы и брови, густые, длинные волосы. При всей ее яркости, данной природой и родителями, косметикой она почти не пользовалась. Посему – тушь не расплылась, карандаш не потек, волосы лежали ровной волной.

Ирина причесалась и ловко, быстрым привычным движением заколола волосы на затылке заколкой.

– Вы меня извините!.. – робко начала Красная Шапочка. – Вчера я не дала вам отдохнуть…

– Да ладно, пустяки! – бодро парировала Ирина. – В другой раз отдохну! Не стоит переживать по этому поводу! К тому же я выспалась.

Красная Шапочка наморщила лоб:

– Ситуация у меня, знаете ли… Жуткая, в общем! – выпалила она и так наморщила свой носик, что, казалось, вот-вот заревет.

Ирина даже растерялась от такого поворота.

– Ну, все как-нибудь образуется! – утешительно-назидательно изрекла Ирина. – Все перемелется и… будет мука! – по-дурацки пошутила она.

По всему было видно, что Красная Шапочка так не считает. И она вдруг заговорила – торопливо, словно боясь не успеть. Ехать им осталось всего часа полтора.

– Есть муж, детишки, – начала свою исповедь Красная Шапочка. – И все было замечательно! Вы не поверите – как в сказке! Дом, сад, машина. И любовь. Так мне казалось… Родители мужа – прекрасные люди! Ко мне относились как к дочери, представляете? Нет, даже лучше!

А тут… Поездка в Москву. И там – встреча с одноклассником, моей первой любовью. Случайно, в кафе. Рок судьбы! И понеслось! Закрутило, завьюжило! Не остановиться никак! Понимаете, это оказалось вне нашей воли!

У вас так было, наверное? Ну, чтобы никак! – Красная Шапочка слегка покраснела и вопросительно посмотрела на Ирину, явно ища одобрения и поддержки со стороны более взрослой и опытной женщины.

Но Ирина в ответ грустно покачала головой:

– Так – не было. Наверное, не повезло… Или наоборот! – бодро усмехнулась она, стараясь сгладить возникшую неловкость.

Красная Шапочка с жалостью посмотрела на попутчицу:

– Что, ни разу? За всю вашу жизнь?!

И тут же сама смутилась и постаралась утешить Ирину:

– А может, и правильно! Может, вам повезло! А мне… Вот честно – не знаю! Я и самая счастливая, и самая несчастная, понимаете? Надо бы порвать, а сил не хватает. Сколько раз пробовали!..

Он… не против детей. Но они же ему неродные! Как там все получится? Я не знаю. А муж… Он детей обожает. Прекрасный отец! К тому же – свекровь. Лучшая бабушка! Она сильно болеет… И внуки для нее – отрада. На этом только и держится. А если я отниму… Всем ведь жизнь переломаю – мужу, свекрови. Возможно, и ему. Моему… Ну, вы понимаете! А про себя я и не думаю! На себя мне плевать! Как потом все будет? Все равно – пропадаю…

Свекровь все знает… Но от сына скрывает. Мне говорит: «Подожди! Не спеши! Дров не ломай! Жизнь – она сложная штука. Столько нюансов бывает…»

Она меня прикрывает! Понимаете? Нет, вы слышали про такое? Терпит меня, чтобы я только не ушла. Страдает и терпит. Удивительный человек!

Жалеет меня, как мать не жалела. А я вот такая, получается, сволочь! Раз в две недели – в Москву…

– Свекровь ваша права! – осторожно сказала Ирина. – На все нужно время. Страсть, знаете ли… Продукт скоропортящийся.

– А вам разве это известно? – Красная Шапочка недобро сощурила глаза. – Ну, чтобы так, как пророк, говорить?

«Все правильно, – подумала про себя Ирина. – Как я могу давать совет этой девочке? Я, по сути, душевный инвалид!.. Сказать: все, разорви! Дети дороже. Семья – это главное! Порви свое сердце! А если потом… она окажется самой несчастной на свете?! Потому что без любви! Как человеку принять решение? Что перевесит: долг или?.. Другая бы не задумывалась… А эта страдает! Совестливая, значит… Только кому и когда от этого было легче?»

В дверь купе постучали.

На пороге показался Владислав, вчерашний случайный попутчик.

Ирина, чуть покраснев, поздоровалась. Почему-то очень смутилась. Красная Шапочка взглянула на гостя с удивлением. Потом перевела взгляд на соседку.

Заметив ее смущение, едва заметно усмехнулась и вышла в коридор.

– Рразрешите? – спросил Владислав.

Ирина кивнула.

– Ну да, разумеется, – и от смущения отвела глаза в сторону.

Как-то так получилось, что их вчерашняя взаимная исповедь продолжилась.

Владислав говорил о своей работе. Рассказывал про дом, который построил сам, правда, с помощью деревенских мужичков из соседей. Увлеченно рассказывал Ирине про свой сад, где растут груши, сливы и, представьте себе, черешня! И это в наших-то краях!

Потом увлеченно описывал свою баньку – из карельского сруба:

– В этих бревнах ни черта не заводится – никаких жуков, никакой гнили! Вы понимаете? Это – самое лучшее из всего, что возможно. У меня вообще к хозяйству серьезный подход! – с улыбкой хвастался Владислав.

Сообщил, что увлекся пасекой и пчеловодством:

– Такая, знаете ли, история интересная! И мед – чудо какое-то! Нет, вы не смейтесь – чистейшая правда! В первый год собрал совсем немного, но на зиму почти хватило. Да и на подарки родне! Сыну и дочке!

– А они у вас… далеко? – осторожно спросила Ирина. – В смысле, живут далеко?

– В городе, – коротко ответил Владислав. – Дочка в Н., а парень – в столице. Да и дочка туда собирается, – расстроенно добавил он. – Никак не уговорю остаться на родине.

– Чудно… – улыбнулась Ирина. – Мой московский мальчик, весь из себя столичный, городской, уехал в деревню. Ну, или почти в деревню. А ваши стремятся в Москву!..

Помолчали. Каждый о своем.

Потом Владислав взглянул на часы и вздохнул:

– Через тридцать минут прибываем.

Он внимательно посмотрел на Ирину, кашлянул и спросил:

– Простите, Ирина! Не осуждайте и не сердитесь, прошу вас! Знаете, как в жизни бывает…

Да по всякому бывает, – продолжил Владислав после небольшой паузы. И встречи случайные, и расставания… Спутники и попутчики, – усмехнулся он, вспомнив их вчерашний разговор.

– Словом… Я оставлю вам свой телефон? Ну, если вдруг?

Ирина подняла глаза и отрицательно покачала головой:

– Нет, Владислав! Не нужно! Тут дело не в вас, поверьте! Честное слово – не в вас! Просто… все это глупость какая-то! И вчерашняя ночь, и коньяк, и мои откровения!.. Поверьте, я знаю, как в жизни бывает! И как не бывает – увы, тоже знаю!

И не придумывайте себе ничего! Я вас очень прошу! Сказки, знаете ли… Они остались в далеком детстве!

И посему… Посему мы с вами будем жить дальше так же, как и жили! Ну, в смысле, я… – совсем смутилась Ирина. – Потому что привычка… Заботы… Они мои – понимаете? Только мои! Вот внук должен родиться! Мой внук, понимаете? И вы тут совсем ни при чем! И жизнь моя – привычная, обыденная, размеренная, скучная, обывательская, одинокая и городская – только моя! И мне в ней… привычно! И даже комфортно! Я к ней привыкла и отвыкать не хочу! Да и на приключения всякого рода меня никогда не тянуло – вы уж простите! Не из фантазерок я и не из мечтательниц. Не из авантюристок…

В общем, вы меня поняли! И не обиделись, очень надеюсь! Так что давайте без «вдруг» и без «если» – согласны?

Владислав вздохнул, развел руками и согласно кивнул. Попрощался и пожелал ей всего наилучшего:

– Самое главное – здорового внука! – улыбнулся он и вышел за дверь.

Лицо Ирины горело. А руки были холодными. Как лед…

И чего это я так разволновалась? – удивилась она. – делов-то… Ну, слава богу, что объяснились, что не обиделся. Неплохой вроде мужик. Впрочем, много я в них понимаю?! Опыта у меня… С медную копейку. Ну, да ладно!..»

Неловкость почти прошла. Ирина подкрасила глаза и губы, надела плащ и стала смотреть в окно. Поезд медленно тащился по окраине города, подбираясь к вокзалу.

В вагоне началась суета: люди спешили вынести вещи. Кто-то шумно прощался. Вдруг неожиданно включилось радио. Хмурая проводница быстро прошла по коридору.

Наконец Ирина увидела сына. В сердце словно раскрылся цветок. Сын стоял на перроне и пристально вглядывался в окна вагонов.

Ирина отчаянно замахала рукой, и сын, заметив ее, заулыбался.

Они долго стояли обнявшись. Ирина уткнулась в плечо сына и замерла, почувствовав знакомый, самый любимый запах.

Он подхватил ее чемодан, и они пошли к выходу, продолжая держать друг друга за руки.

У выхода Ирина обернулась. Красная Шапочка шла по перрону одна, надвинув почти по глаза свою дурацкую шапку. Из-под шапки, словно лисий воротник, кудрявились ее золотистые волосы.

Владислав стоял возле урны, пытаясь на ветру закурить сигарету.

Ирина быстро повернула голову в сторону – только не встретиться взглядами! Почему-то она смутилась, вздрогнула и, плотнее прижавшись к сыну, прибавила шагу.

В машине болтали о том о сем. И сын, смущаясь, признался, как он ее ждал.

Невестка встречала на пороге: смешная, с острым – «яичком» – животиком, закутанная в огромную шаль.

Они обнялись. Потом пили чай, обсуждали семейные дела.

Решили, что после дневного отдыха – «ты, мам, с дороги» – поедут в гости к сватам.

Отведенная ей комната была маленькой и уютной. Тронула ваза с тюльпанами. «Сын постарался!» – догадалась Ирина.

Она укуталась поуютней, поджала под себя ноги, свернувшись колечком, – поза, любимая с детства. Закрыла глаза и подумала, что она очень счастлива. Нет, правда! В ней нуждаются. Она нужна! А это значит, что не одинока!

Разве дозволено быть одинокой, имея детей?

Какая там личная жизнь?.. Дети, внуки, работа…

Нет, он хороший мужик! Это же видно! Ну, или выглядит таковым… Так хочется верить, что есть на земле хорошие мужики. Остались еще. И Владислав – среди них.

Она все правильно сделала. Совершенно ни к чему. Уверена! Хотя… И молодец, что не взяла телефон. Меньше будет соблазнов.

Ирина вздохнула, словно жалея о чем-то, и быстро уснула.

Вечером собирались в гости. Она открыла свою сумочку, чтобы достать пудреницу и помаду.

Из бокового кармашка выпал листок бумаги.

На нем были написаны номер телефона и три слова: «Ну, если вдруг…»

Сердце екнуло и часто забилось. Ирина почувствовала, как ее слегка бросило в жар. Посмотрела на дверь, быстро сунула бумажку обратно в сумочку и… улыбнулась.

«Ну, если вдруг…» Смешно! И не безнадежно, ведь так?

То странное лето

Нет, так не бывает! Так быть не должно! Говорят, жестокость судьбы людей озлобляет. И уж никак не прибавляет душевности.

Впрочем, она и не озлобилась. Просто рассыпалась.

Тогда вообще все было довольно паршиво. Жизнь изменилась до неузнаваемости. Девяностые годы… Не все удержались под напором ветра перемен. А ветер был ураганным! Многие ломались… Особенно мужики. Бабы – они ведь народ живучий. Крути их, ломай! Сгибай пополам! А им – хоть бы хны! Хотя нет, какое там «хны»?!

…Она тоже попала под эти лопасти. Но устояла. Не перемололо в муку.

Бабушка почти три года безнадежно болела. Все понимали – возраст… Но принять это было непросто. Бабушка, на которой держалась вся семья! Ни она, Ольга, ни ее мать, Елена Николаевна – единственная дочь бабушки – никогда не знали ни магазинов, ни готовки, ни стирки. Бабушка Антонина Васильевна всю свою долгую жизнь тащила тяжелый воз на себе. Дочь Леночка была объявлена больной и несчастной: сердечница, ранняя вдова, женщина тонкой организации, слезливая, утонченная, экзальтированная…

Елена Николаевна за все переживала отчаянно. Сразу укладывалась в постель, бледнела лицом, замирала и в тот же миг переставала принимать пищу.

Бабушка Тоня крутилась вокруг нее, ставила ей компрессы на голову, отпаивала валерьянкой и сладким чаем.

Тут же вызывался врач из поликлиники, и Леночке выписывался больничный.

– Пропадете вы без меня! – ворчала бабушка, надевая в прихожей старенькое драповое пальто. – Вот помру и… И вы следом за мной?..

Поворчав, бабушка отправлялась в магазин. Или в аптеку – Леночке требовались лекарства. Много лекарств.

Тогда, в девяносто втором, бабушка и слегла. Елена Николаевна ушла с работы – за бабушкой требовался уход. Уход был сложным: грузная бабушка и хрупкая мама. Мама могла накормить, дать лекарство, поправить подушку.

А вечером, когда Ольга возвращалась с работы, совместными усилиями Антонину Васильевну мыли, обтирали, переодевали и перекладывали с бока на бок – боялись пролежней.

Хуже всего было с едой: в магазинах по полкам гулял лишь ветер, а для покупок на рынке с его изобилием требовались деньги, которых, конечно же, не было.

А Елене Николаевне, в связи с ее низким гемоглобином, нужны были печенка и гранаты. Да и бабушка впервые закапризничала. Например, ей хотелось куриного бульона. Или тамбовского окорока, как в давние времена. Или свежего огурца со сметаной… И это в самом начале марта!

Да ладно, продукты! Их, конечно же, надо было доставать. Но даже это не решало всей проблемы. Из продуктов надо было еще и уметь приготовить!

Елена Николаевна каждый раз с опаской и ужасом смотрела на влажный, темный шмат печенки и все не решалась взять его в руки. В результате печенка (конечно же, с неснятой пленкой!) моментально пригорала, куриный бульон получался мутным, грязно-серого цвета, вермишель, положенная не вовремя, расползалась, превращаясь в неаппетитную кашу, а собственно каша – к примеру, манная – получалась густой, комковатой и всегда пригорелой.

Бабушка слабым голосом давала указания, но… Дочь ее, Леночка, была человеком старательным, но катастрофически неталантливым в этом несложном вопросе.

Тогда за дело бралась Ольга. У нее выходило чуть лучше. Но до бабушкиных успехов было ой как далеко!

И снова лекарства! Импортные, дорогие. В аптеках их не было. Однажды, отчаявшись, Ольга поехала на толкучку, к Рижскому рынку. Вот там было все! В том числе и лекарства. Наткнулась на одну тетку – у той на фанерном ящике, припорошенные снежком, лежали подмокшие цветные коробочки. Разговорились. Тетка оказалась провизором. Нужные лекарства обещала достать. Про цену Ольга и не спрашивала – испугалась отказа.

Созвонились через пару дней. Тетка назначила встречу. Таблетки принесла, цену назвала… нереальную! Но Ольга со вздохом согласилась. А куда было деваться?

Уже дома обнаружилось, что таблетки просрочены. И телефон «провизора» не отвечал. Обидно было – до слез!.. Впрочем, накалывались тогда многие: обман пышно расцветал, мошенничество входило в силу. Все худшие человеческие качества обнажились тогда, как подснежники ранней весной. И все это оправдывалось острейшим дефицитом всего и вся и попыткой, отчаянной попыткой выжить.

Одно только спасало, держало на плаву – присутствие Андрея. С Андреем было все хорошо! Так хорошо, что от этого иногда становилось даже чуть-чуть страшновато…

Андрей помогал чем мог: возил маму в больницу, таскал из деревни картошку в мешках. Однажды привез с охоты огромный шмат кабана. Но мясо, к сожалению, не пошло: во-первых, было жилистое, жесткое, а во-вторых, воняло нещадно!

С Андреем встречались по воскресеньям – субботу обычно занимали домашние дела.

А в воскресенье… Наступал праздник! Обычно ездили за город. Исколесили тогда все Подмосковье: Клин, Чехов, Мураново, Архангельское, Абрамцево…

Гуляли не просто так – «со значением». «Культуру в массы, деньги – в кассу!» – смеялся Андрей.

Он был сметлив и заботлив. С собой непременно брал термос с горячим чаем, стопку бутербродов с «чем было». На кафе и рестораны рассчитывать не приходилось – было их тогда еще совсем мало, очереди стояли жуткие, меню было скудным, а цены – огромными.

Впрочем, иногда все же ходили! Например, в Архангельском. Был поздний май. Они уселись на террасе, на воздухе. Подали вполне приличный шашлык и салат. Потом пили кофе с мороженым…

Впрочем, не это главное! С Андреем Ольга готова была пить пустой кипяток, грызть черный хлеб и жить в землянке… на Севере!

Ольга смотрела на него, и сердце буквально плавилось от счастья и нежности. Ее мужчина! Высокий, стройный, голубоглазый. С красивыми и сильными руками, прекрасными манерами, хорошим воспитанием и образованием.

С мужчинами тогда – во времена всеобщего дефицита – тоже было несладко… Колбаса-то потом появилась, а вот нормальных мужчин, увы, больше не стало!

Ольга понимала, что ей повезло. Андрей подходил ей по всем параметрам. Им никогда не было скучно вдвоем. Они почти не ссорились – так, пустяки: подулись друг на друга немного, и все. Вышел пар – и снова одно сплошное счастье!

Конечно, говорили о женитьбе и строили планы. О свадьбе она и не мечтала. Зачем это нужно? Не те времена… Ппросто посидеть тихо в кафе – ты, я, твои родители, мои. Ну, пара-тройка твоих друзей и две мои подруги. Все! Скромный ужин, тихая музыка. Никаких здравиц и тостов! Это все не для нас. Да, платье, конечно же! Не белое – это точно! Что-нибудь из разряда «и в пир, и в мир, и в добрые люди».

Жизнь приучила быть экономной.

Решили так: загс – в начале августа, а следом – поездка на море. Да куда угодно: Прибалтика, Черное, Азовское, Балтийское – лишь бы на море! Прибой, просоленный воздух, влажный песок и крутая волна.

Только бы бабушка не подвела…

Подвела. Умерла Антонина Васильевна аккурат перед свадьбой, в двадцатых числах июля.

С похоронами помог, разумеется, Андрей. Поминки устроили дома. Пришли только соседки и какая-то дальняя родственница бабули – Ольга ее и не помнила вовсе.

После похорон матери Елена Николаевна окончательно слегла и вставать отказывалась.

Ольга билась изо всех сил, но… Мать не вставала. В туалет и в ванную комнату она не ходила – просила судно или тазик.

От кафе, уже заказанного и частично проплаченного, Ольга отказалась: траур по бабушке и ее невыносимая тоска веселый и долгожданный праздник отменяли.

Андрей не понял ее. Слегка обиделся и попробовал было отговорить. Приводил разумные и, наверное, правильные доводы: «Жизнь продолжается… Мы так этого ждали… Антонина Васильевна этого не одобрила бы…» Но слушать их было невыносимо. Ольга, пожалуй впервые в жизни, сказала твердое «нет».

Какая свадьба, какая гулянка?!

Потом подключилась и будущая свекровь. Исчерпав уже приведенные ее сыном доводы, мимоходом обронила, что деньги – в смысле, задаток в кафе – возвращать им не собираются. Так, может быть… Оля, подумай!

В ответ Ольга бросила трубку, понимая, что отношения с будущей свекровью она заведомо портит – та была женщиной, способной слышать только себя.

Мучил вопрос со свадебным отдыхом. Билеты на поезд были заказаны, комнатка в Паланге снята, а вот маму оставить было не с кем…

Вызвалась соседка: «Буду приходить три раза в день, поить, кормить и вообще».

Мама была согласна. Казалось, что ей все безразлично. Дочь за полу платья она не держала, от отдыха не отговаривала, но… Дело было не в ней, в самой Ольге. Оставить мать она не могла.

Предстоящий разговор с женихом очень мучил. Про себя она проговаривала свои объяснения тысячу раз. И каждый раз начинала злиться… Почему-то на него. Как же так?! Если он, человек ей дорогой и близкий, с которым она готова пройти всю долгую жизнь, разделить все проблемы и беды – и не поймет ее? Точнее, не сможет понять? Обидеться тогда? Или только расстроиться? Обвинить в излишней слабости, сентиментальности, глупости, наконец? Неразумности?

Тогда для чего ей все это? Ну, если не поймет? И как они будут дальше жить вместе?

Почему она так волнуется перед объяснением с Андреем? Почему, если быть честной, почти не рассчитывает на его понимание?

Значит… Нет, ничего это не значит! – обрывала себя Ольга. Он все поймет и не осудит! В конце концов, у них вся жизнь впереди! И сколько еще будет отпусков, ресторанов, нарядных платьев, веселья и разных морей!

Просто сейчас… Ей не до этого. Вот и все.

Ресторан отменили. Заранее купленное платье – нежно-серого, скорее пепельного цвета, из легкого шелка – висело в шкафу… «Ничего, «и в пир, и в мир» еще пригодится!»

Андрей уехал в командировку в Выборг. На пару дней.

Про Палангу Ольга решила поговорить по возвращении.

Загс был заказан на шестое августа. Мама по-прежнему не вставала. Свекровь ни разу не позвонила. Ольга еще раз, про себя, обвинила ее в душевной косности и… сама тоже не звонила.

Обе подружки – школьная, Светка, и институтская, Алка, – ее не поддерживали.

Светка, мечтавшая о замужестве как о манне небесной, готовая абсолютно на все, включая пожилого вдовца с четырьмя детьми, обиделась за Андрея: «А он-то при чем? И вообще, нельзя начинать счастливую жизнь с неприятностей!»

«Неприятности? – переспросила изумленная Ольга. – Смерть бабушки и болезнь мамы ты называешь неприятностями?!»

Светка пояснила: «Бабушка была старой, болела давно… Все, уж прости меня, были готовы. Словом, отмучилась… А тетя Лена – так она болеет всю свою жизнь! Тоже мне – новость!..»

Теперь Ольга обиделась и на подругу. Хотя… Со Светкой все ясно: человек она, мягко говоря, простоватый и не очень сердечный. Правду-матку лепит в глаза.

Ольге тогда хотелось, чтобы все ее жалели. А никто не жалел.

Алка – почти мужененавистница, разведенная, с двумя маленькими дочками на руках, оказавшаяся в коммунальной квартире на рабочей окраине в результате громкого и до тошноты некрасивого развода, – к Андрею относилась благосклонно, сухо объявив его «вполне приличным человеком – мне так кажется».

Из уст Алки – рекомендация в высшей степени ценная. Но… Даже душевная и сердобольная, утонченная Алка тоже не пожалела Ольгу. «У самой голова кругом идет! Не до чужих проблем…»

Из Выборга позвонил Андрей. Спросил, забрала ли она билеты в Палангу. А Ольга в ответ начала что-то мямлить, нескладно объяснять и совсем растерялась.

«Понятно», – холодно бросил Андрей и повесил трубку. Похоже, что на такой «долгий» траур он не рассчитывал.

На душе было совсем погано. Все как-то рассыпалось, разваливалось, распадалось… Со свекровью неконфликтная Ольга отношения испортила, подруги не поняли и осудили, мама ушла в себя без надежды вернуться, а любимый – даже он не понял. Совсем…

По правде говоря, Ольга была из той породы людей, которые во всех бедах и ошибках винят только себя. Вот и сейчас она пыталась найти всем оправдание. И в первую очередь ему, Андрею. Но подобные ее попытки чаще всего заканчивались крахом. От этого было обидно и больно.

От билетов Ольга все-таки отказалась. Через два дня снова позвонил Андрей. Сухо спросил про билеты. Она ответила. «Я все понял, – так же сухо произнес Андрей. – Ну, дело твое!..» – и положил трубку.

Она только успела выкрикнуть: «Мое?! А не наше?..»

Но в том, что Андрей ее услышал, не была уверена.

Хотя, если честно, какая разница?..

«Ладно, помиримся! У кого не было такого? Люди ругаются. Обижаются, мирятся. Из этого и состоит наша жизнь», – убеждала себя Ольга. Но получалось как-то не очень…

Андрей больше не позвонил. Никогда!

Не позвонил он и перед загсом. Не позвонил позже.

Конечно, Ольга звонила ему! И не раз! Сначала трубку не брали. Потом ответила свекровь. То есть несостоявшаяся свекровь. Ответила сухо: «Не знаю. Уехал куда-то. Я вам (до этого они были на «ты») повторяю: не знаю! И думаю… – театральная пауза, – вам, Ольга, звонить сюда больше не стоит!»

– Что? – переспросила она, опускаясь на стул.

Но в трубке мерно и монотонно, словно китайская пытка каплей воды, зазвучали короткие гудки.

Сначала был ступор, что-то вроде летаргического сна. Ольга легла рядом с мамой, на соседней кровати, пластом. Так лежала три дня. А потом словно сорвалась: металась по квартире, набирала его номер, распахивала окно, жадно хватая воздух, как рыба. Что-то бормотала, шептала, стояла под ледяным душем, замерзала до дрожи, куталась в два одеяла. Пила только воду из-под крана – долго и жадно. Вода пахла гнилью… Потом ее бурно рвало. Нашла какую-то пачку сигарет, кем-то когда-то оставленную. Пробовала закурить – снова стошнило.

Звонила Алке и кричала в трубку, что жить больше не хочет. Алка сурово спросила: «Из-за чего? Из-за этого козла? Беды ты не видела!..»

Светка хотела приехать, но Ольга решительно запретила ей это делать. Глянула на себя в зеркало и ужаснулась: ведьма! Ей-богу! Немытые патлы, серая кожа, круги под глазами… Тощая, жалкая, страшная..

Жизнь развалилась. Совсем.

Нет, не так: жизнь просто закончилась.

А в начале сентября умерла мама…

Спустя годы Ольга думала: «Как я тогда выжила? Как это все выдержало сердце? Когда все сразу…»

Выдержало. Не умерла. А очень, кстати, хотелось! Мысли были совсем страшные: «Вот бы попасть под машину! Или… газ, например. Утечка. Сделать это самой – сил не хватило. Значит, держалась за жизнь? Слабыми ручонками, обессилившими пальчиками с обломанными ногтями держалась! Верила, что все еще будет?

Нет, не верила. Полная тьма. Кошмарная, без просветов. Жила как во сне, страшном, нескончаемом сне. Работа, квартира… Чай утром, кусок хлеба, яйцо – в рот ничего не лезло, а надо! Правда, зачем?..

Приезжала Алка с девчонками. Девчонки орали, ссорились, хватали то вазочки, то статуэтки, то книги. Вазочки падали и разбивались. Ольга просила избавить ее от этого кошмара и скорее уехать. Алка нервно хватала девчонок – и к двери. Обижалась…

А после их ухода Ольга выключала свет, ложилась, не раздеваясь, и смотрела в темный потолок. Засыпала только под утро.

Пару раз приезжала Светка. Вот у кого все налаживалось! Светка нашла «человека» – именно так она говорила. Произносила это важно и медленно, по слогам: «че-ло-ве-ка».

При всей своей душевной тупости Светка была совершенно искренна в радости. Ее «человек» был свободен от каких бы то ни было обязательств. Старый холостяк, проживающий с незамужней сестрицей. Парочка еще та! Старая дева Светку возненавидела сразу. Понятное дело!

…Слушать Светкины «семейные хроники» было занятием не для слабонервных! И однажды Ольга остановила подругу: «Свет, хватит, ей-богу!..»

Та обиделась: «Это ты от зависти!»

Ольга решила, что со Светкой покончено. «Зачем мне такие подруги?»

А Светка не поленилась еще и позвонить и выдать тираду: «Сама загнала себя в угол, сама виновата и от горя и злости не можешь порадоваться за близких людей! Всех разогнала – и меня, и Алку! Не говоря уже об Андрее!»

Здесь, собственно, варианта два: или стерва, или дура. Другого не дано.

Ольга знала, что Светка – дура. И все ее выпады только от глупости. Словом, общаться с ней расхотелось совсем.

В то время Ольга вообще не могла общаться. Ни с кем. Себя жестоко ненавидела, а всех остальных – презирала.

Вскоре узнала: не обида прогнала ее жениха! Просто встретил он там, в Выборге, женщину. Молодую, красивую. Легкую. И без заморочек. Наверное, влюбился. Так бывает: крышу снесло и – все! На все наплевать! Тем более на какую-то дуру, разрушившую его представление о женитьбе как красивом празднике. О нем и не подумала! Так с чего бы ему думать о ней?

«Предатель, – шептала она. – И чтобы в такое ужасное время!..»

* * *

В октябре Алка пристроила дочек к бывшей свекрови и собралась съездить в Питер. Звала с собой Ольгу. Та раздумывала, колебалась. Питер она любила. Часто думала, что там, в Питере, она обязательно была бы совершенно счастлива! Подумать только: каждый день проходить мимо эдакой красоты! Жить среди этого – не просто любоваться суетливым туристом, закидывая голову назад, и щелкать фотоаппаратом, а жить!

Конечно же, в историческом центре! И наплевать, что там – одни коммуналки с минимумом удобств. За такую красоту и честь жить в музее надо платить! Но перетащить туда маму и бабушку было нереально. Баба Тоня – типичная москвичка, выросшая в Замоскворечье. В детстве она гуляла там с внучкой, рассказывая про купеческие особняки. Читала маленькой Оле вслух Гиляровского. А маме, давно ушедшей в себя, было и вовсе все равно: Питер ли, Москва… Главное – чтобы ее опекали, обихаживали и еще… Оставили бы в покое и давали спокойно болеть!

А после ухода бабули и мамы Ольге стало все равно, где жить и как. Потому что жить вообще не хотелось. Нигде!

В Питер с Алкой она не поехала. И, как оказалось, не зря! Вот ведь судьба! Экскурсоводом дальними родственниками к одинокой Алке был приставлен старый холостяк из питерских интеллигентов. Разумеется, знаток архитектуры и всего прочего. Алка сначала сопротивлялась, а потом согласилась. Чтобы не обидеть заботливую родню. Ну и закрутился у них с этим Петей страстный роман. Алка вернулась в Москву и… через две недели рванула обратно.

Светка – вот ведь чудеса! – взяла на себя Алкиных девчонок. В первый раз в жизни!

Ну, и через полгода питерский Петя уже проживал на Алкиной жилплощади.

Человеком он был в высшей степени странным: молчаливым, закрытым. Какой-то научный сухарь, не иначе.

Но с Алкиными девочками быстро нашел общий язык, и они его обожали.

Алка говорила, что у него удивительный юмор – нестандартный и малопонятный. Но если понять – обхохочешься просто до коликов!

Алка расцвела как маков бутон. С притязаниями к мужеску полу было покончено.

Часто она повторяла: «Как же хорошо, Оль, что ты со мной не поехала!»

Светка тоже крутилась со своим «пожелудым», как она называла своего неюного друга.

Признавалась: «Зануда страшный! Жадноват, это да. Но любит, девчонки! Заботится, понимаете? А обо мне никто никогда не заботился!»

«Пожелудый» (пожилой) Светкин любовник был мужчиной, мягко говоря, непривлекательным: лысый пузан, росту маленького, с носиком-пипкой и блеклыми круглыми глазками.

Но правда заботился. Кашку Светке варил, супчик. Проверял, надела ли Светка в мороз теплые колготки…

Алка презрительно хмыкала: «Конечно! Такая забота! Бесплатно ведь! Без единой копейки!»

Светка и Алка снова начали цапаться: «Твой, – орала Светка, – просто… маргинал, вот!»

Это она намекала на Петино безделье.

«Надо же, – с достоинством отвечала Алка, – мы слов-то каких набрались!»

«А твой старый лис?.. Все экономит? – вступала Алка. – А ты его так и корми – из того, что он принесет! Геркулес и кефир… Да, Свет? Господи! – Алка закатывала глаза к потолку. – Самое мерзкое – жадный мужик!»

«А твой – всем поделится! – не сдавалась Светка. Всем, что имеет! Умными разговорами, например… Знаниями… Да, Ал? Больше-то у него ничего нет! Или я ошибаюсь?..»

Питерский Петя был и вправду не трудоголик. Денег не зарабатывал – не умел. Приносил копейки (младший научный в музее). Но с девками Алкиными занимался. Водил по музеям, проверял уроки, делился знаниями.

Алка пахала как лошадь. Но при этом была совершенно счастлива. «Наверное, впервые в жизни: каждому – свое, – загадочно говорила Алка, и взгляд ее увлажнялся».

А Ольга все так же жила в каком-то своем тревожном полусне, в слабой реальности. Автоматически жила, не человек – робототехника.

Подруги ушли в свою жизнь. Одиночество. И адская усталость от него.

К весне Ольга твердо решила уехать. Оставаться в этом, некогда любимом городе, где сейчас ей было так плохо, Ольга больше не могла.

И квартира, еще недавно такая родная и любимая, а нынче выстуженная одиночеством и тоской, была ей почти ненавистна.

Перемена участи – вот спасательный круг! Полная перемена! Всего! Страны, города, работы, привычек…

У человека, оказавшегося в состоянии даже самого страшного и глубокого отчаяния, сохраняется инстинкт выживания – самый сильный из всех безусловных.

Мысль об отъезде взбудоражила Ольгу и встряхнула. И она лихорадочно начала искать возможные варианты.

«Уехать, уехать! – твердила она про себя. – И там… я буду другой. Здесь мне не вылезти! Здесь – бабушка, мама, Андрей. Здесь – все мое горе, мое одиночество. Здесь – предательство, которое душит меня. Здесь – моя черная яма и пропасть без дна. Здесь меня больше ничего не держит!»

Алка орала: «Куда ты поедешь? Ты инвалид! Еле ноги таскаешь! Сердце болит всю дорогу и голова! Ты же там просто сдохнешь! И сдохнешь еще быстрее! Там вообще никого не будет, ты понимаешь? Вообще! Здесь хоть мы!.. Квартира… Хоть родной язык!..»

В апреле Ольга решила: поставлю своим памятник – и все, до свидания!

Точнее, прощай! Прощай, моя прежняя жизнь! Прощайте, мои обиды, несчастье, тоска! Я уезжаю. А там – там как будет! Если сильная – значит, выживу. Ну а слабая…

И какая разница где умереть? В каких интерьерах?

Здесь, дома, оставаться больше невыносимо!

Помог, как ни странно, Светкин сожитель. Его племянница проживала в Штатах. Вышла замуж за американца. Там у нее все сложилось: дом, достаток, трое детей. И – вот чудеса! – нужна была няня: русскоговорящая, образованная и молодая. Списались, и та быстро выслала приглашение.

Ольга поехала на кладбище. Точнее – в гранитную мастерскую.

За необъятным Хованским – бескрайним городом мертвых – начиналась промзона. Вдоль проселочной дороги, на деревянных, раздолбанных заборах висели самопальные плакатики: «гранитная мастерская», «хорошие цены», «большой выбор» и т. д.

Ольга припарковала машину и вышла. Здесь было совсем как за городом: от проезжавших редких машин пыль вставала столбом. Вдоль дороги цвел иван-чай, посеревший от пыли. Жужжали шмели, порхали капустницы, проносились стремительные стрекозы.

В деревянном заборе обнаружилась калитка. Ольга толкнула ее… И сразу попала в яблоневый сад, окутанный белоснежным и душистым цветением. Узкая дорожка вела сквозь деревья куда-то вглубь.

Наконец показалось строение – небольшая избушка на «курьих ножках».

Избушка стояла на полянке, густо поросшей первоцветом.

Во дворе, под навесом, стоял огромный стол. Рядом – мангал, самовар на земле, кучка полешек. Возле навеса бродили и клехтали куры.

На диванчике под тем же навесом Ольга увидела спящего пожилого мужчину.

Из-за кустов неожиданно выскочила большая лохматая собака. Ольга вздрогнула. Но собака внимательно посмотрела на нее и молча ушла обратно в кусты.

Ольга растерянно оглядывалась по сторонам. Не туда попала… Какая-то дачка частная, что ли? Куры, хозяйство… Ерунда какая-то!

Ольга уже повернулась, чтобы уйти, как вдруг ее окликнули:

– Дочка, ты к нам?

Немолодой мужичок маленького роста свесил ноги с диванчика и смотрел на нее.

– Ошиблась, наверное… – неуверенно сказала Ольга. – Мне в гранитную мастерскую!

– Почему ошиблась? – удивился мужчина. – Нет ошибки, входи!

– Да я вроде бы уже вошла, – пожала плечами Ольга. – Только…

Человечек подошел к ней, внимательно осмотрел и кивнул, указывая на стол:

– Садись, потолкуем!

Мужчина был полноватый, очень загорелый, с темными кудрявыми, густыми, чуть тронутыми легкой сединой волосами.

На добродушном лице сияли теплые темные глаза. Крупный нос был чуть свернут набок. Несколько золотых зубов посверкивали на солнце.

Старые джинсы поддерживал пояс, клетчатая, яркая рубашка была застегнута не до конца, открывая волосатую грудь.

На шее висела довольно мощная золотая цепь с золотым же крестом.

– Дядя Степан, – представился мужчина и протянул Ольге руку. – Будем, дочка, знакомы!

Руки у него были рабочие, крупные, заскорузлые. На правой руке отсутствовали два пальца.

Сели за стол. Из избушки, потирая глаза, вынырнула сонная девица, одетая в легкий сарафан.

– Администратор, – важно обозначил девицу новый знакомый. – Дарья Ивановна.

Дарья Ивановна хмуро кивнула и вопросительно уставилась на Степана.

– Организуй нам, – коротко бросил тот. – Гости пришли!

Девица кивнула без особой радости, тяжело вздохнула и пошла в дом.

Через пару минут на столе появились заварной чайник, вазочка с конфетами, крупно нарезанный сыр – типа сулугуни – и наломанный лаваш. Следом появилась миска с помидорами, редиской и огурцами.

Дарья Ивановна поставила блюдце с крупной сероватой солью.

Без слов посмотрела на мужичка – явно здесь главного – и, получив от него одобрительный кивок, удалилась.

– Кушай, девочка! – кивнул дядя Степан и положил на Ольгину тарелку кусок лаваша, кусок сулугуни и свежую зелень. – Кинза, рейган! А это – тархун, мята. А как запах? – Он поднес фиолетовую веточку к носу. С сыром и хлебом – сказка Востока! Ты так когда-нибудь ела?

Ошарашенная Ольга отрицательно покачала головой.

Дядя Степан неодобрительно вздохнул, положил зелень на сыр, сыр на лаваш, а редиску и огурец припудрил серой солью.

Впервые за многие месяцы Ольга… сглотнула слюну!

Она осторожно откусила кусок и почувствовала, как пахнут свежий рейган, тархун, мята и хлеб. Пахли они восхитительно!

Смущаясь, Ольга начала жадно есть. А хозяин – ей уже было понятно, кто здесь хозяин! – одобрительно кивал.

Наевшись, Ольга – отчего-то очень взволнованно – стала оправдываться:

– Понимаете… я… давно не ела с таким аппетитом! Так вкусно! Ну, честное слово! Просто божественное у вас угощение!

Хозяин был явно доволен:

– Еда, девочка, должна быть счастливой! Радостной быть должна, понимаешь? Тогда и с бедами нашими будет легче справляться!

А вечером будет шашлык. Шашлык! Ты поняла? Мы жарим здесь часто – видишь мангал? Жарит Михо, мой племянник. Ну, ты с ним еще познакомишься.

Потом пили чай, и к ним вышла Дарья – умытая, проснувшаяся и по-прежнему молчаливая.

– Ну а теперь говори! – сказал Степан. – Зачем к нам пожаловала?

И Ольга начала говорить. Говорила она горячо и сбивчиво, почему-то принялась рассказывать все: и про прежнюю счастливую, полную радостных надежд и любви жизнь, и про смерть бабули и мамы, и про предательство Андрея, и про свое одиночество, и про острое желание уехать и все изменить…

Степан слушал ее внимательно, изредка кивая и подливая ей уже остывший, но все еще вкусный, с какими-то неизвестными ей и очень ароматными травами чай.

«Чабрец», – вспомнила Ольга.

Наконец Ольга замолчала, чувствуя отчего-то страшную усталость и, как ни странно, огромное облегчение. Словно вместе с этим откровением, разговором она выплеснула и свою боль, и тоску, и сомнения.

Молчаливая Дарья тем временем читала книгу. Из домика вышел заросший молодой мужчина, кивнул Ольге и сел рядом – пить чай.

– Вот, мой племянник, – представил его хозяин. – Он у нас на все руки! И лучший мастер, и лучший шашлычник – ну, я тебе говорил!

Ольга кивнула.

– В принципе, я понял. – Степан встал и позвал за собой Ольгу. – Пойдем, девочка! Глянем!

Пошли за избушку. Из-под ног вспорхнули испуганные хохлатки. В торце дома, у будки, спала, раскинувши лапы, уже знакомая Ольге собака.

Степан нагнулся и погладил ее. Пес открыл глаза и зевнул.

– Спи, Тобик! – успокоил его хозяин. – Спи, милый!

– Жара!.. Даже странно – так рано! – тяжело выдохнул Степан, обернувшись к Ольге.

За домиком она наконец увидела и саму мастерскую.

Вокруг стояли и лежали огромные камни – розовые, бордовые, серые, белые, черные…

Молодой мужчина в беретке и очках старательно выводил буквы на уже отполированной розовой плите.

Тут же лежали инструменты и приспособления – молотки, металлические диски, машинки.

На кусте висело радио, тихо играла классическая музыка.

– Ну, выбирай! – Степан кивнул на груду камней. – Мрамор, гранит. Черный – габро. Но… У тебя – женщины. Черный не надо!

Ольга кивнула и осторожно стала пробираться между плитами.

Бродила и думала она долго. Потом села на табуретку, еще раз все оглядела и кивнула:

– Вот этот!

Камень, который она выбрала, был серо-зеленый, в мелкую крапку – «соль – перец». Был он какой-то… необычный, что ли? Не траурный и не мрачный, как все остальные. И к тому же – не сахарно-белый, неприлично нарядный.

Степан довольно кивнул:

– Одобряю!

Они вернулись под навес. Племянника уже не было, а Дарья дремала.

Сели за стол. И Степан начал рисовать. Коротко он рассказал ей, что в прошлом – художник, окончил художественное училище в Ереване. Но… жизнь распорядилась иначе. Скульптором он так и не стал, а стал… Ну, словом, понятно!..

Довольно быстро сошлись со взглядах: ничего помпезного, все коротко и понятно – гладкий камень, чуть скошенный сверху. Две надписи – маме и бабушке. Две фотографии. Ничего лишнего и душещипательного в виде посмертных эпитафий, слезливых скорбей, букетов пышных роз, коленопреклоненных скорбящих фигур и всего прочего.

Горе твое – оно только твое! И делиться им с прохожими как-то…

Потом «проснулась» Дарья. Взяла в руки набросок, пошла с рулеткой на «задний двор», чтобы замерить камень. Потом села считать, предварительно взяв в руки карманный калькулятор.

Сумма в итоге получилась терпимой. Примерно на это Ольга и рассчитывала. Составили договор, взаимно подписали, обозначили сроки, и Ольга собралась уходить.

Провожал ее Степан до калитки. На прощание пригласил заезжать:

– Ну, просто, без церемоний. Будет тоскливо – подруливай! Посидим, поболтаем, чаю попьем!

Ольга улыбнулась:

– Спасибо!

На улице, за калиткой, она сразу попала словно в другой мир: пыль, жара, грязь по обочинам…

Села в машину, открыла окна и быстро нажала на газ.

И в первый раз за долгое время включила радио.

Пел Фрэнк Синатра. Про свой сложный путь. И Ольга не заметила, что впервые не выключила радио и даже стала тихонечко подпевать.

Утром следующего дня, в воскресенье, Ольга быстро встала, умылась, выпила кофе и, немного подумав, быстро оделась и пошла к машине.

У знакомого серого забора, оклеенного драными листами старых реклам, она припарковалась и, оглянувшись по сторонам, толкнула скрипучую калитку.

И там, за забором, в ту же секунду ощутила, что снова попала в другой мир – яркий, зеленый, душистый и… успокаивающий. Словно оказалась в зазеркалье. Как будто этот старый, ветхий забор отгораживал, закрывал и защищал ее от страшного, черного одиночества.

На деревьях, перекрикивая друг друга словно соседки на коммунальной кухне, громко скандалили какие-то горластые птицы.

Цветущий старый сад пах свежо и пряно – ночью прошел дождь.

На полянке перед домом все так же жужжали шмели и пчелы, вспархивали бледно-желтые капустницы и стрекотали кузнечики. Тобик спал, доверчиво и бесстрашно опрокинувшись на спину и явив миру светло-палевое, пушистое и беззащитное брюхо.

Вдруг тишину перерезал визгливый и громкий звук инструмента, похожего на электропилу.

На столе, под той же клеенкой с потертыми клубничинами стояли чашки и блюдца, очевидно оставленные после завтрака.

Ольга собрала посуду и понесла ее к умывальнику.

Обернулась, услышав голос дяди Степана:

– А, Олька! Привет! Хорошо, что приехала, девочка!

Ольга вздрогнула. «Олькой» ее называла только любимая бабушка Тоня. И больше никто. Ольга почувствовала, как из глаз покатились слезы. И еще почувствовала, что ее здесь ждали, ей рады!

Дядя Степан подошел к ней, вытер щеки ладонью, и Ольга почувствовала ее шершавую, почти наждачную кожу.

– Сегодня – праздник! – важно объявил Степан.

– Да? – удивилась Ольга. – А какой, позвольте спросить?

Степан искренне удивился:

– Что ты, девонька? Правда не знаешь? – он хитро улыбнулся и погрозил пальцем. – Воскресенье, Оленька! И… ты пришла к нам!

– Тоже мне радость… – усмехнулась Ольга. – Подарок какой!..

Она села на скамейку и почему-то расстроилась. «И что я сюда приперлась? Нет, правда? В какую-то левую мастерскую, к совсем посторонним людям? Праздник у них!.. Воскресенье! Ну, просто смешно…»

– Я… деньги привезла, – сказала Ольга. – В смысле, аванс.

Степан беспечно махнул рукой:

– Потом отдашь! Дашке. Она у нас бухгалтерия! – А ты не рассиживайся! Дел будет по горло!

«Ну, дела так дела, – подумала Ольга. Главное, что не дома, что не одна».

Вскоре из дома выкатилась как всегда полусонная Дашка. Потом подтянулся и племянник, а за ним из-за угла, словно тень или призрак какой-то, неслышно возник резчик по камню, Митяй.

Хозяин восседал за столом, просматривал какие-то бумаги и громко щелкал доисторическими деревянными счетами. Что-то бормотал, недовольно ворчал, изредка покрикивал и давал указания.

Спустя какое-то время на полянке, слегка прихрамывая, появился молодой парень. В руках у него были корзины со снедью. Из одной корзинки аппетитно торчал румяный бок лаваша. Парень выложил на стол свертки с парным мясом, помидорами, огурцами и сыром. Потом достал пакет с молодой картошкой и репчатым луком.

И тут же посыпались распоряжения Степана:

– Олька! На огород, за зеленью!

– А где этот ваш огород?

– За сараем! Пройдешь курятник и увидишь! Укроп, петрушка, лучок – вся зеленушка!

У курятника топтались куры. Увидев Ольгу, громко закудахтали и бросились врассыпную.

За курятником и вправду обнаружились грядки. Ольга удивленно покачала головой и начала срезать остро пахнущую зелень.

Молчаливая Даша старательно чистила картошку, племянник занимался мясом, а хромой парень, принесший корзины, пытался разжечь мангал.

Ольге велено было нарезать свежий салат.

Посуда стояла тут же, в стареньком и облезлом шкафчике на терраске.

Эмалированные миски, видавшие виды – с черными «родимыми» пятнами сколов – простые грубые тарелки (привет из московского общепита!). Такие же фаянсовые кружки и граненые стаканы. Степан обозвал их фужерами.

Совсем скоро запахло жареным мясом, и Ольга, как и вчера, вновь торопливо сглотнула слюну.

На стол торжественно, под всеобщий гул и одобрение, водрузили огромную миску с дымящимся, исходящим парком, каплями жира и влаги только что снятым с шампуров мясом. Степан поднял вверх палец – призыв подождать.

И тут же щедро ссыпал с доски горку фиолетового, нарезанного кольцами репчатого лука. Все дружно зааплодировали!

Подняли стаканы с темно-красным, кроваво-багряным вином.

– Ну, чтобы все были здоровы! – произнес дядя Степан и жестом призвал начать трапезу.

Ольга ела жадно и торопливо. Ей было совершенно наплевать, как это выглядит со стороны. Мясо брала руками, по ним тек жир и сок, а она улыбалась, вытирала руки каким-то не очень чистым полотенчиком, громко и с удовольствием хрупала редиской и огурцом, отрывала кусок лаваша и макала – по совету Степана – острые перья зеленого лука в блюдце с крупитчатой, сверкающей на солнце солью.

Конечно, она быстро опьянела! Ольга безмятежно и счастливо улыбалась, кивала головой, азартно, громко звякая стаканом, чокалась со всеми. Ей казалось, что все эти странные люди, которых она не только не знает, но и видит всего-то второй раз, ее близкие знакомые, друзья! Да что там друзья – просто родня! Семья! Как это все ни удивительно!

В этом странном, загадочном и почти нереальном месте, всего-то в нескольких километрах от Кольцевой, Ольга впервые почувствовала себя в безопасности и душевном комфорте, который, как ей еще недавно казалось, не наступит уже никогда.

Компания этих очень разных, непонятных и малознакомых ей людей внушала покой и доверие: ее здесь никогда не обидят! Ольге вдруг показалось, что именно здесь она нашла свой странный приют.

Не заметила, как уснула. И только едва, сквозь свое же тихое бормотание, почувствовала, как чьи-то сильные, пахнущие дымом и костром руки переносят ее на диван. А другие, легкие и невесомые, накрывают чем-то мягким и пушистым и поправляют подушку.

Ольга спала. Иногда сквозь пелену сна она слышала приглушенные голоса, запах курева, негромкий звон стакана или ножа, плеск воды и звук зажигаемой спички.

И снова засыпала: ни звуки, ни запахи, ни слабый писк комара у щеки ей не мешали.

Снилась баба Тоня – еще молодая и крепкая. Она цепко держала маленькую Олю за руку, а та все вырывалась, капризничала и спорила.

Потом они подошли к берегу реки, и вода в реке была прозрачной и даже на вид холодной.

Оля снова пыталась вырваться, а бабушка ее ругала. Но вдруг ослабила руку и отпустила. Потом чуть подтолкнула в спину и крикнула: «Ну, беги!»

И Ольга побежала – по крутому, заросшему свежей травой склону, вниз, вниз…

Уже внизу обернулась: рядом с бабушкой стояла мама – совсем юная, в ярком цветастом платье, косынке на плечах, с распущенной девичьей косой. Обе махали ей руками. И лица их были спокойны и грустны – словно они прощались с ней. Навсегда…

Когда Ольга проснулась, на столе стоял самовар, вокруг – чашки. На блюде лежал пышный пирог, украшенный толстыми косами из теста.

За столом сидели все те же. Но появились и новые лица: немолодая и полная женщина в темном платье, с черной повязкой на седых, почти белых волосах. Рядом с ней сидела молодая девушка со строгим, красивым и печальным лицом.

Напротив курил мужчина средних лет с глубоким шрамом на правой щеке.

Все тихо переговаривались, словно караулили Ольгин сон.

Ее пробуждению обрадовались. Сразу заговорили громче и принялись наливать чай и угощаться пирогом.

Пирога Ольга не хотела, а вот чай пила жадно – после вина и мяса мучила жажда.

Прислушавшись к разговору, Ольга поняла, что новые люди – давние и хорошие знакомые обитателей дома. Разговор шел обычный, житейский: политика, грядки, цены на продукты.

Дядя Степан прилег на освободившийся диван и моментально захрапел. Все дружно засмеялись и тут же зацыкали друг на друга: «Тише, тише! Капитан спит!»

Ольга подумала, что это и вправду какой-то полубезумный, но спасительный, старый и ветхий корабль среди огромного городского моря страха, тоски и отчаяния.

Потом она помогла Даше убрать посуду и стала собираться домой.

Проснувшийся хозяин ее остановил: «Какой дом? Ты крепко выпила – за руль не пущу!»

Уезжать Ольге не очень-то и хотелось. Как вспомнила свою пустую и постылую от тишины квартиру – тут же сжалось сердце. Но все же она устала. От всего устала и хотела побыть одна.

Странным образом Степан это почувствовал, внимательно посмотрев на гостью. И кликнул Дашу:

– Проводи!

Даша кивнула и пошла в дом. Ольга, поколебавшись какое-то мгновение, отправилась следом.

На улице становилось зябко. Все-таки еще конец мая. А в полутемном доме было тепло. Даша завела ее в комнату, включила свет и стала копаться в шкафу. Вынула чистое белье, тяжелое ватное одеяло и кивнула:

– Устраивайся!

Ольга огляделась. Комнатка была маленькой, стены оклеены старенькими обоями в мелкий деревенский цветочек. Кровать – тоже из древних времен, с пружинным матрасом и металлическими спинками. Возле кровати стояла тумбочка с настольной лампой без абажура. В маленькое оконце, еле прикрытое обрезком тюля, нагло светила яркая желтая луна.

Ольга постелила постель. Белье пахло сеном и было чуть влажным. Укуталась тяжелым, из далекого детства, одеялом и тут же уснула.

Проснулась она от отчаянного и громкого крика петуха. За окном светило солнце, обещая жаркий и безоблачный день.

В первый раз за многие месяцы она встала легко! Тело снова было подвластно ей, голова светлая и ясная, не болела спина, не ныли ноги и – вот чудеса! – опять захотелось есть!

Ольга вышла на улицу, потянулась, вдохнула свежий, теплый воздух и огляделась. На терраске никого не было. Стол убран. Никакого намека на вчерашнее пиршество.

Она выпила холодного чаю из самовара, съела кусок подсохшего лаваша и засобиралась домой.

Потом вдруг задумалась – и быстро пошла в сад. Под яблонями росли редкие полевые ромашки, у забора собрались в дружную стайку васильки и иван-чай, а вдоль дороги пестрели яркие примулы.

Ольга быстро нарвала цветов, вернулась во двор, на шкафчике с посудой обнаружила темно-зеленого, мутного цвета кувшин, налила воды и поставила в него собранный букет.

Оставив вазу с цветами на столе, она стремительно пошла по дорожке к машине.

На улице, за калиткой, она снова возвратилась в реальность: проезжавшие мимо грузовики взбивали густую пыль, обдав ее жаром мотора и запахом плохого бензина. Вдалеке шумела Кольцевая и виднелись высотные дома большого города.

Ольга ехала домой и думала об этом странном вчерашнем дне, проведенном с совершенно чужими и посторонними ей людьми, среди которых она чувствовала себя как дома.

Странная, молчаливая Даша. Племянник с суровым лицом. Резчик Митяй – тоже не из болтунов, но с чудным, необычным и острым юмором.

Хромой юноша, принесший корзины со снедью. Женщина в черной повязке. Девушка с печальным лицом, мужчина со шрамом…

Кто они? Гости? Родня? Племянник и резчик – работники этой странной конторы. Понятно. Даша – что-то вроде администратора. Хозяин – Степан. А женщины, мужчина, юноша? Хорошие знакомые? Или «родня – не родня, друзья – не друзья»?

Было какое-то странное чувство, что на этом крошечном островке тепла и добра собралась чудна́я, несуразная, непонятная, чудаковатая, довольно нелепая компания не очень счастливых людей… И она, Ольга, в их числе.

Потом пошли предотъездные хлопоты. Надо было уволиться с работы, приготовить квартиру – что-то убрать, собрать, отдать, отвезти квитанции на оплату Алке, сходить в ЖЭК – словом, разобраться со всеми этими неприятными, но, увы, необходимыми вопросами.

В этой бесконечной суете Ольга на время забывала обо всем остальном. И ее немного отпускало.

Но по вечерам опять становилось плохо. Ольга долго не решалась убрать фотографии – два альбома, любовно собранные в давние годы бабушкой, лежали на подоконнике в ее комнате. Альбомы были тяжелые, с толстыми картонными страницами. И в них – отражение всех важных событий их, увы, не такой долгой совместной жизни.

Женский альбом, часто думала Ольга, листая серые плотные листы с уголками для фотографий. Вообще, в нашей стране какая-то странная женская жизнь! Она нацелена на несчастья – так, что ли? Сколько вдов, сколько брошенных и оставленных женщин!..

Бабушка Тоня. Вдова в тридцать два. Мама – вдова в двадцать семь. Ну а я – я даже женой побыть не успела!

Отца Ольга почти не помнила. Так, что-то очень расплывчатое, размытое, неясное. В детстве помнила его пальто на вешалке в передней – несколько лет мама просила его не убирать. Бабушка Тоня постоянно ворчала, и через какое-то время пальто исчезло. Ольга помнила, что пальто это – черное, тяжелое, с серым каракулевым воротником – ее немного пугало.

В маминой комнате стояла фотография мужа, Ольгиного отца. Ольга часто вглядывалась в нее, пытаясь найти хоть какое-то сходство, уловить хоть какие-то общие черты – тщетно. Узколицый мужчина со строгим, казалось, придирчивым взглядом смотрел с фотографии недоверчиво, колко.

Ольга ничего не чувствовала к нему. Совсем ничего. Пустота, полный ноль: ни эмоций, ни чувств, ни воспоминаний.

Однажды спросила у бабушки:

– А он… был хороший?

– Нормальный, – сухо ответила бабушка.

Тогда Ольга поняла: между тещей и зятем имелись противоречия.

Впрочем, характер у бабушки Тони был, мягко говоря, не сахар. А безвольная, по словам бабушки, мама наверняка была из терпимиц.

В тот вечер Ольга решилась открыть альбомы. Фотографии были в основном подписаны бабушкиным «куриным», как она сама говорила, почерком.

Объяснения были короткими, емкими: «Оля идет в первый класс», «Оля на море в Евпатории», «Оля на даче в Ильинке».

«Лена на выпускном в школе», «Первый день в институте», «Поездка на картошку, Лена, 1962 год».

А вот фото мамы и отца были не подписаны. Словно бабушка проигнорировала их, не удостоила своим вниманием. Да и было их совсем мало – две карточки: одна у загса, вторая – у роддома, с младенцем на руках.

Мама – бледная, совершенно измученная, с отрешенным взглядом – смотрит куда-то в сторону. Отец и муж держит сверток с младенцем напряженно, неловко. А бабушка смотрит на него настороженно, прищурив глаза, словно ожидая подвоха и неловких действий. Кажется, что она еле сдерживается, чтобы не вырвать сверток из рук отца.

Ольге стало смешно – так явственно проступило на этой фотографии их недовольство друг другом!

Вот бабушкины сестры – Тамара и Аня. Обе – старые девы. Странно, а ведь на фото довольно хорошенькие! Обе прожили вместе всю жизнь. Прожили тихо, но грызлись все время как мыши. Бабушка говорила: «Судьба!»

Всю жизнь они переписывались. А два раза в год бабушка звонила в далекую Вологду – поздравить сестер с днем рождения.

У телефона они шумно ссорились, выхватывали друг у друга трубку, а бабушка, закончив разговор, сурово припечатывала: «Господи, какие же дуры!»

Так же, два раза в год, она отправляла посылки – тоже ко дню рождения. Килограмм шоколадных (московских!!!) конфет, банку растворимого кофе и палку сухой колбасы (если удавалось достать).

Мама всегда напоминала бабушке: «Пусть Олька чего-нибудь нарисует! Им будет приятно!»

Бабушка отмахивалась: «Какое «приятно»? Им эти рисунки – как рыбе зонт! Да им и неинтересен никто. Старые девы!..»

В пятом классе Ольга и бабушка собрались в Вологду. В гости к сестрицам – так называла их бабушка. И в этом чувствовалось легкое пренебрежение.

Ольга хорошо помнила, что ее там, в Вологде, потрясло. Женское одиночество! Вернее, что из него вырастает. Пример тому – ее тетки, точнее – двоюродные бабки, Тома и Анночка. Даже тогда, в весьма солидном возрасте, тетки были прехорошенькими: худенькие, со стройными ножками, с причесочками и подкрашенными губами. Только вот губки эти славные и обихоженные были вечно поджаты, на вечном «замке».

В доме было очень чисто и очень тихо. Они и вправду все делали тихо, «интеллигентно» – по их собственному утверждению. Тихо ходили, тихо слушали радио и тихо грызлись. Две одинокие мыши в норе. Друг без друга существовать они не могли. Но и быть вместе – тоже не могли! Каждая, видимо, винила другую в неустройстве своей женской судьбы. Там и вправду были «истории». Например, у Томочкиного жениха перед свадьбой обнаружился туберкулез. Анночка стояла насмерть: «Какой брак с инфицированным?»

Ну и расторгла Томочка помолвку, послушав сестру. Потом стало что-то складываться у младшей. Там, правда, все было сложнее – возлюбленный Анны оказался человеком женатым. Кто знает, сложилось бы там у них или нет? Ну, если бы все текло своим чередом? Но черед был изменен – Томочка, благочестивая Томочка, борец за чистоту нравов и советскую крепкую семью, отправилась прямиком в эту самую семью. Точнее – к обманутой супруге изменника. В общем, получился превеликий скандал! Итог понятен: любовник сбежал от Анны…

Вот так и попрекали они друг друга всю жизнь – упоенно и даже с каким-то наслаждением.

Баба Тоня тоже тяготилась сестрицами. Погуляли они с Ольгой по городу, купили керамический бочонок знаменитого вологодского сливочного масла, маме – кружевной воротничок на синее платье. И – домой!

Уже гораздо позже, когда Ольга была первокурсницей, Тома и Анна заявились к ним в гости. Ольга водила их в Малый театр, на Островского. Сестрички были ярыми поклонницами этого драматурга. Ходили и в Станиславского, и в оперетту. А вот в Большой билеты достать не удалось…

Тогда уже они почти перешли в стадию «культурных старушек».

Но суть оставалась прежней – частые склоки и серая тоска.

Бабушка Тоня шепнула тогда:

– Видишь, Олька, что происходит с одинокими бабами? В кого они превращаются? То-то! Ты хоть однажды замуж сходи, Оль! Чтобы ребеночка родить! А сложится с мужем или не сложится – это как повезет! Ты и сама дитё свое подымешь! Ты в меня – сильная! А мать твоя… – бабушка замолчала, – в теток своих! Такая же курица…

Бабушка посмотрела на Ольгу долгим и внимательным взглядом и вздохнула:

– Оль, а если… не выйдешь… Ну, тогда просто роди!

– От кого?! – спросила ошарашенная внучка.

– От мужика! – отрезала бабушка. – Не от козла же! А то… как проклятие на нашем женском роде, что ли? – задумчиво и тихо сказала она. – Все неустроенные, все одинокие…

Ночью Ольга перебирала в памяти знакомых женщин: «Так, бабушка, мама, вологодские тетушки – это понятно».

А больше никого из женской родни Ольга и не знала. Впрочем, была еще какая-то женщина – тоже вроде сестра Антонины Васильевны, Маргарита. Троюродная сестра.

Она, бедняга, долго сидела за что-то в Мордовии. Сошлась там с мужчиной, уехали и стали жить семейно. Купили домишко на окраине Рузаевки. И вскоре Маргарита забеременела, что было совершенным чудом – в ее-то сорок два да еще и после отсидки. В Туле у Маргаритиного мужа оставались прежняя жена и, кажется, дочь. Ну, и поехал он дочь навестить.

Уехал и… не вернулся! Начеркал коротенькое письмецо: «Прости, сам не ожидал. А получилось, что любил только ее».

Маргарита родила мальчика. В полгода отдала его в ясли и стала там же работать нянечкой. Маргарита, умница и красавица, в прошлой жизни была искусствоведом. Впрочем, что там осталось от ее красоты…

Ольга помнила, что бабушка ей писала открытки. И нечасто, пару раз в год, также отправляла посылки и небольшие денежные переводы – рублей пять или семь.

Ольга даже обиделась как-то: ей хотелось новые туфли, а баба Тоня сказала, что денег на них нет и не мечтай!

«Да? А этой, твоей… – крикнула внучка, – деньги находятся?»

Баба Тоня поджала губы: «Рот закрой и молчи! Пока Бог не услышал! Им много хуже, чем нам! И как ты не поняла, Ольга?..»

Бабушка осуждающе качала головой и почти два дня разговаривала с Ольгой холодно и сухо.

«Надо помочь, если можешь, – наставляла бабушка Ольгу. – Хоть чем-то совсем малым! Надо открыть свое сердце и протянуть руку, если кто-то в этом остро нуждается.

Это – самое ценное в людях! Не отворачивайся от чужой беды и проблем! Всегда найдутся те, кому хуже и больнее. И помоги любому – даже тому, кто не родня! Не пройди мимо чужого горя и чужой беды!»

«Да знаю, ба! – раздражалась нетерпеливая внучка. – Сто раз уже слышала!»

«А ты послушай сто первый, – не сдавалась бабушка. – Даст бог, что-то отложится в твоей голове!»

Эти постулаты баба Тоня вкладывала Ольге в голову с раннего детства.

Так, что мы еще «имеем»? Соседка, Дина Сергеевна. Тоже «портретик с натуры»! Муж, милый, от хлопотуньи Диночки и двоих совместных детей слинял недалеко: тот же подъезд, три этажа выше. «Примостился» у некой Оксаны – бабенки говорливой и суетливой. Походил к ней по лестнице вверх – все пешочком, следил за здоровьем. А потом, видать, надоело. Шмотки свои перенес и новый телевизор прихватил – сыновьям не оставил. Ну как? Оксана эта еще в дверь к Диночке билась – хотела дружить. Подарки ребятам подкладывала под дверь – машинки, конфеты разные. Мальчишки ее подарки швыряли в окно. Оксана подбирала и плакала. Были и те, кто ее жалел, – сердобольные. Впрочем, каждый боролся за свое счастье…

Бедные тетки! Бедные… Кажется, в России женская судьба предопределена, нацелена на страдания. Или нет? Есть ведь счастливые?..

Вспомнила, есть! И среди соседей, и среди знакомых. И у мамы на работе, в школе.

Повезет не повезет. Судьба не судьба. Стерпишь не стерпишь.

Ольге, похоже, не повезло…

«И на кого вы меня покинули? На кого? Предатели вы!» – мысленно обращалась Ольга к бабушке, к маме. К Андрею…

Дела-дела… «Делишки», – как говорила баба Тоня.

«Дела в Совете министров! А у нас, Олька, делишки!» – шутила она.

Странно: по маме Ольга скучала куда меньше, чем по бабушке! Мама всегда была… какой-то тенью, что ли? Тихой и печальной, зыбкой, почти бесплотной тенью. Вечно страдающим образом, который надо было только жалеть и который нельзя тревожить.

А бабушка – это реальность! Ее запахи, звуки, слова… Слегка шершавые от кухонных забот ладони, которые она клала на горячий лоб внучки, когда Ольга болела. Старенький фартук с пятнами масла и повидла. Спетая на ночь колыбельная и прочитанная сказка. По утрам – звуки посуды и льющейся из крана воды. Резкие ароматы земляничного мыла, одеколона «Тройной» на компресс, запах давленого чеснока, польского шампуня «Без слез», которым бабушка мыла внучке голову.

– Ба! – однажды спросила Ольга. – А я буду счастливой?

От бабушкиного ответа зависело будущее – только ей Ольга доверяла без точек и запятых, абсолютно!

– Ну а как же? – не раздумывая откликнулась бабушка. – Конечно же, будешь! Это ведь, Олька, совсем несложно! Это ведь то, что зависит только от тебя самой!

– Как? – удивилась начитанная Ольга. – А судьба? Удача? Везение?

– Какое везение… – Бабушка махнула рукой. – Счастье, Оль, не в деньгах, не в мужьях! И не в работе даже! Счастье – в тебе самой! В том, как ты проживешь каждый день! Сколько сделаешь хорошего, сколько добра принесешь людям. Будешь ли честна и порядочна. Это все от тебя зависит, а не от мужа или везения! Это – в твоих руках, а все остальное… Да… Пожалуй, судьба и везение! Ты, Олька, права!

Что-то мы можем, а чего-то не можем. А то, что можем, – вот и делай как надо! И будешь счастливой! Такой раскардаш…

Тогда она не задумывалась над словами бабушки Тони. А вот сейчас, в период жестокого одиночества и познания себя через боль и страдания…

«Что зависит от меня? От меня лично? Правильно ли я делаю, пытаясь изменить свою жизнь? Что меня ждет? Там, в неизвестности, в чужой стране, в чужом доме? Попробовать рискнуть? Да! К тому же что меня здесь держит? Ничто и никто… Только вот убегу ли я от себя?»

А через пару дней ноги (колеса) снова понесли в «райский» сад – как называла она с иронией избушку дяди Степана.

Степан сидел под навесом и что-то сосредоточенно считал, перелистывая бумаги.

Увидев Ольгу, обрадовался и громко крикнул:

– Дашка! Олька наша приехала!

Вышла Даша, кивнула и стала накрывать чай – сушки, пряники, мармелад.

Ольга смутилась: «Вот дура! Надо было хоть тортик с собой захватить!»

Но быстро нашлась! На столе лежали мелкие, помятые с бочков яблоки.

Ну и соорудили шарлотку – вместе с молчаливой помощницей.

На запах пирога пришли и Митяй, и племянник Михо. Пили чай долго, нахваливая скромный пирог.

А потом вместе со Степаном собирали в курятнике яйца для вечерней «яишни».

Собрали небольшую корзинку – штук двенадцать.

– Вот оно как! – радовался хозяин. – Натуральное хозяйство!

Ольгу не отпустили. Да она и не сопротивлялась. Ей снова было хорошо и спокойно.

Все занимались своими делами, никто никого не напрягал, не задавал лишних и ненужных вопросов, не балаболил без нужды, не втягивал в разговор.

Ольга прибралась на кухне, отпустив товарку отдохнуть. Потом повозилась в грядках, подполов укроп и редиску. Съездила с Дашей в магазин за продуктами. Подремала на диванчике. Полистала какой-то старый журнал.

Приходили какие-то люди. Видимо, клиенты. Степан водил их на задний двор, показывал камни, составлял смету, рисовал наброски.

Пришедшим непременно предлагали чай. Усаживали за стол, выслушивали, сочувствовали, жалели, ободряли. И все эти, казалось бы, знакомые, мало что значащие, такие расхожие и вроде бы пустячные слова на глазах обретали силу: люди утирали глаза и – начинали откликаться и даже улыбаться.

Почти два месяца практически ежедневно Ольга наведывалась в «домик», где стала за это время совсем своей. С удовольствием занималась любым делом: вымыть посуду, сходить в курятник, подрезать цветы, собрать яблок в саду, накрыть чай или ужин… И всегда что-нибудь совсем несложное. Прихотливых дел там просто не было.

Даша по-прежнему не разговаривала, но Ольга общалась с ней спокойно. Было понятно, что Даша – просто молчунья. В ответ она чаще всего лишь кивала.

Людской круговорот здесь был постоянным. Наступали моменты, когда это утомляло Ольгу. Тогда она уходила в дом, ложилась на кровать и дремала.

В доме была жизнь, несмотря на странное, отдаленное и грустное место. Гранитная мастерская при кладбище собирала людей травмированных и обездоленных горем потери. Но тяжелой атмосферы здесь не было! Она была живой. Точнее, жизненно неизбежной, которую все принимали в итоге как… саму жизнь. Сложную и иногда беспощадную.

Однажды Ольга разговорилась со Степаном. Произошло это спустя почти три месяца после ее «внедрения» в «семью».

А это и вправду была семья! Где никто не ругался, не придирался друг к другу, никто не скандалил и не таил обид. Чем не семья?

Тогда из рассказа Степана многое стало понятно.

Прежде работал Степан и на стройке – облицовщиком. Родился и вырос на Кавказе, в Баку. Отсюда и южная привычка к застольям, гостям, пряной еде и ароматным травам. Рано остался сиротой. Потом переехал в Ереван.

Ездил по стране, хорошо зарабатывал. Удачно женился. Хорошая жена, дочка, сын. Стал строить дом – хотел именно дом, не квартиру. «В доме, на воздухе, на просторе должны расти дети! Свой сад, огород, своя животина».

Жена во всем была солидарна: и помощница, и сподвижница. Всегда все вместе, все скопом. Иногда он думал: «За что мне такое счастье? Чтобы так и во всем?»

Много работал. Денег в семье всегда не хватало. Мотался по стране, жена держала хозяйство. Домой всегда торопился с мешком и чемоданом подарков. Своим любимым!

В тот день пришла телеграмма: соседи срочно его вызывали домой. И никаких подробностей… Но он все понял – случилась беда.

…Их дом сгорел дотла. Не выдержала проводка. «Слава богу, – твердил он себе, – они не горели! Задохнулись гораздо раньше – от ядовитого пластикового дыма».

Стоял Степан на пепелище своей неудавшейся жизни и думал о смерти. Желал ее, как счастливый жених желает невесту в первую брачную ночь.

Но выжил, остался. Правда, часто думал: зачем?

А потом, когда здесь, в Москве, все сложилось, понял «зачем».

С камнем он работать умел. А в Москву приехал, чтобы выжить. Директор кладбища, бывший бакинец, дал кусок земли и сказал: «Работай! Найди команду, собери ребят, ну и живи, если сможешь!»

Степан смог. Вызвал племянника из Еревана. Нашел резчика Митю. Вместе поставили домик – «из чего было». Кровати и стулья нашли на помойке. Кое-как обжились.

Поначалу – ни клиентов, ни денег. Ну а потом как-то так пошло…

Резчик Митяй – детдомовский, бессемейный. Племянник Михо живет с сестрой-инвалидом. Дашка… Была нормальной и очень даже говорливой девицей. Но осталась одна. Родители попали в аварию. Оба погибли. Пришла ставить памятник им. Ну, и… сама понимаешь! Уже тогда замолчала. Врачи говорили – пройдет. Пока не проходит. Все время молчит…

Вот такая у нас компания, Олька! Вернее, у нас с тобой, да?

Ольга молча кивнула.

А те люди? Что приходили тогда, на шашлык?

Степан махнул рукой:

– Ааа!.. Сына они потеряли. Единственного. Прямо перед свадьбой. Девушка – невеста его. А с ней были мать и отец парня.

Девочка эта, Наташа, к ним переехала – ну, чтобы им было полегче. Так и живут как семья. Она для них дочкой стала. Вот так…

– Всех вы приютили и пожалели, – тихо сказала Ольга. – Вот и меня…

Степан несогласно покачал головой:

– Нет, это вы меня приютили! В своих сердцах. Живучий же я оказался!

И он засмеялся.

Памятник получился таким, как Ольга его и представляла: в меру скромным, спокойным – словом, достойным.

Михо и Митяй установили его сами, не доверив кладбищенским вороватым работягам.

Ольга посадила цветы – бессмертники и календулу. Даша обещала по весне посадить «анютки» – анютины глазки – любимый цветок бабушки Тони.

Степан твердо пообещал, что будут следить за памятником. «Езжай спокойно, девочка!»

Но уезжала Ольга, конечно же, неспокойно.

Долго бродила по квартире, гладила мебель и фотографии, сидела на бабушкином диванчике, плакала и просила ее помочь – там, в чужой стране.

Просила прощения за свой отъезд…

Подъехало такси. Ольга закрыла дверь. Мгновение молча постояла перед ней. И отправилась в путь. В другую жизнь…

Что это было для нее? Спасение, побег, перемена?.. Бог знает!..

«Мы начинаем новую жизнь!»

Так твердила она, проносясь по Ленинградке в старом такси.

Так твердила в самолете, прижавшись горячим от волнения лбом к прохладному стеклу иллюминатора.

Для храбрости выпила маленькую бутылочку белого вина. Чуть отпустило.

Соседка, приятная женщина средних лет, летящая в гости к любимому сыну, услышав историю Ольги (вкратце, конечно же, без подробностей) успокаивала ее.

– Америка любит счастливых! – говорила попутчица. – Их она привечает и поддерживает. А вот несчастным там туго приходится… Страна позитива!

Никто не желает вникать в чужие проблемы и слушать про чужие несчастья! И это правильно – всем хватает своих. Прими ее всем сердцем, без раздражения, и тогда она примет тебя! А она, эта страна, может быть щедрой! Щедрой и ласковой. – Попутчица почему-то вздохнула. – У нас все заточено на выживание и прочие тяготы. Тянем свой бабий воз и еще этим гордимся!

Обе вздохнули.

Поначалу все складывалось непросто. Работа в семье была сложной. И дело не в детях – кстати, вполне воспитанных и приличных! И даже не в хозяевах. Ольгу ничем не унижали, не делали замечаний, не попрекали.

Но все же чужой дом, чужая семья… И даже при всех прочих достоинствах ее новой работы Ольге было несладко.

Радовали собаки! Хозяева оказались страстными собачниками: на участке, позади дома, стояли вольеры с их питомцами. Две хаски, один маламут и два алабая. Следил за собачьим хозяйством молодой пуэрториканец Дима – так его называли в семье. Смуглый, сильный и ловкий Дима приобщил Ольгу к кормежке и дрессировке. Особенные отношения у Ольги сложились с молодой хаски по кличке Дуня.

Хозяйских собак выставляли. Для этого за пару месяцев до выставки в дом приглашался хендлер, готовящий собак к показу и экспертизе.

Ольга тоже оказалась заядлой собачницей. Впрочем, о собаках она мечтала всегда! Но мама постоянно болела, да и баба Тоня страдала по весне от аллергии на всякую цветочную пыльцу и цветение.

Словом, о собаке в детстве оставалось только мечтать. А тут было раздолье!

Хендлером (собачьим тренером) оказался славный американец польского происхождения по имени Матеуш.

Ольга попросила у Матеуша разрешения присутствовать на тренировках. Особенно когда он занимался с Дуней, ее любимицей.

Никаких призов упрямая и хмурая Дуня не взяла. А вот Ольге приз достался. Через два с половиной года своего «американского жития» в чужом доме Ольга переехала к Матеушу. К мужу.

Матеуш обучил ее всем тонкостям хендлерского дела. Вместе они создали питомник и занялись разведением собак. Дела пошли успешно, и вскоре Ольга и Матеуш смогли позволить себе приобрести небольшое и очень уютное ранчо.

В их хозяйстве были и лошади, и пони, два бычка и корова. Позже к этому дружному коллективу присоединилась небольшая компания редких коз породы сабль и стайка беспокойных овец. Появился и приличный птичник с индюками и курами редких пород.

С раннего утра Ольга с Матеушем пропадали на ферме и в собачьих вольерах. Ольга с удивлением разглядывала себя в зеркале: поджарая, загорелая до неприличия, с обветренными и мускулистыми руками, в ковбойских «всесезонных» сапогах, старых джинсах и вылинялой майке. С коротко остриженными, выгоревшими, почти льняными волосами.

Ольга чувствовала, какой она стала сильной физически и очень выносливой. И печали ее постепенно ушли, испарились… Нет, она, конечно же, вспоминала свою московскую жизнь! Но все, что там было хорошего и плохого, все пережитое казалось ей какой-то химерой, призраком.

И люди, даже самые близкие – бабушка и мать, – представлялись Ольге затуманенными, лишенными живого обличья, словно и они были призраками в той призрачной и далекой, почти чужой жизни.

С Алкой зыбкая связь сохранялась: та по-прежнему жила с питерским искусствоведом Петей, дети подросли, денег, как всегда, не хватало. Но в целом – по Алкиным словам – все было «терпимо». А в устах Алки этот термин означал достаточно много.

А вот бестолковая Светка потерялась совсем. Ну, и бог с ней! Она тоже осталась там, за горизонтом.

Их семейная ферма располагалась вдали от цивилизации – так решили они с мужем. И их настолько устраивала затворническая «природная» жизнь, что даже поездка за продуктами (раз в неделю в ближайший городок) была очень обременительна и портила настроение еще накануне.

А вот гости захаживали! Точнее, приезжали. У них были славные соседи – Бобби и Крис. Такие же одержимые «уединители» от мирской суеты.

Сидели в саду, пили разбавленный виски, закусывали снэками (Америка!), жарили барбекю и обсуждали новинки в сельском хозяйстве.

«Как странно, – думала Ольга. – Я, московская девочка, избалованная бабушкина внучка, окончившая московский вуз, и оказалась здесь, на конце света, на краю цивилизации?

Живу без изысков, без искушений… И счастлива! Пейзанка, крестьянка, животновод. И мне хорошо!»

Ольга ощущала себя такой счастливой, что самой становилось порой страшновато. С мужем было полное взаимопонимание. Полнейшее! Они совпадали во всем: во всех своих пристрастиях и привычках, во всех своих желаниях и мечтах. Они могли разговаривать до бесконечности, обсуждая свои дела и планы. «Единомышленники» – вот как они называли себя.

В Польше у Матеуша оставалась прежняя семья – бывшая жена и дочь.

Пару раз они приезжали на ферму – погостить. Жена, славная женщина, с Ольгой подружились. С дочкой Грасей – смешливой толстушкой – тоже все было прекрасно. И в какой-то момент двадцатилетняя Грася, большая любительница вольной жизни, переехала к ним.

Теперь Ольге было полегче: толковая Грася, с поварским образованием, взяла на себя кухонные хлопоты.

Готовила она профессионально, с ресторанным размахом: бигос – тушеная капуста с колбасками и грибами – бадья, флаки (говяжьи рубцы) – ведро, кашанка (кусочки колбасы с гречкой) – поднос, а маковец – пирог с перемолотым маком – на полстола.

– Ты, златко, поправилась! Налилась! Просто уродой стала! Поешь еще наличников! Костку! – говорила довольная Грася, поглядывая на немного располневшую Ольгу.

Ольга смеялась: «урода» по-польски значит «красавица», «наличники» – это «блины». А «костка» – не кость, а «кусочек».

Жизнь с приездом Граси как-то оживилась и стала еще веселее.

Через четыре года такой жизни на ферме Ольга однажды поняла, что беременна. Это открытие ее ошарашило. Грася смеялась: «А что тут такого? Ты что, не знала, откуда берутся дети?»

Да нет, знала, конечно. Только вот… Так долго ничего не происходило, что Ольга решила: «Ну все, не судьба…» Да и лет ей уже было прилично – хорошо за тридцать, уже почти сорок. Почти одиннадцать лет прошло со дня ее приезда в Америку.

Было страшновато: возраст, привычки. Но Грася – родная, любимая Грася, ее поддержка и друг – убеждала Ольгу, что вместе они с этим «делом» прекрасно управятся.

Муж был тоже счастлив. Смотрел на Ольгу с какой-то затаенной нежностью и беспокойством.

В срок Ольга родила здоровую девочку – крепенькую пышку с темными и густыми волосиками.

Девочку назвали Антониной, в честь бабушки.

Каждый день, в шесть утра, коляска с Антониной уже стояла во дворе. И Грася забирала младенца, отпуская родителям пару часов счастливого и безмятежного, утреннего, самого сладкого сна.

Когда Тонечке исполнилось полтора года, Ольга вдруг сильно, до удивления, захотела в Москву.

Грася убедила Ольгу, что дома все будет нормально. Да и сомнений у Ольги не было: уж кому-кому, а Грасе доверить можно было все, включая малышку!

Собралась Ольга скоро. Купила билет без обратной даты и полетела.

Москву она не узнала. Совсем. Когда-то уезжала из темного, стылого города – без фонарей, без хороших дорог, без сверкающих огнями рекламы магазинов с переполненными прилавками, к чему она успела привыкнуть в Штатах.

В машине, по дороге из Шереметьева, Ольга все время вертела головой. Даже шея устала.

Город был статен, красив и ухожен. Ничуть не хуже, чем города европейские и американские. Чувствовалось, что Москва – центр Вселенной, ее ядро. По улицам шли красиво одетые, ухоженные женщины. Мимо проносились дорогие блестящие машины. Сверкали вывески ресторанов и кафе, магазинов…

Но это был уже не Ольгин город! Это был прекрасный, сверкающий, сытый и совсем незнакомый ей мир.

Мир, к которому еще надо было привыкнуть. А уж после оглушительной тишины ранчо и хрустального, как горная река, воздуха их «поместья»…

Москва Ольгу оглушила, прибила, потрясла. Обрадовала ли? Она сразу и не поняла. Растерялась.

Перед входом в подъезд, расплатившись с шофером, Ольга замерла.

В подъезде было все так же темновато: горела какая-то неяркая одинокая лампочка. Все так же попахивало тушеной капустой и мокрой мешковиной… Но эти запахи были уже не родными, а совсем чужими и неприятными.

Из квартиры, куда Ольга вошла осторожно, словно к чужим, тоже пахнуло нежитьем. Хотя Алка исправно прибиралась раз в год и даже к приезду подруги вымыла окна. Но долгое одиночество жилья ощущалось.

Ольга медленно разделась, осторожно прошлась по комнатам и села на диван. Вдруг навалилась такая усталость, которой она не знала давно.

Ее словно вытрясли, опустошили – до дна, до кишок.

Не раздеваясь, Ольга прилегла на диван и тут же уснула.

Проснулась она не скоро. За окном было темно. По стеклам стучал мелкий дождь. На кухонном столе аккуратной стопкой лежали квитанции за коммуналку – педантичная Алка сложила их в прозрачный пакетик.

Ольга грустно улыбнулась: так делала бабушка Тоня. Много лет назад… И именно в пакетик, не иначе! Никаких файлов и папок! Наш народ оставался верен привычкам. Это и тронуло Ольгу, и одновременно рассмешило.

В холодильнике лежали продукты: десяток яиц, кусок докторской колбасы, два свежих огурца, половинка бородинского хлеба и банка селедки. «Заботливая ты моя!» – улыбнулась Ольга.

И хлеб, и селедку, и родимую докторскую Ольга умяла с большим аппетитом.

Выпив чаю, она набрала Алкин номер. Решили, что встретятся завтра. Нет, послезавтра! Потому что назавтра у Ольги были дела.

В десять утра к подъезду подъехало такси. Учтивый шофер выскочил из машины и распахнул перед ней дверцу.

«Ого! – подумала Ольга, вспомнив прежних московских водил – хамоватых и наглых. – Значит, можем и так!»

У входа на кладбище Ольга купила цветы: любимые бабой Тоней оранжевые календулы, и белые розы – для мамы.

Там, на могиле, тоже все было в порядке. Милая Алка! Родная моя… Ольга заплакала и присела на маленькую скамеечку, любовно поставленную когда-то Степаном.

Сидела она долго, часа полтора. Разговаривала вслух – с мамой и бабушкой. Подробно рассказала им про свое житье-бытье. А про маленькую Тонечку – с особой тщательностью и всякими мелкими подробностями, интересными только самым близким людям. Рассказала про мужа, про любимую падчерицу. Про собак и хозяйство. Просила прощения. Очень просила. Долго гладила камень и их фотографии. Потом затворила калиточку и медленно пошла к выходу.

По дороге ее как прорвало – слезы катились градом и без остановки. Выливались из нее ручьем, рекой, морем. Ливнем и водопадом.

Казалось, из нее выплеснулась, прорвалась вся боль, вся ее тоска.

Ольге казалось, что внутри ничего не осталось – только звенящая и очищающая пустота, которая была ей, как ни странно, в облегчение, а не в страдание.

Ее отпустило. Наверное, так… Совсем отступило.

Шофер в черной фуражке с околышком тактично молчал.

Ольга попросила его проехать немного вперед.

А там… ничего не было! Совсем ничего! Ни старого серого, «пьяного» и некрашеного забора, ни ободранных, застиранных дождем объявлений, ни маленькой, почти незаметной «расхлябанной» калиточки в сад… В ее райский сад!

Не было и самого сада. Вместо него за новым чугунным и ровным забором простиралось разросшееся кладбище.

Чуть поодаль стояли вполне приличные строения с ровными вывесками: «Гранитная мастерская» и «Любые памятники на заказ».

На улице стояли образцы памятников – отполированные, различной формы и всевозможных цветов и размеров. Ждали своего заказчика и своего часа. Все было чисто, ухожено, вполне цивильно.

Девяностые канули в Лету, пришла пора нормального бизнеса. С человеческим лицом. Наверное, так? Все, конечно же, образовалось, распределилось. Все было как надо. И это правильно.

Ольга попросила водителя остановиться.

Она вылезла из машины и направилась к мастерской.

Милая женщина, приемщица, покачала головой:

– Нет, не знаю таких! Я здесь полгода всего…

И позвала старого мастера: «Может быть, он помнит? Петрович здесь с восьмидесятых!»

Вышел Петрович. Недовольный, что отвлекли от обеда. Выслушал Ольгу молча. Кивнул: «Помню Степана и всю его шайку!»

При этом улыбнулся, и вгляд Петровича сразу потеплел.

«Степы нет. Помер Степа. По-моему, в две тысячи втором. Ну, или в третьем. Не помню. Могила? Да, здесь. Пойдем покажу», – и он громко вздохнул.

Про всех остальных Петрович почти ничего не знал. «Племянник вроде уехал куда-то. В деревню подался. Резчик Митяй женился. С работы ушел. Дашка? Не знаю… По-моему, вышла замуж. Давно, в конце девяностых. Но точно не знаю, прости».

Они долго шли к могиле – в самый конец старого кладбища.

Холмик земли давно осел, деревянный крест почернел, разбух от дождей и накренился. Табличка с обозначением имени покойного почти утонула в земле. Пластиковые, совсем выгоревшие цветы были воткнуты в рыжую глину.

Ольга растерянно подняла глаза на Петровича:

– Как же так?..

Тот равнодушно повел плечом:

– Да, бывает и так… Сапожник без сапог, как говорится!

И громко вздохнул.

Ольга покачала головой:

– Но так же быть не должно! Чтобы он и без памятника? Просто нонсенс какой-то!

– Угу, – буркнул Петрович, – и пошел прочь. – Сама дорогу найдешь?

Ольга кивнула.

Она еще немного постояла у могилы Степана. Поправила крест, выкинула облезлые цветы. И пошла к выходу.

Прежде чем вернуться к машине, Ольга зашла в контору мастерской.

– Значит, так! – решительно сказала она, плюхаясь на стул для посетителей.

Испуганная приемщица вскинула на нее светло-голубые глаза.

– Покажите мне образцы! – твердо сказала Ольга. – Из тех, что самые лучшие!..

Уезжала Ольга через две недели, сделав все свои дела. Оформила на имя Алки доверенность на продажу квартиры. Ей же – вознаграждение в виде трех процентов. Как оказалось, подруга теперь была знатным риелтором.

Памятник Степану тоже был готов. Плиту Ольга выбрала уже готовую. Оставалось всего ничего – сделать надпись.

Ну, Ольга и сделала: «Дяде Степану от благодарной семьи. Все твои дети».

Здесь ей больше нечего было делать. Этот город, когда-то такой родной и любимый, полный воспоминаний и боли, ее наконец отпустил. Совсем отпустил.

А там ее ждал… ее дом.

Ведь дом человека там, где он счастлив…

Любовь – нелюбовь

Пьяный гость продолжал топтаться на пороге. Господи, помоги!

Но Господь не ответил. Гость, покачиваясь, продолжал исторгать комплименты:

– Фрау Люба! Прекрасная фрау! Вы красивы, как…

Он замолчал, только пощелкивал холеными пальцами с маникюром, подбирая слова.

Потом, причмокивая сочным ртом, оживился:

– Вы – ко-ро-ле-ва, Люба! Вы – цветущая роза!

Он был явно доволен собой, этот фриц!

Он – да, а вот Люба не очень. Точнее, совсем недовольна. Злость, гнев и раздражение закипали в ней, темной завесой застилая любезность и законы гостеприимства.

– Иди ты уже! – хмуро буркнула она, невежливо подтолкнув гостя в плечо. – Иди, блин! Зануда!

Но упертый гость за порог не выкатывался. Наоборот, он по-спринтерски бросился в комнату, ловко обойдя Любу на повороте.

Обалдевшая Люба рванула за ним.

– Владимир! – Гость тряс за плечо хозяина дома. – Владимир! Я не шучу! Я влюблен в твою жену, фрау Любу! Честное слово! Таких женщин я еще не встречал!

Владимир приподнял свою буйную голову и мутным взглядом посмотрел на немца:

– А… это ты! – удивился он. – Ну, и чего?

– Люба! – повторил гость. – Я восхищен!

Вова махнул рукой:

– Ааа! Ну, это понятно!

Потом Вова обвел взглядом комнату, явно теряя фокус, и увидел родную жену. Пригрозил ей пальцем:

– Смотри у меня!

Люба вздохнула:

– Может, хватит, а, Вов?

Муж покачал головой – с этим предложением жены он был не согласен. Так, все понятно. Собравшись, Люба двинулась на гостя:

– Герр! Как тебя там?.. Вы собрались уходить? Разве не так? Ну и вали! Борман хренов! – В глазах Любы закипали слезы. – Давай! Выметайся, чеснок!

Немец часто закивал, принялся извиняться и бочком пошел к двери.

Глядя в зеркало в прихожей и поправляя клетчатое кашне, он посмотрел на Любу и тихо повторил, с опаской оглянувшись на Вову:

– А я не шучу! Я увезу вас, моя королева!

Люба махнула рукой:

– Ага, увезешь! Видели мы таких… Давай уже, дуй! Вот ведь репей, честное слово!

Немец ушел.

Люба посмотрела в глазок. Борман долго стоял у лифта, не решаясь нажать кнопку вызова. А потом пошел вниз пешедралом.

Ну и черт с тобой! – выдохнула Люба и, на секунду затормозив в прихожей, с тяжелым вздохом пошла в комнату.

Муж Вова спал, уронив буйну голову… Нет, не в салат – слава богу! На стол. Но это тоже ее не обрадовало.

– Вова! – затрясла она мужа. – Вставай!

Он не вставал. Даже и не подумал. Вова крепко и сладко спал.

Люба села на стул и разревелась. Все надоело! Как же все надоело! И за что ей все это? За что? Ревела она долго, громко и со знанием дела.

Вова мирно похрапывал. Наконец Люба встала, пошла в ванную, чтобы умыться. И, умывшись, стала разглядывать себя в зеркале.

– Ага, красавица!.. – грустно заключила она. – Прям такая… Хоть плачь!

Но плакать уже не хотелось. Надо было действовать, включаться: собрать со стола и перемыть всю посуду, убрать остатки еды в холодильник и, самое главное, оттащить мужа Вову, козла этого, на диван.

Вот его, родного, она оставила на «закуску».

Перемыв посуду и убрав все в холодильник, Люба с тяжелым сердцем зашла в комнату.

Вова по-прежнему спал. Она стала трепать его за плечи, вложив в эту акцию всю свою душу. Потом хлопнула по щекам. Вова мычал, отбрыкивался, нес какую-то несусветную чушь, что-то выкрикивал – как ей показалось, «Спартак – чемпион!» – и снова ронял лохматую голову на стол. Земное притяжение давало о себе знать.

Наконец, почти обессилев и громко заорав, Любе удалось приподнять муженька. Схватив неподъемного мужа под мышки, Люба подтащила его к дивану и швырнула, вложив в это действие все свое отчаяние, боль и даже ненависть.

Вова махал руками как мельница.

– Спи, козлище! – выкрикнула она. – Спи, кровосос!

Вова был послушен. Через минуту раздался его громкий и монотонный храп.

Стараясь не смотреть на мужа – вот уж радость! – Люба сняла со стола скатерть, вытряхнула ее на балконе и внимательно осмотрела – конечно, стирать придется! Пятна от красного вина, от селедки под «шубой», от винегрета и торта – контурной картой красовались на голубоватом льне.

Замочив скатерть в тазу, Люба подняла глаза к зеркалу. На нее смотрело усталое, рассерженное и раздраженное лицо.

«Красавица!.. – еще раз грустно хмыкнула она. – Да уж, куда там! Пьяный дурак этот фриц! С пьяных-то глаз…»

Никогда Люба не считала себя красавицей. Никогда, честное слово! И даже наоборот: глаза, рыжие (мама говорила «янтарные») – нет, именно рыжие! – расставлены были так далеко от переносья, так уходили к вискам, что в школе ее дразнили «инопланетянкой».

Кожа очень белая, «сметанная» кожа – солнце всегда опаляло ее мгновенно. «Кусало» недобро, и на лице выступали красные пятна. Зато ей шли шляпы с полями от солнца.

Брови – густые и длинные (соболиные – по-маминому же утверждению, что полная чушь!) – тоже взлетали к вискам. На курносом носу рыжели веснушки – редкие, но… крупные. И они раздражали! Люба и выводила их, и замазывала крем-пудрой – все понапрасну. Веснушки нагло проступали, и все тут! Все говорили про шарм и прочее, но… Любе веснушки не нравились. Ей вообще не нравились белокожие люди. То ли дело смуглянки!

А про рот… Ну, это вообще! Что уж тут говорить… Лягушачий рот, вот! Ни больше ни меньше. Лягушачий, огромный рот! До ушей. И наплевать, что сейчас это модно. И наплевать, что у всех актрис и моделей такой! И наплевать, что все, как одна, подкачивают гели и прочие, неизвестные Любе средства… Наплевать! Буратино, ей-богу!

С фигурой и ногами у Любы правда все было нормально. И даже очень! Но рот!.. Слава богу, что родилась в девяностых, когда в моде были ну очень крупные рты! А если б в тридцатых? Что тогда? Люба рассматривала фотографии звезд тридцатых годов: крошечные, бантиком, губки, стеснительно поджатые, совсем не наглые, вот! А эти… пельмени.

«Про волосы ничего не скажу, – решила Люба. – Грех жаловаться. Только…» Опять она была недовольна. Волосы ей нравились кудрявые или волной. Спиральки, завитки, локоны, кольца… А у нее – как лошадиная грива! Прямые и жесткие. Нет, густые! Льются по спине, текут словно река. Но не накрутишь, не завьешь. Ничем! Щипцы не берут, бигуди – уж тем более. Плойка – туда же!

Только закрутишь в пучок – тут же наружу. Шпильки летят, заколки звонко щелкают и открываются… Непокорные, как и сама их хозяйка.

Хотя… Была непокорной. А вот сейчас… Смирилась.

Нет, не смирилась! Просто устала бороться.

Люба вышла из ванной, прошла мимо храпящего мужа, даже не взглянув. Противно. Стыдно. Обидно. Нажрался, свинья!..

Плотно закрыла дверь в спальню и наконец улеглась.

Устала, как бобик! А сон все не шел. Потому что расстроилась. Злилась. Где тут уснешь?

Вспоминала свою жизнь и неоправданные надежды… И снова хлюпала носом.

И почему все не так? Всегда все не так, как хотелось. Мечталось. Надеялось. В конце концов – обещалось!..

Мужа Вову она любила. Крепко любила! Потому что по-другому любить не умела! Такая натура – «страстная», как говорила мама.

Все у нее взахлеб, все чересчур. Через край. Все эмоции, все движения, так сказать, души. Все поступки. Решения. Резкие!

Так и за Вовку своего выскочила – с горячей головой, не подумав. А подумать бы надо было!.. Нет, ничего такого! В смысле, ничего страшного.

Вовка был смел, удачлив, горяч. Острил так, что все просто валялись. Прикалываться умел, это да! Не трус! А ведь все сейчас трусы. Сначала о себе подумают, а уж потом… А Вовка отчаянный был! Да и есть! В драку любую рванет – не задумается. За справедливость! Все это осталось. Ничего не пропало. Верил в свою звезду Вовка, верил. Искренне верил. И Любу убедил: «Все у нас получится, зайка!»

Зайка поверила.

Сказал: «Уедем в Москву, и все у нас будет! Все, слышишь? Квартира, машина. Семья. Одену тебя как принцессу!»

Верила Люба. А все потому, что хотела поверить! В Москву собралась за два дня: покидала вещи и – все! Тю-тю, родной Нижний! Привет!

Мама, конечно, рыдала. Она-то Вовке не верила, говорила: «Загубит он твою жизнь!»

Но Люба не слушала – куда там! Где мама и где он, любимый?

Не в столицу – на Таймыр бы за ним поплелась. В собачьей упряжке, пешком. По льду. Лишь бы с ним!..

Сначала казалось – не обманул! Ну, почти! Работал как вол, это правда. Старался. Шел лбом, напролом. А лоб у него… Дай бог каждому! Каменный лоб.

Уже через три года взяли ипотеку и купили квартиру. Правда, однушку. Но лиха беда начало, ведь так? Мебель купили, машину. Люба курсы окончила – ногтевой сервис, вот так. Ногти клепала – гелевые, акриловые. Ничего зарабатывала, неплохо. В Турцию съездили. Один раз.

На пляже Люба мужем любовалась: стройный, высокий, поджарый. Ноги длинные, мускулы рельефные. Волосы – мягкой волной. Красаве́ц! Бабы разглядывали его с нескрываемым восхищением. А Люба злилась! Ревновала – ужасно!

А все потому, что он отзывался! На бабьи призывы. Бросит иная взгляд – и рот до ушей. Улыбался в ответ. Голову вскидывал, короче – бил копытом. Нравился бабам всегда.

Нет, по большому счету, было все хорошо! Деньги в дом приносил, по вечерам не задерживался. Только иногда… Да, иногда. Но Любе этого хватало. Сходила с ума, будь здоров! Просто дохла тогда. От злости и боли. Так ревновала!

Но это все домыслы. Пойман Вова не был. Так, подозрения и «догадки воспаленного мозга», как он говорил. А мозг воспален от любви. И от гневливого и недоверчивого характера. И от знания того, каков он, ее Вова.

Не очень надежен, да… Мама права.

Люба подолгу внимательнейшим образом рассматривала вещи мужа – свитера, майки, рубашки. А вдруг – помада, духи, чужой волос… Помады не было, если честно. Духи иногда мерещились, но… Это тоже были догадки. А может быть, глюки. А вот волос не наблюдалось, надо признаться. И слава богу! С ее-то темпераментом! Ох, наломала бы дров!..

Словом, жила в ожидании. Какой-нибудь гадости, что ли?

Ой, хватит, не надо! Не надо себя распалять! Умеет она это делать, умеет! Что и говорить! Вот только выпивка Вовина… была иногда чрезмерной. Любил Вова выпить. И меры не знал.

Вот что ее удручало. Нет, пьяницей не был, но… Нажраться мог, да. От души! От всей своей русской души – широкой, бескрайней, как море.

А этого Люба не выносила! Совсем. Категорически. Билась как лев. Нет, как тигрица. Орала, рыдала, била посуду… Била мужа по морде. Обливала холодной водой.

Вова отмахивался, увертывался как мог, зажмуривал глаза. Наутро клялся, божился: «Все! Этот раз был последним!» Но, увы… снова получался предпоследний раз.

И Люба опять кричала и била посуду. Не выносила она пьяных людей, не выносила! «Все, что угодно! – орала она. – Только не пей!»

Про «все, что угодно» было, конечно, неправдой. Все, что угодно (кстати, хорошо, что он не уточнял, что именно!), ее бы тоже совсем не устроило.

Потому что это «все, что угодно» означало «все, что угодно»! В том числе и… Ну, понятно!

Нет, никаких компромиссов! Люба не тот человек! Компромисс не для нее!

…Стоп, Люба! Подумай! Вспомни, милая, как на Таймыр собралась.

И все же… Мириться Люба не собиралась. Потому что хотела семью! Нормальную, крепкую. С детками. С домом в лесу. С уютной квартирой. С борщом в кастрюле и пирогом на столе. Чтоб было складно и ладно. Вот так! Как быть должно и обязано, вот.

И безо всяких там… ком-про-мис-сов! Не для нее это все. И ни в чем ей не надо половины, отрезанного куска, отщипнутого края, горбушки и корки. Чужого не нужно и своего не отдам! Ясно? Вот так!

А то, что гневаюсь я на Володьку, – так это понятно! Люблю. Было бы пофиг – так было бы пофиг…

Приезжала мама из Нижнего. Ходила по квартире, смотрела в окно и вздыхала:

– Дочка, зачем тебе все это нужно?

Люба, человек горячий, заводилась мгновенно:

– Ты, мам, о чем? – И жестко требовала объяснений.

– Ну, вот смотри, – вздыхала мама и откладывала на пальцах. – И чего тебе не хватало? Там, дома? Квартира была! И отличная! Не эта… хлабуда, – мама обводила взглядом Любину кухню, – не эта! – окончательно убеждалась она. – В Нижнем у тебя была «трешка»! Да какая! Самый центр, окнами на реку, кубатура, простор. Обстановка! Мы с папой старались… – совсем загрустила мать. – Дача была! – вновь оживлялась мама. – И, кстати, есть! Прекрасная дача! Лес, река, – мама задумалась, припоминая, – газ! – вскрикивала она.

– У меня здесь тоже газ, мам! – усмехалась Люба.

– Вот именно! Только газ! Из хорошего! Ты смотрела в окно? Нет? Неохота? А ты посмотри!

Люба махала рукой:

– Мам, отстань! Какая мне разница, что за окном!

А за окном и вправду было паршиво. Вечная стройка и вечная грязь. Никакого пейзажа – помойка.

А мама увлекалась и продолжала:

– Так! Это раз. Второе – такая даль, Люба! И зачем эта Москва, когда до нее два часа ходу? Нет, ты мне ответь! Забрались за Кольцевую и радостно сообщаете, что живете в Москве! Самим не смешно? Какая это Москва? Ты хоть себе не ври, дочь!

– Мама! – взрывалась Люба. – И все равно – столица! Все равно – Москва! Сейчас даже принято… жить не в центре. Там никакой экологии! А Москва – это театры! И выставки! И вообще – центр Вселенной! Час-полтора – и доехали!

– Ты часто бываешь на выставках? А в театре? Когда в последний раз, Люб? Да и Вова твой… – Мама вздыхала и замолкала.

– Что, Вова? – взвивалась Люба. – Чем Вова не угодил?

– Да всем! – Мама поджимала губы. – Ненадежный твой Вова! Вот чем! Мы тебя всему, Люба, учили: музыке, танцам. Французскому. Институт. А ты… Ногти клеишь… придурошным тетенькам!

Люба вскипала, вскакивала со стула и начинала орать:

– Почему придурошным, мама? И Вова – козел, и мои клиентки – придурошные!

– А потому, – отвечала мама с каким-то садистским спокойствием, – а потому, что нормальная женщина, хозяйка и мать, когти клеить не будет! Не будет она думать об этом, ты поняла?

А Вова твой… Безголовый, вот! Легкомысленный! Безответный твой Вова! Раз – и сорвался! И тебя уволок! Куда, зачем? Непонятно! И что ему в Нижнем не жилось? Нет, ты ответь! Ведь все у вас было! – горестно вздыхала мать.

– Москва – это жизнь, мам! Пер-спек-ти-ва! Начало пути!

– Какого пути, Любонька? В никуда?..

– Нет! – не сдавалась Люба – В куда! Вот мы в Москве пару лет, а у нас уже квартира! Своя! Да, далеко! За Кольцевой! Ну и что? В дальнейшем переедем! Поближе. Не на Красную площадь, конечно, но… Машина у нас. Да, в кредит! Но ведь весь мир, мам, живет в кредит! Понимаешь? Европа, Америка – все!

– Мы – не все! – твердо отвечала мама. – У нас свой путь. А кредиты эти… Одни бессонные ночи!

– А Вову не трогай! – продолжала Люба. – Он мой муж! И я его, мама, люблю!

Мама вздыхала – тяжело и громко, вложив в этот вздох всю материнскую боль:

– Любишь… Конечно. Только вот… счастливой ты, дочка, не выглядишь! Вздернутая вся, нервная. Орешь вот все время! А детки?.. Давно ведь пора!

– Ма-ма! – орала Люба. – Успеем! Мы… хотим на ноги встать!

– Вот помню Шурика Комлева, – заводила пластинку мама. – Ах, какой же был мальчик! Хотя почему был? Есть! Своя фирма, коттедж трехэтажный, машина шикарная. «БМВ», кажется… Ну, с таким блюдечком впереди…

– Блюдечком! – презрительно фыркала Люба. – С тарелочкой, блин!

– Ага, – продолжала мама, не обращая внимания на дочь. – Серьезный такой, представительный. Да, не красавец! Но очень приятный мужчина! А как он любил тебя, Люба?

Люба махала рукой и убегала к себе. Поговорили! Злилась на маму. Приехала в гости – и вот!.. Посеяла в сердце тоску и смятение. А они там и так давно поселились. И ведь ни слова поддержки! Тоже мне, мать!..

Перед сном Люба долго разглядывала себя в зеркале: «Счастливой не выгляжу?»

Она поворачивала голову вправо и влево, вытягивала губы в трубочку, растягивала в улыбке, хмурила глаза, сдвигала брови, надувала щеки, трясла волосами и снова вглядывалась в свое лицо.

Счастливая? Несчастливая? Обычная, вот что! Обычная замужняя женщина! Со своими взбрыками и проблемами! С ежемесячными ПМС, с мечтами о новой шубе и сапогах. С осточертевшими кастрюлями и сковородками. Со своими радостями и разочарованиями! Вот так!

И у кого, интересно, нет этих проблем? А мама есть мама! Все мамы всегда недовольны зятьями!

Нет, она, конечно, по маме скучает! Но… Этот долбеж… Задолбал!

Теща зятя встречала неласково: «здравствуй», и все.

А Вова был ей искренне рад: «Вера Григорьевна! Здрасьте! Ой, ей-богу, соскучился! А рыбки вы нам привезли?»

Мама молча вытаскивала пакет с вяленой рыбой и громко брякала на стол.

А Вова не замечал раздражения: радовался и лещу, и тараньке. Чуть в ладоши не хлопал, предвкушая рыбку с пивцом.

Возил, между прочим, любимую тещу на прогулки в Москву – на Тверскую, Арбат. Зазывал в ресторан. Теща долго отказывалась, мол, не привыкла, а потом, кокетничая, соглашалась. Голод не тетка!

И Вова радовался! Ресторан выбирал подороже. В ресторане маме не нравилось все! Мясо жесткое, салат с несвежим майонезом, суп – вообще вода, как им не стыдно?! А десерт… Да за двести рублей! Ну, вообще!..

«Столица!..» – презрительно хмыкала теща.

Люба злилась и корчила гримасы. А Вова расстраивался, искренне так: «Вера Григорьевна! Что, совсем все так плохо?»

И теща с огромным и очень заметным удовольствием, тщательно выговаривая слова, произносила: «Да уж… Кошмар!»

Люба фыркала и метала в мать молнии: «Ишь, королева! Ей, видите ли, кошмар! Обычный кабак, вполне приличная еда. Вот примоталась!.. Все ведь назло! Чтобы Вовка расстроился! А ведь всю жизнь в своей школьной столовке питалась! Вот уж где был кошмар! Брр!»

Но как только мама уезжала, Люба начинала скучать. И по Нижнему, и по даче, и по квартире своей…

Но об отъезде не думала, нет! Здесь ее нынешний дом и семья. Здесь ее муж. И значит, здесь ее место!

О детях, конечно, мечтала. Пыталась обсудить это с мужем. Вова легкомысленно отмахивался: «Успеем, Любаш! Какие наши годы! Надо встать на ноги! Все впереди», и так далее.

Правильно, конечно. Куда им сейчас дети? В квартире тесно, кредиты висят, как ярмо. К тому же уйдет Люба с работы – как жить? Вовина зарплата уходила на оплату долгов.

И все же… Ведь ей уже тридцать два. Нет, все понятно: по нынешним временам рожают и в сорок восемь! Но…

И все равно в мужа Вову она верила, да! И словам его верила – пусть и легкомысленным! И обещаниям – часто беспочвенным, кстати. Вова ведь как дите: верит в хорошее, доброе, светлое. «Прорвемся!» – любимое слово. А может, так: муж у нее оптимист, а она просто зануда?

Вот, например, новый проект, вместе с немцами. Перспективы – отличные! Вова уверен.

«Усё, зайка, будет! Усё! Дом хрустальный на горе – для тебя! И родники мои серебряные, и золотые мои россыпи!»

И Любино сердце таяло от таких слов, словно мороженое на краю плиты – медленно растекалось в сладкую лужицу.

Только где твои россыпи, Вова? И где твои родники?

Сколько рассыпалось твоих проектов? Как карточный домик. Сколько рухнуло «мечт» и надежд?..

Ладно, как будет. А надежда, что с этим Борманом, фрицем с маникюром, что-то получится, и вправду была! Уж больно этот герр Одо Преппёр был рад их знакомству! Все трындел: «Владимэр! Скоро мы здесь, в вашем бюро, будем считать очшень большие деньги! Не зря мое имя означает “богатый”!»

Люба сразу прозвала его Борманом: лицо холеное, весь как смазанный сливочным маслом. По тряпкам видно, человек с достатком. С хорошим достатком. Брюки, пальто. Часы. Рассказывал, что у него три дома: шале в Альпах – «как дача, ха-ха!». Домик в Испании – ма-аленький, в три комнатки! В Форментере! Но на берегу! А больше не надо! И большая квартира в Дюссельдорфе! В Оберкасселе, между прочим!

И Форментера, и Оберкассель были словами для Любы совершенно непонятными и незнакомыми. Погуглила: ну, все понятно! Герр наш – богач!

А Вова шутил: «И чего этот Преппёр приппёрся?»

Шутник. Но шутки шутками, а в Преппёра верил. Точнее, в совместный с ним бизнес. Что-то там со строительством деревянных домов. Из экологически чистого леса. Вот только где этот экологический лес? Остался ли он на земле?

Вова был легким, наивным, смешливым, беспечным, талантливым. Вова был легкомысленным, необязательным, чересчур оптимистичным – порою до глупости. Болтуном? Да! Прожектером? Конечно!

Но… он был любимым! И это объясняло и оправдывало все. Абсолютно!

И, наверное, Вова был еще и везунчиком. Судьба любит легких, веселых и смешливых людей. А к занудам и жалобщикам она не очень-то благосклонна.

Вечером следующего дня Вова, почти пришедший в себя после вчерашней пьянки (две таблетки аспирина и две алка-зельтцера сделали свое дело), сообщил, громко проглатывая куски жестковатой печенки:

– Завтра… Ну, максимум послезавтра подпишем с Преппёром контракт. А это, Любочка! – Тут Вова многозначительно замолчал, почти замер и посмотрел на жену с какой-то таинственной ухмылкой, напоминающей морду довольного, объевшегося сметаной кота. – А уж тут, милая!.. Тут мы заживем!

Люба недоверчиво дернула плечиком и сложила губы в скобку – почти как мама, Вера Григорьевна.

– Да! – агрессивно настаивал муж. – Именно так! Заживем! Все у нас будет, – жмурился Вова, – и хата в Москве, и машина покруче! «Крузак», например! А, Любань? Нет, ты послушай! – требовал он. – Новый «крузак»! Люб! Ты не веришь? – искренне удивлялся разгоряченный Вова.

Люба вздыхала.

– И хата! – настойчиво повторял упертый муж. – Ну, например… – раздумывал Вова, – например, в Крылатском! А что – хороший район! Ну, или там… На Комсомольском! А, Люб?

– Хватит! – оборвала мужа Люба. – Ты заработай сначала! Слышали мы!..

Вова обиделся. Всерьез, кажется. Но ненадолго! Надолго обижаться он не умел. Это Люба могла молчать целый месяц. А Вова – часа два от силы.

– Не веришь? – сурово сдвинул брови супруг. – Ну и не верь! А лично я знаю!

– Угу! – Люба сурово кивнула. – Плавали, знаем!.. Ладно, доедай – и в постель! Мне и той ночки хватило!

Вова закивал, и «дурацким» голосом жалобно попросил «компотика».

Уже перед сном, кряхтя и ворочаясь, как бы между делом – знал ведь свою гневливую женушку – он как бы невзначай обронил:

– Да, Люб! – громкий зевок. – А мы завтра с Одо встречаемся. Идем в ресторан. На прощание, – испуганно добавил он, – вместе с тобой!

Возмущенная Люба привстала:

– Со мной? Здрасьте!.. Со мной… Разбежалась! Вот прямо счас пойду и гуталином босоножки натру!.. И думать забудь! Не пойду! Опять наблюдать вашу пьянку! И глупости ваши! Сейчаз! И разговоры про бизнес… Надоело! И потом… у меня завтра клиентка. Марина.

Люба откинулась на спину и засопела, вложив в этот звук весь свой гнев и недовольство.

– А придется! – спокойно ответил муж. – Герр Проппёр вас видеть желает! Как украшение стола! Прощальный банкет, Люб! После подписания всех бумаг! И будем мы там не одни – будет куча народу! И тебе, моя милая, быть там положено! По этикету! А пить я не буду – честное слово! – торопливо добавил Вова. – Слышишь, Любаш?

Коротко изложив, что ей категорически наплевать на этикет, на прощальный банкет, подписание важных бумаг и кучу важного народа, отвернувшись, Люба сделала вид, что уснула.

А вот Вова действительно сразу уснул – засопел быстро, почти моментально, сообщив доверительным тоном, что она, Люба, все же пойдет!

«Вот ведь нервы! – раздраженно подумала Люба. – Канаты! И все ему по барабану…»

Наутро Люба встала с плохим настроением, опухшими глазами и синяками под ними.

Молча собрала завтрак, надеясь на Вовину забывчивость. Вова и вправду о предстоящем ужине не говорил. Вот только у двери, собираясь шагнуть за порог, посмотрел на жену и внятно сказал:

– Ровно в семь я у подъезда! А ты… Чтобы была как часы! Поняла?

У лифта обернулся:

– И сделай прическу! – сказал тоже строго, но через секунду рассмеялся:

– Чтобы гордилась страна!

Опешившая Люба ничего не ответила. Медленно затворила дверь и села на стул. Не пронесло…

Пришлось собираться. Правда, прическу Люба решила не делать: знала, что ее красота – в распущенных волосах. В этой медной реке с переливами.

И вечернее платье решила не надевать – перебьются! И муж, и страна. Пусть гордятся тем что есть.

Юбка по колено, скромный свитерок. Каблуки, конечно, наденет. Так, для блезиру. Осмотрела себя в зеркале – придирчиво, как всегда. Глаза на висках, рот как у рыбы. Негритянский такой… Тронула губы светлой помадой – подчеркивать это совсем ни к чему. Ресницы подкрасила. Все, обойдетесь!

Свитер цвета сочной травы – с откровенным и даже нескромным вырезом – Любе шел. Мотнула головой: водопад волос заструился, зажил своей жизнью. Нет, все ничего. И даже очень!

Точно ко времени – еще одна странность: Вова не был пунктуальным – муж был во дворе. Посигналил. Люба опять завелась: «Нельзя было звякнуть на сотовый? Стоит и гудит в свой клаксон!..»

Вышла и молча села в машину.

– Ну, и чего? – спросил муж. – Сейчас-то – чего?

– Да ничего! – буркнула Люба. – Не люблю я все это!..

Вова пожал плечом:

– Странная ты… Я же тебя не в горы зову! И не на уборку картошки! А в ресторан! На светский, так сказать, ужин! – И он радостно рассмеялся.

– Вот именно! – ответила Люба. – Все эти светские рауты… Ну, не по мне это! И ты это знаешь!

Последняя фраза прозвучала укоряюще.

Вова включил радио и стал подпевать Михаилу Кругу.

Люба молча смотрела в окно.

Ресторан был шикарным! Это сразу видно. По парковке и услужливому парковщику, принявшему у важного Вовы ключи. По швейцару с золотыми галунами, склонившемуся в почтительном поклоне. По встречающей девушке-менеджеру с внешностью «Мисс Вселенная», которая проводила их к столику. По интерьеру – пышному, золотисто-кудрявому, в стиле рококо или барокко. Люба в этом не разбиралась.

За столом сидели Одо Проппёр и еще двое мужчин. Один – явно немец, худощавый, с узким и строгим лицом, одетый в светлый костюм. Второй – полноватый и кудрявый весельчак в яркой рубашке, с широкой золотой цепью на загорелой и массивной шее.

При виде Любы все оживились. Особенно перец в яркой рубашке. Он протянул руку и представился:

– Стас.

«Сухой» – как тут же нарекла про себя Люба немца в светлом костюме – представился Валерием Ивановичем.

«Не немец!» – удивилась она. – А как похож!»

Как поняла Люба, Сухой относится к Вове и русской стороне, а кучерявый Стас – человек Одо.

Чересчур заботливые официанты (ну, просто мамы и папы!) положили перед каждым гостем меню – огромные и тяжеленные, тисненые кожаные папки.

Предложили аперитивы. Вова оживился и заказал виски. Люба метнула на него грозный взгляд: «Хорошенькое начало! А что будет дальше?»

Одо произнес незнакомое Любе слово: «дюбонетт».

Валерий Иванович показал рукой «нет».

«Зашитый», – подумала Люба.

Стас попросил «коньячку»: пять звезд, «Хеннесси Паради», все как положено.

Люба заметила, как у мужа Вовы брови поползли вверх.

Принесли закуски и аперитивы. От горячего Люба отказалась – заказала только салат.

А мужчины принялись наперебой уточнять у официанта степень прожарки стейка: «медиум-рэр, медиум-велл, велл-дан…»

Одо Проппёр был тих и, казалось, печален. Он кидал взгляды на Любу, а она старалась на него не смотреть – больно надо!

Бледно-голубые глаза Одо влажно блестели из-под стекол очков и были задумчивы и очень печальны.

Чувствовалось, что Валерий Иванович тут явно главный. Все, кроме печального Проппёра, старались ему угодить. Особенно Стас. Разговор потек мужской, серьезный: охота, рыбалка и бизнес.

Под седло барашка Валерий Иванович произнес важным голосом тост: «За наше правое дело!»

Стас зааплодировал.

Любе было скучно. Ужасно скучно! Ей было совершенно наплевать на восхищенные взгляды мужчин за столом. Наплевать на то, что муж Вова ею гордился. И наплевать на Одо Проппёра – печального, грустного и явно влюбленного. Кокеткой она не была, мужчины ее не интересовали, и рестораны – любые – казались ей бессмысленным проведением времени. Лучше бы дома, ей-богу! У телевизора или компа.

Но она понимала, в чем причина ее вечного беспокойства, тревожности и отвратительного настроения. В муже Вове. В его постоянном желании крепко выпить. В невозможности его остановить, объяснить его меру. Ну, и все, что из этого следует: испорченный вечер, испорченное настроение и долгая, сложная транспортировка мужа до дому.

А там – «продолжение банкета»: Вовины приступы неоправданного веселья, попытки продолжить кутеж, нежелание принять душ, лечь спать и угомониться.

Поэтому каждый подобный «выход в свет» был для Любы испытанием. Таил опасность. На друзей, партнеров и просто знакомых она смотрела с настороженностью: кто составит Вове компанию? Все для нее были недруги, все враги…

Валерий Иванович, насытившись барашком под клюквенным соусом, поднял традиционный тост за прекрасных дам.

– За Лубовь! – подхватил Одо Проппёр и бросил на Любу торжествующий взгляд.

– Луба-луба! Ты – шуба-дуба! – заржал довольный Вова.

Все переглянулись.

Взгляд, который бросила на Вову жена, говорил о многом.

Люба покачала головой, вздохнула и сделала глоток вина. Посыпались комплименты от Сухого и Кучерявого. Оба были велеречивы и потому смотрели друг на друга с неудовольствием.

Люба хмуро молчала. Заиграла приятная, негромкая музыка. Одо Проппёр, галантно поклонившись, пригласил ее на медленный танец. Вова толкнул жену ногой под столом, и та обреченно вздохнула и встала со стула.

Танцевал Одо хорошо: вел в танце уверенно, музыку чувствовал и на ноги не наступал.

От немца приятно пахло «негромким» одеколоном, хорошим коньяком и сигарой. И еще… каким-то спокойствием и уверенностью. Деньгами пахло, вот чем!

Одо рассказывал, что давно разведен – уже десять лет. Но чувствует себя одиноким. Потерянным в этом «холодном» мире. Хочет семью и детей. Да-да, детей! Младенцы – это огромная радость! А его сыновья давно выросли и внуков пока не подарили, увы.

Люба кивала и с тревогой поглядывала на мужа. «Вова, остановись!» Но красноречивых взглядов жены супруг не замечал. Был увлечен разговором и все подливал себе коньячок.

Ослабленный узел галстука, небрежная и вальяжная поза, громкий голос мужа красноречиво говорили ей о понятной кондиции.

Люба нервничала, страдала. Ей хотелось поскорее уйти – от герра Проппёра, от Вовиных возлияний, вообще из ресторана.

Музыка закончилась, и Люба облегченно вздохнула. А герр Проппёр объятия не ослаблял.

Она вскинула на него резкий взгляд:

– Ну! В чем еще дело? – невежливо и нервно спросила Люба.

Одо взял ее за руку:

– Льуба! Льубофь!

Люба вопросительно посмотрела настырному ухажеру в глаза.

– Льуба! – Герр Проппёр замолчал и посмотрел на партнершу с восхищением и некоторым испугом.

– Я… предлагаю вам… руку и сердце! – сказал Одо, прижав ее руку к своей груди.

Потом он бросил взгляд на их столик, где наливался коньяком его бизнес-партнер и Любин муж Вова, и тихо спросил:

– Зачем это вам, Льуба?

Люба ошарашенно молчала. Потом резко выдернула руку и, покачав головой, медленно сказала:

– Совсем, что ли? Вы что, господин, обалдели? Какая рука и какое сердце?! У меня муж, между прочим! Мой Вова! И ваш, кстати, партнер! Как вам не стыдно? – продолжала она возмущаться. – Такое и мне – женщине приличной и замужней?

Люба осуждающе покачала головой, громко вздохнула, махнула рукой и быстро пошла к их столу.

– Руку и сердце… Совсем одурел! – бормотала она. Потом возмущенно тряхнула волосами. – Придурок какой!..

Тем временем муж Вова начал ронять голову. Люба отодвинула тарелку с остатками горячего и затрясла его за плечо:

– Вова! Вставай! Все! Достаточно!

Валерий Иванович посмотрел на нее с жалостью. Кудрявый Стас, громко хмыкнув, покачал головой.

Люба подхватила мужа под мышки и крикнула Стасу:

– Ну и что мы смотрим? Давай помоги!

Тот с готовностью вскочил, быстро кивнул и, подхватив Вову, участливо осведомился:

– Куда? Это… тело?

– Сам ты тело! – буркнула Люба. – На выход давай!

В машину Вову затаскивали тоже вдвоем. А он брыкался, махал руками, словно отгонял комаров. Громко посылал Стаса подальше и расплывался в сладкой улыбке, в секунды просветления опознав родную жену.

Кое-как утрамбовали. Стас внимательно посмотрел на Любу и тихо сказал:

– Ну, и зачем тебе это надо? Ты же… роскошная баба! А не знаешь себе цену!

– Да пошел ты! – резко ответила Люба. И вдруг рассмеялась: – Ты на своих баб ценники вешай! В Берлине своем! А здесь… здесь…

Она замолчала, махнула рукой и села в машину. На заднее сиденье, рядом с уснувшим мужем.

Машина тронулась с места, и Люба крикнула в открытое окно:

– Спасибо, партнер!

Стас пожал плечами, покачал головой и пошел в ресторан.

Из машины Вову тащили на пару с шофером. За отдельную, разумеется, плату.

Он же и помог Любе «уконтрапупить» беднягу – как он сказал.

Уложив мужа, Люба в изнеможении села на стул. Слава богу, на сегодня все! Можно расслабиться…

Люба сняла туфли и юбку, стянула свитер и босиком пошла на кухню. Ужасно хотелось есть! Две холодные рыбные котлеты, соленый огурец и кусок черного хлеба. «Как вкусно, ммм! Куда лучше, чем вся эта чушь с морепродуктами, аперитивами, дижестивами, консоме, пралине и бланманже!» – усмехнулась она.

Потянулась было за третьей котлетой, но остановилась, вспомнив, что Вова любит котлеты из рыбного филе…

Потом выпила холодного компота с лимонной вафлей и пошла спать.

Проходя мимо Вовы, вздохнула и, окинув мужа недовольным, но любящим взглядом, поправила одеяло, подоткнув его под ноги.

Утром проспала. Глянула на часы и ужаснулась: завтрак мужу не собрала, рубашку не подгладила – в общем, кошмар!

«Ладно, не маленький! – разозлилась Люба, вспомнила вчерашний вечер. – Завтрак ему еще подавать! Не заслужил! Обойдется!»

Днем пришли две клиентки. Потом, освободившись, Люба взялась варить кислые щи (Вова любит!) и компот.

Днем прилегла, пролистав пару журналов. Поболтала с мамой. Разумеется, ни словом не обмолвилась про вчерашнее.

Полчаса поспала. Встала, выпила кофе, протерла пыль и запустила машинку со стиркой. Глажку решила оставить на вечер.

Перебрала Вовины носки, свернула их «калачиком». Посмотрела на часы: через полчаса должен приехать муж. Вздохнула и даже как-то… обрадовалась. Словно в детстве мороженому.

В дверь раздался звонок.

«Рановато!» – испугалась Люба и метнулась в прихожую.

За дверью стоял молодой человек в голубой форме курьера. В руках он держал большую белую корзину с цветами. Корзина источала невероятный запах сирени. Там и была сирень – белая, фиолетовая, почти черная, светло-сиреневая, ярко-бордовая и голубоватая. Всех возможных и невозможных оттенков. На пышных, махровых кистях сверкали капельки воды.

– Это… мне? – растерянно, почти шепотом спросила она.

Курьер приподнял брови:

– Ну, если вы… Любовь Тимохина?..

– Да, – совсем растерялась Люба.

– Красиво, да? – улыбнулся какой-то детской улыбкой курьер, показывая взглядом на корзину. – И это в конце сентября!

Люба задумчиво кивнула и чуть покраснела:

– Красиво!..

Протянула руки, чтобы забрать корзину, но курьер занес сам. «Тяжелая очень!»

Люба кивнула, сказала «спасибо» и медленно затворила дверь.

Корзина благоухала, заполняя собой все небольшое пространство прихожей. И запахи сирени моментально проникали, просачивались, заползали в квартиру.

Люба наклонилась и увидела маленькую глянцевую карточку, проглядывающую сквозь пену соцветий.

«Фрау Любе, прекрасной и странной! Господин Проппёр – с уважением и любовью!»

«Аааа… – разочарованно подумала Люба. – Ну… все понятно!»

Странным образом красота и очарование роскошной клумбы как-то сразу пропали… Сладкий и богатый аромат быстро улетучивался, растворялся, таял, как снежинки на батарее.

Или ей так показалось?

«Неживая какая-то», – подумала Люба и тревожно глянула на часы.

Муж Вова опаздывал.

Она подскочила к окну, но понервничать не пришлось – муж уже парковался во дворе.

Люба бросилась на кухню, чтобы поставить разогревать щи.

Раздался дверной звонок. Люба глянула в зеркало, поправила волосы, облизала губы, одернула майку и заспешила к двери.

Муж стоял на пороге. В руке он держал розовые гвоздики. Пять штук.

Молча протянул Любе. И та, взяв букет, уткнулась в него лицом: боже, как пахнет!

Хотя гвоздики издавали банальный запах гвоздик.

Вова, довольный и радостный, с улыбкой победителя и властелина смотрел на жену.

Увидев корзину с сиренью, нахмурился:

– А это… Что за дела?

Глаза его потемнели.

Люба махнула рукой, небрежно задвинула корзину ногой под табуретку и коротко бросила:

– Да так, ерунда! Немец шалит! На прощание, наверное…

И снова, блаженно зажмурив глаза, уткнулась в гвоздики супруга.

Вова расслабился, вздохнул, успокоился и широко улыбнулся.

Потом скинул пальто, снял ботинки и, посмотрев на жену, уткнувшуюся в его скромный букет, довольно сказал:

– Да ладно, хватит, Любань! Подумаешь… Да я для тебя!..

Очнувшись, Люба бросилась ставить гвоздики в вазу. А поставив, отошла на пару шагов – полюбоваться.

У двери в кухню еще раз обернулась, бросив взгляд на цветы.

Вова сидел за столом и мазал горбушку черного хлеба горчицей.

– Не хватай раньше времени! – строго прикрикнула Люба и принялась наливать ему горячего супа. Вспомнила про сметану, положила полную ложку и села напротив.

…Женщина всегда готова замереть перед любимым. Особенно… когда он ест. И особенно – с аппетитом!

А еще – готова простить ему все. Ну, если он действительно… любимый мужчина!

Три взгляда на одно обстоятельство

Она

Я, кажется, схожу с ума… Нет, без кокетства! Иногда мне это кажется. Пару раз такое случалось. Мне даже себе стыдно в этом признаться! Мне было… наплевать на детей! Еще два года назад если бы мне кто-нибудь такое сказал! Я бы… растерзала того человека!

Я, конечно, не идеальная мать, и у меня наберется куча ошибок. Но я – нормальная мать! И даже, возможно, вполне приличная! Потому что дети мои всегда были для меня на первом месте! А как иначе? Не представляю! Точнее, не представляла. Но в тот момент мне было… почти наплевать на них. А страшно стало потом. Когда я все поняла.

Просто тогда мне показалось, что не дети самое главное в моей жизни, а…

Нет, не он! А скорее всего я. И то, что случилось со мной. А что со мной, собственно, случилось?

Да ерунда – я влюбилась! Влюбилась как пятнадцатилетняя девочка! В первый раз. Или как тетенька предпенсионного возраста – как в последний.

В общем, крышу снесло, чердак отъехал, резьбу сорвало. Вот так. Вот это со мной и случилось. Беда… Или счастье? И то и другое. И каждый раз по-разному.

Иногда мне хочется, чтобы случившееся было сном. Чтобы все оборвалось, прекратилось, как будто и не было. Забыть, забыть! Мне все только приснилось!

Хочется проснуться утром с ощущением, что всего этого нет! И улыбнуться блаженно.

Потому что так жить дальше… Ну, просто нельзя! Невозможно!

А иногда… Иногда кажется, что мне неслыханно повезло! Несказанно, фантастически повезло! У кого так было? У кого это есть? Бывает, что я просто задыхаюсь от счастья!

На работе прислушиваюсь к разговорам молодых девчонок – хорошеньких, длинноногих, стройных. А ведь нет ничего! Говорят о мужчинах, как о… неодушевленных предметах. Этот скуп, тот – слабоват в постели, а этот неудачник и юзер. И ни слова о любви! Просто ни слова! Рассматривают мужской пол только с одной точки зрения: а хороший ли это вариант?

Для брака, для постели или в качестве спонсора.

Никто из них не бледнеет и не худеет. Никто не страдает и не рыдает. Никто не коротает бессонные ночи на кухне. Никто не готов пойти за любимым на край света и разделить с ним любую беду.

Никто! Они только подсчитывают, прикидывают, примеряют…

Мне странно это. И меня это пугает. Такой прагматизм! Просто бывает неловко их слушать…

Потом идут женщины замужние и не очень. Последние – одинокие. Хотя замужние тоже… почти все одиноки.

Замужние, как правило, поливают своих благоверных. Кто-то больше, кто-то меньше. Но все недовольны. Ну или почти все. Любимая тема: мужики обмельчали.

Я в разговор не вступаю, потому что не согласна категорически! Или мне повезло? Впрочем, смешно говорить о везении. В моем-то случае! Просто смешно!

Одинокие делают вид, что им повезло больше всех. В смысле – никто не давит, не треплет нервы и не капризничает. Не нужно обстирывать, обхаживать, подавать и выслушивать упреки и недовольства. Сами себе хозяйки. А в глазах – тоска. Им я тоже не верю. Женщина не должна быть одна. В смысле, совсем одна. Должен быть хотя бы ребенок. Тогда это не одиночество. А просто неустроенная судьба.

А мне, получается, повезло. У меня дети! И еще – муж и любовник.

Господи, как же мне не нравится это слово! Как мне оно режет слух! В нем есть что-то пошлое, временное, стыдное. У меня совсем не так! У меня есть любимый!

И у меня есть муж. Хороший муж… Приличный человек, прекрасный отец и замечательный зять. Не многовато? Не много ли для меня, самой обычной и заурядной женщины среднего возраста? Вполне заурядной внешне, без особых признаков таланта. К тому же в весьма зрелом возрасте – тридцать семь уже набежало. Взрослая тетенька…

Иногда мне кажется, что у тех, одиноких, я что-то украла. Ну или просто отобрала.

Мои дети… Мои любимые Миша и Света. Я… пару раз забывала о вас! Наверное, я преступница… Однажды я забыла забрать Светку из сада. Ну нет, не то чтобы забыла. А просто… я опоздала! Между прочим, на два часа! Ничего себе, а? Набрехала что-то раздраженной воспитательнице: на дороге авария, и поэтому дикая пробка…

А она та-ак на меня посмотрела! Наверное, видок у меня был…

Глаза безумные, волосы встрепанные, губы распухшие. В общем, ужас!

Я протянула воспитательнице деньги. Она усмехнулась, но деньги взяла. Я бормотала, что это моя благодарность за ее нерабочее время… Короче говоря, мое извинение.

Мне показалось, что она все поняла и молча стала моей соучастницей. Соучастницей моего преступления.

А однажды… Я отправила Мишу в Питер. На экскурсию. А он тогда приболел… Ничего серьезного! Так, сопли, немножко горло… И ехать он не очень хотел. Но я его уговорила.

Для чего мне было это нужно? Да потому что муж вместе с дочкой уехал к своей матери, моей свекрови. И тоже на три дня. А мне нужна была свобода… Хотя бы на эти три дня. Полная свобода! Днем и ночью. Вот так!

Миша вернулся с температурой… Ну, каково? Получается, что я дважды преступница! Как неверная жена и как гадкая мать.

И то, что эти три дня были наполнены счастьем, меня не оправдывает! Лишь прибавляет мне муки стыда и боли.

Я вспоминаю свою прежнюю жизнь. Ту, которая была до того. И там, представьте, все было прекрасно!

Мы жили дружно. Может быть, скучновато. Серовато и очень обыденно, но…

Это все же была семейная жизнь. Честная семейная жизнь. А она, как известно (источников много – вся русская литература, рассказы подруг и знакомых) не очень располагает к веселью.

Но повторяю: все было отлично! И считалось, что с мужем мне повезло.

Я не то чтобы сомневалась в этом… Нет. Я все понимала.

Как и то, что я его… никогда не любила!

Страшно, да? И я еще смею осуждать девочек на работе!

И все же у меня было немножко не так. Точнее, я не сразу поняла, что я его не любила! Тогда мне казалось…

Он был – кстати и есть – хороший и надежный человек. Семьянин и добытчик. Прекрасный отец. Дети любят его. Я повторяю это как мантру. Правда, легче мне не становится…

Он может помыть посуду, погладить рубашки, почитать детям на ночь.

Когда их блудная мать… Ну, словом, отсутствует.

Мы почти никогда не ругаемся. А если что и случается, то делаем это интеллигентно, не орем друг на друга и посуду не бьем.

Он совсем неплох внешне: высок, поджар. Ну да, слегка лысоват… Так что? Сейчас это даже модно! С ним приятно пройтись по улице и не стыдно его где-то показать.

Он не отказывается вместе пойти в театр. К слову сказать, мужья моих подруг в театры не ходят.

По воскресеньям он плавает в бассейне и ездит на рынок.

Не пьет – у него аллергия. И не курит. По той же причине.

Он старше меня на одиннадцать лет. Когда мы познакомились, мне было всего девятнадцать. Ему – соответственно… Мужчина должен быть старше жены!

Я была глупой, неопытной и очень наивной. Наверное, это его и подкупило.

Впервые мы встретились у общих знакомых. Он сказал, что ему очень понравились мои родители. (В гостях мы были все вместе.)

Маме и папе он тоже понравился. Он приходил к нам в дом с конфетами и цветами. Моих это подкупало.

Мама смотрела на него почти влюбленно. Папа вел себя сдержаннее, но было видно, что о таком зяте он только и мечтал.

В воскресенье мы обедали вместе: он как-то сразу влился в нашу семью, и получилось, что выбора у меня просто не было.

И парней до этого у меня, кстати, тоже не было. Я всегда была скромницей…

Мама принялась меня уговаривать. Доводы были разумные: холост, свободен, образован, хорошо зарабатывает. Словом, не жених, а подарок.

Наверное, так и есть. Точнее, было. Но… Я чувствовала, что мне с ним как-то тоскливо. Знаете, как говорят: не мой человек.

Когда я попыталась объяснить это маме, она рассмеялась: «Для жизни важно не это! Для семейной жизни важны надежность и стабильность».

Я долго не понимала. Стабильность важнее любви? Да как же так? Разве в книгах нас не учили, что самое главное – это любовь?

Мама махнула рукой: «Лилечка, то книги, а здесь – жизнь. И в жизни главное – разум! Именно так: не горячее сердце, а холодная голова».

Нет, они не настаивали! Но… тактично давили. Если вообще можно тактично давить!

«Сергей умен, Сергей рукаст, Сергей обязателен, Сергей воспитан. Сергей – серьезный, надежный и взрослый человек!»

И все это, кстати, чистая правда! Подталкивали, пришептывали, качали головой: ах-ах! Короче, восторгались.

Встречали его как дорогого гостя: Сереже – лучший кусок!

Что говорить: я сдалась. Замуж мне не очень хотелось. Тем более вот в таком раскладе. А мама постоянно рассказывала страшные истории про одиноких дев и их страдания.

В общем, я согласилась.

Свадьба была шумная и веселая. Больше всех, по-моему, веселились мои родители.

Свекровь смотрела на меня с недоверием: видимо, она понимала, что в ее сына я не очень-то влюблена.

Началась семейная жизнь. Ничего плохого в ней не было! И ничего плохого про своего мужа я сказать не могу: ну да, сдержан, немногословен. Слегка холодноват. Немного расчетлив. Ну, или просто расчетлив. А как не рассчитывать бюджет по нынешним временам? Иначе не выжить! Очень серьезен. Не всегда понимает юмор. Но в целом – прекрасный муж и отец. Это правда!

Жили мы без страстей – это понятно. Мой муж и страсти – вещи несовместимые. А разве семейная жизнь – это страсть? Я уже понимала, что нет.

Мечтала ли я о любви? Когда-то, наверное, мечтала… Но дети, семья и работа. Все это было на первом плане. Это и было моей жизнью. А девичьи мечты, печаль и надежду я давным-давно убрала куда-то подальше. Словно засунула за ненадобностью новую, еще ни разу не надеванную вещь далеко на антресоли. Выкинуть жалко, а доставать скорее всего не придется.

Только иногда, нечасто, вдруг подкатывала такая тоска, что хоть волком вой!..

Но я быстро справлялась, честное слово! Например, включу пылесос или пойду стирать руками белье – и все, как рукой.

Иногда я просыпалась среди ночи и плакала. Тихо поскуливала, чтобы муж не проснулся. Но, по счастью, у него крепкий сон. Сон человека, уверенного в том, что он проживает свою жизнь правильно, как надо. В отличие от меня.

Маме я, разумеется, ничего не рассказывала. К чему ее будоражить? Да и при ее любви к зятю! Смешно… Она бы точно была на его стороне. Поставила бы меня на место. А близких подруг у меня нет. Со школьными мы потерялись, техникум я заканчивала беременной – было не до женской дружбы. А на работе я близко ни с кем не сошлась. Так получилось.

Грустила я иногда, что жизнь протекает мимо меня, параллельно.

А в общем – все хорошо! Было хорошо…

Его я встретила совершенно случайно. В страховой компании. Он страховал свою машину, а я отправилась страховать нашу квартиру. Муж настоял. Он любит, чтобы все было по полочкам.

Ну, и разговорились в очереди – так, ни о чем. А очередь, надо сказать, была очень приличная. И перед самым нашим носом начался обеденный перерыв.

Мы вышли на улицу, и он предложил зайти в кофейню за углом выпить кофе.

Кофе мы пили почти два часа, забыв про страховую компанию, нашу очередь и закончившийся обеденный перерыв.

Почему-то нам было очень весело и легко. Мы говорили на разные темы. О чем именно – я, честно говоря, смутно помню. Помню одно: мне было легко! Страшно легко и страшно весело. Как никогда не было весело и легко с моим мужем…

Потом мы оба глянули на часы и дружно расхохотались.

– Нам ничего не остается, кроме как пойти погулять! – заявил мой случайный знакомый.

– Погулять? – удивилась я. – Как это – погулять? Просто так?

Он удивился:

– А что, вы никогда просто так не гуляли?

Я смутилась и что-то пробормотала в свое оправдание.

А выходило, что просто так я действительно давно не гуляла!

Мы с мужем ездили за покупками, с детьми в зоопарк и за город.

Ездили на экскурсии. Пообедать в кафе. Отвезти ковер и куртки в химчистку. Но просто так? Всегда была какая-то цель, было дело.

Да и потом, «просто так» с моим мужем… Нет, это как-то не вяжется.

Сергей слишком разумен и рассудителен. Ему нужна цель! Деловая или познавательная.

А тут – просто так…

«Просто так» оказалось Измайловским парком – с белками, пеньком, сидя на котором я слушала, как он читал мне стихи. С сосиской в булке – ничего не ела вкуснее! А еще были кислый квас и мороженое в стаканчике. Пять воздушных шариков, которые мы отпустили в небо, загадав желания. Божья коровка на моей ладони, которую он осторожно сдул…

Маленький букет незабудок, собранный им.

Время остановилось. Жизнь замерла. Планета пуста. Мне казалось, что на свете больше нет ничего – только он и я. И все! И прежней моей жизни тоже нет…

А она была! И надо было спешить, торопиться! Настал вечер, ждали дела.

Но больше всего на свете мне хотелось… не возвращаться в ту жизнь!

Ну, как можно в этом признаться? Даже себе?

Расстались мы у метро. Я настояла. В вагоне, под мерный и успокаивающий перестук колес, я закрыла глаза. Я растворилась. Я уплывала куда-то. Где мне было так хорошо! Что даже стало немножко страшно.

А нужно было возвращаться. В свою прежнюю жизнь.

Я вышла на своей станции, глотнула свежего воздуха, с сожалением посмотрела на чуть подвядшие незабудки и… бросила их в урну.

Дома я делала все как во сне: картошка – почистить, поставить варить; фарш – слепить котлеты, нагреть сковородку, сначала сильный огонь, потом убавить.

Хлеб, помидоры, редиска. Компот. Тарелки и чашки. Я накрыла стол и села на стул. Что сегодня случилось со мной? Мне все приснилось? Привиделось?

Да, разумеется! Глупость какая! Божья коровка, шарики в небе, булка с сосиской, горчица течет по руке. Незабудки под тонкой березкой. Стихи…

Сжала руки под темной вуалью…

«Отчего ты сегодня бледна?»

– Оттого, что я терпкой печалью

Напоила его допьяна.

Моя любимая Ахматова…

Все страдали…

Я мотнула головой, сбросила морок и громко позвала детей ужинать.

Прибежали дети, пришел муж.

Все было как обычно: обычный, рядовой семейный ужин. Дети болтают, перебивая друг друга. Муж, как всегда, сдержан и тактично делает им замечания. Между прочим, по делу. Все мило и знакомо. Все хорошо.

Потом я мыла посуду и почему-то плакала…

Телефон я ему дала. В этом была моя ошибка. Ошибка? До сих пор я этого не знаю! Наверное, да, ошибка. Я ведь уже тогда понимала, что хорошим это не кончится. Но… Не дать телефон я не могла! Я не могла пройти мимо этой встречи! Я не могла пройти мимо… своего счастья? Все это – счастье? Или все же большая беда?

Он говорит, что наше знакомство – несчастный случай. Потому что мы жить друг без друга не можем. Такой вот юмор у моего любимого. Только в каждой шутке, как известно…

Он позвонил на следующий день. Я даже не успела попсиховать на эту тему.

Позвонил и просто сказал: «А нечего нам выпендриваться! Нечего дразнить судьбу и играть с нею в прятки! Нечего банально терять время». И я сразу после этих простых и понятных слов согласилась на встречу.

Мы снова гуляли. В «Сокольниках». Был очень теплый, даже жаркий вечер, и мы лежали на траве, подстелив его рубашку. Я провела пальцем по его груди и тут же вздрогнула, испугавшись и поразившись своей смелости.

Тогда он впервые поцеловал меня. А потом мы вскочили с травы, отряхнули одежду и поехали к нему, поймав такси. Побежали.

В такси мы держались за руки. Так крепко, словно боялись, что нас разлучат. И обоих била дрожь.

Мы не дождались лифта и бегом взлетели на четвертый этаж.

Он жил в однокомнатной квартире. Точнее, снимал ее. Квартира была совершенно необжитой, холостяцкой и явно чужой. Но это была ерунда. Нам ничего не мешало: ни скрипучий, рассохшийся пол, ни старый диван, стонущий под нашими телами.

Мы почти задыхались от счастья. Ну а я… еще и от открытий.

Время, время… Проклятое время! Хозяйские часы с полуживой кукушкой.

Господи, как оно летит, это время! Словно смеется над нами!

Он вышел меня провожать. Поднял правую руку, чтобы поймать машину. А левой обнимал меня. И еще – шептал в ухо. Но я почти ничего не услышала – на улице было шумно. А ведь все, что он говорил, было так важно для меня! Переспрашивать я постеснялась. Глупо как-то было переспросить…

В машине, на заднем сиденье, меня начало трясти. «Потрясающий озноб» – есть такой термин в медицине.

Шофер оглянулся:

– Вы заболели?

Я мотнула головой:

– Нет, все в порядке.

– Тогда надо выпить! – хохотнул он.

Я подумала, что он, наверное, прав.

Дома, слава богу, никого не было – муж с детьми уехали к бабушке, моей свекрови. Это было как «Отче наш» – раз в неделю наносить ей визиты. На моем присутствии она не настаивала. Чему я была очень рада.

Я вошла в квартиру, сбросила туфли, выпила полстакана вина и встала под горячий душ.

Трясти перестало, и я понемногу приходила в себя.

Когда они приехали, я дремала. Слышала, как муж сказал детям:

– Потише! Мама устала, спит. Тишина!

И мне почему-то стало так стыдно, будто я что-то украла.

Впрочем, я и украла! Что тут скажешь? Украла!.. Только что – этого я еще не очень понимала.

С той поры начался наш роман. Встречались мы раз в неделю – чаще не получалось. Впрочем, иногда выходило и два. Он подъезжал ко мне на работу в обед. И мы шли гулять. Он беспокоился, что я не поем, и брал с собой бутерброды. Это было так трогательно, что я каждый раз хлюпала носом.

Я вообще много плакала. От печали, от радости, от тревоги, от стыда. От счастья. И от любви!

Мне было так спокойно с ним и так хорошо, словно он раздвинул рукой какой-то плотный занавес, который закрывал от меня настоящую жизнь. Впустил свежий воздух и солнечный свет. И жизнь моя наполнилась солнцем, теплом, свежим ветром и запахом. Запахом счастья!

Мне было так сладко с ним, что я даже боялась вытащить свою руку из его руки.

Мне нравился его запах, его лицо, его руки. Я верила ему, как не верила никому! Точнее… Я ему доверяла. Мне казалось, что он никогда не сможет меня предать, обмануть или расстроить.

Мы, как и в первый раз, продолжали дрожать, обнимая друг друга. Я волновалась и краснела, услышав его голос в телефоне. Я повторяла про себя его слова, его имя. И оно было для меня прекрасней всех имен на земле!

Я впервые летала, а не шла по земле! Я впервые любила весь мир! Все люди мне казались доброжелательными и милыми.

Я находила прелесть в самом ничтожном и малом, на что я не обращала раньше внимания. Кислое яблоко казалось мне сладким.

Запретный плод… Я сорвала его, не подумав. Не подумав о последствиях, как не подумала Ева.

Но… Иногда на меня наваливались такая тоска, такой стыд, такое отчаяние!..

Я начинала задыхаться. В те минуты мне казалось, что я – страшная преступница, которая заслуживает самого сурового наказания.

Я предательница. Я предала семью, детей и мужа. Я позволила себе! Допустила. Позволила то, на что не имела права. Я ставлю под угрозу свою семейную жизнь. Да что там свою – жизнь моих детей! Вот что самое страшное.

И я казнила себя, терзала, презирала и снова казнила. Я чувствовала себя лживой тварью, позволившей себе… Свое счастье, на которое я, замужняя женщина, не имею ни малейшего права!

Я изводила себя, рвала на куски, кромсала и терзала.

Я не спала по ночам, худела и бледнела, но глаза мои горели нестерпимым огнем.

Я видела, что я, совершенно обычная и рядовая женщина, стала красивой!

И это открытие меня потрясло!

Это заметили многие: коллеги по работе, соседи. И даже моя мама внимательно разглядывала меня, не очень понимая, что происходит.

А мужчины стали оглядываться на улице, смотреть мне вслед. Пару раз я обернулась. Просто ради интереса! И очень смеялась.

Такого не было со мной никогда. Даже в далекой юности.

Я стала красивой… Потому что я была желанной. Любимой!

И ни с кем не поделиться… Когда из тебя счастье рвется наружу!

Мама… Конечно, она догадывается. Она ведь женщина. Мама смотрит на меня с таким осуждением… Вглядывается, качает головой, тяжело вздыхает. Что ж, я ее понимаю. Почти понимаю. Хотя… Считаю ее во многом виновной. Как она могла тогда заставить меня, совсем юную дурочку? Нет, не заставить, конечно. Но подтолкнуть! Это уж точно. Вот как? Как можно уговаривать свою девочку пойти под венец без любви? Нет, я понимаю: она боялась. Боялась, что я, тихушница и скромница, останусь в девках. А тут такой вариант! Подходящий по всем, можно сказать, параметрам. И все же… Я не могу представить, чтобы я свою дочку?.. Особенно когда у самой есть такой опыт – жить с нелюбимым.

И снова тяжелый мамин взгляд. Я отвожу глаза. Что-то вру: собрание, срочная работа, день рождения коллеги… Она презрительно хмыкает и, конечно, не верит.

Ее страхи понятны: куда это все заведет? Насколько серьезно? Что там за мужчина? И внуки… Это главное!

Вот я бы на ее месте просто поговорила! Села бы напротив и сказала: «Знаешь что, дочка! А давай-ка поговорим! Просто по-женски, как две подруги».

Но у нас так не бывает, не принято. Не принято разговаривать, не принято делиться. Она – хорошая мать. В том смысле, что я всегда была хорошо одета, меня водили в кружки и на плавание, пытались учить музыке.

Как любая нормальная мать, она переживала, когда я болела. Вывозила меня на курорты – в детстве я много болела. Она все делала для меня! Я это очень ценю! Но… Мы никогда не были близки. Никогда. Наверное, просто она не умела быть искренней, говорить по душам.

Так было и в ее семье, с ее матерью. Кстати! У моей мамы есть родная младшая сестра, Наташа. Моя тетка. Наташа в разводе. От мужа ушла сама. Муж был человек неплохой, но пьющий. И Наташа забрала дочку Машу и ушла в никуда. Жила бедно, снимала комнату. Выживала. С вечно сопливой Машкой оставалась соседка. Сидели они на кашах и на винегрете. Мама ее осуждала. «Как можно было уйти от небедного мужа? Как можно было оставить без отца ребенка? Как можно жить в чужой конуре и питаться овсом (мамины слова)?»

Муж Наташи и вправду хорошо зарабатывал. Квартира была большой, в тихом центре. Однако тетка моя выбрала бедную, но спокойную жизнь. Хотела сохранить свое достоинство и Машкину психику.

А моя мама просто отвернулась от нее. Хотя могла бы помочь! Например, взять Машку к нам на дачу летом. Или на море. Или просто помочь деньгами. Мой отец хорошо зарабатывал, и это было нам совсем нетрудно. Но мама была непреклонна.

«Сама выбрала такую жизнь. Вот и терпи!»

Моя мама – ханжа. Наверное, так. Но она сама всегда оставалась верной женой. И даже помыслить о чем-то таком, думаю, никогда не посмела.

В юности мама была прехорошенькой: кудрявая блондинка с большими карими глазами. Талия тоненькая, стройные ножки. Взгляд задумчивый и мечтательный. Нежная девочка!

Мама смотреть старые снимки не любит. Говорит: «Ерунда. В юности все мы были красавицами. Не это главное! Вот Наташка была еще лучше меня! А итог?..»

Сейчас у мамы всегда поджаты в нитку губы и сведены к переносице брови. Вид хмурый и недовольный. Вот чем? У нее же все хорошо! Крепкая семья, хороший муж, полный достаток. Казалось бы, мама – счастливая женщина.

Я не помню семейных скандалов. По-моему, их никогда и не было. Хотя мой отец – человек непростой. Строгий молчун. Немного зануда. Нужно, чтобы все всегда было по распорядку: завтрак, обед, ужин. На ночь кефир. Уборка, смена постельного белья (раз в неделю!). Рубашки, галстуки – все по цвету, все в ряд. Носки тоже по цвету! Мой муж рядом с ним – просто ангел.

Но мама, наверное, все же права: семья у нас хорошая. И мой отец – замечательный семьянин. «Надежный человек» – главное мамино определение. Главная похвала. За это же они ценят и моего мужа.

Я не могу представить, что мои мать и отец говорят по душам. Может быть, я ошибаюсь? И я со своим мужем никогда не говорила по душам…

Считается, что дочь часто повторяет судьбу матери. По крайней мере, живет по ее лекалу.

А я поняла, что не хочу так жить.

Хотя озвучить это… Почти неприлично! При общем дефиците мужчин в нашей стране. Ведь у кого-то совсем ничего…

Значит, мне все-таки повезло?

Я долго терзалась. Очень долго. И наконец поняла! Точка невозврата, что ли? Я… готова! Страшно произнести эти слова, но я готова!

Я готова уйти от мужа к любимому! Я готова объясниться, собрать вещи, забрать детей и уйти! Только носильные вещи, и все! Больше мне ничего не надо, и я ни на что не рассчитываю. Ведь это я обманула… И я ухожу…

После того как я это поняла, мне стало гораздо легче!

И в тысячу раз тяжелее…

Наверное, я пустоголовая дура. Эгоистка. Ничего не ценящая свинья. Отвратительная мать. Похотливая баба. Влюбленная идиотка.

Я – счастливая и несчастная! Что мне делать? Как быть?

Господи, подскажи! Помоги мне! Пожалуйста!

Ведь я не Анна Каренина! И жизнь свою, как она, закончить не хочу!

И муж мой, кстати, совсем не Алексей Каренин! Совсем!

Это если быть честной…

А любимый мой? Вронский?

А может, я просто наивная дура?..

Мать

Я не сплю уже полгода. С тех пор как все поняла. Не помогает даже снотворное. Как она может? Ну как? Когда все так хорошо! Когда ей так повезло! Когда тысячи женщин отдали бы все на свете, чтобы было так, как у нее? Любовь? Да помилуйте! Какая любовь? Страсть? Ну, наверное… Бывает.

Только крушить свою жизнь? Подставлять под угрозу жизни детей? Свою стабильность и благополучие? Свой покой? Нет, так может поступить только идиотка! Законченная дура. Безголовая курица. И в кого она? Не понимаю!

Чтобы вот так пустить свою жизнь под откос? Нет, я, конечно, не знаю, что у этой дуры в башке? Могу только догадываться.

Смотрю на нее… Вся трясется. Руки трясутся, глаза сумасшедшие. Телефон постоянно на виду, перед носом. Из рук его не выпускает. Даже в ванную берет с собой. В туалет, кстати, тоже. Совсем сбрендила!

Если приходит эсэмэс – тут же прячется. Вцепится в телефон и… поплыла!

Глаза стекленеют. Отпишет и улыбается. Как придурочная, ей-богу!

Ходит с дурацкой улыбкой весь вечер, как сомнамбула. На углы натыкается.

То суп пересолит, то мясо сгорит. Зять приходит и смотрит на нее с недоумением. А она: «Ой, прости! Целый день болит голова!»

В кладовке накопилась огромная стопка неглаженого белья. В холодильнике – черт-те что: засохшие корки, колбаса с плесенью, прокисший компот…

Бедный зять, бедные дети! Ей и на них, по-моему, наплевать!

Живем мы близко – два квартала пешком. Я прихожу часто, раза три в неделю. Когда зять уезжает в командировки. А это бывает довольно часто. Все ей в пандан! Его командировки, мои приходы… Только и слышу: «Мам, свари супчик! Мам, прокрути котлеты! Мам, забери детей из сада!»

Хамить стала! Вот уж совсем новости… Всегда ведь была смирной и тихой, всегда!

А тут… Приходит домой, кивнет молча. Сядет есть и снова молчит. Ковыряет котлету, а взгляд – мимо. Мимо тарелки и мимо меня, насквозь. Смотрит в стену. Меня словно нет.

Встанет, тарелку за собой не уберет и молча в комнату. Захожу – лежит одетая, поверх одеяла, и взгляд в потолок.

«Чего не доела?» – спрашиваю.

«Отстань!»

Вот и весь разговор. «Мама, не доставай! Мама, отстань! Мама, я хочу помолчать!»

Я сначала не понимала: «Может, ты заболела, Лиля? Может, неприятности на работе? Может, с Сергеем что-то не так?»

Молчит. Потом еле-еле прошелестит в ответ: «Все нормально, мама. Все хорошо».

Я и вправду подумала: может, болезнь какая-нибудь ужасная? Она узнала, а нам боится сказать? Жалеет. И похудела здорово… Бледная вечно, глаза ненормальные и блестят.

А потом поняла! Все поняла! Дело – швах! Влюбилась моя дура, и крышу снесло! Господи, что же будет? Что она еще придумает, эта малахольная? Что ей в голову взбредет? А если?.. Да не дай бог! Тьфу-тьфу!

У таких, как она, уж если заклинит… Жди беды. Она ведь и не встречалась ни с кем толком! Так, в институте сходила пару раз с мальчиком в кино. Потом еще на даче с сыном соседей… Ну, это вообще детский лепет! Было им тогда по четырнадцать лет.

А тут Сережа. Мы, конечно, обрадовались: такой парень, с такими перспективами! И собой хорош, и семья приличная. И настроен серьезно. На брак. На семью. Такого днем с огнем не сыскать! А он вокруг нашей дурочки круги нарезает. Мы-то с отцом понимаем: нельзя упускать! Ни в коем случае! Такое бывает раз в жизни. Сейчас все норовят пожить гражданским браком. Да и вообще, острый дефицит хороших мужиков. Да и вообще любых!

И тогда я решила: уж в этом я Лиле помогать точно не буду! Еще не хватало! Выручать ее с детьми, чтобы она свободу обрела. Разбежалась! «Мама, сделай то, сделай это…» Мне нетрудно! Для любимых внуков особенно. Но потакать ей я не стану! Чтобы она совсем с катушек съехала?

Вот и рвись сама – между детьми, мужем и… этим… твоим!

Я тебе в этом деле не помощница. Может, так скорее все и закончится? Если я ее не стану страховать? И нечего обижаться! Была бы поумней – поняла бы, что все во имя ее же блага! Ее счастья и ее семьи.

Сестрица моя, Наташка… Вот уж пример! От мужа ушла – «не хочу больше терпеть». Как я ее уговаривала! Семья – главное, основа всего. Дочь у тебя, пораскинь мозгами! Квартира какая! На Пречистенке! Набита, как шкатулка добром. Родители мужа – известные люди, архитекторы.

Когда Наташка собралась от него уходить – смеялась: «Да я еще сто раз замуж выйду! Не беспокойся!»

И что, вышла? Есть какой-то мужичок на работе. Женатый. И что? Праздники – с семьей, в отпуск – с семьей. А к ней – украдкой, на пару часов. Обнимает и на часы смотрит. А Наташка, между прочим, настоящая красотка! Глаз не оторвать! Хотя при чем здесь красота? Чтобы семью сохранить, нужны мозги! Мозги и терпение – вот основа всего.

Да, он поддавал! Ну и что? Мог поскандалить. Но ведь не бил! Добро из дома не выносил.

Нет, и все! Как рогом уперлась! И никакие уговоры не помогли! Надоело, говорит! Скандалы и пьянки. Обрыдло! И дочка растет в этом кошмаре… Что будет с Машиной психикой?

Что будет с психикой? А то, что дочке нечего жрать? А то, что сидит с чужой и дремучей бабкой? А то, что кроссовки ее по десятому разу латает? Это как? Хорошо?

Зато, говорит, спокойно. «Сплю по ночам, а не жду, когда вломится в спальню и скандалить начнет. Да еще и пьяный полезет. Тебе хорошо! Твой муж ни разу пьяным в дом не пришел! И ты меня не суди, поняла?»

Ну и черт с тобой! Бейся, как рыба об лед! Да, мне хорошо! Мой муж до скотского состояния ни разу не напивался. Зарплату всю отдавал, это так. Ни разу меня не оскорбил и не обозвал, все правильно.

А то, как мне хорошо…

Никто не узнает. Никто!

Он

Я скучаю. Я очень скучаю по ней! Даже сам от себя такого не ожидал! Влюбился… Конечно, влюбился! Отрицать это смешно! Честно говоря, думал, что это уже нереально. После того, через что пришлось мне пройти. После развода – два года лечился. У кого? Да и так понятно. У того самого. Эндогенная депрессия – ни больше ни меньше. Такая гадкая штука, надо сказать. Еле вылез, ей-богу! Еле спасся, еле ноги унес. Накрыло конкретно! Лежал на диване и думал. Времени было навалом! С работы тогда уволился – кто бы стал меня терпеть такого? Я и сам терпел себя с огромным трудом.

Лежал и думал: жизнь, в сущности, мерзкая вещь. Предательство самого близкого человека… Есть что-то страшнее? Решил тогда: если выскочу – больше никогда и ни за что! Никогда не поверю, никогда не открою душу. Звучит по-девичьи… да. Но у нас, мужиков, тоже имеется сердце! И ранимая душа, вы уж поверьте!

Женщин стал откровенно презирать и почти ненавидеть. Надеялся, что это уже установка, а не болезнь.

А вышло, что нет. Не установка. Потому что, когда начал выскребаться из этого дерьма… Опять захотелось… Нет, любви тогда не хотелось. Совсем не было сил. На себя не было – какая там любовь? До сортира еле доползал – ноги дрожали и подкашивались.

Захотелось тогда, чтобы просто был человек рядом. В каком качестве – мне было без разницы. Друг, сестра, любовница… Просто положить голову на колени и… забыться. Со сном, кстати, тоже было тогда очень паршиво. Дремал целый день от бессилия. Но вздрагивал от каждой мелочи, от каждого шороха, скрипа. Ни радио, ни телевизор тогда не включал – бесило все страшно, и голова рвалась.

Не секса хотелось, не пылких страстей – немножко тепла и покоя. И еще, чтоб пожалели.

Правда, стыдно было. Жалость, как нас учили, – тема совсем не мужская.

Ладно, думал, я же болею! Ну и прощу себе эту слабость. Мужчины тоже ведь люди! И тут… Наша встреча. Вот чудеса! В страховой компании. Начинался обеденный перерыв. Она была впереди меня, и нам с ней не повезло – перед ее носом начался обед у сотрудников.

Мы вышли на улицу, погода располагала. Зашли в кафе, выпить кофе. И как-то потек разговор. Первая мысль про нее: «Какая она милая!» Именно так: не красивая, не сексуальная, не манкая, а именно милая! Есть женские лица с этой отметиной милоты. Что это? Честно говоря, не очень понимаю. Сдержанность какая-то, смущение. Никакого блеска в глазах – только робость. И при этом чувствуется пылкое сердце и способность разрушить все на своем пути во имя любви. Отчаяние какое-то было в ней, откровенность. О, как сказал! Сам застеснялся. Пафос какой-то. Но чистая правда! В голове так и стучало: милая, милая…

Она от всего смущалась: протянул ей салфетку, подвинул стул, подал упавший шарфик. Краснела, как девочка.

Есть такие лица: неброские, словно написанные акварельными красками. Вроде ничего особенного. А приглядишься, точнее – вглядишься, и сердце замрет от восторга!

Кажется, что женщина с такими глазами и с такой улыбкой никогда не сможет предать. Пунктик у меня на это дело образовался конкретный.

В общем, в офис страховой компании мы не вернулись, а пошли погулять. Когда она услышала мое предложение, просто зарделась, как школьница: «Погулять? – переспросила она. – А как… погулять?»

Как будто она не знает, как люди гуляют…

Нервничала здорово. Смотрела на часы, оглядывалась по сторонам. Вздрагивала, все время роняла свой многострадальный шифоновый шарфик.

А в парке мы сели на траву. И я разглядел в солнечном свете ее почти прозрачную, молочно-белую кожу и тоненькую голубоватую жилку на правом виске. И темную родинку, со спичечную головку, на мочке левого уха. Было все это как-то трогательно, что ли. И ее растерянность, и смущение…

Словно она не женщина бальзаковского возраста, не мужнина жена и мать двоих детей. А восьмиклассница на первом свидании.

Это только потом я понял: по сути, так и есть – она восьмиклассница.

Замуж вышла по-дурацки – рано и без любви. Родители настояли: прекрасная партия, прекрасный жених…

А что она, дурочка, не воспротивилась – так это понятно. Послушная дочка, почти отличница. Родители – большие авторитеты. Она их боялась. Такая вот глупая девочка.

Муж оказался неплох, но… счастлива с ним она не была – это было сразу понятно. По глазам. Говорить о нем она не хотела, плохого в его адрес – ни-ни. Но в разговоре что-то проскальзывало, все равно прорывалось.

Правда, хвалила его: заботливый, внимательный, любит детей и порядок.

– А что больше? – шутливо спросил я.

Она не поняла:

– В каком смысле?

Она оказалась нежной… Такой нежной, что у меня начинало болеть сердце. Робость ее, смущение, скованность – отступили. Вот бы никогда не подумал, что…

Не люблю об этом говорить, но страстность ее меня зачастую пугала. Не только в постели – вообще. Страстность натуры. Решительность. Готовность на все. Именно так: готовность на все!

В ней не было ни грамма расчетливости, ни грамма разумности, ни грамма опаски и страха!

Летела, как мотылек на огонь. Абсолютно бесстрашно.

Все готова была сокрушить, разрушить, преодолеть.

Для того чтобы нам с ней… быть вместе. Дом, квартира, машина, достаток. Дети, родители – все нипочем. Лишь бы… Любовь.

«Я и не знала, что так бывает! – шептала она. – Ты просто лежишь рядом или сидишь. К примеру, на кухне – не важно! Главное, что ты рядом, ты – здесь! Мне важно то, что ты просто есть! В этом городе, на этой земле. Что ты просто ходишь, дышишь, живешь… Этого достаточно. Потому что я уже счастлива!»

Милая моя! Спасибо тебе! Спасибо за жизнь – ни больше ни меньше. Ту, что ты мне опять подарила! Это чистая правда: к жизни меня она точно вернула. Ценнее подарка нет. Я влюбился. Я думаю о ней постоянно. Мне нужно видеть ее. Хотя бы раз в неделю. Мне хорошо с ней! Так хорошо мне не было ни с кем. Никогда. Я верю ей, как, возможно, не верю себе. Она – моя женщина! Это я понял.

Такое огромное счастье…

Просто встречать ее на пороге, прислушиваться к шуму лифта, смотреть в окно. Нервничать, не спать, терять аппетит. Нюхать ее волосы, слышать ее дыхание, замирать от ее слов, ловить их жадно, как будто я – юный пацан.

Проверять каждые десять минут, все ли нормально с моим телефоном. Строить планы.

«А давай поедем на море? Нет, ты представь – мы на море! Вдвоем! Шум волны, душная ночь, темное небо утыкано звездами, словно пирог зажженными свечками!.. И я у тебя на плече. Или в Париж! И снова вдвоем! Мы сидим в саду Тюильри и просто молчим! А потом пьем кофе на Елисейских! И снова молчим. Потому что слов нам не нужно – мы и так все понимаем! Мы чувствуем друг друга без слов.

А дальше будет ночь. Наша ночь, понимаешь? И мне никуда не нужно спешить!»

Да. Это все замечательно. Просто сказочно! Но это мечты. Фантазии. Полеты… Во сне и наяву. У нас – только во сне.

А между тем есть обычная жизнь. Где надо ходить на работу. Ходить в магазин. Отвозить детей в сад. Пылесосить квартиру. Мыть окна. Стоять у плиты. Выносить мусорные пакеты. Планировать жизнь и бюджет.

Воспитывать детей, наконец! Дать им хорошее образование. Медицину. Одежду.

Вот она – проза жизни!

Не хочешь слушать? Нет, ты подожди! Никуда от нее не деться, от этой прозы. Увы…

Что я могу тебе предложить? Съемную однокомнатную квартиру? Своей, как ты знаешь, у меня нет. Свою я оставил жене и ребенку. Машины у меня тоже нет. Зарплата… Так, слезы. Нет, одному мне хватает. Но на семью? Большую семью?..

…Сложно признаться себе, что ты трус. Противно и стыдно. Но вот придется. Иначе никак.

Да, я боюсь. Боюсь! Разлюби меня, запрезирай. Возненавидь, наконец!

Я боюсь! Боюсь забрать тебя оттуда. Боюсь ответственности – за тебя и твоих детей. Боюсь, что не дам им того, что у них есть. А ведь не дам!.. Потому что нету!

А дальше… Ты от меня сначала просто чуть отодвинешься. Пока незаметно, даже для тебя самой. Не будешь смотреть на меня теми глазами.

Потом ты станешь обращать внимание на то, на что раньше не обращала: я, например, чавкаю, когда ем суп. Я оставляю зубную пасту на зеркале в ванной. Я крошу хлеб. Я оставил носки там, где не надо. Я купил не тот кефир и слишком мелкие яблоки. «Что, пожалел? На детей пожалел?»

«Да нет, я просто не разбираюсь в продуктах!» Но ты не поверишь.

Я не так посмотрел на Мишу. Я сделал замечание Свете. И ты, уж поверь, не станешь разбираться, кто прав, а кто виноват. Ты просто обидишься. И все!

Ты замолчишь, а после мне, конечно, бросишь: «Это же не твои дети! Это мои дети!»

И как бы я ни оправдывался… Вот тогда ты вспомнишь про мужа! Какие он выбирал яблоки и как он любил ваших общих детей!

Возможно, я оправдаюсь. Возможно… Но зерно сомнения в твоей душе уже взошло. Росток пробился.

Ты захочешь поехать на море, в Париж. Все вместе – мы же семья!

А денег не хватит. Просто банально не хватит денег! И все! Ты снова обидишься и вспомнишь мужа. Когда вы были вместе – денег хватало.

И ты всегда повторяла, как заклинание: «Он хороший человек, он – хороший».

А какой я? Какой я человек?

Да я и сам не знаю…

Одно знаю точно: я отчаянный трус! Мелкий такой… Не рассудительный человек, не ответственный мужик, а банальный трус!

«Трусло» – как говорили у нас во дворе. А это обидней, чем «трус».

Мать

Доченька моя! Родная моя девочка! Не слушай меня! Ох, не слушай!

Чушь я несу, ерунду и глупость. Да и как я смею? Как смею советовать, упрекать тебя, презирать?

Я – ничтожество полное! Трусиха и дура. Я, которая…

Ты ведь ничего не знаешь, моя милая. Совсем ничего! И мне от этого еще тяжелее.

Мне так тяжело, что если бы ты понимала, то наверняка пожалела меня.

Но я и жалости твоей не стою. Я вообще ничего не стою, ты мне поверь!

Я, которая пустила жизнь свою под откос. Коту под хвост. И как я могу советовать? Как могу тебя осуждать? Я, мелкая, корыстная, жалкая трусиха? Предательница и негодяйка?

Я так жалка, что даже сейчас, почти прожив жизнь, не став счастливой ни на минуту, пытаюсь отговорить от счастья тебя.

Жалкий я человек. Впрочем, жалеть меня не надо – я этого недостойна. Потому что сама все разрушила и растоптала.

Как мне хочется подойти к тебе! Обнять и сказать: «Девочка моя любимая! Да, конечно! Иди! Точнее – беги! Хватай в охапку детей и беги!

И поскорее! Наплевать на все эти блага! Квартиру, машину, поездки. Все это пыль и пустяк, потому что счастливой они еще никого не сделали! Ни-ко-го! Уж мне ты можешь поверить! Что называется, из первых уст.

Не держись ты за всю эту чушь! Все наживется. А нет – так тоже, поверь, ничего страшного! Ну, будет квартира поменьше и победней. Ну, не будет автомобиля. Денег в обрез. Все ерунда! По сравнению с… Нелюбовью. С отвращением. С колючими и острыми мурашками, которые пробегают по телу, когда он…

И когда он ест – опрятно, но так отвратительно! На края тарелки раскладывает лепестки вареной моркови. И морщится. Боже, как же он морщится! Я говорю: давай я не буду в суп класть морковь. А он отвечает: клади, это полезно.

Да что там полезного? В отварной-то моркови?

А этот чертов кефир? Я ненавижу даже слово «кефир», не то что его вкус или запах.

Кефир. Бррр!

Обязательно свежий! Потому что свежий «способствует»! Он так и говорит: способствует! А несвежий, вчерашний, – не способствует! То есть крепит.

«И каждый вечер в час назначенный»… Незыблемый ритуал. Непоколебимый. Пусть рухнут стены, обрушится небо и погаснут звезды! Пусть я лягу в гроб! Но каждый вечер, в половине десятого, как «Отче наш». Стакан кефира на блюдце. Не до краев! На палец не доливать. Глаз у меня, конечно, наметанный. Не доливаю.

Кефир, чайная ложка сахарного песка. Все размешать. И поднести. «Они» уже готовятся ко сну – лежат в кровати, свежая пижама из чистого шелка, свежее белье (менять раз в неделю!). Каждый раз спрашивает: «Ты белье поменяла?»

«Конечно, Всеволод! Разумеется!»

Итак, пижама, очки на носу. В руке книга – на сон грядущий. Газет на ночь не читает… Не дай бог, расстроится! Газеты прочтутся за завтраком.

Будет хмурить брови, кхекать, со стуком ставить стакан с чаем на блюдце – выражать недовольство. Но это утром.

Горит ночник, книга в руке. Скорее всего, «Война и мир». Причем мир он пропускает, презирает, ему нравится только война. Я приношу этот чертов стакан. На краю блюдца – ванильный сухарик. Тоже как «Отче наш». Причем средней мягкости. Или жесткости? Короче говоря, не твердый и не мягкий – приятный для зубов. Плюс салфетка. Не бумажная – льняная. Бумажными «мы» брезгуем!

Я ставлю всю эту хрень на тумбочку и жду. Я жду! Потому что я должна отнести пустой стакан. Забрать и отнести на кухню. Потому что если он останется на тумбочке и будет пахнуть!.. Чем? Да, разумеется, кефиром! То есть кислятиной. А в спальне ничем не должно пахнуть. Ничем! Только свежий воздух, и все! Никакого запаха крема, духов. Ни-че-го!

«Они» не любят этого…

И я стою. Он пьет медленно, со вкусом. Глотает громко, неторопливо. Причмокивает губами. Хрустит сухарем. Крошки падают на салфетку, разложенную на пододеяльнике. Выпивает все, до последней капли. Даже стучит указательным пальцем по дну стакана.

Потом стряхивает крошки с салфетки и брезгливо морщится: ему это неприятно.

Не глядя на меня, он протягивает стакан и молча кивает.

Я беру стакан с блюдцем, салфетку и желаю ему «спокойной ночи».

Он отвечает: «Спасибо». Мне же спокойной ночи он никогда не желает.

Он не смотрит на меня, взбивает подушку, кряхтит, переворачивается на правый бок, подтыкает одеяло и бурчит: «Погаси свет!»

Несколько секунд я смотрю на его крупный, в складку, затылок и чувствую, как меня затопляет черная и душная волна ненависти.

Я иду на кухню, сажусь на стул, не зажигая свет, и смотрю в темное окно.

Потом я подхожу к двери и слышу его равномерный храп.

А если… Вот сейчас я зайду и возьму подушку. Накрою его этой подушкой и… Буду свободна! А если тюрьма? Ха-ха! Мне даже это не страшно!

Боже мой! Что лезет мне в голову? Что? Наверное, я сумасшедшая…

Я тут же гоню эти мысли. Мне становится страшно. Впрочем, мысли мои не страшнее моей собственной жизни.

Доченька! Где мне взять смелость, чтобы рассказать тебе все? Рассказать, чтобы ты поняла: главное в жизни – любовь. Все остальное труха! Пыль и тлен.

Жить можно только с любимым! Да потому что с любимым все не так страшно. Все можно пройти, пережить…

Можно приспособиться, да… Но какая этому цена, знаешь? Цена – жизнь. Не так уж и мало… Правда?

Я должна рассказать тебе! Все! От начала и до конца. Рассказать о своей жизни. Историю своего брака. И своей несчастной любви. Я обязана сделать это! Чтобы ты сделала выводы, чтобы поняла.

Что в жизни ценно и за что стоит держаться. А что стоит моментально забыть, как нелепый сон, как ошибку.

Вовремя остановиться. Вовремя!

И все попытаться исправить.

Ну, я попробую… Хотя сделать это мне ужасно, безумно тяжело. Страшно. Но я должна!

Он был прекрасен! Во всех отношениях! Не к чему было придраться. Да я, собственно, и не хотела. Я не искала в нем огрехи, не выуживала секреты, не удивлялась его положительным качествам. Потому что, когда любишь, это все ни к чему. Любимого принимаешь таким, как он есть.

Он был красив, умен и воспитан. Остроумен и любознателен. Ему предрекали большое будущее! И я была с этим совершенно согласна!

В него были влюблены все мои знакомые девушки. А дамы «в возрасте» с ним просто кокетничали и обожали его. Притягательность его была запредельной! Как сейчас говорят – харизма. А тогда говорили проще: обаяние. Ну и, конечно же, я влюбилась. И по-другому быть не могло!

То, что он выбрал меня, удивило всех. Я была самая обыкновенная. Нет, скромничаю, конечно. Я была тогда вполне себе ничего. И даже очень!

А кто плох в восемнадцать лет? Я была стройной блондинкой с большими глазами. Тихой и скромной. Воспитанной. И еще я была спортсменкой. Волейболисткой. Это его и зацепило. Он обожал спортивных людей. Потому что спорт ему был недоступен. Мой любимый прихрамывал – какая-то давняя детская травма ноги. Попал на велосипеде в легкую аварию.

А болельщик он был заядлый! Не пропускал ни одной моей игры. Потом признался, что там и влюбился.

Ну, и начался наш роман. Прекрасный роман, красивый и нежный. Мы гуляли по улицам, читали друг другу стихи. Делились самым секретным и сокровенным. Ему я могла доверить любые сомнения, любые секреты. Так же как и мне он.

Мы были духовными братом и сестрой. Мы доверяли друг другу.

Ну, а потом стали любовниками. Он был у меня, разумеется, первым. Но, увы, не последним…

Он открывал мне таинственный, сложный и простой, удивительный мир. Мне, наивной дурехе. И я тонула в этой нежности, захлебываясь от любви.

Все это было огромным счастьем. И это я хорошо понимала. Уже тогда понимала.

А где-то через год я забеременела. Испугалась, конечно. А он – нет. Совершенно! Смеялся и говорил: хорошо, что все разрешилось так быстро! Мы поженимся и будем так же оглушительно счастливы – даже еще больше, чем прежде. Ведь нам не придется уже расставаться!

Я верила его словам и все же… Я страдала. Почему, отчего? Не понимала. Ведь все у нас было прекрасно! Может быть, это было предчувствие?

Мы подали заявление, но пока не объявляли о свадьбе. Хотели сделать сюрприз. Он говорил, что свадьбу надо сыграть. Обязательно! С белым платьем, фатой, гостями и вкусным столом. Потому что «свадьба нужна любой девице» – он так говорил. Я отказывалась, убеждала его в обратном. Но он стоял на своем. Мы присматривали свадебное платье. Обсуждали меню. Составляли список гостей.

Я чувствовала себя прекрасно и почти успокоилась. Только сетовала: «Где мы возьмем деньги на свадьбу?» На эту чертову несостоявшуюся свадьбу, погубившую нашу судьбу.

Через полтора месяца его арестовали. За продажу валюты. Статья в то время была страшная, расстрельная. Слава богу, сумма была небольшой…

Он просто решил заработать. Заработать быстро, чтобы состоялась наша свадьба. Для меня состоялась. Для моих родителей и подруг.

Для нашей родни.

«Чтобы все видели, какая ты красавица в белом платье!» – говорил он.

Он сидел в Лефортове и ждал суда. Его мать отказалась искать адвоката и носить передачи – сын-то преступник!

Она вообще от него отказалась.

Я попыталась… Но денег у меня не было. И занять не у кого – все от меня отвернулись. Мать поняла, что я в положении: меня стало рвать каждый день. Я лежала и плакала. Мать ничего не обсуждала, просто однажды села на мою кровать и тихо сказала: «Делай аборт. Мы не справимся».

Этого делать я не собиралась. Ни за что и никогда!

А жили мы действительно трудно. Комната в коммуналке, одна на троих: мать, отчим и я.

Отчим много болел и почти не работал. «И как? – спрашивала мать. – Как ты себе это все представляешь?»

Представляла я слабо. Все ее слова были абсолютно справедливы.

И что мне было делать? Идти к его матери, которая отказалась от сына? Наверняка она не поможет. Идти было некуда, воспитывать ребенка – не на что.

«Тогда выходи замуж! Найди себе мужа, – бросила как-то мать. – И уходи из дома. Расхлебывай сама, что натворила!»

У меня появился выбор: аборт или замуж.

Я выбрала второе. Без раздумий выбрала. Но надо было еще найти жениха…

И тут подвернулся жених. Мы познакомились у маминой подруги – вернее, она познакомила нас. Мать срочно объявила поиск претендента.

Передачи я носить перестала: мать втемяшила в голову, что мой любимый меня предал. Подставил. В конце концов, я свадьбу не требовала! Так решил он. И пуститься в такую страшную авантюру… Подставить меня, беременную?

Сердце мое рвалось на куски! Я любила его, скучала по нему невыносимо, жалела его, жалела себя и злилась на него с той же силой, с которой жалела.

Мой новый жених оказался человеком спокойным, рассудительным, здравым. Он был нацелен на карьеру. Окончил Высшую комсомольскую школу и работал в горкоме комсомола. Он был представителен, хорошо и аккуратно одет, собирался покупать машину и ждал однокомнатную квартиру. Квартиры там давали легко.

Он торопил меня. Уже потом я поняла, что спешка была связана с квартирой. Женившись, он получил бы двухкомнатную.

Довольно быстро – после месяца знакомства и двух походов в театр и одного в кино – он сделал мне предложение.

При этом мы ни разу не обнялись и не поцеловались – даже представить такое мне было страшно!

К тому же восемь недель беременности моему желанию никак не способствовали. И еще, меня мучила совесть.

Но я дала согласие… Я понимала, что любимого я уже предала. Понимала, что одна с ребенком на руках я не выдюжу.

Чувствовала, что мать смотрит на меня и ждет, когда я уйду. И я согласилась.

Накануне свадьбы ко мне пришла однокурсница Нина Фролова.

Мы не были близкими подругами – просто приятельствовали.

Нина была некрасивой, болезненно худой и какой-то замученной, что ли.

Она посмотрела мне в глаза и сказала: «Любимыми не бросаются, Зоя! И их не предают! Подумай об этом!»

«Я уже подумала, – усмехнулась я. И добавила с вызовом: – И вообще, я выхожу замуж!»

Нина вздрогнула и посмотрела на меня с такой брезгливостью, будто раздавила огромную жабу.

Она молча кивнула и пошла прочь.

А я ревела часа три или больше. Никак не могла успокоиться.

Через две недели после свадьбы я объявила мужу, что беременна.

Он очень обрадовался и сказал, что теперь есть все шансы просить трехкомнатную!

Я посмотрела на него и ничего не ответила. Да и как я могла его осуждать? Я, предательница и лгунья?

Мать все подстроила – с моими сроками и родами. Ее подруга работала заведующей отделением в роддоме на окраине города.

Подруга хмыкнула: «Вы не первые и не последние! Таких «честных» у нас полроддома!»

Словом, все срежиссировали. Просто как по нотам!

Ну и я роль свою сыграла неплохо.

Тринадцатого марта я родила тебя. Мою дочь. Ты родилась мелкой – наверное, сказалась моя тревожная беременность.

Два шестьсот, сорок шесть сантиметров. Вполне сошла за недоношенную – спасибо тебе!

Муж ничего не заподозрил, и мы стали жить.

Квартиру и вправду дали трехкомнатную. Сочли его перспективным работником. Он лихо двигался по служебной лестнице. Лихо!

Вскоре его перевели в горком. Дали черную «Волгу». Служебную дачу. Еженедельные продуктовые заказы. Причем такие, что хватило бы на три многодетных семьи.

Были и спецсекции, где мы одевались. Мы – жены партийных работников. Слуг народа. А народ тогда томился в очередях за куском колбасы.

Мне было немного неловко, но… Я ни от чего не отказывалась.

Мы с тобой ни в чем не нуждались, ни в чем. Немецкая коляска, чешская шубка, югославская обувь… Ты была одета как куколка! Ведомственный детсад – с черной икрой, фруктами не по сезону. Елки в Кремле, путевки в лучшие санатории Крыма…

Ну а про все остальное… Я тебе не скажу. Потому что стыдно. Стыдно матери говорить такое дочери.

Хотя нет, скажу! Смелости наберусь и скажу. Как мутило от его запаха, от прикосновения. Как я с удовольствием подмечала его огрехи, и мне становилось от этого легче. Как ненавидела. Все расскажу. Если смогу. А я смогу, обещаю тебе!

Чтобы была тебе наука, девочка! Любимыми не бросаются и любимых не предают!

Ох, какая же это правда! Нина Фролова была права.

Кстати, эта Фролова поехала за твоим отцом! После суда. Сначала носила ему передачи. Нашла адвоката. Достала денег. Срок дали минимальный.

И после суда поехала за ним. Поселилась в селе, в шести километрах.

В Москву они потом не вернулись – осели в Саранске.

Поженились, родили сына. Живут счастливо.

Она приезжала как-то, эта Нина. Нашла меня. Просила дать ей твои фотографии. Я не дала. Решила, что ни к чему. Где он и где мы? К тому же ты называешь отцом другого человека.

И он тебя, кстати, любит! Надеюсь, что ты это всегда ощущала. По-моему, ты единственная, кого он любит.

Ну, вот и все, моя дорогая! Все я тебе рассказала. Без утайки. А теперь сама делай выводы.

И сели ты сделаешь их правильно, я буду жить с ощущением, что моя жизнь – дурацкая и нелепая – все же прошла не зря.

Кое-чему я тебя научила. Ну, как смогла. Извини…

Женщины, кот и собака

Собака бежала впереди. Иногда она останавливалась и оглядывалась на хозяйку.

– Что, Лада? – спрашивала та. – Ну что ты? Беги!

Собака успокаивалась, коротко и одобрительно тявкала и снова бежала вперед. Ей надо было знать, что с хозяйкой все в порядке и что на ее самовольство она не сердится.

Иногда собака возвращалась, снова подбегала к хозяйке, тыкалась ей в ладонь мокрым и холодным носом, заглядывала в глаза и снова ждала команды.

Евгения – так звали хозяйку – смеялась, трепала ее по голове, чесала за огромными ушами и весело повторяла:

– Ну, Ладка! Беги!

И собака радостно бросалась вперед.

На обратном пути она шла рядом с хозяйкой. Набегалась. Дышала часто и тяжело, вывалив розовый влажный язык. Хозяйка тоже шла медленней – обратный путь всегда, как известно, длиннее.

Выйдя из леса, собака засеменила быстрее. Впереди замаячили неровные и разноцветные заборы, среди которых она быстро опознала свой.

Она подбежала к калитке, оглянулась на хозяйку и ткнула в калитку носом. Калитка со скрипом отворилась, и собака, радостно виляя хвостом, забежала во двор.

Подошла Евгения, закинула крючок на калитку и увидела собаку, жадно лакающую воду из миски.

Миска стояла у крыльца – огромная старая миска, похожая скорее на таз. В миске плавал желтый осиновый лист.

– Пей, Ладка! – кивнула хозяйка. – Пей, моя девочка! И отдыхай!

Собака напилась и громко плюхнулась на коврик, лежавший около крыльца.

Немного поворчав и устраиваясь поудобней, она наконец приспособилась, положила морду на передние лапы и замерла.

Евгения прошла на кухню, поставила чайник, с тоской посмотрела на немытые кастрюлю и сковородку и со вздохом присела на табуретку.

Табуретка и обеденный стол стояли у окна. В окно был виден весь участок: яблони у забора, кусты смородины и крыжовника, давно опустошенные и от того печальные. Клен у калитки – стройный, с еще пышной кроной, сверкающий своими разноцветными листьями – желтыми, охряными и красными. Клен горел, переливаясь на прохладном осеннем солнце.

Вдоль дорожки, выложенной кирпичной крошкой, давно потерявшей свой яркий цвет, нестройно стояли хилые астры.

Участок был довольно заросшим, лохматым и, наверное, все же уютным.

Так, по крайней мере, казалось хозяйке.

Она еще полюбовалась на умирающую сентябрьскую, краткосрочную красоту, снова вздохнула – сентябрь закончится через неделю, и всё…

Нет, октябрь вполне может быть еще сносным! Так часто бывает! А вот ноябрь…

От этого брата нельзя ждать хорошего. Ноябрь – это всегда первый снег, первые заморозки, лихие, холодные дожди и голые, черные ветки деревьев.

Она ко всему относилась сдержанно – к морозу, к жаре, к дождям и метелям. Не любила только ноябрь: месяц этот был самым темным, самым грустным и самым тоскливым.

– Ничего, переживем! – вслух сказала она. – И не такое, как говорится!..

Но вдруг накатила такая беспросветная тоска, что она схватилась за горло руками, сдерживая вой, готовый вырваться из горла.

Больше всего ей хотелось уйти в свою комнату, рухнуть на кровать, укрыться с головой одеялом и… Завопить! Так, чтобы от души, от всего сердца. И еще, чтобы никто, не дай бог, не услышал.

Сначала выкричаться, выплеснуть, исторгнуть из себя всю эту муть. Густую, темную, как осенняя вода.

А потом заснуть до позднего вечера. А лучше – до утра. А еще лучше, чтобы…

«Господи, что за мысли?! – испугалась она. – Возьми себя в руки! Сейчас же! У тебя ведь… хозяйство! Дом, сад и собака!»

Сквозь слезы она улыбнулась. Хозяйство… Смешно! А Ладка – это да! Без нее собака точно пропадет.

«Что держит нас на свете тогда, когда, по сути, уже ничего не держит?» – подумала она.

Нас держит ответственность, вот! За того, кого мы приручили.

И она начала торопливо, словно перебивая себя, мыть сковородку.

Потом взялась за кастрюлю. Следом поставила варить гречневый продел для собачьей каши. Задумалась и решила сделать обед и себе. В холодильнике – старом, еще пузатом и отчаянно дребезжащем «Саратове» (дай бог, кстати, ему долголетия!) – она обнаружила вполне упитанный кабачок, два помидора и морковку.

«Будет рагу! – обрадовалась Евгения. – Чудесное дело – овощное рагу! Замечательная еда для пенсионерки! Дешево, вкусно, полезно. Можно и с хлебом, и с макаронами, и с картошечкой пойдет!»

Она начала строгать овощи, тереть морковь и резать луковицу.

По кухне пополз вкусный аромат еды.

Так, а теперь в магазин, решила она.

За свежим хлебом, ряженкой для собаки. Можно прихватить мороженого на вечер. Ладка, кстати, обожает мороженое!

Ну, и к чаю чего-нибудь… Например, овсяного печенья. Там оно замечательное – местное, свежее, загорелое. И пахнет орехами.

Она выключила плиту, накинула куртку и влезла в старые резиновые сапоги с отрезанными голенищами. Мимоходом глянула в зеркало и качнула головой: «Ужас!.. Вот кто б меня видел! Бомжиха, да и только!»

Еще раз качнув головой, она вышла на крыльцо и окликнула собаку:

– Ладуся, пойдем? Или ты будешь спать?

Собака нехотя подняла на нее голову и посмотрела жалобно, словно извиняясь. Взгляд ее говорил: «Иди сама, а? Ну иди без меня! Я так устала, и мне так хорошо!»

Хозяйка засмеялась:

– Спи! Дрыхни, лентяйка! Я, девочка, быстро! Не нервничай и отдыхай! Охраняй, Лада! – уже серьезным тоном добавила она, пригрозив собаке пальцем.

Собака громко вздохнула и отвела глаза. Ей было неловко от того, что она не поддержала компанию. И было смешно от приказа хозяйки: «Охраняй!» От кого, интересно? Кто может на это позариться?

Магазинчик располагался на соседней улице. Женщина шла быстро, поглядывая по сторонам. Кое-какие домишки были уже заколочены – «законсервированы на зиму». Так это здесь называлось.

Другие дома, побогаче (впрочем, таких было немного), защищали металлические ставни. На некоторых заборах даже висела колючка. Правда, сделано это было скорее для собственного успокоения. Воров ничем не остановить – грабили дачный поселок часто, каждую зиму.

Улицы были пустынны. Дачники с детьми съехали еще в конце августа. В поселке оставались пенсионеры – в основном одиночки. Караулили свои бедные посадки, собирали последние поздние яблоки и ждали настоящих холодов. Только тогда уезжали в Москву.

День был теплый, солнечный, яркий. Она любовалась огненно-красной рябиной, золотыми шарами, охапками вываливающимися из-за заборов и свисающих на улицу.

Пахло несобранными и уже слегка подгнившими яблоками, изобильно и щедро наполнившими в этом году все подмосковные сады. «Яблочный год», – говорили все.

Под елкой торчали две сыроежки с бледно-желтыми шляпками.

Она вошла в магазин. Орал телевизор. Продавщица Раиса сидела на стуле и смотрела какой-то шумный сериал.

Увидев нежданную покупательницу, Раиса нехотя убавила звук телевизора и с недовольством посмотрела на женщину.

– Привет! – сказала та и, словно оправдываясь, добавила: – Вот, я к тебе.

– Вижу!.. – буркнула Раиса. – Проголодалась?

Женщина пожала плечами:

– Ну, вроде бы так…

Она растерянно смотрела на полупустые полки.

– Да нет ничего! – раздраженно сказала Раиса. – Чего завозить-то? Через десять дней закрываемся!

Незадачливая покупательница покорно кивнула.

Молчание нарушила продавщица:

– А ты чего здесь засела? Чего домой не торопишься?

– Да вот, засела! – легко и бодро ответила та. – А нам здесь хорошо! Воздух, покой, тишина… И Ладке раздолье! В Москве ей, бедняге, гулять совсем негде! Квартира-то в самом центре! Понимаешь? И где там гулять? Нет даже сквера! Все извели и застроили, гады!

Продавщица хмуро молчала. «Гулять ей, королевишне, негде!.. – осуждающе подумала она. – А ты здесь… В сарае перебиваешься! А в центре – квартира!»

Продавшица в сомнении покачала головой.

– Эх, была бы у меня квартира в Москве!.. – крякнула Раиса. – Видали бы вы здесь меня!

Раиса – все это знали – жила в ближайшей деревне, километров за семь. Летом нанималась в ларек – так местные называли свой дачный магазинчик. Ночевала там же, в ларьке, в задней комнатке – на складе, как она говорила. Там у нее стояла раскладушка. Домой не ходила – там ждали только вечно пьяный муж, тяжело пьющий сын и сварливая сноха.

«Летом я в отпуске, – говорила Раиса, – без своих отдыхаю».

Иногда приходила сноха: худющая, высохшая, с красным, обветренным лицом. Раиса запирала магазин, и они долго скандалили.

Народ, собравшийся перед магазинчиком, терпеливо и молча ждал – никто не роптал.

Потом сноха выкатывалась – с проклятьями, в руках полная сумка, где звенели бутылки.

Раиса отпирала лавку и начинала торговлю. Лицо ее было бурым и заплаканным. Все ее жалели и разговаривали тихо, словно в соседней комнате лежал покойник.

И еще – с ней не связывались.

– Ну, что надумала? – спросила Раиса.

Женщина кивнула и стала перечислять: две пачки печенья, кефир, ряженка – две. Муку! Два кило. Рис, продел. Плавленый сыр. Ну…

Она задумалась и снова вглядывалась в остатки товара.

– Сахар возьми, – посоветовала Раиса, – чтоб потом не таскать! Риса еще. Макарон! Вот закроюсь, и будешь тогда на станцию чапать!

Женщина кивнула.

– И творог. Три пачки.

– Себе? – строго спросила Раиса. – Несвежий он!

– Ну, ладно. Не надо. Не надо несвежий.

– Собаке возьми! – раздраженно посоветовала продавшица. – Чего ей, собаке-то?

Евгения улыбнулась:

– Собаке несвежий не нужно! У них тоже, знаешь, желудок! И возраст к тому же!..

Раиса презрительно хмыкнула:

– Желудок… Наша вон жрет все, что дашь. И живет на дворе! Помои жрать будет! А ты – возраст, желудок!..

– Моя не будет! – резко отрезала женщина. – Потому что я ей не дам!

Раиса пожала плечами.

Евгения понимала, что у деревенских отношение к животным другое. Но собаку свою в обиду она не давала.

Рассчитались.

– В общем, ты здесь надолго? Да, Жень? – снова спросила Раиса.

Та кивнула и беспечно сказала:

– Ага! Красота ведь какая! И тишина! Идем с Ладкой по лесу и вместе балдеем! А спится как, Рая!..

– Слушай! – вдруг оживилась Раиса. – А ты к Поклединой иди! В сторожа! Ну, на зиму, в смысле!

Женщина нахмурилась и спросила:

– Не поняла… Куда мне идти?

Раиса раскраснелась:

– К Лизавете Поклединой! Она как раз сторожа ищет! Все меня просит найти! Отстроила замок, – Раиса хмыкнула, – и забоялась! Найди, говорит мне, из местных! Ага, а кого я найду? Все пьют беспросветно! Ну, все мужики! Напьются – спалят! Спалят ее замок! А мне потом отвечай?

Раиса возмутилась и затрясла головой:

– Нет, наши все – ненадежные люди! А ты… Ты приличная женщина! Не пьешь! К тому же с собакой! А, Жень? Красота! Там, у Елизаветы, тепло! Все условия и удобства! Теплый сортир, ванная есть! Баня даже! Она мне сама говорила! Набьет тебе холодильник – живи! Как барыня – в теплом доме с сортиром!

Евгения покачала головой:

– Нет, Рая. Спасибо! Какой из меня сторож, ей-богу? Я у себя как-нибудь… Знаешь ли, дом – это дом! Да и вдруг в Москву соберусь? В смысле, к себе. А тут я должна… – Она покачала головой, подхватила сумку и, кивнув Раисе, вышла на улицу.

Шла она быстро, задыхаясь. Тяжелая сумка оттягивала руку. Но шага она не сбавляла – торопилась домой.

Слезы душили ее. «Только бы не встретить соседей!»

Последние метров тридцать она почти бежала. Резким движением толкнула калитку, бросила сумку прямо на землю и, плюхнувшись рядом наконец заревела.

В долю секунды к ней подбежала собака. Испуганно посмотрела на хозяйку и, поскуливая, стала облизывать горячим и мокрым языком ее лицо и шею.

– Все, Ладка, все! – шептала женщина и чуть отодвигала ее. – Хватит, Ладунь!

Собака села рядом и не мигая смотрела на хозяйку, продолжая скулить.

Потом подняла морду и тонко завыла.

– Все хорошо, Ладка! Все в порядке! – бормотала Евгения, тяжело поднимаясь с земли. – Ну, все! Идем в дом! Пошли, милая! Хватит уже! Наревелись!

Евгения наконец встала, отряхнула одежду, подняла сумку и медленно пошла в дом.

– Такие дела, Ладунь! – усмехнулась она. – В сторожа нас с тобой прочат! Дожили, а, Лад?

Она горько усмехнулась и стала умываться водой из-под крана.

Вода была холодная, почти ледяная, но она приятно обжигала и успокаивала.

Умывшись, Евгения устало опустилась на табурет и принялась разбирать сумку.

– Да, девочка! – обращалась она к собаке. – Видишь, как жизнь оборачивается! Была тебе барыня, интеллигенция, мужнина жена. Денег в достатке. Жена, мать и переводчик с французского. А стала…

Евгения вздохнула и посмотрела на собаку:

– А стала… – с горечью повторила она, – бомжихой и кандидаткой в сторожа! Каково? Вот, как говорится, от сумы и от тюрьмы, моя милая!..

– А что, Лад? – вдруг засмеялась она. – Мы с тобой еще в тренде! Еще о-го-го! Ну, раз в охрану зовут! Доверяют, значит!

Собака тихо взвизгнула, радуясь улыбке хозяйки, и со стуком забила хвостом.

– Радуешься? – спросила хозяйка. – Ну-ну! А что нам еще остается? Двум старым и брошенным дурам? Да, Лад?

Собака коротко и радостно тявкнула.

Никогда за всю свою долгую девятилетнюю собачью жизнь она не возразила хозяйке и всегда с ней соглашалась.

После обеда – то самое овощное рагу, представьте, очень вкусно получилось! – Евгения Сергеевна немного почитала, попробовала начать переводить какой-то незнакомый текст, но отложила – в голову ничего не шло, и хотелось спать.

Наконец, успокоив себя, что имеет на это полное право, она радостно плюхнулась в кровать, накрылась одеялом и закрыла глаза.

Собака улеглась рядом, долго возилась, устраивалась. Немного поворчала, покряхтела, повздыхала и наконец закрыла глаза и тут же, через пару минут, захрапела.

Хозяйка улыбнулась и повернулась на бок:

– Все хорошо! – прошептала она. – А будет все… просто прекрасно!

Если не думать о том, что случилось в ее жизни, то и вправду можно было бы отчаянно убеждать себя, что все прекрасно.

Но… Не думать не получалось, увы… Будучи человеком сильным и стойким от природы, Евгения Сергеевна всегда принимала удары судьбы спокойно. Или, по крайней мере, с достоинством.

В истерики не впадала, судьбу не кляла, на близких не бросалась.

«Так – значит так!» – говорила она и принимала предложенные обстоятельства.

Покойный муж был совершенно другим человеком: на все реагировал буйно, легко впадал в панику, разражаясь проклятиями и криками. Проклятиями – в адрес обстоятельств, а криками – в ее адрес, супружницы. Просто… так ему было легче.

С ним вообще никогда легко не было – характер у мужа был вспыльчивый, резкий и нетерпимый.

Еще с молодых лет Женя уговаривала его переждать, не реагировать, смириться, принять ситуацию такой, как она есть.

С возрастом он закипал еще больше. Всякие доводы и уговоры «беречь здоровье, потому что все, в конце концов, пройдет и перемелется» его возмущали еще сильнее.

Женя махала рукой и уходила к себе. Но и там он ее настигал: в его неприятностях или проблемах ему непременно нужен был слушатель, стрелочник и «утиратель соплей».

С годами Евгения Сергеевна это усвоила и смирилась: в конце концов, у кого без проблем? Да, муж паникер. Скандалист… Человек южного темперамента – хоть и русский, а вырос в Тбилиси. А там все горлопанят!

Но человек он приличный и честный. Муж верный, хороший отец. Ну и так далее.

«Далее» включало то, что Евгения Сергеевна его любила. Очень любила. Всегда.

Даже в те минуты, когда он ее сильно разочаровывал и огорчал. А такое часто бывало. Он делал много ошибок: в работе, в построении отношений с коллегами и друзьями, в отношении к сыну.

«У сдержанного человека меньше промахов», – говорила Евгения, цитируя мудрейшего Конфуция. Но кто из нас прислушивается к советам мудрейших? Да и вообще, кто из нас слушает близких? Ну, а если и слушает – кто из нас слышит?

Так и прожили – буйно, шумно, крикливо. Но несчастливой она не была. Нет, не была.

Муж обожал гостей и застолья. Почти каждую неделю у них собирались гости. Ей, конечно, это было сложновато – работа плюс вечное кухонное рабство. А муж требовал разнообразия и изобилия, к чему был приучен.

К тому же постоянно наезжали тбилисские друзья – школьные, дворовые, институтские. А они, как известно, в застольях толк знали!

Евгения быстро научилась грузинским премудростям – пхали, сациви, аджапсандал, ачма, чашушули. Муж хвалил ее, правда нечасто.

Так она и запомнила свою семейную жизнь: от стола с пишущей машинкой, что стоял у окна в их крошечной спальне, до вечно раскаленной плиты и раковины. Короткий, но непростой путь. Траектория ее семейной жизни.

Они много ездили – муж любил перемены. Путешествовали по стране, были и на Байкале, и на Дальнем Востоке. Оттуда однажды полетели даже в Японию.

Съездили на Камчатку. Бывали и за границей – сначала Европа социалистическая (другая была тогда недоступна). Потом и другая: Италия, Франция. Их друзья жили по всему миру.

Часто ходили в рестораны, поскольку друзья их были людьми обеспеченными. Жили весело, шумно, бурно, открыто. Бесконечная круговерть событий и впечатлений! Денег хватало: муж хорошо зарабатывал – работал главным инженером огромного предприятия. Евгения работала «для души», как говорил муж. Чтобы не забыть язык и не потерять квалификацию, переводила статьи в журналы «с картинками».

Когда она уставала и начинала ворчать, муж говорил, что останавливаться нельзя! Жизнь – такая короткая штука!

Как напророчил…

Он умер в пятьдесят семь – инфаркт. Она не удивилась: с его-то реакцией на происходящее!

После похорон и пышных, обильных поминок, оставшись одна в квартире – друзья уже отбыли, спешно прощаясь, у всех своя жизнь, – Евгения Сергеевна вдруг подумала, что вот теперь… отдохнет.

Мысль эта ее испугала и потрясла: «Вот надо же так подумать!»

Как странно у человека устроен мозг! Такое горе, столько лет вместе… А тут вдруг – облегчение…

Сын к тому времени уже перебрался в Канаду. Уехать он стремился всегда. А тут повезло, подвернулось. Списывался, подавал анкеты, заявки и выхлопотал себе какую-то странную работу. И все, привет!

О его тамошней жизни Евгения Сергеевна знала немного. Работу в лаборатории он вскоре оставил, как-то очень быстро женился и стал заниматься бизнесом. Названивал тбилисским друзьям отца, о чем-то просил. Иногда те помогали. Но все они были людьми уже пожилыми, и в новую реальность вписались лишь немногие. Связи ослабели, в начальники вышли другие.

Канадскую жену сына Евгения Сергеевна видела только на фотографии: женщина милая, симпатичная и совершенно чужая. Звали ее Валенсия – в переводе с испанского – «власть».

Очень скоро Евгения Сергеевна поняла, что власть эта Валенсия действительно захватила. Сын почти не звонил и совсем не писал.

В гости они ее не звали. Звонила она им сама. Трубку всегда брала невестка и довольно мило болтала с ней на хорошем французском. Обходились дежурными фразами: «Как вы, как погода? Хорошего дня!»

Евгения Сергеевна понимала: кто она этой испанке? Абсолютно чужая и незнакомая дама. Претензий к ней никаких! А вот Гриша, единственный сын… Впрочем, и его она старалась оправдать. До восьмого класса сын рос в Тбилиси, у деда с бабкой. Это было решение мужа, и, сколько она ни противилась, он настоял на своем. Доводы его были разумны: теплый климат, свежие фрукты и овощи, парное мясо и бескрайняя любовь стариков. Старый тбилисский двор на Иванидзе был дружным, шумным и теплым. Другая реальность!

Сын действительно не болел, носился по улицам, по-русски говорил с акцентом, и из Москвы, куда родители забирали его на осенние и весенние каникулы, стремился скорей сбежать. Москва не нравилась ему: «Как вы тут живете? – брезгливо кривил он рот. – Лично я сюда – ни ногой!»

Но в восьмом классе Евгения настояла, и парня забрали в столицу.

Ох, сложное это было время!.. Не хочется и вспоминать!

Гриша так и не смог привыкнуть к родителям и шумному городу. Начались проблемы в школе и во дворе. Сын дрался, хамил и родителям, и учителям. Скатился на двойки… С отцом и матерью почти не общался.

Муж пытался разговаривать с сыном, но… получалось плохо: он не был авторитетом для парня, и все тут же перерастало в скандал.

Пару раз Гриша приходил на «рогах» – и снова скандал.

Однажды Женя сказала мужу:

– Поздно! Раньше надо было авторитет завоевывать. Теперь мы для парня – никто.

Ночами думала: «Отправить сына обратно, в Тбилиси? Пусть живет, раз так получилось». Но… Свекор к тому времени умер, свекровь тяжело болела, и дочка забрала ее к себе, в Терджолу.

Куда отпускать его одного? Тоже страшно. Да и времена настали тревожные: война, холод, смена правительства.

Поступив в Институт стали и сплавов, уже на первом курсе Гриша ушел в общежитие. Бросил коротко:

– Мне там будет лучше!

Страшнее слов она и не слышала. Но постаралась сына понять.

Вот тогда у мужа и случился первый инфаркт…

А после пятого курса Гриша уехал за границу. На похоронах отца – всего-то через полтора года – он не появился. Объяснил это тем, что обязательно будут проблемы с визой. И Евгения опять постаралась понять его.

Чувство вины в ней крепло и развивалось: сама виновата, сама! Не актриса ведь, не певица, не гастролерша! Всю жизнь просидела дома, над пишущей машинкой, со своими дурацкими переводами. Всю жизнь простояла на кухне, заливаясь по́том от влажного пара.

Накрывала столы, ублажала мужниных гостей. Очень старалась. Старалась понравиться, любила, чтобы ее похвалили.

Путешествовала, жила безоглядно – в свое удовольствие. Сын так и бросил однажды: «Вы жили всю жизнь для себя!»

Обидно? А ведь правда!..

А самое главное – сын! Вот его-то она упустила…

Часто вспоминала чьи-то слова: «Детей надо носить, как брошку на груди, чтобы всегда были рядом!»

Оставшись одна, Евгения довольно быстро приспособилась… И это тоже ее пугало: выходит, что одиночество… ей даже во благо? Она получает удовольствие от тишины и покоя! Она – впервые в жизни – может полноценно расслабиться и отдохнуть.

Получалось, что так. И от этого ей было неловко и стыдно…

Жизнь она теперь вела почти затворническую: бегом в магазин – схватить что-то готовое, ну, или полуготовое (конец многочасовым стояниям у плиты! Она свободна!) и – домой! К книгам, к телевизору, к своим переводам! Ко всему тому, что она так любила всегда! Но всегда это было как-то на заднем плане.

Подруг у нее не было. В гости приезжали только друзья мужа. Но с женами их она глубоко не подружилась. Да и жили они в разных городах, а теперь и в разных странах.

И что получалось? Женщина, прожившая в браке долгие годы, родившая сына, балдеет от одиночества? Радуется покою? Тишине, возможности жить по-своему, не подстраиваться, не принадлежать?

Или она волк-одиночка, или просто так сложилась жизнь.

Но поняла и другое: глупо ждать любви от того, кому ты не отдал свою любовь. Не бывает любовь без «вложений». Не бывает любовь просто так… Потому что положено.

Не отдашь – не получишь взамен. И сына она простила.

А вот себя…

Звонила она им сама: раз-два в месяц. Иногда – редко, правда – отзванивал Гриша. Разговор был сухой и короткий, по «делу»: «Как ты, все в порядке?» Дежурные вопросы, дежурные ответы…

Словно чужие люди. Сама виновата…

В Торонто росли две внучки. Сын присылал фотографии: милые кудрявые девочки. Хорошенькие, как куколки! Фарфоровые куколки в кукольных кружевных платьях. И тоже абсолютно чужие!..

Евгения просила сына привезти внучек в Москву. Пыталась убедить его: «Как же так, Гриша? Они ведь русские! Нужно показать им город, Красную площадь! Цирк и музеи!»

«Оставь, – обрывал ее сын. – Им это не нужно! А то, что у вас там цирк, – так это чистая правда!»

Шесть месяцев назад позвонил Гриша. Голос его был взволнованным. Он торопливо рассказывал про свои «колоссальные проблемы», про долги банку и потерянный бизнес. Евгения ничего не поняла. Часто переспрашивала, задавала дурацкие, по его мнению, вопросы. И от этого сын раздражался еще сильнее. Потом наконец уловила смысл: ему нужны были деньги. И срочно!

– Чем же я могу помочь тебе? – удивилась Евгения. – Ты ведь знаешь, что такое моя российская пенсия! Ну да, есть еще подработка… Но тоже копейки… Сущие копейки, ты мне поверь! Но я могу тебе их отсылать! Это… – она задумалась, прикидывая, – это долларов двести в месяц! Ну, или чуть больше.

– Мама! – застонал он. – Да о чем ты говоришь? Какие двести долларов, ты о чем? Смешно, ей-богу!

Сын замолчал, и Евгения услышала, как он шумно затягивается сигаретой.

– Ты закурил? – испуганно спросила она.

– Странно, что я не запил!.. – хмыкнул он. – Ты, мама, кажется не понимаешь весь масштаб ситуации! Дом отберут, бизнеса нет!.. Валенсия одна не потянет – такие долги!..

Евгения что-то залепетала, а он резко ее оборвал и жестко, абсолютно ледяным голосом спросил:

– Ты можешь сдать нашу квартиру, мама?

Евгения замолчала. Потрясение было так велико, что она, словно рыба, ловила ртом воздух и пыталась что-то ответить, но… не получалось.

Наконец сдавленным голосом спросила:

– А я? Гриша! Где буду я?

Евгения почти не сомневалась – нет, совсем не сомневалась! – что сын ей сейчас со смехом ответит: «Как где, мама? И ты еще спрашиваешь? Конечно же ты едешь к нам!»

Но сын ответил другое:

– На даче… У тебя же есть дача! И потом, это же временно!

– Я… подумаю, – тихо произнесла Евгения и медленно опустилась на стул.

В голове вдруг что-то громко застучало, заколотилось…

– Думай! – милостиво разрешил сын. – Только недолго! А то и думать будет не о ком: я окажусь в тюрьме, а мои дети – на улице!

Гриша положил трубку, а она все сидела, прижимая трубку к груди и слушала короткие и частые гудки, отдающие в голове.

«Вот так, – подумала Евгения. – Что это? Пришло время расплаты?»

Как ни крути, а помочь сыну она должна! Она просто должна своему сыну! И все, обсуждать тут больше нечего!

Как мать она слишком мало сделала для своего сына! И обижаться тут не на что… Что должна была получить – то и получила.

Но как она будет жить там, на даче? Ладно, летом. Ну, и весной и осенью… Дача-то летняя. Хилый щитовой домик, построенный ее отцом еще в семидесятых. Шесть соток, будочка туалета на улице. Вода из летнего водопровода. Шестьдесят километров от города.

Все правильно! Не жирно ли ей одной на восьмидесяти метрах в центре Москвы? В конце концов, эту квартиру они получали на троих, включая сына. Что она дала ему материального? Да ничего! Ни копейки! Ни сердечного, ни материального – все сам, все один.

Вот и плати, милая, за спокойную жизнь в далекой молодости! Не ты, а бабушка не спала ночами, когда твой сын болел. Не ты, а они, старики, отводили его в первый класс! Не ты пекла ему оладьи на вечер, не ты читала сказки на ночь… Где ты была, Женя? Чем ты занималась? Крутила орехи на сациви для малознакомых людей?

Квартиру удалось сдать мгновенно! Предложили за нее огромные, по ее понятиям, деньги. Просто деньжищи!

Евгения позвонила сыну и перевела ему первую сумму.

Ей показалось, что Гриша удивился тому, что не пришлось ее уговаривать. Тому, что так быстро все сладилось. Тому, что неожиданно образовались приличные деньги. И так легко и просто, что он был даже немного растерян.

Он пробормотал невнятное «спасибо». На том и расстались.

Впереди у Евгении был месяц для того, чтобы подготовить квартиру и окончательно перебраться на дачу.

К слову сказать, на даче Евгения давно не была. После смерти родителей дачей они почти не пользовались. Сын рос в Тбилиси, а они с мужем дачу не любили: отсутствие удобств, вечные комары, крошечные наделы и ветхие домики – эти дачные «радости» их не прельщали. К тому же они путешествовали.

Приезжали раза два за сезон – удостовериться: все ли в порядке, стоит ли их домик. Не то чтобы их беспокоило дачное хозяйство… Скорее всего это была дань памяти отцу и матери, обожавшим этот придуманный и созданный ими же очень сомнительный рай.

Иногда возникали разговоры о продаже дачки, но быстро гасли – пыл пропадал. Да и деньги давали смешные… Нечего было и суетиться.

И вот этот «дачный рай» Евгении предстояло освоить! В первый раз она добиралась туда на электричке, без Лады. Приехала, окинула взглядом разруху, повздыхала и поехала обратно. Грустно было очень! Слишком тоскливо все это выглядело… Но выхода нет! Надо начинать обживаться.

Через три недели Евгения Сергеевна переехала.

Во всем, что происходило, она всегда пыталась найти что-нибудь ободряющее. Такой у нее был характер. Вот и сейчас, поскрипев и поохав, окруженная неразобранными коробками и узлами, Евгения присела на стул и подозвала собаку.

– Как хорошо, Ладка! Ах, как хорошо! – приговаривала она, гладя собаку по холке.

– Вот мы с тобой и на природе! Вокруг лес – посмотри! А воздух, Ладунь! Мы и забыли, какой он бывает! Вот, в лес с тобой будем ходить, по грибы! Ты, правда, грибы не уважаешь… – Евгения шумно вздохнула и замолчала.

– Да и мне их нельзя… – поджелудочная шалит.

Собака смотрела на хозяйку не отрываясь. И словно чувствуя ее настроение, тихонечко заскулила.

– Нет, все равно хорошо! – придала голосу бодрости Евгения Сергеевна. – Ты вспомни: где нам с тобой на Ордынке гулять? А, дорогая? И вечно с пакетиком…

– Вот только как будет зимой? А, Ладунь? Не околеем? Да нет, не должны – печка хорошая! Я, представь себе, даже помню того печника! Нет, честное слово! Старый такой дедок, лет под триста. Типичный Щукарь, представляешь? Сплошная ненормативная лексика, Лад! И чудесные, «мудрые» руки!

Собака положила голову на лапы и закрыла глаза.

Через пару дней Евгения разобралась. Куда денешься! И окошки помыла, и стены, и пол. И занавески поменяла. И стало в доме куда веселей! Даже как-то уютно стало!

В доме было три комнатки: две небольшие, а третья – совсем кроха, метров пять, не больше.

Спальню себе соорудила в «большой», двенадцатиметровой.

Старый книжный шкаф, комодик, телевизор и диван. Возле окна – подстилка для Лады.

Лада перемену перенесла спокойно. Да и что нужно собаке? Постоянная близость хозяйки. А в каком интерьере – не важно.

В книжном шкафу обнаружилось огромное количество старых книг: папины – по военной истории, мамины – по домоводству и ведению сада, собрания сочинений Гончарова и Чехова в каком-то дешевом старом издании. Обложка копеечная, но твердая.

Листы разбухли от влажности, пахли сыростью и затхлостью. Но это не имело значения! И тот и другой были ее любимыми, до дыр зачитанными писателями!

«Ведь Антон Палыч всегда разный, – с восторгом подумала она. – Текст его переливается разными красками, трансформируется, модифицируется, расцветает! А персонажи? Какое же чудо!

Жизнь человеческая во всех ее проявлениях. Человек и велик, и жалок! Прекрасен и чудовищно уродлив!»

Гончаров ее уводил в далекие усадьбы, заросшие малахитовыми лесами, в бесконечные луга, колышущиеся душистыми травами. В мир с распахнутыми окнами веранд с цветными стеклышками пылающих на солнце витражей, с запахами мяты и душистой сдобы, с вселенским спокойствием, незыблемым, как, наверное, казалось тогда. С долгим чаепитием в саду, под цветущими вишнями. С карасями, серебрившимися в прозрачных судках, с густым запахом горящих вишневых дров под медными тазами с пузырящимся и булькающим малиновым вареньем. С жужжащими над жасмином осами, бьющимися в запотевшее от дождя окно сонными мухами.

От всего этого веяло таким счастьем, покоем, таким постоянством, что от этого становилось и хорошо, и грустно одновременно.

Евгения Сергеевна много читала и много спала. Подолгу гуляла с собакой – то в поле, то в лесу. Ходила на речку, заросшую тиной и кувшинками, зеленую и холодную, с мелким и узким, очень скользким, рыжим от глины берегом.

Лада яростно вбегала в воду и поднимала оглушительный лай.

А после купания от нее долго пахло болотом и тиной.

К дачной жизни они почти приноровились. А вот зима страшила – про нее Евгения Сергеевна старалась не думать.

Нужно было запастись дровами: старая печь «сжирала» немного, но… «есть» просила.

К своему удивлению и смеху, собрала «урожай» крыжовника и черной смородины. Сварила варенье. «На зиму», – грустно пошутила Евгения Сергеевна.

В сентябре набрала кучу опят и рядовок. От нечего делать засолила три банки. У соседа, знатного садовода, купила два мешка картошки и полмешка лука. Сосед – в благодарность, что ли – притащил ей три огромных кочана капусты. «Солите, Женечка! Витамины!»

Она и засолила. Получилось большое ведро.

«Вот и проживем, Ладуня!» – смеялась Евгения Сергеевна. – А куда нам деваться?»

Летом все было довольно приятно и весело.

Но подступала зима.

Конец октября оказался дождливым и очень холодным. С неба лилось без устали и перерыва. Дрова отсырели и плохо разгорались.

Собаку на улицу выгнать было сложно – дождь она не любила и жалобно скулила. Выбегала за калитку на полминуты – «по своим делам» – и тут же рвалась домой.

Поселок опустел. Почти все разъехались. В доме наискосок жил одинокий вдовец Луконидин – высоченный и худющий, одетый в кошмарные старые тряпки и очень похожий на огородное пугало.

Его городская квартира была отдана детям. С невесткой сварливый дед не ужился и лет десять назад переехал в поселок – окончательно и насовсем.

Дед был суров и необщителен. Но все равно было приятно видеть его горящее окно по вечерам. Все-таки живая душа рядом…

На соседней улице жила семья беженцев из Чечни. Свою дачку им милостиво и благородно отдали московские родственники.

Это была пожилая пара – учительница и инженер. Иногда, примерно раз в неделю, учительница заходила к соседке попить чаю и посетовать на нелегкую жизнь.

– Все ведь оставили, Женя! – с горечью говорила она. – Дом прекрасный, сад! Всю жизнь строили этот дом, всю жизнь улучшали – то кухню, то мебель новую покупали. Погреб, гараж. Оставили все… Знакомых, друзей! Все бросили! Просто бежали!

И что в итоге? Сидим тут в конуре, да еще и в чужой! С милостыни живем, получается… – И она начинала горестно плакать.

Евгении Сергеевне было жалко ее. Утешала, как могла:

– Вы живы, Танечка! И ты, и супруг! Вас приютили! Вы не на улице и не в подвале. Вы вдвоем! Что делать… Так получилось…

Таня приносила чеченское угощение, чепалгаш – вкуснейшие лепешки с творогом или картошкой.

Еще в поселке жил чокнутый Альбертик – немолодой мужчина с явными отклонениями. Тихий и несчастный. Альбертик тащил с помоек все, что попадалось: поломанную мебель, дырявые кастрюли, полусгнившие тряпки. Несчастный и тихий шизофреник.

Его жалели и оставляли под дверью еду.

Жили еще две пьяницы, родные сестры – Ира и Мила.

Все прекрасно помнили их семью: интеллигентные люди, чудесные родители. Отец – дипломат и мама – искусствовед.

Девочек воспитывали, приучали к манерам. Хорошенькие и нарядные, они всегда ходили за руки и здоровались с прохожими.

На лето привозили из города пианино, и девочки занимались музыкой.

Поступили в университет, заводили романы.

Одна даже вышла замуж и родила.

А потом все покатилось: ушли родители, замужняя развелась, ребенок почему-то остался с отцом. И сестры начали пить.

Московские квартиры были пропиты. Сестры, как это часто бывает с людьми пьющими, попали в лапы к черным риелторам.

Осталась одна дача – сюда они и перебрались. Вместе пили, до крови дрались, делили одного «жениха» на двоих – такого же пьяницу из соседней деревни.

Страшная это была картина, дикая. Смотреть на них было невыносимо. И за что такая судьба?

А еще наезжала «барыня». Так называли Лизку Покледину. Называли с издевкой: разбогатеть-то шлендра Лизка разбогатела, а вот хороших манер не нажила. Как была хамкой, так и осталась. Даром что хоромы отстроила на месте родительской ветхой избушки.

Поклединых тоже все помнили – Пал Иваныч и Марь Семенна.

Тихие люди, скромные. Бедные. Пал Иваныч слесарил при ЖЭКе. Марь Семенна – нянечкой в детском саду.

Домик сами сложили – типа саманного, «хохлацкого», как говорили в поселке.

Мазанка в три окна и в один этаж, две комнатухи. Денег не было – вот и вышла такая избушка.

Дочка Лизка была оторвой с самого детства – заводилой, драчуньей, нахалкой. Ее не любили, и девочкам из приличных семей дружить с Лизкой было заказано. Ира с Милой с ней не дружили.

А она не скучала – дружила с мальчишками. Речка, костры, велосипеды…

Таскали картошку с колхозного поля и пекли в костровище. Воровали яблоки и вишни в садах.

Словом, девка эта, Лизка, была – оторви и выброси!

Моталась в рваных тренировочных и растянутых майках. Под ногтями грязь, волосы неопрятные – чучело, а не девка!

В шестнадцать лет Лизка родила. От кого – непонятно. Ребенка сбросила на мать и пустилась, как говорили, в загул. Были там и иностранцы из жарких стран, и гости с Кавказа. Пал Иваныч умер рано, от инсульта. Поговаривали, что дочурка ручку свою приложила. Марь Семенна скрипела – на ней была внучка.

Лизка завозила своих в конце апреля. Сплетничали, будто ей в Москве была нужна хата. Навещала нечасто – раза два в месяц. Приезжала с кавалерами и на машинах. Кавалеры менялись, машины тоже. Вытаскивала сумки с продуктами и… тю-тю! Только ее и видели. Дочкой своей не интересовалась.

Марь Семенна плакала и кляла судьбу. Умерла она, когда внучке исполнилось восемь лет.

Говорили, что девочку свою Лизка сдала в детский дом. Оказалось неправдой: Лизкина дочка жила в интернате. Интернат был китайский, блатной и хороший.

Мазанку заколотили, и больше никто не появлялся.

Про Лизку никто ничего не знал.

Появилась она спустя много лет.

На узкую улочку въехала огромная блестящая машина. Остановилась у забора Поклединых. Домика видно не было – сад разросся и «выдавил» забор.

Из авто неспешно вышла роскошная женщина – высокая блондинка на высоченных каблуках в красном переливающемся шелковом плаще.

Народ в изумлении замер: соседи застыли с лопатами и граблями, «повисли» на заборах.

Женщина зашла на участок, побродила по нему и вскоре уехала.

Никто так ничего и не понял.

А спустя две недели к участку стали бесперебойно подъезжать машины со стройматериалами. За три месяца вырос двухэтажный кирпичный дом. На окнах кованые решетки, башенки с бойницами – архитектура конца девяностых. Отдельным домом – рубленая банька. Хорошенькая, как игрушка.

Старый сад почистили, привели в порядок. Засеяли газон, по периметру засадили дорогущими пихтами. И возвели забор! Вот забор всех потряс больше, чем дом! Кирпичный монстр – Великая Китайская стена!

Дамой оказалась, разумеется, Лизка Покледина, ставшая богачкой и «бизнесменкой». Говорили много и разное: про бывшего мужа-миллионера, владельца нефтяных скважин в Кувейте. Про мужа-грузина, известного вора в законе. Про то, что Лизка – а кто сейчас этому удивится? – содержит притон.

Но правды не знал никто. Лизка Покледина, высокомерная богачка, ни с кем из округи не общалась.

Мужчины в наличии не наблюдалось. И дочки-наследницы тоже.

Замок был готов, но Лизка приезжала сюда нечасто. А если и приезжала, то всегда одна. Вот загадка!

Иногда ее видели на участке – сквозь щель в воротах. Лизка, в шортах, без майки, топлес и босиком, с распущенными волосами лежала в шезлонге и загорала.

За ворота она не выходила. Никогда. Соседям хмуро кивала, на вопросы не отвечала – просто игнорировала любые вопросы.

Евгению Сергеевну разбудил яростный лай Лады. Она глянула на часы: половина восьмого утра… Кошмар! И кого еще там принесло?

Она набросила на ночную рубашку старое мамино пальто, сунула ноги в галоши и вышла на крыльцо.

У забора стояла огромная черная машина. Возле нее – Лиза Покледина.

Ладка крутилась у забора и захлебывалась в громком лае.

Евгения Сергеевна подошла, успокоила собаку, приговаривая:

– Свои, Ладунь! Успокойся!

Открыла калитку:

– Вы ко мне? – спросила удивленно. – Ну, проходите.

Лиза кивнула и пошла за хозяйкой.

Сели на кухне, и Евгения Сергеевна предложила чаю.

Покледина махнула рукой и коротко бросила:

– Я к вам по делу!

– Излагайте, – кивнула Евгения Сергеевна, уже догадываясь, о чем пойдет речь.

Не ошиблась. Покледина предлагала ей… работу! Точнее, проживание. Вместе с собакой. Условия такие: продукты раз в неделю, свежее мясо собаке. Не вырезка, конечно. Пашина. Оплата мобильного телефона. И комната в распоряжение – разумеется, теплая и с туалетом. В комнате все есть: телевизор, компьютер, душ с туалетом. Ну, и плюс… – Тут гостья в задумчивости умолкла. – Хотите денег? Дам. Но немного! Думаю, того, что я предлагаю… – она снова умолкла, – вполне достаточно! – с выдохом сказала она. – Или нет?

Евгения Сергеевна усмехнулась:

– Вполне! В смысле, достаточно. Но, извините, не для меня! Потому что это меня не устраивает. Вообще, понимаете… Мне этого не нужно! Спасибо, конечно, за честь!.. И простите! Я как-то… привыкла сама.

– Вы ж здесь околеете! – удивилась Покледина, обведя глазами хозяйскую кухню, – не выживите зимой! А зима, обещают, будет суровая!!

Покледина, не мигая, смотрела на Евгению Сергеевну.

«Тяжелый взгляд», – отметила Евгения Сергеевна. – Да и сама она… непростая.

Пользуясь случаем, хорошенько разглядела свою гостью. Сколько ей, этой Лизе? Под сорок, не меньше. Да, точно, под сорок, быстро прикинула она.

Не девочка. Ухоженная вроде… Но усталая какая-то. И несчастная, что ли? Взгляд тяжелый и недоверчивый. Жизнь потрепала ее – это видно. И никакие ботоксы, филлеры и дорогая косметика этого не скроют. Всегда выдают глаза! Высокая и крупная, статная, чуть располневшая и очень видная Лиза Покледина. Лицо неплохое: черты лица правильные, без изъянов. Крупные глаза, прямой нос, упрямый рот. Волосы густые – платиновая блондинка, естественно! Сейчас это модно, все хотят быть блондинками. Руки ухоженные – французский маникюр. Дорогие кольца, шикарный браслет. Плащ, ботильоны – все очень дорого и бросается в глаза. Сумка шикарная! Из черной кожи под крокодила. Богатая баба! Такой надо жить в коттеджном поселке с суровой охраной, а не в жалком садовом товариществе, где остались одни старики и их неимущие дети.

Выстроила свою домину в два этажа – громоотвод для бандитов! Для бродяг и воров… К кому залезть? У кого поживиться? Естественно, у нее, у купчихи Поклединой! Что лазать в эти ветхие избушки на курьих ножках? Чем там поживишься? Старой посудой, остатками круп и древним постельным бельем? Ламповым телевизором? Старым холодильником «Саратов» – наподобие того, что стоит у нее, Евгении Сергеевны, на кухоньке? Щитовые домики, кривые огородики, латаные заборы – такой их поселок.

Покледина теребила в руках спичечный коробок и раздумывала. Чем еще соблазнить эту упрямую тетку? Что еще посулить? Вот ведь, у нищих собственная гордость! Упирается, как баран.

Елизавета Покледина проигрывать не любила. Она вообще привыкла, чтобы все было по ее. И только так!

Елизавета вздохнула и в упор посмотрела на несговорчивую хозяйку. И тут ее осенило!

– Евгения Сергеевна! – сказала она. – У меня кот!

Евгения Сергеевна в удивлении подняла брови.

– Кот, понимаете? Роскошный такой, сибиряк! Лохматый, как… – Она замолчала.

Сравнение на ум не пришло, и она махнула рукой:

– Шикарный котяра! Огромный! Кило на двенадцать, вы понимаете? Слон такой! Вроде меня…

И тут впервые она улыбнулась – грустно и растерянно.

«Идет ей улыбка, – подумала Евгения Сергеевна. – А то напустила мрак на лицо… Не баба – фельдфебель!»

– И что, Лиза? – спросила хозяйка. – При чем тут ваш кот? Простите, не поняла…

– Как же! – оживилась гостья. – Он там один! Ну, вы понимаете? Летом-то я приезжаю. Уж раз в неделю – точно. Оставляю корм и воду. Открытое окно, чтобы мой Принц… ну, туда-сюда. В общем, чтоб на свободе мог погулять! А в зиму, – она задумалась и снова вздохнула, – командировки. И много! Мотаюсь, как бобик.

– Ааа! – понимающе кивнула Евгения Сергеевна. – То есть вы меня нанимаете не только дом охранять. Вы меня нанимаете нянькой к коту! Так, получается? Накормить, расчесать, убрать туалет… Я права? Может, еще ногти ему остричь?

Лиза посмотрела на Евгению Сергеевну с удивлением:

– Какие ногти, вы что? Какой туалет? Да он на улицу ходит! А вот накормить – это да. А что? – Глаза ее сузились. – Это… зазорно? Ну… давайте я буду… за Принца доплачивать! – скоропалительно выдала она, прикрывая свое смущение и раздражение.

Евгения Сергеевна махнула рукой:

– Да нет, вы о чем? В работе нет ничего зазорного! Причем в любой. Только мне, Лиза… Хватает! Понимаете ли, мне достаточно. Моей пенсии вот.

И еще… – она задумалась, – я очень ценю свободу, Лиза! Вы понимаете? Очень!

– А при чем тут свобода? – удивилась гостья. – Кто вас свободы лишает? Сидите себе… Книжки почитывайте. Телевизор смотрите. Спите, гуляйте. В баню ходите! У меня, кстати, прекрасная баня! – с гордостью заметила она. Вот только… париться в ней некому. И этот холод еще… Как вы здесь, в этой… – она замолчала, подбирая слова, – халабуде, прости господи!

– А почему вы своего красавца в город не забираете? – спросила Евгения Сергеевна, решив проигнорировать вопрос о халабуде.

– Да отвык он от города… – Здесь – свобода, вольница. Шастит днями, по «бабам», наверное! – И Лиза опять улыбнулась.

К улице он привык, к воле. А что в городе? Сиди в квартире и не рыпайся. Я пробовала – орет как резаный. Хочет сюда. Мебель дерет, метит углы…

– Ну, хорошо, – твердо сказала Евгения Сергеевна. – Хорошо! Буду заходить и кормить вашего Принца! Вас это устроит? И деньги мне не нужны!

Покледина усмехнулась:

– Характер у вас… Гордыня! Ну, раз так решили… – Она встала и взяла свою сумку. – Тогда извините! Пошла я.

У двери она обернулась:

– Если вдруг передумаете… Вот мой телефон.

И не оглядываясь, она пошла по дорожке, ведущей к калитке.

Евгения Сергеевна смотрела ей вслед.

Походка у Поклединой была тяжелая, резкая. Рубленая. Мужская походка.

Стукнула калитка, взревел мотор черного джипа, и машина рванула с места, оставляя шлейф бензинового запаха и облако белого дыма.

В семь часов, после работы, как фугас, ворвалась Раиса и прямо с порога стала орать.

Чихвостила Евгению Сергеевну на чем свет стоит:

– Дура! Гордячка! Фасонишь? Чего упираешься? В наше время не до гордости, милая! Сдохнешь здесь в зиму! Замерзнешь! И сука твоя околеет! Никаких дров не хватит прогреть твою халабуду! Ты мне поверь, житель я деревенский! А вода? Воду отключат через неделю, и что тогда? На колонку будешь ходить? Так скрутит, что и не выпрямишься! Вы ж у нас нежные, городские! Неприспособленные! Ты, Жень, не мудри! Зовут – беги! Только денег с нее стребуй! Она просто так не даст: биз-несь-мен! Деньги считает! А ты попроси! Десятку, не меньше! И посчитай: десять тыщ ее, плюс твоя пенсия. И ее харчи! Вот и прикинь: двадцатку отложишь! С ноября по май! Ну, посчитала? Вот-вот! Кучу денег соберешь! И – гуляй по весне! И новый забор, и… – Раиса замолчала, прикидывая.

– А что ты, Рая, не идешь в сторожа? – спросила Евгения Сергеевна. – Раз так сладко?

– А не берут! – усмехнулась Раиса. – Во-первых, ей собака нужна. Для устрашения. А во-вторых, – Рая вздохнула, – говорит, будут мои алкаши сюда шастать, шарить глазами. Напьются и дом ее спалят, – и Раиса вздохнула. – Я хоть и клялась, что своих не пущу… Не верит.

– Ну да, – кивнула хозяйка, – вы ей не подходите. Ей нужен сторож непьющий. Тихий, одинокий, приличный и образованный – переводчик с французского, никак не иначе! И не приедет ко мне никто – родни-то нет! Ни пьющей, ни непьющей…

А чем она занимается, эта Лиза? – спросила Евгения Сергеевна.

Раиса пожала плечами:

– Торгует. Магазин у нее. Или два – точно не знаю. Тряпки и шубы. В девяностые начинала челночить. Сама. Потом раскрутилась. Ездит теперь за товаром. Греция, Турция, Корея и Польша. Дочь живет далеко, а где именно – не знаю, не говорит. Был муж – объелся груш. Поддавал и ни хрена не делал. Жил на ее деньги и шлялся по бабам. А она пахала. Ну и выгнала дурака – надоело кормить.

Раиса выпила чаю, потрепалась еще с полчаса и нехотя потащилась домой – проверить что да как. На сердце постоянная тревога: как там они, эти сволочи?

В ноябре ударили холода. Ударили резко: по ночам было за десять мороза. К утру печка остывала. Тепло быстро уходило через щели в старых рамах. Евгения Сергеевна затыкала их тряпками, под двери клала свернутые старые куртки. Но к утру все равно становилось очень холодно.

Спала под двумя тяжелыми ватными одеялами. Они давили так, что не повернуться. Собака спала на кресле, свернувшись калачиком. Хозяйка укрывала ее отцовским старым драповым пальто.

Дрова таяли, как снежинки на подоконнике. Очень хотелось лечь в горячую ванну и согреться. По дому ходила в валенках, двух кофтах, рейтузах и вязаной шапке. И все равно руки были холодные и неловкие.

В середине ноября Ладка раскашлялась. Испуганная Евгения Сергеевна рванула в поселок, где была зооаптека. Купила таблетки и настойку от кашля.

Ладка разболелась не на шутку: от еды отказывалась, почти не пила и тихо постанывала.

«Идиотка! – кляла себя Евгения Сергеевна. – Загубила собаку! Загубила своей гордыней и упрямством единственную близкую душу! Старая дура! Ведь предупреждали! Предупреждали, что не перезимую! Превратилась в бомжиху… Замотанная в тряпки старая дура!»

Ночью Евгения Сергеевна почти не спала – все прислушивалась к дыханию собаки. Только бы не воспаление легких! Только бы помогли антибиотики! Только бы Ладка выжила, господи!

Через пару дней полегчало: собака задышала ровней и стала жадно лакать воду из миски. К вечеру немного поела.

Евгения Сергеевна выдохнула и первую ночь крепко спала.

Проснувшись, она вытащила из вазочки карточку и набрала номер Поклединой.

Та взяла трубку не сразу, а услышав голос дачной соседки, протянула равнодушно:

– Ааа! Это вы…

Сердце у Евгении Сергеевны зашлось: «Неужели откажет?»

Но Покледина коротко бросила емкое «поняла» и сказала, что в субботу подъедет и все объяснит.

Евгения Сергеевна облегченно выдохнула – до субботы оставалось два дня.

В субботу к обеду Покледина появилась. Позвонила и коротко бросила:

– Ну, приходите!

И Евгения Сергеевна почти побежала.

Зайдя в ворота, она подумала, что для такого участка дом слишком велик. Земли вокруг маловато…

Евгения Сергеевна постучала и осторожно зашла.

Покледина была без косметики, небрежно причесанная, какая-то сонная и вялая. Одета она была в домашнее: фланелевый спортивный костюм и угги.

Кивнула небрежно:

– Ну, здрасьте! Проходите.

В доме было очень тепло. Это первое, на что обратила внимание Евгения Сергеевна. И еще, немного вычурно или, как говорится, богато.

И, честно говоря, довольно безвкусно. Увы…

В доме, казалось, было чисто. Но, присмотревшись, можно было увидеть, что мебель покрывал плотный слой пыли и пахло нежильем.

Покледина села на стул и уставилась на гостью. Молчала.

«Вот стерва, – подумала Евгения Сергеевна. – Понятно, торгашка…»

Гостья заговорила первая:

– Ну, вы уж… не обессудьте! И не держите зла, Лиза! Всякое в жизни бывает! Подумала тогда, что справлюсь, вот…

Повисло молчание. Евгения Сергеевна замешкалась, окончательно смутилась и почувствовала, что вот сейчас расплачется. Вот уж доставит радость этой бабенке! Вот уж насладится она ее капитуляцией!

Но Покледина хмуро кивнула:

– Ну и ладно! И хорошо! И мне спокойней! А то я рвалась из Москвы – Принца-то надо кормить! Вырывалась на час – иногда среди ночи. Ладно! По рукам, как говорится?

Евгения Сергеевна с облегчением кивнула:

– Да, по рукам!

Денег, разумеется, она не попросила. Куда уж теперь!..

Вечером «переехали». Ладка со своими мисками, Евгения Сергеевна – с тетрадками, книжками и ноутбуком. Очки, ночная рубашка, мочалка, зубная щетка – и все хозяйство.

Собака бродила по дому, обнюхивала, поскуливала, залезала в углы и беспокойно смотрела на хозяйку, словно спрашивая: «Что это значит? Почему мы здесь, в чужом доме? Где пахнет котом… Где все чужое и странное…»

Потом утомилась, легла у горячей батареи и тут же уснула.

Евгения Сергеевна пошла в душ. Боже, какое же это было счастье! Стоять под сильной струей горячей воды! Намыливать себя мочалкой и снова, зажмурив глаза и откинув голову, наслаждаться тугой и горячей струей.

После душа, распаренная и счастливая, она поставила чайник и заглянула в холодильник. В холодильнике было много еды: сыр, масло, сосиски, курица, пачка яиц. Две банки тушенки и вафельный торт. «Не обманула, хозяйка», – усмехнулась Евгения Сергеевна и стала делать бутерброды. Есть хотелось ужасно!

Потом улеглась в свежую постель, включила телевизор и… Ощутила немыслимое, почти позабытое блаженство – счастье тепла, чистоты и уюта.

Так началась их «служба». Собака освоилась. Но тут заявился реальный хозяин – кот Принц. Ладка оглушительно залаяла, но подойти близко, трусиха, боялась. Котяра, поняв ее трусливый и опасливый нрав, тут же освоился, грозно рыкнул, выгнул взъерошенную спину и выпустил когти.

Собака жалобно тявкнула, посмотрела на хозяйку, ища у нее защиты, и медленно уползла в угол.

А к вечеру эта «сладкая парочка» мирно валялась на ковре, искоса поглядывая друг на друга.

К концу недели Евгения Сергеевна убрала дом, вымыла полы и встала к плите.

К вечеру был сварен обед: куриный суп с лапшой, тушеная картошка с мясом и кисель из черноплодной рябины.

Хозяйка дома появилась поздно, часам к двенадцати. Вошла усталая и хмурая. Но чистоту отметила и благодарно кивнула:

– Спасибо!

А увидев обед, растерялась:

– Для меня? Ну… зачем вы так напрягались?

Евгения Сергеевна налила ей горячего супа, и голодная Покледина, съев первую ложку, замычала и блаженно прикрыла глаза.

– Домашний суп! – покачала головой. – Сто лет ведь не ела! Днем – кофе, кофе и кофе. Черный, без сахара. Ну, могу съесть конфетку там или сухарь – что завалялось в столе. Вечером, бывает, заскочу в ресторан. Если сил нет, то сразу домой. А там – мышь повесилась! Схвачу кусок сыра или печенье – и все!

И снова покачала головой от удовольствия.

Утром она уехала не попрощавшись. Евгения Сергеевна еще спала.

Две недели Покледина не появлялась. И не звонила. «Что звонить прислуге? – думала Евгения Сергеевна. – У нас же все хорошо! А если бы было плохо, ну, или какой-нибудь форс-мажор, я бы сама позвонила. Все понятно».

Появилась Елизавета опять в ночь. Вошла в дом бледная и усталая, швырнула на пол три пакета с продуктами, молча выпила чаю и так же молча удалилась к себе.

Евгения Сергеевна разбирала пакеты с продуктами и думала о том, что все это… Немного унизительно, что ли? Хотя… Ладка весела и здорова, они в тепле… А на все остальное – плевать! Зима закончится, и они переберутся к себе. А что будет дальше… Так этого никто не знает! Что там загадывать надолго? В ее-то возрасте – вообще смешно!

Уже перед сном Евгения Сергеевна вдруг поймала себя на мысли, что ей почему-то очень жаль эту суровую, молчаливую, молодую и абсолютно чужую женщину.

Сама удивилась: возраст и сантименты? Наверное, да.

Хмурая она, одинокая. Несчастная какая-то. Деньги есть, дом, машина. А все остальное, похоже, отсутствует…

Покледина появилась за неделю до Нового года. Как всегда усталая и замученная.

Объявила, что на «каникулы» никуда не едет: «Просто нет сил, не долечу», – сказала она, словно оправдываясь.

– Не возражаете, если встретим вместе и я здесь останусь? – с усмешкой спросила она.

Евгения Сергеевна растерялась:

– Я? Возражаю? Да бог с вами, Лиза! Кто тут хозяйка?

И помолчав, добавила:

– А что вы так разрываетесь? Ну, на износ? Не жалко себя?

Та махнула рукой:

– Остановиться боюсь! Остановлюсь и… Подохну! А насчет «жалко». – Она усмехнулась. – Ну а если и жалко? То что? Что это меняет? Да и вообще… Я давно разучилась жалеть. И себя в том числе.

Евгения Сергеевна пожала плечами и развела руками:

– Ну… надо жить! Просто жить, пока молодая! Ездить, путешествовать, отдыхать, наконец! В театры ходить! Увлекаться!

Покледина нахмурилась, хмыкнула и громко вздохнула.

В глазах у нее блеснули слезы.

Молча допила кофе. И так же молча ушла к себе.

«Влипли вы, Евгения Сергеевна! – отчитывала она себя, оставшись одна в комнате. – Никогда не были в прислугах и вот, получите! Зависеть от вздорного нрава резкой бабенки! Считаться с ее настроением, подстраиваться под него… А может?..»

Евгения Сергеевна задумалась и посмотрела в окно. «Нет, не может! Надо терпеть. Терпеть до весны. Хотя бы до марта. Ради Ладки, не ради себя. В конце концов… Просто не реагировать! И все. А что делать с этим праздником? Проигнорировать? Сделать вид, что?.. Или уйти, как обычно, к себе? Но, как-то… неловко. Неправильно как-то».

Евгения Сергеевна почувствовала, что снова жалеет эту молодую, вздорную и одинокую женщину.

* * *

К обеду был накрошен салат оливье. Какой же Новый год без него? Подготовлена и замаринована курица. Точнее, цыпленок табака. Любимое блюдо ее покойного мужа. Все просто: соль, перец, чеснок. Сковородка – лучше, конечно, чугунная, – но сойдет и другая. А сверху – любая тяжесть или груз. Дома, в московской квартире, для этой цели у нее имелся самый обычный, старинный чугунный утюг. Маленький и очень тяжелый.

Евгения Сергеевна огляделась по сторонам в поисках груза. Можно и двухлитровую банку с водой, если что.

Так, что еще? Хорошо бы сациви! Ах, как она делала сациви! Муж любил из индюшки. А соус, орехи она растирала в пыль, до «сметаны» – так делали в Грузии. Как пахли орехи, как пахла кинза! Там же, в Тбилиси, ее приучили и к травам. Грузины без трав не готовят. Какой аромат расточал базилик! А дикий укроп кама? Чабер, который грузины называли кондари. Мускатный орех джавзи. Острый перец цицака. Хмели-сунели, аджика, ткемали, сацибели. Она вспомнила, как везла из Тбилиси кучу бутылок и бутылочек. А как потом пахло в квартире! Мечта! Евгения Сергеевна закрыла глаза и явственно ощутила позабытые запахи.

Молодость, лето, Тбилиси… Во дворе у свекрови растоплена печь. Свекровь режет зелень и сбрасывает ее с доски прямо в миску.

В котле кипит, пузырится, сочно чавкает хашлома – густой суп из мяса и овощей. Щедрой рукой свекровь кидает в котел баклажаны, сладкий перец, красный лук и томаты. В последнюю очередь зелень. Ту, что из миски.

Во двор медленно входит свекор. В руках у него два огромных, еще горячих лаваша, от которых идет пар.

Подбегают Гриша с приятелем и клянчат у деда лаваш. Он смеется, отрывает им по куску, и мальчишки, перекидывая из ладони в ладонь, дуя на хлеб, убегают.

За длинный, темный и деревянный стол скоро сядет семья. Потом подтянутся и соседи – тетка Ануш, подруга свекрови. Мать и дочь Цанава. Девочка психически больна от рождения, и ее все жалеют. Правда, зовут «маквала – тронутая умом». Но не обижают.

Робко подходит дядя Моня – маленький, сухонький старичок и вдовец. Его тоже жалеют и пытаются накормить.

– Зоя! – кричит свекор. – А баклажаны?

Свекровь всплескивает руками и бросается в дом, за баклажанами.

Соленые баклажаны, начиненные орехами и морковью, густо заправленные чесноком, плотно лежат в белой миске.

Ах, как же все пахнет!

Однажды она спросила: «Мама Зоя, а у вас так всегда?»

Свекровь вопроса не поняла. Сноха объяснила: «Ну, значит, скопом, целым двором».

Свекровь удивилась: «Конечно! Соседи ведь! А как по-другому?»

А назавтра тетка Ануш вынесет огромный казан с долмой. И снова все соберутся за огромным столом.

Старый грузинский двор… Крики и ароматы. Исподнее на веревке. Огромное тутовое дерево, роняющее черные ягоды. Под ним, словно запекшаяся кровь, валяются раздавленные плоды. Кто-то из женщин сметает их веником: «Не дай бог, кто поскользнется! Во дворе старики».

Из квартиры на втором этаже слышится повторяющийся унылый звук музыкальных гамм и этюдов: свекровь заставляет внука «делать домашку».

Гриша музыку ненавидит и роняет на клавиши слезы.

Женя сидит за столом и вынимает косточки из абрикосов. Завтра будут варить варенье.

Хочется спать. Женя оглядывается на раскладушку, стоящую тут же, под тутом. Раскладушка общая, «дворовая» – кто успел, тот и съел. В смысле, прилег. А абрикосов – еще полведра!

В доме жарко, и спать невозможно. Впрочем, и на улице жарко…

Кружатся осы, садятся на косточки. Ах, как же не хочется ехать в Москву!..

А придется. Отпуск кончается…

Евгения Сергеевна задумалась: «А вдруг есть орехи? Нет, вряд ли! Орехи у Лизы? Да на что ей орехи?»

Однако орехи все же находятся! Чуть залежалые, но… Использовать можно! Конечно, фундук не грецкие. Но без вариантов, как говорится.

В морозилке пакет с кусками филе – пусть не индейка, а курица… И это сойдет!

Обнаруживается и пакет кураги – примерно с полкило. Отлично! Будет пирог! Можно туда потереть и лимон, вместе с цедрой.

Прокрутить размоченную курагу, натертый лимон и пару ложек варенья. Есть остатки малинового варенья. Красота! За пирог она отвечает!

Еще Евгения Сергеевна находит упаковку с соленой рыбой, банку красной икры и селедку. Отлично! Можно под «шубой», а можно форшмак.

И Евгения Сергеевна принимается за дело. Как же давно она не готовила! И оказывается, стосковалась! Руки ловко режут, шинкуют и трут.

Часов в пять появляется Покледина. Чуть опухшая и растрепанная после сна.

Она садится напротив и с удивлением оглядывает стол.

Евгения Сергеевна продолжает работать.

– Что это вы затеяли? – растерянно, явно смущаясь, спрашивает хозяйка.

– Так праздник ведь! – задорно откликается Евгения Сергеевна. – Как не отметить?

Покледина пожимает плечами:

– Да я вроде все привезла. Рыбу, икру… Торт и мороженое…

– Вы молодец! – отвечает Евгения Сергеевна. – Но этого недостаточно! Надо ведь и что-то домашнее, а? Да и мне захотелось, простите!

Она смотрит на Покледину и ждет ее реакции.

– Вы недовольны? – тихо спрашивает она.

Елизавета все еще в растерянности:

– Да нет, мне-то что! Только… зачем вам все это? Хлопотно ведь!

– Лиза! – укоряет ее «сторожиха». – Какие тут хлопоты, что вы? И потом… Мне просто… Хотелось, чтобы по-людски! Вы понимаете? Ну, как у всех: праздник, стол!..

– Как у всех? – усмехается та. – Ну да… Я понимаю! Только запамятовала вот… – она усмехается, – как бывает у всех!

– Ну, значит, вспомним! – бодро отзывается повариха.

Лиза молчит и вдруг предлагает:

– А давайте я вам помогу? Ну, в смысле, порежу чего-нибудь там… – Она явно смущена.

Почему?

– Да бросьте, Лиза, – отвечает Евгения Сергеевна. – Что тут осталось-то? Пустяки! Я все доделаю! А вы отдыхайте! Мне все это в радость. Как оказалось! И извините – я тут слегка расхозяйничалась!

Покледина машет рукой.

– А если… Елка? Ну, в смысле, нарядим елку?

– У вас есть игрушки? – удивляется Евгения Сергеевна.

Оказалось, что есть. Ящик с игрушками – новыми, еще с магазинными бирками, явно дорогими и импортными – спущен со второго этажа.

Вместе они осторожно перебирают игрушки и любуются ими.

Решено нарядить елочку во дворе – там прямо у крыльца стоит голубая красавица.

Наряжает Покледина. А Евгения Сергеевна смотрит на нее из кухонного окна, восторженно качает головой и поднимает большой палец руки: «Как же красиво, Лиза! Какое-то чудо!»

И впервые видит, как Покледина улыбается.

Потом Елизавета берет собаку и идет с ней в лес. Евгения Сергеевна смотрит им вслед. Ладка прыгает вокруг Поклединой, одетой в валенки и огромный красный пуховик. На голове у нее белая шапка с помпоном.

«Не Лиза, а Дед Мороз», – думает Евгения Сергеевна и усмехается.

Ну вот все и готово! И она идет отдыхать.

Вечером Евгения Сергеевна выходит из своей комнатки и замечает букет из еловых веток, стоящий в напольной вазе. Ветки украшены серебряным дождиком. Вскоре появляется и хозяйка. При виде ее Евгения Сергеевна всплескивает руками! На Поклединой синий бархатный сарафан и длинная нитка жемчужных бус.

«У нее красивые руки, – отмечает Евгения Сергеевна, – и прекрасные волосы. Да и вообще она красавица, эта Лиза!»

Покледина смущена и отводит глаза.

Стол накрывают в гостиной. Покледина разжигает камин.

Дрова поскрипывают, разгораются не сразу Но вскоре уже весело трещат и отбрасывают яркие отблески пламени.

На столе белая скатерть и парадная посуда.

Покледина расставляет тарелки и грустно вздыхает – вот. Хотела все как у людей! Посуда, скатерть. Семья.

Евгения Сергеевна смотрит на нее с тревогой и тоже вздыхает.

В половине двенадцатого наконец садятся за стол. У камина дремлет собака, а рядом, на кресле, устроился кот.

Иногда они поглядывают друг на друга, словно проверяют: все ли на месте?

Еду раскладывает Евгения Сергеевна.

Покледина пробует сациви и блаженно прикрывает глаза:

– Боже, как вкусно! И где вы научились?

Евгения Сергеевна отвечает, что муж ее родом из Грузии.

– Как же все вкусно! – повторяет Покледина. Ее быстро размаривает от шампанского и вкусной еды.

Евгению Сергеевну тоже все расслабляет. Ей впервые с Лизой легко.

Потом они пьют коньяк. Руками ломают жареного цыпленка, и Лиза опять стонет от восторга.

Она совсем другая в эти минуты. Чувствуется, что ей хорошо и спокойно, и она чуть лениво откидывается на стуле.

– А я… лет шесть на Новый год из столицы сбегаю! – заявляет она. – Далеко! Куда-нибудь на острова. Туда, где солнце и море! Вьетнам, Тенерифе, Австралия. Чтобы без ощущения праздника, вы понимаете? Без напоминаний, без снега! Мне просто так легче. Новый год – это дом. Всякие яства. Елка. Подарки. Семья!

А у меня… Ничего! И мне он не нужен, этот «любимый» народом праздник. Совсем! Мне проще, когда его… нет! И нет его духа! Вы понимаете? – повторяет Елизавета уже чуть заплетающимся языком.

Евгения Сергеевна кивает.

– Дочь со мной не общается, – продолжает Покледина. – Я ей не нужна! Вообще не нужна! Говорит: «Меня воспитали бабуля с дедулей! А ты где была?..» И что мне ей ответить? Устраивала личную жизнь? И не устроила, кстати! Одного человека любила… – Она замолкает и немигающим взглядом смотрит в окно. – Очень любила! Как последняя дура! А он… Да что говорить! Он обещал… Но из семьи так и не ушел.

Потом вышла замуж, – продолжила после тяжелой паузы Елизавета. – Ну, чтобы все как у людей! Мужа я не любила, но очень хотела полюбить! И очень старалась.

Начала строить дом. Семейную крепость. Как сюрприз ему! Хотела просто привезти его сюда, когда все будет готово! Думала, что оценит. Обрадуется…

И не успела. Он мне изменил. С моей продавщицей. Так по́шло и грязно… А дочь, когда узнала, рассмеялась: «Он и ко мне клеился! Мама, ты дура?»

Дура, конечно! И потом еще… Деньги он взял! Много денег! Точнее, украл. Конечно, я дура! Так доверять!.. Все коды, все карточки – всё!

Да бог с ним, пережила! А дом я хотела именно здесь! В этом поселке. Где жили родители. Мама и папа. Но не дожили… до светлого дня.

Я все мечтала: ах, если б они были живы! И жили бы здесь! Газ, вода, теплый толчок. Маму – в Париж, папке – машину! Он так мечтал…

Пахала всю жизнь, как лошадь. Тащила все на себе. И вот зачем? Зачем мне одной?

И не успела… Ничего я не успела! Ни папке с мамой, ни дочке… Ни мужа, ни семьи – ничего! Новый год встретить не с кем! Вы понимаете? Не с кем! Вот тут вы… Подвернулись, простите!

Евгения Сергеевна в ответ рассмеялась:

– На что обижаться? Да, подвернулась! И что? Правда жизни… Случайная встреча!

Послушайте, Лиза! Ведь все впереди! У вас – это точно! И дочка поймет, вы уж поверьте! И встретите вы человека! Вы так еще молоды, Лиза!

Та махнула рукой:

– Да ладно, уж как будет!..

Было видно, что ее развезло.

– Послушайте, Лиза! – вдруг осенило Евгению Сергеевну. – А пойдемте-ка на воздух! Там так хорошо! И елка… Мы же не плясали вокруг нашей елки!

Покледина удивленно приподняла брови и усмехнулась. Но встала. Долго не могла попасть в валенки, натянула пуховик и нахлобучила свою дурацкую шапку с помпоном.

Первой вырвалась собака, невежливо оттолкнув замешкавшихся женщин.

За ней пулей выскочил Принц. На крыльце осторожно присел, оглянулся. Нехотя потянулся и зевнул. Собака носилась по двору и тыкалась мордой в снег.

Вышли и женщины. Фонарь освещал нарядную елку. Игрушки переливались в ярком желтом электрическом свете.

Евгения Сергеевна всплеснула руками:

– Как же здорово, а? Красота!

Лиза бухнулась в высокий сугроб, широко раскинув руки и ноги. Собака подскочила и стала лизать ей лицо.

Евгения Сергеевна бросилась оттаскивать собаку, и Лада, играя, толкнула ее в сугроб. Пожилая женщина осела, и через мгновение тоже плюхнулась на спину и раскинула руки.

На черно-синем небе горели яркие белые звезды. Серп молодого месяца висел криво, словно примостили его на неудачно забитый гвоздь.

Медленно и тихо падали редкие и крупные снежинки.

– Сказка какая! – пробормотала ошарашенная этой картиной Евгения Сергеевна. – Вот красота!..

Лиза засмеялась и потрепала собаку за уши.

– Это мой самый лучший Новый год за… – она чуть задумалась, – за последние восемь лет!

А потом тихо добавила:

– А может… за всю мою жизнь?

Евгения Сергеевна взяла ее за руку. Рука была мокрая и горячая. Нормальная рука!

– А сколько будет еще впереди! – задумчиво произнесла Евгения Сергеевна. – И снега, и звезд!.. Ты мне поверь, девочка!

Лиза привстала на локте и серьезно посмотрела на Евгению Сергеевну:

– Да?.. – с недоверием спросила она. – Ну, так и быть! Я вам поверю!

– А у тебя есть выбор? – спросила Евгения Сергеевна. И обе счастливо рассмеялись.

Content

Мария Метлицкая
Женщины, кот и собака

Слабак

Спутники и попутчики

То странное лето

Любовь – нелюбовь

Три взгляда на одно обстоятельство

Она

Мать

Он

Мать

Женщины, кот и собака